Шарлотта Бронте

Виллет

Роман

Charlotte Bronte

Villette

* * *

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Перевод. Т. А. Осина, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Глава I

Бреттон

Моя крестная матушка жила в чистом старинном городе Бреттоне, в красивом доме. Семья ее мужа обосновалась здесь давным-давно, много поколений назад, и носила фамилию, совпадавшую с названием места: Бреттон. Не могу сказать, произошло ли это по случайному совпадению или потому, что далекий предок обладал достаточной важностью, чтобы поделиться собственным именем с родным городом.

В детстве я ездила в Бреттон дважды в год – и, должна признаться, с удовольствием. И сам дом, и его обитатели чрезвычайно мне нравились. Просторные тихие комнаты, продуманно расставленная изящная мебель, большие сияющие окна, балкон, выходивший на красивую старинную улицу, где, казалось, никогда не кончались воскресенья и праздники, – такая здесь царила тишина, такими аккуратными выглядели тротуары. Спокойствие и порядок радовали душу.

Единственный ребенок в окружении взрослых неизбежно превращается в объект пристального внимания. Я постоянно ощущала несуетную заботу миссис Бреттон, оставшуюся вдовой с сыном на руках еще до того, как я ее узнала. Муж-доктор умер давно, когда она была еще молодой и красивой.

Я помню ее уже в солидном возрасте, но по-прежнему привлекательной: высокой, хорошо сложенной, сохранившей здоровую свежую, хотя и слишком смуглую для англичанки кожу и живость прекрасных выразительных черных глаз. Люди с сожалением отмечали, что яркая внешность не передалась ее сыну: тот родился с голубыми, но необычайно пронзительными глазами и светлыми волосами, цвет которых доброжелатели не осмеливались определить до той минуты, пока солнечный свет не делал их золотистыми. От матери юноша унаследовал правильные черты лица, хорошие зубы, гордую осанку (точнее, обещание осанки, поскольку был еще слишком молод), а также, что важнее, безупречное здоровье и спокойный твердый характер, который зачастую ценился выше богатства.

Осенью 18… года я гостила в Бреттоне. Крестная сама приехала специально для того, чтобы забрать меня у родственников, с которыми я постоянно жила в то время. Думаю, она отчетливо предвидела будущие события, чью неясную тень я едва различала, но все же испытывала смутную тревогу и необъяснимую печаль, а потому с радостью сменила и обстановку, и круг общения.

Рядом с миссис Бреттон время всегда текло плавно, без бурной спешки, мягко, подобно спокойному движению полноводной реки по долине. Мои приезды к ней напоминали встречи Христианина и Верного[1] возле благостного потока с «зелеными деревьями на обоих берегах и лугами, круглый год украшенными лилиями». Здесь не было ни очарования разнообразия, ни волнения событий, но я настолько глубоко любила покой и так мало нуждалась во внешних побуждениях, что, когда таковые появлялись, ощущала их едва ли не помехой и втайне желала скорейшего освобождения.

Однажды пришло письмо, содержание которого заметно удивило и встревожило миссис Бреттон. Поначалу я решила, что оно из дома, и задрожала от страха в ожидании неведомых, но бедственных известий, однако мне ничего сказано не было: очевидно, туча пронеслась мимо.

На следующий день, вернувшись с долгой прогулки, я обнаружила в спальне неожиданные изменения. Помимо моей постели, уютно притаившейся в алькове, в углу комнаты появилась маленькая белая кроватка, а рядом с моим комодом красного дерева возник палисандровый шкафчик.

– Что все это значит? – в полном недоумении спросила я горничную и получила краткий, но внятный ответ:

– Миссис Бреттон ожидает новых постояльцев.

Более обстоятельное объяснение я услышала за ужином: скоро у меня появится соседка – дочка дальнего родственника покойного доктора Бреттона. Малышка недавно осталась без матери, хотя, как тут же присовокупила миссис Бреттон, утрата не столь велика, как может показаться на первый взгляд. Миссис Хоум была очень хорошенькой, но легкомысленной, ветреной особой, о ребенке заботилась плохо и доставляла одни лишь разочарования мужу. Союз оказался настолько далеким от идеала семейного счастья, что в конце концов привел к расставанию – по обоюдному согласию супруги разъехались, не прибегая к судебному процессу. Вскоре после этого мадам на балу подхватила лихорадку: болезнь развивалась стремительно и закончилась печально. Слишком чувствительный супруг, шокированный известием, твердо уверовал, что виной всему – его излишняя суровость в обращении с женой, а также недостаток терпения и снисходительности, и так глубоко погрузился в раскаяние, что его душевное равновесие стало вызывать опасения. Врачи настоятельно рекомендовали ему отправиться в длительное путешествие, поэтому миссис Бреттон предложила взять на себя заботу о малышке.

– Надеюсь, – заключила свой рассказ крестная матушка, – девочка не вырастет такой же пустой, ветреной кокеткой, на которой угораздило жениться разумного мужчину, пусть и не слишком практичного. Мистер Хоум совершенно погружен в науку и половину жизни проводит в лаборатории за экспериментами, чего легкомысленная жена не смогла ни понять, ни принять. Честно говоря, – со вздохом призналась крестная, – мне и самой такая жизнь вряд ли бы понравилась.

В ответ на мой вопрос миссис Бреттон сообщила, что, как говаривал ее покойный супруг, склонность к науке мистер Хоум унаследовал от дядюшки по материнской линии – французского ученого. Судя по всему, давний друг обладал смешанным французско-шотландским происхождением и имел во Франции родственников, не только гордо предварявших фамилию частицей «де», но и называвших себя наследниками старинного аристократического рода.

Тем же вечером, в девять часов, слуга отправился встречать экипаж, в котором должна была прибыть наша маленькая гостья. Мы с миссис Бреттон сидели в гостиной вдвоем и ждали; Джон Грэхем Бреттон отправился навестить школьного товарища, который жил за городом. Крестная коротала время за чтением свежей газеты; я шила. Вечер выдался ненастным: по окнам хлестал дождь, тревожно завывал ветер.

– Бедное дитя! – время от времени восклицала миссис Бреттон. – Погода совсем не для путешествия! Скорее бы уж они приехали!

Около десяти звонок в дверь возвестил о возвращении Уоррена. Я тут же побежала в холл, куда вносили дорожный сундук и несколько коробок с ручками. У двери стояла особа, похожая на няню, а у подножия лестницы – Уоррен со свертком в руках.

– Это ребенок? – спросила я.

– Да, мисс.

Я попыталась, чуть приоткрыв одеяло, взглянуть на личико малышки, но она быстро повернула голову и уткнулась Уоррену в плечо.

– Отпустите меня, пожалуйста, – раздался тонкий голосок, едва Уоррен открыл дверь гостиной. – И уберите наконец это!

Маленькая ручка вытащила булавку и брезгливо сбросила покрывало. Возникшее из кокона существо попыталось его сложить, однако не справилось – слишком тяжело для слабых рук.

– Отдайте это Харриет! – последовало холодное распоряжение. – Она уберет.

Девочка повернулась и устремила внимательный взгляд на миссис Бреттон.

– Иди сюда, милая крошка, – позвала крестная. – Замерзла, поди, промокла. Давай-ка сюда, к камину.

Девочка без возражений повиновалась. Освобожденная от покрова, она выглядела как настоящая кукла с нежным фарфоровым личиком, шелковыми кудрями и точеной фигуркой.

Миссис Бреттон усадила ее к себе на колени, и нежно воркуя, принялась растирать игрушечные ладошки, ручки и ножки. Поначалу ответом ей служил лишь задумчивый взгляд, но скоро на личике появилась улыбка. Обыкновенно миссис Бреттон не отличалась особой сентиментальностью, даже в обращении с глубоко обожаемым сыном, скорее наоборот. Но когда малышка улыбнулась, неожиданно поцеловала ее и ласково спросила:

– Как же зовут нашу крошку?

– Мисси.

– А у мисси есть имя?

– Папа называет меня Полли.

– Полли не против жить здесь, с нами?

– Только до тех пор, пока папа не вернется домой. Он уехал.

Девочка грустно вздохнула, и миссис Бреттон поспешила ее успокоить:

– Он обязательно приедет за своей дочуркой.

– Правда, мэм? Вы это точно знаете?

– Уверена, что так и будет.

– А Харриет думает, что нет: во всяком случае, не скоро. Он болеет.

Глаза малышки наполнились слезами, она вырвала руку и попыталась высвободиться, а когда ощутила сопротивление, холодно заявила:

– Пожалуйста, отпустите: я хочу сесть на скамейку.

Получив свободу, она сползла с колен, взяла скамеечку для ног, отнесла ее в самый темный угол и там уселась. Несмотря на твердость и даже жесткость характера, в мелочах миссис Бреттон частенько проявляла пассивную снисходительность. Вот и сейчас, позволив малышке поступить по-своему, крестная заметила, обернувшись ко мне:

– Просто не обращай внимания. Пусть делает что хочет.

Но я не могла. Сердце мое разрывалось при виде Полли. Упершись локотком в колено, она достала из кармашка своей кукольной юбочки носовой платок размером в квадратный дюйм и тихонько заплакала. Обычно дети громко, без стыда и смущения, криком выражают боль, печаль или недовольство, а у этого призрачного существа лишь редкие всхлипывания выдавали сокровенные чувства. Хорошо, что миссис Бреттон ничего не слышала, пока из глубокой тени не раздался требовательный голос:

– Велите позвать Харриет!

Я позвонила, и няня немедленно явилась.

– Харриет, уложите меня спать! – приказала маленькая госпожа. – Спросите, где моя постель.

Няня жестом дала ей понять, что уже все выяснила, и тогда девочка уточнила:

– А ты будешь спать со мной, Харриет?

– Нет, мисси. Вам предстоит делить комнату вот с этой юной леди, – указала на меня няня.

Мисси не покинула свое убежище, однако я ощутила на себе пристальный взгляд. После нескольких минут молчаливого изучения девочка наконец вышла из темного угла и, поравнявшись с миссис Бреттон, вежливо произнесла:

– Доброй ночи, мэм.

На меня она даже не взглянула, но я все же сказала:

– Доброй ночи, Полли.

– Нет необходимости прощаться, раз мы спим в одной комнате, – последовал резкий ответ, и малышка вышла из гостиной. Мы услышали, как Харриет предложила отнести ее наверх, но Полли повторила:

– Нет необходимости.

Они поднялись по лестнице, и скоро все стихло.

Когда через час я пришла в комнату, чтобы лечь спать, моя соседка бодрствовала, с удобством устроившись среди подушек. Сложив руки на одеяле, девочка сидела абсолютно неподвижно. Некоторое время я молча смотрела на нее и лишь перед тем, как задуть свечу, предложила ей лечь.

– Скоро лягу, – прозвучал холодный ответ.

– Но вы же простудитесь, мисси.

Полли взяла со стоявшего возле кровати стула какое-то крошечное одеяние и прикрыла плечи, но так и не легла. Я не вмешивалась: пусть поступает по собственному усмотрению, – хотя и, прислушавшись в темноте, поняла, что она все еще плачет – тихо и сдержанно.

Проснулась я на рассвете от звука льющейся воды и с удивлением увидела, что Полли уже встала, забралась на скамейку возле умывальника и, наклонив кувшин, потому что не могла поднять, лила его содержимое в таз. Это меня поразило: такая маленькая, но сама умывается и одевается. Было очевидно, что малышка не привыкла самостоятельно совершать туалет: пуговицы, завязки, крючки и петли вызвали затруднения, но она преодолевала их с достойной уважения настойчивостью. Закончив, Полли сложила ночную сорочку, аккуратно заправила постель, тщательно разгладив покрывало, и ушла в угол, за белую штору, где и затихла. Я приподнялась и вытянула голову, чтобы посмотреть, что происходит. Малышка стояла на коленях, закрыв лицо ладонями, и, судя по всему, молилась.

В дверь постучали, и она быстро поднялась.

– Это ты, Харриет? Я оделась сама, но не очень опрятно. Приведи меня в порядок!

– Зачем же вы это сделали, мисси?

– Тсс! Говори тише, Харриет, не то разбудишь девочку. – (Я притворилась спящей и лежала с закрытыми глазами). – Мне же надо научиться все делать самой к тому времени, как ты меня оставишь.

– Хотите от меня избавиться?

– Раньше хотела, особенно когда ты сердилась, но сейчас нет. Завяжи мне пояс ровно и приведи в порядок волосы.

– С поясом все хорошо. Что вы за привереда!

– Нет, его нужно завязать заново! Пожалуйста, сделай это.

– Хорошо, будь по-вашему. Когда я уйду, кого вы станете просить вас одевать – эту юную леди?

– Ни в коем случае!

– Почему же? Очень приятная особа. Надеюсь, вы с ней не станете проявлять свой капризный нрав.

– Никому ни за что не позволю меня одевать, тем более ей!

– До чего же вы забавная!

– Криво, Харриет! Смотри: пробор неровный.

– Вам просто невозможно угодить. Вот так лучше?

– Намного. Куда нам теперь?

– Пойдемте, я провожу вас на завтрак.

Они направились к двери, но девочка вдруг остановилась и воскликнула:

– О, Харриет, как бы мне хотелось, чтобы это был папин дом! Я совсем не знаю этих людей.

– Все будет хорошо, мисси, если вы не станете вредничать.

– Но я здесь страдаю! – Малышка прижала ручку к сердцу и театрально воскликнула:

– Папа! Ах, милый папа!

Я решила все же встать с постели, чтобы пресечь сцену, пока чувства не вышли за рамки допустимого.

– Пожелайте юной леди доброго утра, – попросила Харриет подопечную.

Полли равнодушно буркнула приветствие и вслед за няней вышла из комнаты.

Спустившись к завтраку, я увидела, что Полина (девочка называла себя Полли, но полное ее имя было Полина Мэри) сидит за столом рядом с миссис Бреттон. Перед ней стояла кружка молока, в руке, пассивно лежавшей на скатерти, она держала кусок хлеба, но ничего не ела.

– Не знаю, как успокоить малышку, – обратилась ко мне крестная матушка. – Не проглотила ни кусочка и, судя по всему, глаз не сомкнула.

Я решила не обострять ситуацию и заверила миссис Бреттон, что время и наша доброта все исправят.

– Мы все должны окружить ее любовью и заботой, успокоить, – заключила мудрая крестная.

Глава II

Полина

Прошло несколько дней, но малышка так и не прониклась теплыми чувствами ни к кому из домашних. Она не капризничала, не проявляла своеволия или непослушания, но существо, менее склонное к утешению или спокойствию, трудно было представить. Полли страдала: ни один взрослый человек не смог бы лучше изобразить это унылое, тягостное состояние. Ни одно хмурое лицо изгнанника, тоскующего по родине вдалеке от ее пределов, никогда не выражало это более красноречиво, чем бледное детское личико. Девочка осунулась, была безучастна и далека от жизни. Я, Люси Сноу, прошу не обвинять меня в разгуле разгоряченного и даже болезненно воспаленного воображения, но всякий раз, когда доводилось открыть дверь в спальню и увидеть ее сидящей в углу в полном одиночестве, с опущенной на руку головой, комната казалась не обитаемой, а призрачной.

Просыпаясь ночью при свете луны, я видела на соседней кровати фигурку в белой ночной сорочке, преклонившую колени в молитве, достойной истового католика или методиста – своего рода скороспелого фанатика или преждевременного святого, – и терялась в раздумьях. В мозгу проносились мысли не более здравые и разумные, чем те, которыми, судя по всему, было заполнено сознание этого ребенка.

До меня редко долетали слова молитвы, поскольку произносились очень тихо, а иногда и вовсе оставались невысказанными. Достигавшие моего слуха короткие фразы неизменно были обращены к одному человеку: «Папа, мой дорогой папа!»

Стало ясно, что дитя одержимо единственной идеей. Всегда считала и считаю, что подобное маниакальное состояние – самое страшное проклятие, способное постигнуть мужчину или женщину.

К чему могли привести эти мучения, если бы продолжались беспрепятственно, можно лишь догадываться, однако ситуация получила неожиданное развитие.

Однажды днем Полли, как обычно, пряталась в своем углу, но миссис Бреттон выманила ее, усадила на подоконник и, чтобы отвлечь внимание, попросила понаблюдать за прохожими и сосчитать, сколько дам пройдет по улице за определенное время. Девочка никак не отреагировала на предложение и осталась безучастной. Я пристально за ней наблюдала, поэтому заметила, как внезапно все изменилось: выражение лица, даже радужная оболочка глаз. Непредсказуемые, странные натуры – как правило, очень чувствительные – представляют собой любопытное зрелище для более уравновешенных, не склонных к неожиданным выходкам. Неподвижный тяжелый взгляд вдруг поплыл, задрожал, а потом вспыхнул огнем. Маленький нахмуренный лоб разгладился. Невыразительные унылые черты осветились интересом. Выражение печали исчезло, уступив место внезапной радости после напряженного ожидания.

– Вот он! – воскликнула Полли.

Подобно птичке, насекомому или другому крошечному стремительному существу она вылетела из комнаты. Как ей удалось справиться с тяжелой входной дверью, не знаю. Должно быть, та оставалась приоткрытой или неподалеку оказался Уоррен и распахнул ее по не допускавшему сомнений требованию юной особы. Спокойно глядя в окно, я увидела, как девочка в черном платьице и крошечном кружевном переднике (детских фартучков она не признавала) побежала по улице, а когда хотела было обернуться, оповестить крестную, что дитя мечется в безумии и необходимо немедленно что-то предпринять, малышка внезапно исчезла в объятиях какого-то джентльмена. Тот ловко ее поймал, подхватил на руки, спрятал под своим плащом и понес к нашему дому.

Я решила, что этот доброжелатель передаст Полли слугам и уйдет, однако он поступил иначе: на мгновение задержавшись внизу, поднялся в гостиную.

Оказанный прием все объяснил: джентльмен хорошо известен миссис Бреттон. Она сразу его узнала и встретила теплым приветствием, хотя была взволнована, удивлена, и явно застигнута врасплох. При этом весь ее облик и манеры выражали осуждение. Джентльмен, как выяснилось, прекрасно понимал причину, поскольку, будто извиняясь, произнес:

– Не смог удержаться, мэм. Понял, что не в состоянии покинуть страну, не увидев собственными глазами, как устроена моя крошка.

– Но вы встревожите девочку.

– Надеюсь, что нет. – Джентльмен присел и поставил дочку перед собой. – Как поживает папина маленькая Полли?

– А как поживает мой большой папа? – радостно вопросила малышка, опершись на колено отца и заглянув ему в лицо.

Встреча дочери с отцом не была многословной, излишне эмоциональной, за что я им была благодарна, однако переживания взрослого и ребенка до краев наполняли чашу терпения. Их чувства не пенились и не вырывались бурным потоком, и это удручало еще больше. Во всех случаях яростных, несдержанных излияний на выручку утомленному наблюдателю приходят презрение или насмешка, однако меня всегда чрезвычайно угнетал тот тип эмоциональности, который сам себя сдерживает, оставаясь покорным рабом здравого смысла.

Мистер Хоум обладал суровым – скорее даже мрачным – обликом: бугристый лоб, высокие, выдающиеся скулы. Резкие черты его лица вполне соответствовали шотландскому типу и выдавали натуру страстную, однако в глазах светилась глубокая любовь. Гармонировал с такой внешностью и северный акцент. Джентльмен держался хоть и скромно, но с достоинством.

– Поцелуй Полли, – тихонько попросила девочка.

Он нежно погладил дочь по головке и выполнил ее просьбу. Мне хотелось, чтобы малышка истерично закричала: тогда я смогла бы испытать облегчение и успокоиться, – но она лишь издала едва слышный звук, больше похожий на вздох. Казалось, получив желаемое, она впала в блаженное полузабытье. Ни манерой, ни внешностью это создание не напоминало отца и все же явно унаследовало его черты: сознание Полины Мэри наполнялось из сознания мистера Хоума, как чашка из кувшина.

Несомненно, какие бы чувства ни испытывал в глубине души, мистер Хоум мужественно владел собой. Нежно глядя на дочку сверху вниз, он проговорил:

– Полли, сходи, пожалуйста, в холл. Там на стуле увидишь папино пальто. Достань из кармана платок и принеси сюда.

Малышка тут же побежала выполнять просьбу отца, а вернувшись, увидела, что он разговаривает с миссис Бреттон. С платком в руке, девочка остановилась, такая крошечная и опрятная. Поскольку мистер Хоум не ожидал столь скорого возвращения дочери, девочка взяла его за руку, раскрыла ладонь, вложила в нее платок и закрыла пальцы по одному. Внешне джентльмен никак не показал, что заметил девочку, однако вскоре подхватил на руки. Малышка прижалась к отцу, и казалось, оба были счастливы, хотя ни слова не сказали друг другу.

За чаем мелкие действия и случайные реплики, как обычно, дали богатую пищу для наблюдения. Прежде всего Полли обратилась к Уоррену, когда тот расставлял стулья.

– Поставьте папин стул сюда, рядом мой, а потом – миссис Бреттон. И еще: я сама подам ему чай.

Когда распоряжение было выполнено, она заняла свое место и рукой поманила отца:

– Сядь рядом, папа, как будто мы дома.

Мистер Хоум безропотно подчинился, и, завладев его чашкой, Полли принялась размешивать сахар, а потом, добавляя сливки, напомнила:

– Дома я всегда сама ухаживала за тобой, и никто не сможет сделать это лучше меня.

Все время, пока длилось чаепитие, девочка проявляла внимание к отцу, хотя попытки услужить выглядели довольно абсурдными. Сахарные щипцы оказались слишком широкими для одной детской ручки, и малышке пришлось держать их обеими. Вес серебряного сливочника, тарелок с бутербродами, даже чашки с блюдцем требовал максимального напряжения сил, однако Полли самоотверженно все это поднимала, подавала и даже ухитрилась ничего не разбить. Честно говоря, мне ее поведение показалось слишком уж нарочитым, однако мистер Хоум – пристрастный, как все родители, – выглядел вполне довольным и благосклонно принимал ее заботу.

– Полли мое счастье! – с чувством заметил он, обращаясь к миссис Бреттон.

Поскольку крестная обладала собственным «счастьем», причем куда бо́льшим, слабость гостя она приняла сочувственно.

Это самое «счастье» появилось на сцене несколько позже. Я знала, что именно в этот день миссис Бреттон ожидала возвращения сына. Грэхем присоединился к нашему кружку, когда после чая все мы сидели возле камина. Точнее, нарушил спокойное течение вечера, поскольку, как и следовало ожидать, его появление вызвало суматоху. Юный джентльмен проголодался с дороги, и следовало немедленно его накормить. С мистером Хоумом он поздоровался как с давним знакомым, а на девочку до поры до времени не обращал внимания.

Подкрепившись и ответив на многочисленные вопросы матери, Грэхем повернулся от стола к камину, и напротив него оказались мистер Хоум и ребенок. Слово «ребенок», конечно, совсем не подходит к этому существу. Оно подразумевает любую картину, кроме образа скромной маленькой особы в траурном платьице и белой манишке, вполне пригодной для куклы. Особа эта сидела на высоком стуле возле рабочего столика, где стояла игрушечная деревянная шкатулка для шитья, покрытая белым лаком. В руках она держала крошечный носовой платок и старательно его обметывала, упрямо протыкая ткань иглой, казавшейся в ее пальчиках едва ли не вертелом. Игла то и дело попадала мимо платка, оставляя на белом батисте след из маленьких красных точек. Время от времени, когда непослушное орудие окончательно выбивалось из-под контроля и кололо особенно больно, юная леди вздрагивала, но тут же продолжала работу – по-прежнему молча, прилежно, сосредоточенно, по-женски.

В то время Грэхем, шестнадцатилетний юноша, был красив какой-то обманчивой красотой. Я говорю «обманчивой» не потому, что он отличался истинно предательскими склонностями, а потому что это определение кажется мне подходящим для описания светлого, кельтского (не саксонского) свойства его красоты. Легкие каштановые волосы развевались, черты выглядели гармоничными, лицо часто освещала улыбка, но не несла в себе ни обаяния, ни тонкости (не в плохом смысле). В те дни это был избалованный, эксцентричный молодой человек.

После долгого молчаливого изучения миниатюрной особы, сидевшей напротив, воспользовавшись временным отсутствием мистера Хоума, что избавило его от полунасмешливой робости – единственного знакомого проявления скромности, юноша проговорил:

– Матушка, у нас в гостях юная леди, а я до сих пор ей не представлен.

– Полагаю, речь идет о дочке мистера Хоума? – уточнила миссис Бреттон.

– Именно так, мэм, – подтвердил Грэхем. – Считаю нужным заметить, что такая фамильярность по отношению к благородной особе неприемлема: ее следует называть «мисс Хоум», и не иначе.

– Прекрати паясничать, Грэхем: недопустимо дразнить ребенка. Даже не надейся, что позволю тебе сделать девочку мишенью для насмешек.

– Мисс Хоум, – не обращая внимания на возражения матери, обратился к гостье юноша. – Позвольте мне представиться самому, раз никто из присутствующих не проявляет готовности нас познакомить: Джон Грэхем Бреттон, ваш покорный слуга.

Девочка подняла голову и внимательно посмотрела на молодого человека. Тот встал и чрезвычайно серьезно поклонился. В ответ Полли неторопливо сняла наперсток, отложила рукоделие в сторону и, осторожно спустившись со своего насеста, с непередаваемо торжественным видом присела в глубоком реверансе и важно произнесла:

– Как поживаете?

– Имею честь пребывать в добром здравии, вот только немного устал с дороги. Надеюсь, мэм, вы хорошо себя чувствуете?

– Не-верр-роятно хорошо, – последовал амбициозный ответ маленькой леди, и она попыталась вернуться на прежнее место, но обнаружив, что замысел невозможно осуществить без некоторого карабканья – немыслимого ущерба для собственного достоинства, – и категорически презирая помощь в присутствии странного молодого джентльмена, немедленно отказалась от высокого стула ради низенькой скамеечки.

Она чинно уселась на ней, расправив складки юбочки, и Грэхем придвинул свой стул поближе.

– Надеюсь, мэм, здесь, в доме моей матушки, вам удобно?

– Не то чтобы… Хотелось бы вернуться к себе домой.

– Естественное и вполне понятное желание, мэм, но тем не менее я всеми силами постараюсь ему противостоять. Рассчитываю получить от вас немного того драгоценного материала, которое называется развлечением. Матушка и мисс Сноу лишены его напрочь.

– Вряд ли я задержусь здесь – мы с папой скоро уедем.

– Уверен, что смогу вас переубедить. У меня есть пони, так что сможете кататься, и много книжек с картинками.

– Вы что, собираетесь теперь жить здесь?

– Да. Это вас не радует? Я вам не нравлюсь?

– Нет.

– Почему же?

– Вы какой-то странный.

– Чем же, мэм?

– Увас длинные рыжие волосы, и вообще…

– Каштановые, позвольте заметить. Мама называет их золотистыми, да и все ее подруги тоже. Но даже с этими, как вы выразились, «длинными рыжими волосами», – победно тряхнул он гривой, которую и сам признавал рыжевато-коричневой, гордясь львиным окрасом, – вряд ли я выгляжу более странным, чем ваша милость.

– Вот как?

– Несомненно.

Полли долго молчала, потом вдруг заявила:

– Кажется, мне пора спать.

– Такой крохе, как вы, уже давно пора было лежать в постели. Возможно, вы специально задержались в надежде увидеть меня?

– Не обольщайтесь.

– А я абсолютно уверен в обратном. Знали, что я должен сегодня вернуться, вот и дожидались встречи, чтобы насладиться моим обществом.

– Сидела я здесь ради папы, а вовсе не из-за вас.

– Что ж, ладно, мисс Хоум. Но все же осмелюсь предположить, что скоро стану вашим лучшим другом.

Полли пожелала нам с миссис Бреттон доброй ночи, и пока размышляла, заслуживает ли подобной чести Грэхем, тот ухватил ее одной рукой и поднял так высоко над головой, что девочка увидела себя в каминном зеркале. Внезапность и непочтительность поступка так возмутили воспитанную особу, что та негодующе воскликнула:

– Стыдитесь, мистер Грэхем! Немедленно опустите!

Едва ощутив под ногами твердую почву, прежде чем гордо удалиться, Полли заметила:

– Хотелось бы знать, что бы подумали обо мне вы, если бы я обошлась с вами точно так же и подняла за шкирку, как Уоррен котенка.

Глава III

Игра

Мистер Хоум задержался у нас на два дня. Во время визита он не желал выходить из дома: почти все время сидел возле камина, иногда молча, иногда поддерживая беседу с миссис Бреттон. Такие разговоры как нельзя лучше подходили его мрачному настроению – не слишком сочувственные и все же не раздражающие – словом, разумные и даже с некоторым оттенком материнского участия. Хозяйка дома в силу своего возраста могла позволить себе немного снисходительности. Что же касается Полины, девочка была совершенно счастлива, хотя по-прежнему молчалива и сосредоточенна, что не мешало ей оставаться деятельной и внимательной.

Отец часто сажал ее на колени, и она сидела до тех пор, пока не ощущала или не воображала себе его неудобство, и тогда говорила:

– Папа, отпусти меня, ты же устал: я тяжелая.

Устроившись на ковре или на скамеечке у ног отца, Полли открывала белую шкатулку для шитья и брала крошечный платочек в красных точках. Очевидно, этот кусочек ткани предназначался в качестве памятного подарка, и закончить его следовало до отъезда отца, а значит, к швее предъявлялись повышенные требования (за полчаса ей удалось сделать примерно десяток стежков).

Вечер, когда из школы домой возвратился Грэхем, принес новое оживление – качество, нисколько не преуменьшенное природой тех сцен, которые должны были разыграться между ним и мисс Полиной.

Недостойное поведение юноши при их знакомстве стало причиной холодного, высокомерного отношения с ее стороны. Обращаясь к юной леди, Грэхем получал неизменный отказ:

– Не могу уделить вам внимание: мне есть о чем подумать.

На вопрос, что именно занимает ее мысли, следовал исчерпывающий ответ:

– Дела.

Грэхем попытался привлечь внимание гостьи, открыв ящик стола и продемонстрировав разнообразное содержимое: печати, яркие восковые палочки, ножи для заточки перьев, а также многочисленные гравюры – в том числе и ярко раскрашенные, – коллекция которых время от времени пополнялась. Нельзя утверждать, что могучее искушение прошло бесследно: глаза Полли, когда она украдкой поднимала голову, то и дело обращались к картинкам на письменном столе. Изображение мальчика с лохматым спаниелем случайно улетело на пол, и девочка в восторге воскликнула:

– Какая милая собачка!

Грэхем благоразумно не обратил на реплику внимание, и вскоре Полли появилась из угла, чтобы внимательно рассмотреть сокровище. Выразительные глаза и длинные уши спаниеля, а также украшенная перьями шляпка ребенка произвели неотразимое впечатление.

– Красивая картинка! – последовал благоприятный отзыв.

– Можете взять себе, – невозмутимо предложил Грэхем.

Девочка явно колебалась.

Желание обладать вещицей было очень сильным, но принять подарок означало бы поступиться достоинством. Нет, она не могла, поэтому положила картинку на стол и отвернулась.

– Что, не возьмете, Полли?

– Пожалуй, нет. Спасибо.

– А знаете, что я в таком случае сделаю?

Девочка повернулась к нему.

– Разрежу картинку на полоски и стану поджигать их свечой.

– Нет!

– Именно так и поступлю.

– Пожалуйста, не надо.

Умоляющий тон лишь подогрел мстительность Грэхема. Он достал из рабочей корзинки матери ножницы и провозгласил, угрожающе взмахнув орудием казни:

– Вот так. Прямо через голову Фидо и нос маленького Гарри.

– Нет! Нет! Нееет!

– Тогда подойдите, и побыстрее, не то я сделаю, что задумал.

Полли чуть помедлила, но все же подчинилась.

– Итак, возьмете? – спросил Грэхем, когда она оказалась перед ним.

– Да, пожалуйста.

– Но не бесплатно.

– И чего же вы хотите?

– Поцелуй.

– Сначала отдайте картинку.

Хоть Полли и не внушала доверия, Грэхем отдал гравюру. Девочка тут же подбежала к отцу и спряталась у него на коленях, а юноша в притворном гневе встал и пошел следом. Малышка уткнулась лицом в жилет мистера Хоума и взмолилась:

– Папа, папа, прогони его!

– Я не подчинюсь! – категорично заявил Грэхем.

Полли вытянула руку, словно пыталась удержать его на расстоянии, и юноша пригрозил:

– В таком случае поцелую руку.

Каково же было его разочарование, когда крошечный кулачок разжался и с ладошки ссыпались мелкие монеты, вовсе не похожие на поцелуи.

Не уступавший в коварстве маленькой приятельнице, Грэхем принял чрезвычайно обиженный вид, отошел и бросился на диван, изображая душевные муки. Полли украдкой повернулась на отцовских коленях и смерила молодого человека, который лежал, закрыв лицо ладонями, и глухо стонал, долгим встревоженным взглядом.

– Папа, что с ним? – прошептала девочка.

– Лучше спроси его, Полли.

Грэхем опять издал стон, и девочка испуганно спросила:

– Ему больно?

– Судя по всему, да, – кивнул мистер Хоум.

– Матушка, – слабым голосом произнес юноша, – наверное, придется послать за доктором. О, мой глаз! А вдруг я ослепну?

Не выдержав тяжелых вздохов раненого, Полли подбежала к нему.

– Позвольте, я посмотрю ваш глаз. Я не хотела… Это случайность: пыталась по щеке, да и то не очень сильно.

Ответом ей было глубокое молчание, и личико девочки искривилось.

– Простите, простите ради бога!

Вслед за сбивчивыми невнятными причитаниями последовала вспышка горя: слезы.

– Прекрати издеваться над ребенком, Грэхем, – раздался строгий приказ миссис Бреттон.

– Это все неправда, дорогая! – воскликнул мистер Хоум.

Грэхем тут же вскочил, подхватил девочку и высоко поднял, но она опять его наказала: оттаскала за львиную гриву, приговаривая:

– Самый беспринципный, гадкий и лживый человек на свете!

Утром в день отъезда мистер Хоум долго беседовал с дочерью в оконной нише, и я услышала часть разговора.

– Можно мне поехать с тобой, папа? Я быстро соберу вещи, – серьезно спросила девочка.

Он покачал головой.

– Я тебе помешаю?

– Да, Полли.

– Потому что я маленькая?

– Да, маленькая и хрупкая. Путешествие под силу только взрослым крепким людям. Но не горюй, дочка, не разбивай мое сердце. Папа скоро вернется к своей дорогой Полли.

– Нет-нет, я вовсе не горюю. Совсем нет.

– Полли огорчится, если доставит папе боль, правда?

– Больше чем огорчится.

– Тогда она не должна унывать: ни в коем случае плакать при прощании и не горевать потом, а, напротив, ждать новой встречи и стараться жить счастливо. Она сможет это сделать?

– Постарается.

– Уверен, что так и будет. Значит, до свидания? Пора ехать.

– Сейчас? Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Девочка подняла личико, губы у нее дрожали. Отец всхлипнул, но она, как я заметила, сдержалась. Поставив дочурку на пол, мистер Хоум пожал руки всем остальным и быстро ушел.

Как только хлопнула входная дверь, малышка упала на колени возле стула и горестно воскликнула:

– Папа!

Крик прозвучал низко и протяжно, так, словно в нем заключался вопрос: «Зачем ты покинул меня?» Кажется, за несколько следующих минут Полли пережила агонию: за короткий промежуток детской жизни испытала чувства, которых некоторые вообще не знают. Такова была ее натура: проживи она у нас дольше, подобные испытания повторились бы не раз. Все молчали. Миссис Бреттон уронила пару скупых слезинок, и Грэхем, который в эту минуту сидел за столом и писал, подняв голову, пристально на нее посмотрел. Я, Люси Сноу, хранила спокойствие и наблюдала.

Предоставленное само себе, маленькое существо совершило невозможное: смирилось с нестерпимым горем и через некоторое время сумело его подавить. Ни в этот, ни в следующий день Полина Мэри ни от кого не принимала утешений, став пассивной и безучастной.

На третий вечер, когда, измученная и тихая, девочка сидела на полу, пришел Грэхем и без единого слова ее поднял. Она не сопротивлялась – скорее напротив: отдалась ему в руки, словно устала от одиночества. Когда он сел, малышка прижалась головой к его груди и через несколько минут уснула. Юноша отнес ее в кровать, и меня ничуть не удивило, когда следующим утром, едва проснувшись, Полли спросила:

– Где мистер Грэхем?

Случилось так, что к завтраку он не вышел: надо было срочно выполнить задание к первому уроку – и попросил мать прислать чай в кабинет. Полли вызвалась помочь: ей нужно было что-то делать, за кем-то ухаживать, – и ей доверили эту ответственную миссию – отнести чашку, поскольку даже в волнении девочка была сама аккуратность. Кабинет располагался напротив утренней гостиной, дверь в дверь, и я смогла наблюдать за происходящим.

– Что вы делаете? – спросила Полли, остановившись на пороге.

– Пишу, – ответил Грэхем.

– А почему не идете завтракать вместе со всеми?

– Некогда.

– Хотите, я принесу завтрак сюда?

– Конечно.

– Сейчас.

Она поставила чашку на ковер: так поступают тюремщики, когда приносят заключенным воду, – и удалилась, но тут же вернулась.

– Вы не сказали, какую еду принести к чаю.

– Что-нибудь вкусное, особенное, хорошо, добрая маленькая леди?

Полли отправилась к миссис Бреттон.

– Пожалуйста, мэм, отправьте своему сыну что-нибудь вкусное.

– Выбери сама. Что, по-твоему, ему понравится?

Малышка набрала с тарелок понемногу всего самого лучшего, отнесла, а когда вернулась, шепотом попросила мармелада, которого на столе не оказалось. Получив все, что желал (миссис Бреттон ни в чем не могла отказать сыну), Грэхем принялся громогласно хвалить свою благодетельницу, заявив, что, как только обзаведется собственным домом, непременно назначит ее экономкой, а возможно – если проявит кулинарные способности, – и кухаркой. Поскольку к общему столу Полли не вернулась, я отправилась на поиски и обнаружила, что она завтракает вместе с Грэхемом: стоит рядом и осторожно берет кусочки с его тарелки. Так она попробовала все, кроме мармелада: к нему девочка деликатно отказалась притронуться, думаю, потому, чтобы никто не заподозрил, что он предназначался не только Грэхему. Подобную тонкость чувств Полли проявляла постоянно.

Завязавшаяся таким образом ниточка знакомства не была поспешно оборвана. Напротив, оказалось, что время и обстоятельства скорее укрепили, чем ослабили ее. Несмотря на разницу в возрасте, занятиях и прочих важных особенностях, эти двое всегда находили множество тем для бесед. Что касается Полины, то я заметила, что ее характер полностью раскрывался только в общении с молодым Бреттоном. Привыкнув к дому, с хозяйкой она держалась спокойно и послушно, однако могла целый день просидеть на скамеечке у ног леди: учила уроки, занималась рукоделием или рисовала на грифельной доске, – не проявляя при этом ни единой искры оригинальности, не раскрывая особенностей своего богатого характера. В такие периоды я прекращала наблюдение: девочка не представляла интереса, – однако, едва хлопала входная дверь, возвещая о возвращении Грэхема, все моментально менялось. Полли тут же оказывалась на лестничной площадке и вместо приветствия встречала его упреком или угрозой.

– Вы плохо вытерли ноги о коврик! Смотрите: пожалуюсь вашей маме.

– Ты уже здесь? Маленькая ябеда!

– Да. И вы меня не достанете: я намного выше.

(Девочка заглядывала в просвет между перилами, так как посмотреть сверху не могла.)

– Полли!

– Мой дорогой мальчик! – подражая миссис Бреттон, воскликнула Полли.

– Падаю от усталости, – заявлял Грэхем, прислоняясь к стене и демонстрируя полное изнеможение. – Доктор Дигби (директор школы) буквально завалил заданиями, одно сложнее другого, так что спуститесь-ка и помогите мне отнести наверх книги.

– Ах, вы притворяетесь!

– Ничуть, Полли. Так и есть. Окончательно ослаб. Идите сюда.

– У вас глаза как у кота: вроде бы сонные, но того и гляди прыгнете.

– Прыгну? Ничего подобного: я даже пошевелиться не могу. Спускайтесь.

– Соглашусь, если пообещаете не трогать меня, не поднимать и не кружить.

– Да я просто не способен на такое! – безвольно опускаясь на стул, делано вздохнул Грэхем.

– Тогда положите книги на нижнюю ступеньку и отойдите на три ярда.

После того как приказание было исполнено, Полина осторожно спустилась, не спуская опасливого взгляда с неподвижного юноши. Разумеется, приближение желанной добычи возрождало его к новой безудержной жизни. Неизменно следовала шаловливая возня. Иногда малышка сердилась, случалось – игра заканчивалась мирно, и мы слышали, как она ведет Грэхема наверх, приговаривая:

– А теперь, мой дорогой мальчик, присядьте к столу и подкрепитесь. Наверняка вы проголодались.

Было чрезвычайно забавно наблюдать за Полиной, пока юный Бреттон ел. В отсутствие друга она являла собой пассивную, почти неподвижную фигуру, а с его появлением сразу становилась суетливой, едва ли не назойливой. Мне часто хотелось сказать ей, что надо вести себя спокойнее и сдержаннее, но это было бесполезно – девочка полностью растворялась в Грэхеме: старалась позаботиться, поухаживать, предугадать любое желание. В ее представлении он был повелитель, вроде турецкого султана. Перед ним выставлялись все тарелки, а когда казалось, все, что только можно пожелать, уже стоит на столе, она внезапно вспоминала что-то еще и шепотом обращалась к миссис Бреттон:

– Мэм, может быть, ваш сын захочет кусочек вон того сладкого кекса…

Как правило, крестная не одобряла сладости, считая, что от них один лишь вред, но просьба настойчиво повторялась:

– Всего один маленький кусочек – для мистера Грэхема, ведь он пришел из школы. Девочкам – мне или мисс Сноу – сладости не нужны, а ему не повредят, и он будет рад.

Грэхем не очень любил кексы, но спорить с малышкой не хотел. К его чести, следует отметить, он неизменно пытался разделить угощение с заботливой подругой, однако всякий раз получал отказ. Настаивать означало бы огорчить Полли на весь вечер, и он не решался. Ей хотелось стоять возле его колена, полностью владея вниманием, а не лакомиться сладостями.

С поразительной готовностью девочка приспособилась к интересовавшим старшего друга темам. Казалось, смысл ее существования в том, чтобы раствориться в нем, позабыв о себе. Теперь, когда в силу обстоятельств осталась без отца, девочка научилась жить чувствами и думать мыслями Грэхема. Полли мгновенно запомнила со слов юноши имена всех его школьных товарищей, усвоила их характеры и повадки. Единственного описания оказывалось достаточно. Она никогда не забывала и не путала, кто есть кто, и могла целый вечер обсуждать тех, кого никогда не видела, так, словно ясно представляла их внешность, манеры и положение, а кое-кого даже научилась копировать. Так, один из учителей – молодой Бреттон явно его недолюбливал, – судя по всему, обладал яркими особенностями, которые малышка мгновенно запомнила в его изображении и часто повторяла, к его удовольствию. Впрочем, подобные опыты миссис Бреттон не одобряла и даже запрещала.

Ссорились друзья редко, и все же однажды возник конфликт, в котором чувства Полли жестоко пострадали.

По случаю дня рождения Грэхем пригласил на ужин товарищей – парней своего возраста. Приход одноклассников живо заинтересовал Полину, ведь она часто о них слышала: старший приятель упоминал их в своих рассказах. После ужина молодые джентльмены остались в столовой одни, и вскоре так развеселились и расшумелись, что их шутки были слышны в других помещениях. Случайно проходя по холлу, я обнаружила девочку сидящей на нижней ступеньке лестницы. Взгляд ее был устремлен на отражавшую свет лампы блестящую дверь столовой, а маленький лоб нахмурен в тревожном размышлении.

– О чем задумались, Полли?

– Ни о чем. Просто жалею, что эта дверь не стеклянная и через нее нельзя смотреть. Мальчики веселятся, и мне очень хочется к ним пойти.

– Что же вам мешает?

– Боюсь. Или все-таки попробовать, как вы думаете? Можно постучать и попросить разрешения войти…

Я решила, что, возможно, юноши не станут возражать против ее скромного присутствия, а потому одобрила намерение.

Полли постучала, но, наверное, слишком тихо, чтобы ее услышали, и лишь со второй попытки дверь открылась и появилась голова Грэхема.

– Чего тебе, маленькая обезьянка? – с веселым нетерпением поинтересовался юноша.

– Присоединиться к вам.

– Еще чего! Не хватало мне возиться с тобой и сегодня, в день рождения! Быстро беги к маме или мисс Сноу: пусть кто-то из них уложит тебя спать.

Каштановая грива и разрумянившееся лицо скрылись, дверь громко захлопнулась, оставив Полли с ошеломленным видом.

– Почему он так со мной разговаривал? Никогда еще не был таким грубым, – в отчаянии пробормотала девочка. – Что я сделала не так?

– Ничего, Полли. Просто Грэхем занят с друзьями.

– Значит, он любит их больше, чем меня! Как только они пришли, сразу прогнал!

Я предполагала, что знаю, как можно ее утешить и улучшить ситуацию, применив некоторые из имевшихся в запасе философских изречений, однако при первых же моих словах Полли заткнула уши пальцами и улеглась на коврик лицом вниз. Изменить это ее положение не смогли ни Уоррен, ни кухарка. Пришлось оставить ее в покое до тех пор, пока сама не решит встать.

Тем же вечером Грэхем, как только друзья ушли, обратился к Полли так, словно ничего не произошло, но девочка вырвалась из его объятий с горящими гневом глазами и даже не пожелала доброй ночи. На следующий день он обращался с ней так холодно, что малышка превратилась в кусок мрамора. Еще через день Грэхем заявил, что знает, в чем дело, но губы ее остались плотно сжатыми. Разумеется, сам он не мог по-настоящему сердиться: положение было во всех отношениях неравным. Он пытался успокаивать себя и уговаривать: на что она обиделась, что он сделал не так? Вскоре в ответ полились слезы. Грэхем пожалел малышку, и дружба восстановилась, однако Полли оказалась не из тех, для кого подобное событие могло пройти бесследно. Я заметила, что девочка перестала его искать, преследовать, привлекать к себе внимание. Как-то, когда Грэхем сидел в кабинете, я попросила Полли отнести ему какую-то вещь, но девочка гордо возразила:

– Не хочу его тревожить. Подожду, когда выйдет.

Молодой Бреттон часто катался на своем пони, а Полли неизменно наблюдала в окно за торжественным отъездом и возвращением и мечтала получить позволение сделать хотя бы один круг по двору, но попросить о таком одолжении даже не думала. Однажды девочка спустилась во двор посмотреть, как Грэхем спешивается, и в глазах ее горело столь страстное желание, что юноша беззаботно предложил:

– Не хотите сделать кружок?

Полагаю, тон его показался Полли слишком небрежным, и девочка отвернулась с чрезвычайной холодностью:

– Нет, спасибо.

– Напрасно, – пожал плечами Бреттон. – Уверен, что вам бы понравилось.

– А я так не думаю, – заявила Полли в ответ.

– Неправда. Вы сами признались Люси Сноу, что мечтаете прокатиться.

– Люси Сноу – шплетница, – услышала я слова Полли.

(Единственное, что выдавало ее возраст, – это несовершенная дикция.) С этим девочка отвернулась и скрылась в доме.

Войдя следом, Грэхем обратился к миссис Бреттон:

– Матушка, подозреваю, что эта малышка подослана эльфами: такая странная, – и все же без нее было бы скучно. Она развлекает меня куда больше, чем вы или Люси Сноу.

– Мисс Сноу, – обратилась ко мне Полина (теперь, когда мы оставались вдвоем в комнате, она порой удостаивала меня вниманием), – хотите узнать, в какой из дней недели Грэхем нравится мне больше всего?

– Разве такое возможно? Неужели существует один день из семи, когда он ведет себя не так, как в другие шесть?

– Конечно! Как вы не заметили? Лучше всего он ведет себя в воскресенье: целый день сидит с нами, к тому же спокоен, а вечером даже мил.

Наблюдение нельзя было назвать абсолютно беспочвенным. Воскресное посещение церкви повергало Грэхема в созерцательное настроение, а вечера он обычно посвящал безмятежному, хотя и несколько ленивому отдыху в гостиной, возле камина. Как правило, располагался он на диване и звал к себе Полли.

Следует заметить, что молодой Бреттон несколько отличался от других сверстников. Его интересы не ограничивались двигательной активностью, он проявлял склонность к периодам созерцательности и задумчивости, любил читать, причем выбор книг отнюдь не отличался случайностью: намечались характерные предпочтения и даже инстинктивные проблески вкуса. Действительно, юноша редко рассуждал о прочитанном, однако мне доводилось быть свидетельницей его размышлений.

Полли неизменно сидела рядом, на маленькой скамеечке или на ковре, и разговор начинался тихо – не то чтобы неслышно, но приглушенно, но время от времени до меня доносились голоса. Да, действительно, некое влияние – лучше и благороднее, чем в другие дни недели, – приводило Грэхема в благостное настроение.

– Выучили какие-нибудь новые гимны, Полли?

– Да, один, длиной в четыре строфы. Прочитать?

– Прошу вас, только с выражением. Не торопитесь.

Гимн читался – точнее, наполовину напевался – тоненьким мелодичным голоском. Грэхем хвалил манеру исполнения и преподавал урок декламации. Малышка все ловила на лету, с легкостью запоминала. К тому же ей хотелось порадовать друга. Она оказалась отличной ученицей. После гимна, как правило, следовало чтение – чаще всего главы из Библии. Здесь исправления не требовались, ибо девочка очень хорошо справлялась с несложным повествовательным текстом. А когда сюжет оказывался понятным и вызывал интерес, выразительность и яркость порой поражали. Иосиф, брошенный в яму; призвание Самуила; Даниил в берлоге льва – эти отрывки стали любимыми. В первом из них малышка особенно остро переживала пафос.

– Бедный Иаков! – порой замечала она, горестно скривив губы. – До чего же он любил сына Иосифа! Так же, – добавила однажды, – как я люблю вас, Грэхем. Если бы вы умерли, то я… – Здесь она снова открыла книгу, нашла строчку и прочитала: – «…отказалась бы от утешения и в трауре сошла в вашу могилу».

С этими словами она обняла молодого Бреттона своими маленькими ручками и прижала к груди лохматую голову. Помню, что ее поступок поразил меня своей странной опрометчивостью и пробудил чувство, которое можно испытать, увидев, как неосмотрительно ласкают опасное по природе, но искусственно прирученное животное. Не то чтобы я боялась, что Грэхем оттолкнет ее или причинит боль резким действием, – скорее опасалась такой небрежной, нетерпеливой реакции, которая могла оказаться страшнее удара. В целом, однако, подобные проявления нежности воспринимались пассивно, а порой в глазах льва даже мелькало нечто напоминавшее улыбку и снисходительное удивление. Однажды Грэхем заметил:

– Полли, вы любите меня почти так же, как любила бы младшая сестренка.

– О, это правда. Я вас люблю, – просто согласилась девочка. – Очень люблю.

Привилегия изучения редкого по глубине характера длилась недолго. Не успела Полли прожить в Бреттоне и двух месяцев, как от мистера Хоума пришло письмо, в котором он сообщал, что обосновался на континенте у родственников по материнской линии. В ставшую ненавистной Англию возвращаться он не собирался еще долгие годы и хотел, чтобы дочку немедленно отправили к нему.

– Интересно, как она воспримет новость? – задумчиво проговорила миссис Бреттон, прочитав письмо.

Меня это тоже волновало, и я взялась сообщить о грядущей перемене Полине.

Вернувшись в гостиную, в спокойной красоте которой Полли любила оставаться в одиночестве, я нашла ее сидящей, подобно одалиске, на диване, в тени задернутых штор ближайшего окна. Девочка выглядела счастливой, вокруг были разложены принадлежности для рукоделия: белая деревянная шкатулка, пара лоскутков муслина, несколько кусочков цветных лент, предназначенных для преображения в кукольный наряд. Сама кукла, в ночном чепце и ночной сорочке, лежала рядом, в колыбели. Малышка баюкала ее с видом полной уверенности в способности к пониманию и ко сну, но в то же время рассматривала лежавшую на коленях книжку с картинками.

– Мисс Сноу, – прошептала Полли, – это чудесная книга. Кэндис уснула, так что я могу вам рассказать о том, что прочитала, только очень тихо, чтобы ее не разбудить. Эту книгу дал мне Грэхем. Здесь говорится о разных странах, далеко-далеко от Англии, куда ни один путешественник не сможет добраться, не проплыв по морю тысячи миль. Там живут дикие люди, мисс Сноу, и носят одежду, совсем непохожую на нашу. А некоторые почти совсем ничего не носят, чтобы было прохладнее, потому что у них там всегда очень жарко. На этой картинке тысячи людей собрались в пустынном месте, в покрытой песком долине, вокруг человека в черном. Это добрый-предобрый англичанин-миссионер, который проповедует им под пальмой. – Она показала небольшую цветную гравюру. – А есть картинки более странные, чем эта.

Вот удивительная Великая Китайская стена, а вот китайская леди с ногами меньше, чем у меня. Вот дикая татарская лошадь, а здесь показано самое удивительное: земля изо льда и снега, без зеленых полей, лесов или садов. Там даже нашли кости мамонтов. Сейчас уже живых мамонтов не бывает. Вы не знаете, что такое мамонт, но могу рассказать, потому что Грэхем все мне объяснил. Это огромное, высотой с гостиную и длиной с холл, похожее на гоблина существо. Но Грэхем думает, что оно было добрым и не ело других животных. Даже если бы я встретила мамонта в лесу, он бы меня не убил… ну разве что случайно наступил бы на меня среди кустов, как я могу нечаянно раздавить в поле кузнечика.

Она продолжала рассуждать в том же духе, пока я не перебила:

– Полли, а вам не хотелось бы отправиться в путешествие?

(У девочки порой страдала и грамматика.)

– Пока нет, – благоразумно ответила девочка. – Лучше лет через двадцать, когда стану взрослой, такой же высокой, как миссис Бреттон, и смогу путешествовать вместе с Грэхемом. Мы собираемся поехать в Швейцарию и подняться на Монблан, а еще отправимся на корабле в Южную Америку и там заберемся на самую высокую гору.

– А если бы с вами был папа, хотели бы путешествовать сейчас?

Ответ прозвучал после долгой паузы и продемонстрировал одно из свойственных девочке внезапных изменений настроения:

– Зачем говорить такие глупости? Почему вы упомянули папу? Что он вам? Я только почувствовала себя наконец счастливой и научилась не очень много о нем думать, и вот все опять начинается!

Губы ее задрожали, и я поспешила сообщить о получении письма с указаниями, чтобы они с Харриет немедленно воссоединились с любимым папой.

– Разве вы не рады, Полли?

Девочка выронила книгу и, перестав качать куклу, устремила на меня серьезный и печальный взгляд.

– Неужели вам не хочется увидеть папу?

– Конечно, хочется, – резко произнесла девочка.

Таким тоном она обычно разговаривала только со мной. Для каждого в этом доме у нее был свой тон.

Я молча ждала продолжения, но нет: больше не прозвучало ни слова. Полли поспешила к миссис Бреттон, чтобы услышать подтверждение новости. Значительность известия на весь день повергла ее в подавленное состояние духа. Вечером, как только снизу донеслись звуки возвращения Грэхема, малышка тотчас оказалась возле меня и начала заботливо поправлять на моей шее ленточку, вынимать и снова вставлять в волосы гребень. Когда Грэхем вошел, она продолжала изображать чрезвычайную занятость, но тем не менее прошептала на ухо:

– Скажите ему как-нибудь, что я уезжаю.

Я сообщила новость во время чая, однако случилось так, что как раз в эту минуту Грэхем о чем-то размышлял, и пришлось повторить фразу, прежде чем смысл сказанного проник в его сознание, но и тогда молодой человек отметил событие лишь мимолетно.

– Полли от нас уезжает? Какая жалость! Милая мышка, мне будет жаль с ней расстаться. Надеюсь, она приедет к нам еще.

Поспешно проглотив чай, Грэхем тут же завладел свечкой, разложил тетради на маленьком столе и с головой погрузился в домашнее задание.

«Милая мышка» подползла к нему, устроилась на ковре возле ног, лицом вниз, и лежала в безмолвной неподвижности до тех пор, пока не пришло время ложиться спать. В какой-то момент я заметила, как, не подозревая о ее присутствии, Грэхем случайно ее оттолкнул, Полли безропотно отползла на пару футов, однако уже через минуту маленькая ладошка показалась из-под лица, к которому прижималась, и нежно погладила его ступню. Когда няня позвала спать, девочка поднялась, тихо пожелала всем доброй ночи и послушно вышла.

Не могу сказать, что час спустя я боялась войти в спальню, однако с беспокойством подозревала, что вряд ли застану дитя мирно спящим. И, как оказалось, не ошиблась. Малышку я нашла – замерзшую, сна ни в одном глазу – сидящей на краю кровати подобно белой птичке. Трудно было придумать, как ее успокоить, поскольку обращаться с ней, как с другими детьми, не представлялось возможным. Когда я закрыла дверь и поставила свечу на туалетный стол, Полли повернулась ко мне и пожаловалась:

– Не могу… не могу спать, а еще не могу… жить!

Я спросила, что ее беспокоит.

– Ужжасное не-ща-стье! – проговорила она, совсем по-детски шепелявя.

– Позвать миссис Бреттон?

– Что за глупость! – возмутилась Полли, вернувшись к предназначенному мне тону.

Да я и сама понимала, что, едва заслышав шаги миссис Бреттон, она тут же спрячется под одеяло и затихнет, как испуганная птичка. Щедро обрушивая всю эксцентричность своего характера на меня, к кому не проявляла даже подобия симпатии, Полли никогда не раскрывалась перед моей крестной матушкой, оставаясь не больше чем умненькой, послушной, хотя и немного странной маленькой леди. Я внимательно на нее посмотрела: щеки пылали, в широко распахнутых глазах застыла болезненная тревога. Оставить ее в таком состоянии до утра было невозможно, и я догадалась, что следует предпринять.

– Хотите еще раз пожелать Грэхему спокойной ночи? Он еще не ушел в свою комнату.

Полли тут же протянула ко мне руки, я ее подняла и, закутав в шаль, понесла обратно в гостиную, откуда как раз выходил Грэхем.

– Полли не может уснуть, не увидев вас на прощание и не поговорив. Расставание ее очень огорчает.

– Я избаловал ее, – заметил юноша добродушно и, подхватив у меня малышку, поцеловал горящее личико и дрожащие губы. – Полли, вы, похоже, любите меня больше, чем своего папу…

– Да, люблю, а вот вы меня ни капельки, – послышался в ответ горестный шепот.

Получив заверения в обратном, малышка была возвращена мне, и я отнесла ее в спальню – увы, по-прежнему в печали.

Когда мне показалось, что она способна слушать, я заговорила:

– Полина, не надо горевать из-за того, что Грэхем не любит вас так же, как любите его вы, потому что это нормально.

Полные слез глаза в недоумении уставились на меня.

– Дело в том, что он взрослый мальчик, ему уже шестнадцать лет, а вы всего лишь маленькая девочка. У него сильный веселый характер, а у вас совсем другой.

– Но ведь я так его люблю! Он же должен тоже любить меня… хотя бы чуть-чуть.

– Он и любит, даже обожает. Вы ему дороги.

– Я дорога Грэхему? Вы говорите правду?

– Конечно. Вы ему дороже любого другого ребенка.

Это успокоило малышку, и сквозь слезы мелькнула улыбка.

– Но только, – продолжила я, – не приставайте к нему и не ожидайте слишком многого, не то он сочтет вас назойливой, и тогда все будет кончено.

– Кончено! – эхом повторила Полли. – Тогда я буду хорошей. Очень постараюсь стать хорошей, Люси Сноу.

Я уложила малышку в кровать, а когда раздевалась, она спросила:

– А в этот раз он меня простит?

Я заверила, что непременно простит, что пока его ничто не раздражает, но в будущем надо вести себя осторожнее.

– Будущего нет, – возразила Полли. – Я ведь уезжаю и вряд ли увижу его когда-нибудь… снова, после того как покину Англию.

Я постаралась как можно убедительнее ей возразить и задула свечу. С полчаса в комнате было тихо: казалось, Полли уснула, – но внезапно маленькая белая фигурка поднялась на постели и тонкий голосок спросил:

– Вам нравится Грэхем, мисс Сноу?

– Нравится? Ну, может, немного…

– Всего немного? Вы что же, не любите его так, как я?

– Думаю, нет. Так, как вы, нет.

– Но он ведь нравится вам?

– Я же сказала: немного. У него полно недостатков, поэтому я не могу любить его всей душой.

– Правда?

– Как у всех мальчиков.

– Больше, чем у девочек?

– Вполне вероятно. Впрочем, совершенных людей вообще нет. А что касается любви и нелюбви, то следует приветливо держаться со всеми, но никому не поклоняться.

– Как вы?

– Стараюсь. Давайте-ка спать.

– Не могу. Как заснуть, если болит вот здесь? – Полли положила крохотную, как у эльфа, ладошку себе на грудь. – При мысли о том, что придется покинуть Грэхема, что мой дом не здесь, разрывается сердце.

– Право, Полли, вам не следует так страдать: ведь очень скоро вы поедете к папе. Разве вы уже забыли его? Больше не хотите быть его маленькой помощницей?

Последовало глухое молчание, и я посоветовала:

– Давайте ложитесь и постарайтесь заснуть.

– Кровать очень холодная. Никак не могу согреться.

Малышка действительно так дрожала, что стучали зубы.

– Идите ко мне, – позвала я, хотя и мало верила, что она согласится, поскольку это странное капризное существо держалось со мной непредсказуемо.

Но Полли приняла предложение и тут же, подобно маленькому привидению, скользнула по ковру. Она нервно дрожала, и я обняла ее, чтобы согреть. Успокоившись, девочка наконец задремала, а я, в призрачном лунном свете разглядывая заплаканное личико и осторожно вытирая платком мокрые глаза и щеки, подумала: как она выдержит испытания, которые уготованы ей в жизни? Как справится с ударами судьбы и невзгодами, унижениями и лишениями?

На следующий день Полина Мэри Хоум уехала – полная самообладания, хотя и дрожала как осиновый листок.

Глава IV

Мисс Марчмонт

Спустя несколько недель покинула Бреттон и я, но без мыслей, что больше никогда туда не вернусь, не пройду по спокойным старинным улицам. Я отправилась домой, где не была полгода. Можно предположить, что возвращение в лоно семьи будет радостным и счастливым. Что ж, приятное предположение вреда не принесет, а потому может остаться без возражений. Действительно, ничего не отрицая, позволю читателю на следующие восемь лет представить меня парусником, дремлющим в море в безветренную погоду. Водная гладь неподвижна как стекло, а капитан распростерся на палубе, подняв лицо к небесам и закрыв глаза, если угодно – погруженный в долгую молитву. Считается нормальным, что очень многие представительницы слабого пола проводят жизнь в подобном состоянии. Так почему я должна отличаться от остальных?

Представьте меня праздной, изнеженной и счастливой, удобно расположившейся на устеленной подушками, согретой ласковыми солнечными лучами, овеваемой мягким ленивым ветерком палубе. Однако нельзя отрицать, что в таком безмятежном состоянии ничего не стоит случайно упасть за борт. К тому же в любой момент может налететь шторм и отправить корабль ко дну. Я вспоминаю время, причем довольно продолжительное, наполненное холодом, опасностью и страхом. До сих пор в минуты ночных кошмаров чувствую в горле соленую воду морских волн, ощущаю их безжалостное ледяное давление. Точно знаю, что шторм длился не один час и даже не один день. Много дней и ночей на небе не появлялось ни звезд, ни робких лучей солнца. Собственными руками мы снимали со своего корабля такелаж; тяжелая буря настигла нас, отняв всякую надежду на спасение. В конце концов корабль затонул, а команда погибла.

Насколько помню, я никому не жаловалась на невзгоды. Да и кому могла пожаловаться? Миссис Бреттон давно исчезла из поля зрения: воздвигнутые недоброжелателями препятствия прервали наше общение, – к тому же время принесло испытания не только мне, но и ей. Солидное состояние, которое она хранила для сына, было в значительной мере инвестировано в какое-то совместное предприятие, в результате чего сократилось до малой доли изначального капитала. Дошли слухи, что Грэхем поступил на работу, вместе с матерью покинул Бреттон и, судя по всему, обосновался в Лондоне. Таким образом, надеяться мне было не на кого, оставалось рассчитывать только на собственные силы. Сознаю, что не обладала уверенной, деятельной натурой: уверенность и деятельность были навязаны мне обстоятельствами, так же как и тысячам других девушек, – так что, когда жившая неподалеку незамужняя леди по имени мисс Марчмонт послала за мной, я отозвалась на зов в надежде получить работу по силам.

Мисс Марчмонт располагала значительным состоянием и жила в большом красивом доме, однако вот уже двадцать лет страдала жестоким ревматизмом, превратившим ее в слабое, беспомощное создание. Она неизменно проводила время наверху, где гостиная соседствовала со спальней. Я не раз слышала о мисс Марчмонт и о ее странностях (она слыла особой крайне эксцентричной), однако до сих пор ни разу с ней не встречалась. И вот увидела седую морщинистую женщину, печальную от одиночества, мрачную от долгой болезни, раздражительную и, наверное, придирчивую. Выяснилось, что горничная или, скорее, компаньонка, которая ухаживала за ней в течение нескольких лет, собралась замуж, вот леди и решила, услышав о моем бедственном положении, что я смогу занять освободившееся место. Предложение поступило после чая, когда мы вдвоем сидели у камина.

– Легкой жизни не обещаю, – искренне предупредила мисс Марчмонт. – Мне требуется много внимания, так что придется постоянно находиться рядом. И все же возможно, что по сравнению с тем существованием, которое вы ведете в последнее время, условия покажутся терпимыми.

Я задумалась. Разумеется, условия должны были показаться терпимыми, но почему-то, по какой-то странной фатальности, таковыми не выглядели. Жить в этой душной комнате, служить постоянной свидетельницей страданий, а порой, возможно, и мишенью для вспышек раздражения, провести здесь остаток своей юности, в то время как прежняя ее часть прошла по меньшей мере не в блаженстве… На миг сердце упало, но вскоре воскресло: хоть я и заставила себя отчетливо представить грядущие невзгоды, думаю, была слишком прозаична, чтобы их идеализировать, а следовательно, преувеличивать.

– Не уверена, что хватит сил справиться с обязанностями, – пролепетала я.

– Это меня и беспокоит, – заметила она. – Выглядите вы изможденной.

Так и было. В зеркале я видела бледный, с ввалившимися глазами призрак в траурном платье. И все же изнуренный образ меня не пугал: истощение оставалось чисто внешним. Я по-прежнему ощущала жизненную силу.

– У вас есть другие предложения?

– Пока ничего определенного. Но, возможно, со временем что-нибудь найдется.

– Так вам кажется. Что же, в таком случае не станем спешить. Поищите более приемлемые варианты, а если ничего не получится, приходите. Предложение останется в силе в течение трех месяцев.

Заключение звучало великодушно. Я сказала об этом и поблагодарила. А пока говорила, у мисс Марчмонт начался приступ ревматизма. Я принялась помогать, послушно следуя указаниям, так что к тому моменту, когда наконец наступило облегчение, между нами уже возникла своего рода близость. Увидев, как мисс Марчмонт выносила боль, я пришла к выводу, что женщина она терпеливая к физическим страданиям, сильная, хотя порой, возможно, слишком вспыльчивая в случаях длительного умственного дискомфорта. Она же оценила мою готовность помочь и поверила, что может рассчитывать на симпатию и сострадание (это она уже успела заметить). На следующий день мисс Марчмонт вновь за мной послала, и потом еще дней пять-шесть подряд требовала моего общества. Более близкое знакомство неизбежно выявило недостатки характера и проявления эксцентричности, но в то же время представило достойную уважения личность. Несмотря на суровость, порой граничившую с угрюмостью, я могла ухаживать за ней и проводить время в ее обществе с тем спокойствием, которое неизменно благословляет нас, когда мы понимаем, что наши манеры, присутствие, общение поддерживают и утешают человека, которому приходится служить. Даже когда госпожа выражала недовольство (что время от времени случалось, причем в довольно грубой форме), происходило это не унизительно и не оставляло в душе заноз. Ее недовольство проявлялось, как у вспыльчивой матери к дочери, а не как у хозяйки к служанке. Но даже если она и выходила из себя, подолгу сердиться не умела. К тому же разум не покидал ее даже в минуты гнева: логика присутствовала всегда. Вскоре растущая привязанность представила жизнь в доме мисс Марчмонт в роли компаньонки в совершенно новом свете, и через неделю я согласилась остаться.

Таким образом, мир мой ограничился двумя душными тесными комнатами, а измученная, изуродованная болезнью старуха стала не только госпожой, но и подругой. Служба ей теперь мой долг; ее боль – мое страдание; ее облегчение – моя надежда, гнев – мое наказание; ее расположение – моя награда. Я забыла, что за пределами этого душного мира простираются поля и луга, шумят леса, несут свои воды в моря реки, а над головой простирается бескрайнее, постоянно меняющееся небо. Я почти согласилась забыть настоящую жизнь. Все внутри меня смирилось с печальной участью. По воле судьбы привыкнув к послушанию и пассивности, я не требовала прогулок на свежем воздухе; аппетит мой не нуждался в чем-то большем, чем крохотные трапезы старой больной женщины. Вдобавок ее оригинальный характер давал богатый материал для наблюдения. Устойчивость добродетелей и сила страстей вызывали восхищение; истинность чувств рождала доверие. Всеми этими достоинствами мисс Марчмонт обладала в полной мере, и потому я к ней привязалась.

За эти качества я согласилась бы протянуть рядом с ней еще двадцать лет, если бы столько продлилась полная страданий жизнь, но судьба распорядилась иначе, решив, очевидно, подтолкнуть меня к активным действиям, побудить, заставить проявить энергию. Тому крохотному кусочку человеческой близости, который я ценила, словно драгоценную жемчужину, предстояло раствориться в пальцах и вытечь подобно растаявшему комку снега. Моя умиротворенная совесть потеряла даже эту с готовностью воспринятую маленькую обязанность. Я хотела заключить сделку с судьбой: избежать крупных страданий, смирившись с жизнью, полной лишений и маленьких обид. Однако судьба оказалась не настолько сговорчивой, а Провидение не допустило уклончивой праздности и трусливой вялости.

Одной февральской ночью – хорошо это помню – возле дома мисс Марчмонт прозвучал голос, слышный всем обитателям, но понятный лишь одному. Я уложила госпожу в постель, а сама устроилась возле камина с рукоделием. За окном выл ветер. Стенания продолжались весь день, но к ночи приобрели новый характер – звук стал пронзительным, резким, почти членораздельным, страдальческим, жалобным, безутешным в каждом порыве.

«О, тише, тише!» – мысленно воскликнула я, выронила работу и напрасно попыталась заткнуть уши, чтобы не слышать этого тревожного, скорбного крика. Прежде мне уже доводилось сталкиваться с подобным голосом, а вынужденное наблюдение заставило сделать вывод относительно его значения. Уже трижды в жизни события доказывали, что странный аккорд в буре – этот горестный, беспокойный крик – обещал, что совсем скоро атмосфера станет невыносимой для человеческого существования. Так, эпидемии часто предвещались бурным, жалобным, рыдающим, мучительным восточным ветром. Не сомневаюсь, что именно в нем берет начало легенда о банши – привидении, чьи завывания под окнами дома предвещают его обитателям неминуемую смерть. Кроме того, мне казалось, что я заметила – хотя и не обладала достаточной склонностью к философии, чтобы понять, действительно ли существует связь между явлениями, – что часто в то же время поступают сообщения о вулканической активности в далеких краях; о внезапно вышедших из берегов реках; о странных приливах, неожиданно затопляющих низкие земли. «В такие периоды, – сказала я себе, – природа оказывается в хаосе и смятении. Самые слабые среди нас чахнут в ее беспорядочном дыхании, попадая в жар огнедышащих вулканов».

Я слушала и дрожала от страха, а мисс Марчмонт спала.

Около полуночи буря утихла и за полчаса установилась мертвенная тишина. Погасший было огонь в камине вновь весело разгорелся. Я ощутила, как изменился, посвежел воздух, и, приоткрыв ставни и шторы, выглянула наружу. На черном бархате неба сияли звезды.

Почувствовав на себе взгляд, я отвернулась от окна.

– Хорошая ночь? – спросила живо, подняв голову с подушки и пристально глядя на меня мисс Марчмонт.

Я утвердительно кивнула, и она продолжила:

– Так я и думала, потому что чувствую себя полной сил. Молодой, беззаботной и счастливой. Что, если болезнь вдруг отступит? Это будет настоящее чудо!

Меня очень удивили ее слова: какие уж тут чудеса? – а она попросила меня помочь ей сесть и начала рассказывать о прошлом, с невероятной ясностью вспоминая события, места и людей.

– Сегодня я особенно дорожу своей памятью, как лучшим другом. В такие минуты она дарит мне глубокую радость: возвращает сердцу счастливое прошлое – не пустые идеи, а настоящие, реальные сущности, которые я давно считала сгнившими, разложившимися, смешанными с могильной землей. Сейчас я владею часами, мыслями, надеждами молодости, заново переживаю любовь своей жизни – единственную любовь и почти единственную привязанность. Ведь я не очень хороший человек, не слишком дружелюбный. И все же у меня тоже были чувства, яркие и богатые. И эти чувства сосредоточились на объекте, который в своей единичности был дорог мне, как большинству мужчин и женщин дороги бесчисленные мелочи, в которые они направляют свое расположение. Как чудесно я жила любящей и любимой! Какой великолепный год возвращается ко мне в ярких воспоминаниях: вдохновляющая весна, теплое радостное лето, мягкий лунный свет, озарявший осенние вечера, сила надежды под сковавшим воды льдом и покрывшим поля снегом зимы! В тот далекий год сердце мое билось в унисон с сердцем Фрэнка. О, мой благородный, преданный, добрый Фрэнк! Он был настолько лучше меня! Его суждения обо всем на свете несравнимо превосходили мои собственные! Теперь я это ясно вижу и могу сказать: если другие женщин страдали так же, как страдала я, потеряв любимого, то едва ли они испытывали такое же счастье в любви. Эта любовь была намного чище и благороднее обычной: я не сомневалась ни в нем, ни в его чувстве. Эта любовь охраняла, защищала и возвышала не меньше, чем радовала ту, которой была посвящена. Позвольте спросить сейчас, когда разум мой так странно ясен, позвольте задуматься: почему же у меня ее отняли? За какое преступление после двенадцати месяцев блаженства я была обречена на тридцать лет скорби?

Монолог утомил ее, и некоторое время она молчала, а потом продолжила:

– Не знаю, не могу понять причину жестокого лишения. И все же в этот час хочу искренне сказать то, что ни разу не решалась произнести прежде: великий Боже, да исполнится воля твоя! – еще попросить: пусть смерть воссоединит меня с Фрэнком. До сих пор я в это не верила, но сейчас знаю, что такое возможно.

– Значит, он умер? – тихо спросила я.

– Ах, моя дорогая… – вздохнула мисс Марчмонт. – Это случилось в Рождественский сочельник. Я нарядилась для своего жениха, который в скором времени должен был стать мужем, и села к окну его дожидаться. Снова ясно представляю, как всматриваюсь в снежные сумерки за окном, чтобы не пропустить, как он поедет по белой аллее. Вижу и чувствую мягкий теплый свет камина, отблески которого играют на шелковом платье и смело рисуют в зеркале стройную юную фигуру. Вижу, как полная, ясная, холодная луна плывет над чернильной массой кустов и деревьев, серебрит землю старинного сада. Я ждала с горячим нетерпением в крови, но без сомнения в груди. Огонь в камине иссяк, но остался лежать яркой массой углей; луна поднялась высоко, но по-прежнему заглядывала в окно; стрелки приближались к десяти – он редко задерживался до этого часа, но все же пару раз приезжал поздно.

Неужели он не сдержит слово? Нет, ни за что и никогда! И вот он появился – мчится так, словно от того, успеет ли, зависела его жизнь. «Фрэнк! Неистовый всадник! – мысленно воскликнула я, с радостью, но и с тревогой прислушиваясь к приближавшемуся галопу. – Вот получишь нагоняй! Ведь рискуешь не только своей, но и моей шеей: то, что принадлежит тебе, мне особенно близко и дорого!» И вот он показался: я уже видела его, – но, наверное, в глазах уже стояли слезы и туманили взгляд: я различала коня, слышала стук копыт – по крайней мере, так мне казалось. Но конь ли это? Что за странное существо медленно влачилось по двору – темное, тяжелое? Как назвать то, что предстало передо мной в лунном свете? И как выразить родившееся в душе чувство?

Я поспешила на крыльцо. Огромное животное – это действительно был черный конь Фрэнка – стояло перед дверью, дрожа, фыркая, тяжело дыша, и за уздцы его держал человек (Фрэнк, как показалось мне в темноте).

«Что случилось?» – спросила я и в ответ услышала резкий голос Томаса, собственного слуги: «Идите в дом, мадам».

Потом Томас строго окликнул выбежавшую из кухни служанку и приказным тоном потребовал отвести меня в дом, но я уже упала на колени возле того, что лежало на снегу, а до того безвольно волочилось по земле, того, что издало судорожный вздох и тяжкий стон у моей груди, когда я подняла и прижала его к себе. Он был еще жив и даже, кажется, в сознании. Я не подчинилась попыткам разлучить нас и приказала отнести его в дом. Со мной хотели обойтись как с ребенком, но я мыслила достаточно ясно, чтобы повелевать не только собой, но и другими. Уступила я лишь доктору, а когда тот сделал все, что мог, осталась одна с умирающим Фрэнком. Он нашел силы обнять меня и даже назвал по имени, услышав, как я молилась над ним, почувствовав, как нежно его люблю.

Последнее дыхание он адресовал мне: «Мария, умираю в раю», – а когда заря возвестила утро Рождества, мой Фрэнк уже был у Бога.

Мисс Марчмонт издала тяжелый вздох и продолжила:

– Все это произошло тридцать лет назад, и с тех пор я страдаю, но сомневаюсь, что сумела наилучшим образом использовать ниспосланное несчастье. Мягкие, добрые натуры обратились бы к святости; сильные, гневливые личности превратились бы в демонов; я же лишь стала сраженной горем старой эгоисткой.

– Вы совершили немало добрых дел, – возразила я, поскольку знала, что госпожа хорошо известна щедрой благотворительностью.

– Хотите сказать, что не жалела денег, когда они могли облегчить чью-то печаль? Что из того? Мне это ничего не стоило: не доставляло ни усилий, ни боли, ни радости. Полагаю, однако, что с этого дня вступлю в новое, лучшее состояние духа: начну готовиться к встрече с Фрэнком. Видите? До сих пор думаю о Фрэнке больше, чем о Боге. Если на небесах не учтут, что эта горячая, долгая и преданная любовь по крайней мере не привела к богохульству, мои шансы на спасение ничтожны. Что вы думаете об этом, Люси? Станьте моим исповедником и скажите.

На столь сложный вопрос я не смогла ответить: не нашла нужных слов, – однако ей, похоже, показалось, что ответ прозвучал.

– Совершенно верно, дитя мое. Мы должны признать милость Господню, хотя и не всегда ее понимаем. Должны принять собственную долю, какой бы она ни оказалась, и постараться облегчить долю других. Разве не так? Поэтому завтра же попытаюсь сделать что-нибудь хорошее для вас, Люси: может быть, после моей смерти это обернется добром. Ох, что-то голова разболелась от долгого разговора, но все равно я чувствую себя почти счастливой. Давайте-ка спать: часы уже пробили два. Это я в силу своего эгоизма вынуждаю вас сидеть. Все, ступайте, не беспокойтесь обо мне: мне нужно хорошо отдохнуть.

Она умолкла и закрыла глаза, словно погружаясь в сон. Я тоже устроилась в своем алькове. Ночь прошла спокойно. Ее судьба свершилась тихо, мирно и безболезненно. Утром я нашла мисс Марчмонт безжизненной, уже холодной, но спокойной и безмятежной. Недавнее возбуждение духа и изменение настроения было предвестием инсульта. Единственного удара оказалось достаточно, чтобы прервать давно истрепанную болезнью нить существования.

Глава V

Переворачивая страницу

Оставшись в одиночестве после смерти госпожи, я была вынуждена искать себе новое место. Возможно, в это время нервы мои немного – надеюсь, что немного, – расшатались. Знаю, что вряд ли выглядела хорошо, скорее напротив: худая, бледная, изможденная, с ввалившимися покрасневшими глазами – как вечно недосыпающая, замученная непосильной работой служанка или обремененная долгами скиталица. Однако долгов у меня не было, да и нищета пока не грозила. Хоть госпожа и не успела меня облагодетельствовать, как пообещала в последнюю ночь, все же жалованье после похорон было исправно выплачено ее дальним кузеном и наследником. Этот джентльмен с длинным носом и узким лбом выглядел как скряга и, как я услышала впоследствии, действительно проявлял редкую скупость, став полной противоположностью щедрой мисс Марчмонт и ее памяти, по сей день благословляемой всеми нищими и нуждающимися в округе. Обладательница пятнадцати фунтов, ослабленного, но все же не совсем подорванного здоровья и такого же духа, по сравнению со многими соотечественниками я занимала почти завидное положение, но и оно оказалось затруднительным, что я и ощутила в определенный день, ровно через неделю, после которого мне предстояло оставить нынешнее жилище, не имея понятия, где искать следующее.

В растерянности я решила припасть к последнему и единственному благотворному источнику и отправилась спросить совета у старой служанки нашей семьи, когда-то моей няни, а ныне экономки в богатом доме неподалеку от особняка мисс Марчмонт. За те несколько часов, что провела у нее, я обрела утешение, но не получила ответа на главный вопрос, потому что ответа она не знала. По-прежнему оставаясь во мраке неизвестности и растерянности, в сумерках я покинула свою добрую наперсницу. Надвигалась ясная морозная ночь, а мне предстояло пройти две мили. Несмотря на бесприютность, бедность и сомнения, сердце мое, наполненное и вдохновленное энергией юности, еще не достигшей двадцати трех лет, билось легко и отнюдь не вяло. Уверена, что не вяло, иначе я трепетала бы от страха во время одинокого пути, проходившего по одним лишь молчаливым полям, не встречая ни деревни, ни фермы, ни сельского дома; дрожала бы от отсутствия лунного света, поскольку узкую тропинку озаряли лишь звезды. Еще больший страх вызвало бы странное присутствие того удивительного мерцания, что той ночью переливалось на небе, – подвижного чуда северного полярного сияния. Однако это грандиозное явление воздействовало на меня вовсе не мгновенным испугом. Казалось, оно подарило новую энергию. Я черпала волю в холодном свежем ветре, когда моему сознанию свыше была внушена дерзкая мысль: «Оставь эту пустыню и иди дальше», – а сознанию хватило сил, чтобы ее принять, только спросить: «Куда?»

Мне не потребовалось вглядываться в даль. Обернувшись на сельский приход среди плодородной равнины центральной Англии, я мысленно увидела неподалеку то, чего никогда не видела на самом деле: Лондон.

На следующий день я вернулась в богатый особняк, опять попросила разрешения встретиться с экономкой и посвятила ее в свой план.

Миссис Баррет – женщина серьезная, рассудительная, – хоть и знала о мире не многим больше меня, все же не сочла, что я сошла с ума. Видимо, моя уравновешенность неизменно служила мне так же исправно и надежно, как сшитый из грубой серой ткани плащ с капюшоном. Именно благодаря внушающему доверие внешнему спокойствию мне удавалось не просто безнаказанно, но и с одобрения окружающих совершать поступки, которые при взволнованной и неуверенной манере наверняка принесли бы мне репутацию фанатичной мечтательницы.

Очищая апельсины для мармелада, экономка размеренно излагала возможные трудности, когда мимо окна пробежал ребенок и через мгновение, шумно ворвавшись в комнату, со смехом устремился ко мне. А поскольку мы с ним были знакомы, и с его матушкой, замужней дочерью хозяев дома, я посадила мальчика на колени.

Несмотря на нынешнюю разницу в социальном положении, мы с молодой леди вместе учились в школе, когда я была десятилетней девочкой, а она – очаровательной особой шестнадцати лет. Училась она на класс младше моего и способностями не отличалась.

Миссис Ли вошла в тот самый момент, когда я восхищалась чудесными темными глазами ее сына. До чего же красивой и обаятельной стала добродушная, милая, но не обладавшая сильным умом девушка! Замужество и материнство счастливо изменили ее, как меняли и многих других, подававших еще более скромные надежды. Меня она не узнала. Я тоже изменилась, хотя, боюсь, не в лучшую сторону, поэтому не попыталась напомнить о себе. Зачем? Она зашла забрать сына на прогулку, а следом появилась няня с младенцем на руках. Упоминаю мимолетную встречу лишь потому, что, обращаясь к няне, миссис Ли заговорила по-французски (очень плохо, надо заметить, с безнадежно дурным произношением, чем снова заставила вспомнить школьные годы). Так я поняла, что в доме служит иностранка. Очаровательный малыш тоже лопотал по-французски, причем довольно бойко. Когда компания удалилась, миссис Баррет заметила, что молодая леди привезла заграничную няню два года назад, вернувшись из путешествия на континент. Обращались с ней почти так же уважительно, как с гувернанткой, а в обязанности вменили лишь прогулки с младенцем и беседы по-французски с мастером Чарлзом.

– Она сказала, что в европейских семьях много англичанок, устроенных ничуть не хуже, – заключила миссис Баррет.

Я аккуратно сохранила случайный клочок информации, как рачительные хозяйки хранят ненужные на первый взгляд тряпочки и веревочки, для которых бережливый ум предвидит полезное применение. Прежде чем я покинула свою добрую советчицу, она дала адрес почтенной старомодной гостиницы в Сити, где, по ее словам, в былые дни часто останавливались мои дядюшки.

Поездка в Лондон не сулила особого риска и требовала меньше смелости, чем может показаться читателю. Дело в том, что до столицы было всего пятьдесят миль. Денег на то, чтобы доехать, прожить несколько дней и вернуться, если не возникнет желания остаться в городе, хватало. Я рассматривала путешествие скорее как короткие, не лишенные приятности каникулы, чем приключение на грани жизни и смерти. Нет ничего полезнее умеренной оценки собственных действий: она позволяет сохранять спокойствие ума и тела, в то время как высокопарные понятия вгоняют и то и другое в лихорадку.

В те дни дорога в пятьдесят миль занимала целый день (я говорю об ушедших временах: волосы мои, до недавних пор противостоявшие морозу времени, теперь уже лежат белыми волнами под белым чепцом, как снег под снегом), так что в Лондон я приехала дождливым февральским вечером, около девяти часов.

Знаю, что читатель не обрадуется многословному изложению первых поэтических впечатлений. Это хорошо, поскольку для таковых я не располагала ни временем, ни настроением, попав темным сырым мрачным вечером в Вавилон, обширность и странность которого потребовали крайнего напряжения разума и самообладания. К счастью, природа щедро наделила меня этими качествами вместо других, более блестящих достоинств.

Когда я вышла из дилижанса, странная речь возниц и прочих стоявших вокруг людей показалась чуждой и непонятной, словно иностранный язык. Ни разу еще не доводилось мне слышать родного английского, звучавшего столь необычно, и все же удалось объясниться и договориться настолько, чтобы вместе с саквояжем благополучно добраться до старинной гостиницы, адрес которой был аккуратно записан. Каким трудным, каким тягостным, каким невразумительным оказался этот опыт! Впервые в Лондоне; впервые в гостинице; уставшая с дороги; потерянная в темноте; парализованная холодом; лишенная опыта и совета, как действовать, и все же обязанная действовать.

Я доверила ситуацию здравому смыслу, но тот пребывал в таком же озябшем и озадаченном состоянии, как и прочие качества, и конвульсивно исполнял свои функции лишь под напором неотвратимой необходимости. В этом состоянии здравый смысл заплатил портье, и, учитывая столь тягостное положение, я не виню его в том, что не заметил бессовестного обмана. Затем он же попросил проводить в комнату и робко вызвал горничную, но главное, когда та пришла, сумел внушить мне холодный, высокомерный стиль поведения, достойный истинной леди.

Вспоминаю, что бойкая горничная являла собой образец городской миловидности и живости. Все в ней: талия, чепчик, платье – казалось таким изящным, что я спросила себя, каким образом это достигнуто. Ее городской акцент своей жеманной свободой словно порицал мой провинциальный выговор, а кокетливый наряд демонстрировал легкое презрение к моей простой деревенской одежде. Но здесь уж, увы, ничего не поделаешь: остается лишь смириться. Ну ничего, будет время научиться.

Сохраняя спокойствие и сдержанность в общении с дерзкой горничной, а впоследствии и с похожим на пастора официантом в черном сюртуке и белом шейном платке, постепенно я добилась от них вежливости. Полагаю, поначалу оба решили, что я служанка, однако вскоре изменили мнение и с похвальной осторожностью избрали покровительственно-любезную манеру.

Я изо всех сил держала себя в руках до тех пор, пока не подкрепилась, не согрелась у камина и не заперлась в своей комнате, но как только опустила голову на подушку, сразу ощутила глубокое уныние. Положение мое предстало в виде жуткого призрака – безысходное, одинокое, почти лишенное надежды. Зачем я оказалась в огромном Лондоне? Что буду делать утром? Что ждет меня в жизни? Есть ли вообще друзья на белом свете? Откуда я явилась и куда пойду дальше?

Поток слез намочил подушку, омыл волосы и руки. Рыдания сменились темным периодом мрачных размышлений, но я не пожалела об отчаянном поступке и не захотела вернуться. Сильное, хотя и смутное, убеждение, что лучше идти вперед, что я могу продолжить путь, что тропа – пусть узкая и кремнистая – со временем выведет на широкую дорогу, одержало верх над остальными чувствами. Его влияние приглушило сомнения до такой степени, что в конце концов я почти успокоилась, смогла помолиться и приготовиться ко сну, но не успела погасить свечу и лечь, как ночь прорезал глубокий, низкий, мощный звук. Поначалу я его не узнала, но звук повторился двенадцать раз и вместе с колоссальным протяжным двенадцатым ударом я поняла, что лежу в тени собора Святого Павла.

Глава VI

Лондон

Утро возвестило своим приходом первый день марта. Проснувшись, я встала и, отдернув штору, увидела, как сквозь туман пробивается солнце. Над моей головой, над крышами домов, почти вровень с облаками возвышался величественный торжественный купол, синий и расплывчатый. Собор. Пока я смотрела, сердце ожило, дух начал расправлять постоянно спутанные крылья. Внезапно возникло чувство, что наконец-то я попробую жизнь на вкус. Тем утром вера моя выросла, как дерево Ионы[2], и, быстро, но тщательно одеваясь, я подумала, что приехать в Лондон было правильно. Воздух великого города дарит силы и уверенность в себе. Кто, кроме труса, согласится провести всю жизнь в деревне и навсегда обречь данные природой способности на ржавчину забвения?

Воодушевившись новыми мыслями, я больше не чувствовала себя уставшей с дороги и изможденной, и спустилась в столовую аккуратной и свежей. Когда официант принес завтрак, мне удалось говорить с ним спокойно, но жизнерадостно. Мы побеседовали минут десять, и этого времени хватило, чтобы завязать полезное знакомство.

Это был седой пожилой человек и, судя по всему, служил здесь уже лет двадцать. Я подумала, что он должен помнить двух моих дядюшек – Чарлза и Уилмонта. Пятнадцать лет назад они часто останавливались в этой гостинице. Едва я упомянула дорогие имена, как он вспомнил обоих сразу и с почтением. Благодаря семейным связям положение мое в его глазах прояснилось и упрочилось, к тому же он заметил, что я похожа на дядю Чарлза. Полагаю, так и есть, поскольку миссис Баррет не раз говорила мне то же самое. Отныне его отстраненность уступила место услужливой любезности, так что можно было не сомневаться в достойном ответе на разумный вопрос.

Окно моей маленькой гостиной выходило на узкую, тихую, чистую улицу. Прохожие появлялись здесь так же редко, как в провинциальных городках. Ничто не вызывало опасений, и я не сомневалась, что могу отважиться выйти на улицу одна.

После завтрака я отправилась на прогулку. Сердце наполнилось вдохновением и радостью, как перед увлекательным приключением. Вскоре я оказалась в известном, классическом месте: на Патерностер-роу, – вошла в принадлежавший некоему мистеру Джонсу книжный магазин и купила маленькую книжку (роскошь, которую вряд ли могла себе позволить), чтобы в знак благодарности отправить ее в подарок миссис Баррет. За прилавком стоял сам мистер Джонс – сухой деловой джентльмен.

То утро я провела необычайно плодотворно. Оказавшись перед собором Святого Павла, вошла и поднялась в купол, откуда взору открылся весь Лондон с рекой, мостами и церквями. Как на ладони простиралось передо мной древнее Вестминстерское аббатство, освещенные солнцем зеленые сады Темпла, отделенное от земли легкой дымкой сияющее голубое небо ранней весны.

Спустившись, пошла туда, куда в легком экстазе свободы и радости случайно повели ноги, и каким-то удивительным образом попала в гущу городской жизни, на Стрэнд, и наконец-то увидела и почувствовала Лондон. Поднявшись по Корнхилл, оживленной улице, я даже отважилась перейти дорогу. Совершенный в одиночку, этот подвиг доставил пусть и неразумное, но глубокое удовольствие. Позже я увидела Уэст-Энд, парки, прекрасные площади, но все равно больше всего полюбила Сити, где сосредоточен серьезный бизнес, который суета и шум не скрывают, а воплощают в звуках и картинах. Сити зарабатывает на жизнь, в то время как Уэст-Энд наслаждается радостями жизни. Если Уэст-Энд развлекает, то Сити глубоко волнует и возбуждает.

Наконец, устав и проголодавшись (уже несколько лет не испытывала такого здорового голода), около двух часов дня я вернулась в свою темную старую тихую гостиницу и с аппетитом съела отбивную с тушеными овощами. И то и другое оказалось отменным: намного лучше тех крохотных кусочков непонятно чего, которые кухарка мисс Марчмонт подавала доброй покойной госпоже, а заодно и мне. О них даже вспоминать не хотелось! Восхитительно уставшая, я прилегла на три составленных стула (дивана в комнате не было) и провалилась в сон, а проснувшись, два часа провела в раздумье.

Настроение, направление мысли, да и все сопутствующие обстоятельства, благоприятствовали новому, решительному и смелому – возможно, даже отчаянному – образу действий. Терять было нечего. Невыразимое отвращение к прошлому существованию исключало возвращение в родные края. Если не удастся преуспеть в задуманном, кто, кроме меня, пострадает? Если умру вдали от (хотелось сказать «дома», но дома у меня не было) Англии, кто заплачет?

Я умела страдать и терпеть. Привыкла к страданиям. Сама смерть не внушала мне такого ужаса, как взращенным в неге богачам. Я всегда смотрела на смерть спокойно. Мысленно подготовившись к любым последствиям, составила план действий.

В тот же вечер новый друг, официант, снабдил меня сведениями о судах, отправляющихся в континентальный порт Бу-Марин. Выяснилось, что время терять нельзя, ибо следовало безотлагательно подняться на палубу. Можно было бы дождаться утра, но существовала опасность опоздать.

– Лучше займите койку сегодня же, – посоветовал официант.

Я согласилась, оплатила счет и отблагодарила благожелателя суммой, которую теперь сама считаю королевской. Он же, видимо, счел ее абсурдной, ибо, спрятав деньги в карман, усмехнулся, выражая мнение о здравомыслии дарительницы, и отправился вызывать экипаж. Затем, отрекомендовав меня вознице, дал указание отвезти на пристань, но не оставлять среди матросов. Тот пообещал, однако слова не сдержал, а, напротив, принес меня в жертву, подал как ростбиф, высадив прямо среди не ведавших приличий моряков.

Наступил кризис. Уже стемнело. Выполнив свою миссию, возница тут же уехал, а матросы вступили в борьбу за меня и мой саквояж. Их крики я слышу даже сейчас: они потрясли мою скромную философию больше, чем сумрак, одиночество или странность обстановки. Когда один положил руку на саквояж, я отнеслась к этому спокойно, но когда другой коснулся меня, возмутилась, стряхнула его ладонь и сразу шагнула в лодку, строго и твердо приказав поставить саквояж рядом, что и было немедленно исполнено, поскольку хозяин выбранной лодки сразу превратился в союзника и поспешно отчалил от берега.

Вода казалась черной, как поток чернил, и в ней отражались огни строений на берегу и качающихся на волнах судов. Меня подвезли к выстроившимся в ряд кораблям, и при свете фонаря удалось прочитать их начертанные белой краской на темном фоне названия: «Океан», «Феникс», «Консорт», «Дельфин», – однако моего, который назывался «Стремительный», не было: очевидно, стоял дальше.

Мы продолжили путь в темноте, и мне почему-то подумалось о Хароне, перевозящем одинокие души через Стикс в страну теней. Сидя в утлой лодчонке под дождем, ощущая на лице порывы холодного ветра, с двумя грубыми гребцами в качестве спутников, чьи крики по сей день оскорбляют мой слух, я спросила себя, испытываю ли ужас или отчаяние, и ответила, что не чувствую ни того ни другого, хотя в жизни, случалось, пугалась в куда более безопасных ситуациях.

Как такое возможно? Почему вместо уныния и беспомощности я испытываю воодушевление и бодрую бдительность? Бог есть…

Наконец из темноты показался «Стремительный» – белый и сияющий.

– Вы на месте! – провозгласил матрос и немедленно потребовал шесть шиллингов.

– Слишком много, – возразила я.

Он отгреб от корабля и заявил, что не выпустит, пока не заплачу. С борта за происходящим наблюдал молодой человек – как впоследствии выяснилось, стюард – и улыбался в предвкушении грядущей битвы. Чтобы разочаровать его, я не стала спорить и заплатила. Трижды в тот день отдавала кроны там, где хватило бы нескольких шиллингов, успокаивая себя мыслью, что такова цена опыта.

– Они вас обманули! – ликующе провозгласил стюард, стоило мне подняться на борт.

Ограничившись флегматичным «знаю», я поспешила вниз.

В женской каюте меня встретила полная, статная, эффектная особа, но в ответ на просьбу показать койку окинула суровым взглядом и пробормотала, что, как правило, в такое время пассажиры на борт не поднимаются, и вообще не выразила намерения держаться любезно. Как странно: лицо такое хорошенькое и в то же время надменное!

– Не отправляться же мне обратно, – возразила я. – Так что вам все-таки придется показать мою койку.

Не скрывая недовольства, она наконец указала на свободное место, я сняла шляпу, сложила вещи и легла. Первые трудности были преодолены, небольшая победа одержана. Бездомный, одинокий, блуждающий ум получил время для короткого отдыха. Пока «Стремительный» не войдет в гавань, как мне казалось, можно просто лежать… О господи! Как же я заблуждалась! За всю ночь я не сомкнула глаз и к утру – измученная, раздраженная – пребывала в состоянии, близком к трансу.

Дело в том, что стюардесса что-то не поделила со своим сыном – тем самым молодым стюардом, – и он то и дело входил и выходил, бесцеремонно хлопая дверью. Эти двое спорили, ругались, ссорились и мирились. В то же время она писала письмо домой – вроде бы отцу – и, не обращая на меня никакого внимания (возможно, полагала, что я крепко сплю) читала вслух отрывки. Некоторые из этих пассажей содержали семейные секреты и касались какой-то Шарлотты – младшей сестры, которая, как явствовало из послания, готовилась вступить в романтический и неразумный брак. Леди громко протестовала против предосудительного союза. Почтительный сын с презрением осмеял переписку матери, а та в ответ набросилась на него с бранью. Пара выглядела странной. Стюардессе было лет тридцать девять – сорок. Полная сил, цветущая, словно двадцатилетняя девушка, она производила впечатление особы жесткой, самодовольной и вульгарной, ум и тело которой отличались бесстыдством и несокрушимостью. Думаю, что с детства ей пришлось жить в общественных заведениях, а в юности, скорее всего, она работала официанткой в какой-нибудь забегаловке.

Ближе к утру разговор перешел на новую тему. Стюардесса принялась рассуждать о неких Уотсонах: хорошо знакомых ей и высокочтимых благодаря своей щедрости пассажирах, – которые, как она с гордостью заявила, пересекая пролив, всякий раз одаривают ее небольшим состоянием.

На заре вся команда корабля пришла в движение, а с восходом солнца на борт начали подниматься пассажиры. Уотсонов стюардесса встретила едва ли не с распростертыми объятиями. Их было четверо: двое мужчин и две дамы. Следом за ними появилась молодая леди, которую провожал джентльмен благородной, хотя и вялой наружности.

Уотсоны, несомненно, располагали значительным состоянием, о чем свидетельствовали их манеры. Дамы – обе молодые, привлекательные, а одна и вовсе красавица – были одеты дорого, модно и до нелепости несоответствующе обстановке. Шляпки с яркими цветами, бархатные накидки и шелковые платья больше подошли бы для променада в парке, чем для сырой палубы пакетбота. Мужчины: низкорослые, толстые, некрасивые и вульгарные – представляли собой столь яркий контраст с дамами, что вызывали улыбку. Тот, что постарше, и вовсе выглядел отталкивающе: неприятный, с огромным животом. Как скоро выяснилось, это был то ли муж, то ли жених. Открытие привело меня в изумление, а потом, когда заметила, что, вместо того чтобы пребывать в тоске от такого союза, леди веселилась едва ли не до головокружения, и вовсе в недоумение. «Должно быть, за громким смехом она скрывает безумное отчаяние», – подумалось мне, но в ту самую минуту, когда эта мысль посетила вялое сознание, она игриво подошла ко мне (я тихо и уединенно стояла возле борта), совершенной незнакомке, со складной скамеечкой в руках и с улыбкой поразительной, пугающе легкомысленной, хотя и продемонстрировавшей великолепные зубы, предложила воспользоваться удобным приспособлением. Я отказалась – разумеется, со всей возможной вежливостью, – и она так же легко и беззаботно удалилась, оставив меня гадать, что заставило ее, столь жизнерадостную и добродушную, связать судьбу с таким человеком.

Леди, которую провожал джентльмен, белокурая и хорошенькая, в простом ситцевом платье, соломенной шляпке без украшений и грациозно накинутой на плечи большой шали выглядела совсем девочкой. Я заметила, что, прежде чем покинуть подопечную, провожатый окинул пассажиров оценивающим взглядом, словно решал, можно ли оставить ее в такой компании. От дам в ярких шляпках он тут же с нескрываемым разочарованием отвернулся, потом взглянул на меня и что-то сказал девушке (дочери, племяннице или кем там она ему доводилась). Леди тоже посмотрела в мою сторону и слегка изогнула в усмешке короткую очаровательную губку. Трудно сказать, что именно спровоцировало столь презрительное выражение: моя внешность или скромное траурное одеяние, – но, скорее всего, и то и другое. Пробил колокол. Джентльмен (впоследствии я узнала, что это был ее отец) покинул борт, и корабль отправился в путь.

Иностранцы говорят, что только английские девушки способны путешествовать в одиночку, и не перестают удивляться беспечности их родителей и опекунов. Отвагу этих молодых особ некоторые называют мужеподобной и неприемлемой, а их самих считают пассивными жертвами образовательно-теологической системы, безрассудно пренебрегающей должным «надзором». Относилась ли эта конкретная молодая леди к таковым, до поры до времени я не знала, однако вскоре выяснилось, что пребывание в одиночестве не в ее вкусе. Пару раз она прошлась туда-сюда по палубе, с легким презрением посмотрела на порхающих в шелках и бархате дам, а также на танцующих вокруг них медведей, и в конце концов подошла ко мне.

– Вам нравится путешествовать морем?

На ее бесхитростный вопрос я ответила, что впервые на корабле и пока не поняла.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула незнакомка. – Завидую вам: свежие впечатления так приятны! Теперь, когда у меня их так много, совсем забыла первые. Давно пресытилась и морем, и всем прочим.

Я не сдержала улыбки, и она искренне возмутилась:

– Вам смешно? Но почему?

– Потому что вы слишком молоды, чтобы чем-то пресытиться.

– Мне уже семнадцать, – чуть обиженно возразила особа.

– А на вид не больше пятнадцати. Любите путешествовать без сопровождающих?

– Еще не хватало! Да я уже раз десять пересекала пролив одна. Впрочем, не совсем: стараюсь находить компанию.

– Вряд ли на сей раз удастся, – кивком указала я на Уотсонов, которые громко смеялись и вообще создавали на палубе чрезвычайно много шума.

– Только не с этими отвратительными мужчинами и женщинами, – заметила девушка брезгливо. – Таким нужно путешествовать третьим классом. Вы едете в школу?

– Нет.

– А куда?

– Понятия не имею. Знаю только, что в порт Бу-Марин.

Она, казалось, удивилась, но тут же беззаботно продолжила:

– А я в школу. О, я так много иностранных школ уже сменила, но все равно осталась полной невеждой. Ничего не знаю. Совсем ничего, уверяю вас. Правда, очень хорошо играю на фортепиано и танцую, неплохо говорю по-немецки и по-французски, но читаю и пишу хуже. Представляете, однажды меня попросили перевести на английский язык страницу из какой-то немецкой брошюрки, и я не смогла. Папа страшно расстроился и сказал, что месье Бассомпьер – мой крестный отец и опекун, который оплачивает учебу, – выбросил деньги на ветер. Должна признаться, в таких предметах, как история, география, арифметика, и им подобных я сущий младенец. И еще я ужасно слаба и в грамматике, и в правописании на английском, вдобавок совсем забыла свою религию. Считаюсь протестанткой, но вовсе не уверена, что таковой являюсь. Не понимаю разницы между католичеством и протестантством, но нисколько не переживаю по этому поводу. Когда-то была лютеранкой в Бонне – милом Бонне, очаровательном Бонне, где так много красивых студентов. У каждой симпатичной девочки из нашей школы был поклонник. Они знали, когда у нас заканчивались уроки, и почти ежедневно провожали по бульвару. «Schönes Mädchen!»[3] – неслось нам вслед. Я была так счастлива в Бонне!

– А где вы учитесь сейчас? – поинтересовалась я.

– Ну, в этом…

Должна пояснить, что мисс Джиневра Фэншо (именно так звали молодую леди) использовала местоимение «это» в качестве временной замены настоящего названия. Такова была ее привычка: «это» появлялось на каждом повороте разговора в роли удобного синонима недостающего слова в любом языке, на котором ей приходилось общаться. Эту полезную привычку она переняла у француженок. Как выяснилось, в этот раз короткое словечко «это» заменило не что иное, как сам город Виллет – великолепную столицу великолепного королевства Лабаскур.

– Вам нравится Виллет? – спросила я.

– Довольно милый город. Местные жители ужасно глупы и вульгарны, однако есть приятные английские семьи.

– Учитесь в школе?

– Да.

– В хорошей?

– О нет! Школа отвратительная, но каждое воскресенье ухожу и совершенно забываю о maîtresses, professeurs, élèves[4] и посылаю уроки au diable[5]. – Конечно, по-английски вряд ли кто-то осмелится выразиться столь откровенно, но по-французски высказывание прозвучало вполне нормально.

– А потому живу чудесно. Опять надо мной смеетесь?

– Нет. Просто улыбаюсь собственным мыслям.

– И о чем же думаете? – спросила собеседница, но тут же, не дожидаясь ответа, потребовала: – Нет, лучше скажите, куда едете.

– Куда приведет судьба: надо как-то зарабатывать на жизнь.

– Зарабатывать! – потрясенно воскликнула она. – Значит, вы бедны?

– Как Иов[6].

– Ах как неприятно! – заметила юная особа после короткого молчания. – Но я понимаю, что такое быть бедным: мои родные тоже небогаты – папа, мама, все. Папа – капитан Фэншо, офицер, – получает половину жалованья, однако имеет благородное происхождение, так что некоторые наши родственные связи очень значительны. Но помогает нам только мой дядюшка и крестный месье Бассомпьер, который живет во Франции. Он оплачивает обучение девочек – у меня пять сестер и три брата, – чтобы все мы могли удачно выйти замуж. Полагаю, это значит – за старых состоятельных джентльменов, как моя старшая сестра Августа, у которой муж намного старше папы. Она очень красива – не то что я: темноволосая, яркая. Ее муж, мистер Дэвис, переболел в Индии желтой лихорадкой и стал такого же цвета, как гинея, зато богат: у Августы есть собственный экипаж, слуги. Мы все считаем, что она прекрасно устроена. Во всяком случае, это намного лучше, чем самой зарабатывать на жизнь, как вы сказали. Кстати, вы считаете себя умной?

– Нет, скорее нет.

– Умеете играть, петь, знаете иностранные языки?

– Нет-нет, ничего такого!

– И все же я думаю, что вы умны, – подавив зевок, заметила мисс Фэншо. – У вас, кстати, бывает морская болезнь?

– Не знаю. А что это такое?

– О, это ужасное состояние, и я так страдаю! Без нее ни разу не обошлось. Вот и сейчас уже чувствую ее приближение. Пойду вниз и ни за что не стану просить о помощи эту мерзкую толстую стюардессу. Heureusement je sais faire aller mon monde[7].

Мисс Фэншо удалилась. Вскоре за ней последовали и другие пассажиры, и весь день я оставалась на палубе одна. Когда вспоминаю спокойное, даже счастливое состояние этих часов и в то же время думаю об опасном – некоторые сказали бы, безнадежном – положении, в котором оказалась волей судьбы, чувствую, что поистине

Не в четырех стенах – тюрьма,

Не в кандалах неволя.[8]

Опасности, одиночество, неясное будущее не кажутся тягостным злом, пока есть здоровье, силы и способности, особенно если свобода подставляет крепкие крылья, а надежда освещает путь яркой звездой.

Мне стало плохо значительно позже, чем мы миновали Маргит, так что я успела вдохнуть свежий ветер, насладиться вздымающимися водами пролива, полетом морских птиц, белизной далеких парусов, мирным, хотя и облачным, низко нависшим небом. В мечтах европейский континент представлялся далекой сказочной страной. Солнце освещало его, превращая длинную береговую линию в золотую полосу. Сияющий образ украшал старинный городок с белоснежной башней, зеленые леса, острые горные вершины, мягкие пастбища и полноводные потоки. Фоном служило торжественное синее небо, а на нем волшебной королевской милостью с севера на юг протянулся согнутый Богом лук – арка надежды.

Если желаете, читатель, уберите все это – но лучше оставьте и снабдите мудрой моралью, начертав ее красивым крупным почерком: «Мечты не что иное, как искушение и обман».

Ощутив тяжкий приступ морской болезни, я побрела вниз, в каюту.

Койка мисс Фэншо оказалась рядом с моей. Должна с сожалением признаться, что во время нашего общего мучения соседка то и дело терзала меня своим безжалостным эгоизмом. Трудно представить пациентку более беспокойную и требовательную. По сравнению с ней Уотсоны, которым тоже было плохо и за которыми стюардесса ухаживала с бесстыдной пристрастностью, казались настоящими стоиками. С тех пор я не раз замечала, что особы легкого, беззаботного темперамента и белокурой хрупкой красоты в стиле мисс Фэншо отличаются полной неспособностью терпеть страдания. В неблагоприятной обстановке они мгновенно прокисают, как слабое пиво во время грозы. Мужчина, который отважиться взять в жены подобную особу, обязан гарантировать ей безмятежное солнечное существование. Возмутившись наконец докучливой сварливостью Джиневры, я лаконично попросила перестать ныть. Отпор пошел на пользу, причем – что весьма отрадно – симпатия ее ко мне ничуть не уменьшилась.

С наступлением ночи море разыгралось не на шутку: теперь уже о борт бились тяжелые волны. Странно было представлять вокруг лишь тьму и черную воду, чувствуя при этом, что корабль настойчиво продолжает свой непроторенный путь, упорно преодолевая шум, накатывающиеся валы и поднимающийся шторм. Мебель начала падать, и пришлось ее привязывать. Пассажирам стало еще хуже. Мисс Фэншо со стоном заявила, что умирает.

– Только не сейчас, дорогая, – заметила стюардесса. – Потерпите немного, уже входим в порт.

И действительно, еще через четверть часа наступило спокойствие, а около полуночи путешествие закончилось.

Я жалела. Да, жалела. Время отдыха иссякло, а трудности – неизбежные, неисчислимые трудности – снова стали реальностью. Стоило выйти на палубу, как холодный воздух и кромешная ночная тьма словно решили наказать за своеволие мечты: светившиеся вокруг чуждой гавани огни чуждого портового городка встретили враждебно, словно неисчислимые коварные взгляды. Веселая компания поднялась на борт, чтобы встретить Уотсонов, целое дружное семейство окружило и увлекло мисс Фэншо, и только я… Но нет, ни на миг не осмелилась я задуматься и сравнить себя с ними.

И все же надо было где-то переночевать. Суровая необходимость не оставляла выбора. Заплатив стюардессе – причем она явно удивилась, получив на пару монет больше, чем грубый расчет оценивал мою состоятельность, – я попросила:

– Будьте добры, подскажите какую-нибудь тихую респектабельную гостиницу.

Она не только дала нужные указания, но и позвала носильщика, чтобы проводил (вещей у меня не было – мой саквояж уже отправился на таможню).

Я последовала за этим человеком по грубо вымощенной, освещенной лишь неверным мерцанием луны улице, и носильщик привел в гостиницу. Я предложила шестипенсовик, однако он отказался взять. Полагая, что его не устроила сумма, я заменила монету шиллингом, однако и его он отклонил, что-то резко буркнув на незнакомом языке. В освещенный холл вышел портье и на ломаном английском пояснил, что здесь иностранные деньги хождения не имеют. Я дала ему соверен для обмена и, уладив эту проблему, попросила комнату. Ужинать из-за морской болезни, волнения и слабости я не могла и, когда наконец за мной закрылась дверь крошечной комнаты, несказанно обрадовалась – опять появилась возможность отдохнуть, хотя наутро облако сомнений осталось таким же плотным и густым, необходимость приложения немыслимых усилий еще больше обострилась, опасность нищеты приблизилась, а борьба за существование ожесточилась.

Глава VII

Виллет

Утром я проснулась с обновленной отвагой и освеженным сознанием. Физическое недомогание больше не ослабляло разум; мысль работала ясно и четко.

Едва успев одеться, я услышала стук в дверь и, ожидая увидеть горничную, пригласила:

– Войдите.

Однако на пороге появился сурового вида мужчина и с грубым акцентом безапелляционно потребовал:

– Дайте ваш ключ, мисс.

– Зачем? – удивилась я.

– Дайте! – повторил он раздраженно и, почти выхватив из руки ключ, добавил: – Хорошо! Скоро принесу чемодан.

К счастью, ничего страшного не произошло: это оказался таможенный служащий. Где позавтракать, я не знала, но все же отправилась вниз и, к своему удивлению, обнаружила то, на что вчера от усталости не обратила внимания: оказывается, я поселилась в большом отеле. Я медленно спускалась по широкой лестнице и, останавливаясь на каждой ступеньке, поскольку торопиться было некуда, рассматривала высокий потолок, картины на стенах, большие окна, наполнявшие пространство светом, причудливо расчерченный прожилками мрамор, по которому ступала, хотя и не покрытый ковром и не очень чистый. Невольно сопоставляя увиденное с предоставленной мне комнатой – с крайней скромностью ее обстановки, – я впала в философское настроение и удивилась прозорливости персонала в размещении гостя в соответствии с его положением. Как могли корабельные и гостиничные служащие с первого взгляда определить, что я не имею никакой общественной значимости и не обременена капиталом, а значит, полное ничтожество? Факт казался любопытным и чреватым дурными последствиями: я не скрыла от самой себя, что именно он означал, однако попыталась устоять под его давлением и сохранить присутствие духа.

Спустившись наконец в просторный, залитый естественным светом холл, я интуитивно направилась в помещение, оказавшееся кофейной комнатой. Не стану отрицать, что вошла с некоторой дрожью и, не представляя, как держаться, сразу почувствовала себя одинокой, неуверенной и жалкой. С обреченным спокойствием фаталиста я села за маленький стол, и официант вскоре принес завтрак. Подозревая, что все делаю неверно, за еду я принялась в настроении, вовсе не способствующем пищеварению. За другими столами тоже завтракали, но почему-то одни мужчины. Я почувствовала бы себя намного увереннее, если бы увидела женщин, однако их не было. Впрочем, судя по всему, никто не посчитал это странностью: кое-кто из джентльменов окинул меня беглым взглядом, но ни один не проявил бесцеремонность. Полагаю, если что-то во мне и показалось эксцентричным, объяснение сосредоточилось в одном долетевшем до меня слове: anglaise[9].

После завтрака нужно было куда-то двигаться. Но в каком направлении? «Отправляйся в Виллет», – посоветовал внутренний голос, основываясь, без сомнения, на небрежно брошенных на прощание легкомысленных фразах мисс Фэншо: «Было бы хорошо, если бы вы поступили работать к мадам Бек: у нее есть малыши, за которыми нужно присматривать. А еще ей требуется гувернантка (во всяком случае, требовалась два месяца назад)».

Кто такая эта мадам Бек и где ее искать, я понятия не имела, потому что ответа на свой вопрос не получила: друзья так торопили мисс Фэншо, что она оставила его без внимания. Решив, что живет таинственная мадам, скорее всего, в Виллете, я поехала туда. Расстояние от портового городка составляло сорок миль. Я понимала, что хватаюсь за соломинку, однако в том омуте, где оказалась, схватилась бы даже за ряску. Разузнав, как добраться до Виллета, и заплатив за место в дилижансе, отправилась в призрачную даль. Прежде чем осудить безрассудство поступка, читатель, оглянитесь туда, где я начала путь; представьте пустыню, которую покинула, вспомните, какой малостью рисковала. В моем поединке с судьбой нельзя было проиграть, хотя выигрыш казался почти невероятным.

Решительно отрицаю обладание творческим темпераментом, и все же, должно быть, не лишена некой способности получать максимальное удовольствие, когда обстоятельства соответствуют моему вкусу. Я наслаждалась тем днем, несмотря на то что ехали мы медленно, было холодно, шел дождь, а путь лежал по голой, плоской, лишенной деревьев равнине. Вдоль дороги, подобно вялым змеям, ползли илистые каналы. Скучно подстриженные ивы обрамляли ровные, похожие на огороды поля. Даже небо выглядело монотонно-серым; атмосфера казалась влажной и лишенной воздуха. И все же среди мертвенного окружения сердце мое нежилось в солнечных лучах. Чувства эти, однако, ограничивались тайным, но упорным сознанием тревоги, караулившей удовольствие подобно тому, как подстерегает добычу тигр. В ушах неумолчно звучало дыхание хищника; его яростное сердце билось рядом с моим; зверь не шевелился в убежище, однако я ощущала его присутствие, зная, что он дожидается лишь заката, чтобы выскочить из засады и наброситься на жертву.

Я надеялась приехать в Виллет засветло и тем самым избежать глубокой растерянности, в которую темнота погружает того, кто впервые оказывается в незнакомом месте, однако из-за медленного движения, долгих остановок, густого тумана и мелкого, но упорного дождя уже к тому времени, когда мы достигли предместий, на город опустилась плотная тьма.

Знаю, что дилижанс проехал сквозь охраняемые часовыми ворота: это я увидела при свете фонарей, – затем, миновав топкий участок, покатился по каменистой мостовой. Возле конторы лошади остановились, кондуктор что-то объявил, и пассажиры сошли. Первым делом следовало получить саквояж – дело ничтожное, но важное. Я поняла, что лучше не проявлять явного нетерпения и настойчивости, а спокойно ждать, наблюдая за разгрузкой другого багажа, пока не увижу своего, чтобы быстро его забрать. Поэтому встала в стороне и сосредоточила взгляд на той части экипажа, где при погрузке заметила свой маленький чемодан под грудой других вещей, которые сейчас постепенно переходили в руки хозяев.

Я была уверена, что вот-вот увижу свой саквояж, однако его не было. Перед отправлением я привязала карточку со своим именем и пунктом назначения зеленой лентой, чтобы заметить ее с первого взгляда, однако сейчас ничего зеленого не было. Весь багаж был уже снят – каждая коробка, каждый сверток. Клеенка была поднята, и я ясно видела, что не осталось ни единого зонта или плаща, ни единой трости и шляпной коробки.

Но где же мой саквояж со скудной одеждой и маленьким бумажником, хранившим остатки пятнадцати фунтов?

Я задаю этот вопрос сейчас, но не могла задать его тогда. Не могла сказать ровным счетом ничего, не владея ни единой французской фразой. А весь мир вокруг невнятно бормотал по-французски и только по-французски. Что оставалось делать? Подойдя к кондуктору, я просто положила ладонь на его рукав, показала на какой-то чемодан, потом на крышу дилижанса и постаралась выразить вопрос глазами. Неправильно меня поняв, кондуктор схватил чужой багаж и собрался его погрузить.

– Не трогайте, будьте добры, – произнес мужской голос на хорошем английском, но тут же исправился, перейдя на местное наречие: – Qu’est-ce que vous faîtes donc? Cette malle est à moi![10]

Я же, услышав родную речь, возликовала и, обернувшись, обратилась к незнакомцу, в растерянности даже не заметив, как тот выглядит:

– Сэр, я не говорю по-французски. Не могли бы вы спросить этого человека, куда делся мой саквояж?

Не обращая внимания, к какому лицу поднимаю глаза, я ощутила в его выражении удивление и сомнение в уместности вмешательства.

– Спросите, и я в долгу не останусь, – взмолилась я.

Не знаю, как воспринял мои слова незнакомец, но произнес тоном джентльмена (то есть не грубо и не оскорбительно):

– Как выглядел ваш багаж?

Я описала, не забыв зеленую ленту, после чего мужчина взял кондуктора под руку и, как я поняла сквозь поток французской речи, прочесал вдоль и поперек. Наконец повернулся ко мне:

– Этот умник говорит, что был перегружен, и ему пришлось снять ваш саквояж сразу, как только его положили. Он остался в Бу-Марин вместе с некоторыми другими вещами. Обещал завтра же его сюда отправить, так что послезавтра сможете забрать в конторе.

– Спасибо, – поблагодарила я, окончательно расстроившись.

Что же теперь делать? Возможно, английский джентльмен заметил, как изменилось мое лицо, поэтому участливо спросил:

– У вас есть в городе друзья?

– Нет. И куда идти, я не знаю.

Наступила короткая пауза, я наконец взглянула на собеседника и в свете фонаря увидела молодого привлекательного мужчину, по моим понятиям – лорда, хотя природа могла создать его и принцем. Лицо показалось мне благородным: уверенным, но не дерзким, мужественным, но не властным. Я отвернулась, поскольку надежды на помощь от такого небожителя не могло быть.

– В саквояже остались все ваши деньги? – уточнил джентльмен, удержав меня за руку.

– Нет, слава богу, – с огромной радостью ответила я. – В кошельке достаточно монет, чтобы дотянуть до послезавтра в какой-нибудь дешевой гостинице. Но я впервые в городе и ничего здесь не знаю.

– Могу дать адрес вполне подходящей гостиницы, – предложил незнакомец. – Это недалеко, так что легко найдете.

Он вырвал из записной книжки листок, начертал несколько слов и отдал мне. Я подумала, что прекрасный принц невероятно добр, а что касается недоверия к нему самому, его совету или адресу, то с тем же успехом можно было бы скептически отнестись к Библии. Лицо джентльмена выражало участие, а глаза светились благородством, когда он пояснил:

– Кратчайший путь лежит по бульвару и через парк, однако сейчас уже поздно и темно, так что я вас немного провожу.

Он тронулся в путь, а я последовала за ним сквозь тьму и мелкий пронизывающий дождик. Бульвар оказался пустынным, с мокрой грязной аллеей и низко склонившимися деревьями, с которых капала вода, а парк встретил кромешной тьмой. В двойном мраке деревьев и тумана я не видела своего проводника, а лишь слышала его поступь, однако не испытывала ни тени страха. Думаю, могла бы следовать за ним ночью до самого края земли.

– Ну вот, – заговорил джентльмен, когда парк закончился. – Теперь идите по этой широкой улице, пока не увидите ступени: их освещают два фонаря. Спуститесь по ним на другую, узкую улицу и в конце ее найдете свою гостиницу. Там говорят по-английски. Можно считать, что ваши затруднения закончились. Доброй ночи.

– Доброй ночи, сэр, – ответила я. – Примите мою искреннюю благодарность.

Мы расстались.

Воспоминание о лице этого человека, освещенном сочувствием к одиночеству, о его голосе, выдававшем рыцарственную по отношению к нужде и слабости натуру, равно как воспоминание о его молодости и красоте, долго согревало мое сердце. Незнакомец оказался истинным английским джентльменом.

Я пошла в указанном направлении мимо великолепных домов, больше похожих то ли на дворцы, то ли на соборы. Когда шла по галерее, из-за колонны внезапно показались два человека с усами. Оба курили сигары и были одеты с претензией на звание благородных господ, однако – бедняги! – оказались плебеями в душе. Заговорили развязно, и хоть я шла быстро, долго не отставали. Наконец показался полицейский патруль, и опасные преследователи поспешили скрыться в темном переулке, однако успели настолько меня напугать, что я уже не понимала, где нахожусь. Лестницу, должно быть, давно прошла. Запыхавшись, с тяжело бьющимся от волнения сердцем, я остановилась в растерянности. Страшно было снова столкнуться с бородатыми преследователями, однако ничего иного, кроме как направиться в обратную сторону в поисках освещенных ступеней, не оставалось.

Наконец я нашла старую, стертую лестницу и, решив, что именно о ней и шла речь, спустилась. Улица, на которой оказалась, действительно выглядела узкой, к тому же тихой, относительно чистой и аккуратно вымощенной. Вот только гостиницы на ней не было. Я медленно пошла вперед и заметила свет над дверью большого, возвышавшегося над окружающими постройками здания. Здесь вполне могла располагаться гостиница. Колени дрожали от усталости и волнения, но я все же ускорила шаг.

Однако это оказалась вовсе не гостиница. Импозантные ворота украшала медная табличка: «Пансионат для девочек мадам Бек».

Я вздрогнула. В голове вихрем пронесся сонм мыслей, но я не услышала ни одной: не было времени, – так что Провидение приказало: «Остановись здесь. Это и есть твоя гостиница».

Судьба сжала мою руку всесильной дланью, овладела разумом и властно повелела действовать. Я позвонила.

Пока ждала, ни о чем не думала: просто смотрела на мокрые камни мостовой, в которых отражался свет лампы, считала их, замечала форму, – позвонила снова. Наконец дверь открылась. Передо мной стояла бонна в красивом чепце, и я спросила:

– Можно побеседовать с мадам Бек?

Думаю, заговори я по-французски, она бы меня не впустила, но, услышав английскую речь, решила, что иностранная учительница пришла по делам пансионата, и, несмотря на поздний час, позволила войти без единого слова возражения или момента сомнения.

Вскоре я уже сидела в холодной сверкающей гостиной с погасшим фарфоровым камином, позолоченными орнаментами на стенах и до блеска отполированным полом. Часы на каминной полке пробили девять.

Ожидание длилось четверть часа. Как быстро билось сердце! Меня бросало то в жар, то в холод! Я сидела, не сводя глаз с двери – большой белой двустворчатой двери, украшенной позолоченной лепниной в виде виноградных листьев. Вдруг показалось, что один лист шевельнулся. Вокруг царила тишина: даже мышь не скреблась. Белая дверь оставалась закрытой и неподвижной.

– Вы англичанка? – раздался голос возле моего локтя.

Я едва не подпрыгнула: настолько неожиданным оказался звук.

Рядом стоял вовсе не призрак и не существо потустороннего вида, а всего лишь невысокого роста полная женщина, закутанная в большую шаль поверх халата и в чистом нарядном чепце.

Я ответила, что англичанка, и сразу, без дальнейшей прелюдии, между нами завязался удивительный разговор. Мадам Бек (ибо это была она – вошла в мягких домашних туфлях через маленькую дверь за моей спиной и приблизилась неслышными шагами) исчерпала запас познаний в островной речи, спросив, англичанка ли я, и теперь продолжила бойко изъясняться уже на родном языке. Я отвечала на своем. Она немного понимала меня, но поскольку я совсем ее не понимала, хотя вместе мы создавали ужасный шум (прежде никогда не встречала и даже не представляла красноречия, подобного ее безудержному словесному потоку), прогресс оказался незначительным. Вскоре мадам позвонила и попросила о помощи, и та явилась в образе maitresse, которая когда-то жила в ирландском монастыре и считалась безупречным знатоком английского языка. Учительница эта – истинная уроженка Лабаскура – оказалась мастерицей пускать пыль в глаза. Как же она издевалась над гордой речью Альбиона! Тем не менее я честно поведала ей простую историю, которую она каким-то образом перевела: как покинула родную страну, чтобы расширить познания и заработать на хлеб; как стремлюсь приложить руки к любому полезному делу, лишь бы оно было не дурным и не унизительным; как хочу стать няней или горничной и не откажусь от посильной работы по хозяйству. Мадам выслушала внимательно, и, судя по выражению лица, история проникла в ее сознание.

– Il n’y a que les Anglaises pour ces sortes d’entreprises[11], – проговорила она. – Sontelles donc intrépides ces femmes là![12]

Она спросила, как меня зовут, сколько мне лет. Сидела и смотрела без тени жалости, но и без всякого интереса. Во время беседы лицо ее не выражало ни симпатии, ни презрения. Стало ясно, что чувства над ней не властны. Она наблюдала и слушала серьезно и внимательно, полагаясь на собственные суждения. Послышался удар колокола.

– Пора к вечерней молитве, – заключила мадам Бек и, поднявшись, через переводчицу порекомендовала мне уйти и вернуться завтра.

Это меня никак не устраивало: вновь предстать перед опасностями тьмы и улицы было выше моих сил. Со всей энергией, заключенной в сдержанной, скромной манере, я обратилась лично к госпоже, а не к учительнице:

– Поверьте, мадам: если немедленно примете меня на работу, интересы ваши нисколько не пострадают, а, напротив, будут полностью соблюдены. Увидите, что своим трудом я в полной мере оправдаю жалованье. Если наймете меня сейчас же, это будет тем лучше, что я смогу остаться на ночь: не зная языка и не имея знакомых, как мне удастся найти приют?

– Верно, – ответила мадам Бек. – Но вы можете представить хотя бы рекомендации?

– Ни единой.

Она спросила о моем багаже, и я ответила, что он скоро прибудет. Она опять задумалась. В этот момент в вестибюле послышались мужские шаги, быстро направлявшиеся к выходу (продолжу рассказ так, как будто понимала все, что происходит, хотя тогда разговор оставался загадкой, и лишь впоследствии я услышала его в переводе).

– Кто уходит? – осведомилась мадам Бек, обратив внимание на шаги.

– Месье Поль, – ответила учительница. – Сегодня вечером он читал первому классу.

– Именно его я сейчас хочу видеть больше всех. Позовите.

Учительница бросилась к двери гостиной и окликнула месье Поля. Тот вошел: маленький, темноволосый, худой, в очках.

– Кузен, – обратилась к нему мадам Бек, – мне необходимо ваше суждение. Всем известно, насколько вы искусны в физиономике. Используйте свое мастерство, прочитайте это лицо.

Очки сосредоточились на мне. Решительно сжатые губы, нахмуренный лоб доказывали, что он видит меня насквозь, невзирая на покровы и завесы.

– Прочитал, – наконец заявил он.

– Et qu’en dites vous?[13]

– Mais… bien des choses[14], – не замедлил с ответом оракул.

– Хорошего или плохого?

– Несомненно, и того и другого, – заверил прорицатель.

– Можно верить ее словам?

– Вы обсуждаете важное дело?

– Она просится на работу в качестве бонны или гувернантки, рассказывает заслуживающую доверия историю, но не может предоставить рекомендаций.

– Иностранка?

– Судя по всему, англичанка.

– Говорит по-французски?

– Ни слова.

– Понимает?

– Нет.

– Можно говорить при ней прямо?

– Несомненно.

Он посмотрел пристально.

– Вы нуждаетесь в ее услугах?

– Не отказалась бы. Вам известно, насколько отвратительна мне мадам Свини.

Месье Поль снова уставился на меня. Последовавшее суждение оказалось столь же неопределенным, как и предыдущее высказывание.

– Наймите ее. Если добро возобладает в этой натуре, поступок принесет благо; если же зло… eh bien! Ma cousine, ce sera toujours une bonne oeuvre[15].

Поклонившись и пожелав bon soir[16], невнятный повелитель моей судьбы удалился.

Мадам Бек наняла меня в тот же вечер. По Божьему благословению я была избавлена от необходимости вновь оказаться на темной, страшной, враждебной улице.

Глава VIII

Мадам Бек

Получив задание позаботиться о новенькой, длинным узким коридором учительница привела меня в заграничную кухню – очень чистую, но очень странную. Казалось, там не было главного – средства приготовления еды: очага или печи. Тогда я не поняла, что занимавшая один из углов массивная черная плита успешно заменяет и то и другое. Поверьте, гордость вовсе не подняла голову в душе, и все же я испытала облегчение, когда, вместо того чтобы оставить в кухне, как можно было предположить, меня провели в маленькую внутреннюю комнату под названием «кабинет», и повариха в кофте, короткой юбке и деревянных башмаках принесла ужин, а именно: поданное в странном – кислом, но приятном – соусе мясо неизвестного происхождения, мелко порезанный картофель, приправленный непонятно чем – полагаю, уксусом и сахаром, – кусок хлеба с маслом и печеную грушу. Отчаянно проголодавшись, я быстро и с благодарностью все это съела.

После prière du soir[17] мадам пришла еще раз на меня посмотреть и захотела, чтобы я отправилась с ней наверх. Через вереницу необычайно странных каморок – как оказалось впоследствии, некогда бывших монашескими кельями, так как здание являлось частью монастыря, – через часовню – длинную, низкую, мрачную, где на стене висело бледное распятие и тускло горели две свечи, – она привела меня в комнату, где в трех крошечных кроватках спали три девочки. Из-за раскаленной печи здесь царила гнетущая духота. Очевидно, чтобы исправить положение, в воздухе витал аромат: скорее сильный, чем деликатный, и совершенно неожиданный в данных обстоятельствах, напоминавший сочетание дыма с некой алкогольной эссенцией – скорее всего виски.

Возле стола, где, забытая в подсвечнике, догорала свеча, в глубоком кресле крепко спала мужеподобная женщина, странно одетая – в нескромное полосатое шелковое платье и шерстяной передник – матрона. Завершая сюжет и не оставляя сомнений в положении вещей, у локтя спящей красотки стояла бутылка и пустой стакан.

С величайшим самообладанием мадам созерцала эту картину, не улыбалась и не хмурилась. На невозмутимо спокойном лице не отразилось даже тени гнева, отвращения или удивления. Она даже не разбудила даму! А безмятежно указала на четвертую кровать, давая понять, что это мое место, затем, погасив свечу и заменив ее ночником, вышла через внутреннюю дверь, оставив ее приоткрытой. Сквозь щель я увидела ее личные покои – большую, хорошо обставленную комнату.

Тем вечером молитва моя была преисполнена благодарности. С самого утра, неожиданно направляя и помогая, меня вела странная сила. Трудно было представить, что еще и двух суток не прошло с тех пор, как я оставила Лондон, не имея другой защиты, кроме той, какая положена любой перелетной птице, не ведая другой цели, кроме туманного облачка надежды.

Спала я чутко и среди ночи внезапно проснулась. Было абсолютно тихо, но посреди комнаты стояла белая фигура – мадам в ночной сорочке. Беззвучно двигаясь, она проверила, как там дети в своих кроватках, и подошла ко мне. Я притворилась спящей, и она долго на меня смотрела, усевшись на край постели, пристально глядя в лицо. Потом придвинулась ближе, наклонилась, слегка приподняла чепчик и отвернула оборку, открывая волосы. Взгляд ее переместился на лежавшую поверх одеяла руку, а затем она повернулась к изножью кровати – к стулу, где я оставила одежду. Услышав, что она дотронулась до нее, я настороженно открыла глаза: хотелось узнать, насколько далеко зайдет исследовательский интерес. Мадам Бек изучила каждый предмет, и я поняла, с какой целью: видимо, по одежде она хотела составить мнение о владелице – положении, средствах, аккуратности. Цель сама по себе неплохая, хотя средства трудно назвать порядочными или оправданными. В моем платье имелся карман, и она вывернула его буквально наизнанку: пересчитала деньги в кошельке, открыла маленькую записную книжку, хладнокровно изучила содержание и достала хранившийся между страницами седой локон мисс Марчмонт. Особого внимания заслужила связка из трех ключей: от саквояжа, секретера и рабочей шкатулки. Взяв ключи, она вышла в свою комнату. Я немного приподнялась и проводила ее взглядом. Поверьте, читатель: ключи не вернулись до тех пор, пока не оставили следы бороздок на восковой пластине. Методично пройдя все необходимые процедуры, вещи и одежда были должным образом сложены и возвращены на свои места. Какого свойства выводы последовали из столь тщательного осмотра – благоприятные или враждебные? Тщетно гадать. Каменное лицо (ибо сейчас, ночью, оно действительно выглядело каменным, хотя прежде, в гостиной, казалось едва ли не материнским) ничего не выражало.

Исполнив свой долг – именно так она наверняка воспринимала эти действия, – мадам Бек встала и неслышно, словно тень, направилась к себе, возле двери обернувшись и устремив взгляд на любительницу выпить, которая по-прежнему спала и громко храпела. Судьба миссис Свини (полагаю, по-английски или по-ирландски фамилия звучала как «Суини») – была решена. Взгляд мадам Бек не оставлял сомнений: кара за порок станет тихой, но неотвратимой. Все это выглядело чрезвычайно не по-английски. Поистине, я оказалась в чуждой стране.

Утром мне довелось познакомиться с миссис Суини поближе. Выяснилось, что хозяйке пансионата она представилась английской леди в затруднительных обстоятельствах, уроженкой Мидлсбро, которая говорит на чистейшем английском, без малейшего акцента. Полагаясь на собственные непогрешимые средства своевременного постижения правды, мадам обладала особой отвагой, нанимая сотрудниц экспромтом (что красноречиво доказал мой личный опыт). Миссис Суини она приняла на работу в качестве няни и гувернантки трех своих дочек. Вряд ли необходимо объяснять читателю, что на самом деле означенная леди оказалась уроженкой Ирландии. О ее положении судить не берусь. Сама она безапелляционно заявила, что воспитала сына и дочь маркиза. Думаю, однако, что, скорее всего, дамочка была приживалкой, нянькой, кормилицей или прачкой в какой-нибудь ирландской семье, но непонятно почему коверкала свою речь свойственными кокни причудливыми окончаниями. Каким-то неясным способом она получила в свое полное распоряжение подозрительно богатый гардероб. Плохо сидевшие платья из плотного дорогого шелка явно были рассчитаны на иную фигуру. Чепцы с отделкой из старинных кружев не соответствовали образу хозяйки. Но главный козырь – волшебство, рождавшее благоговейный страх среди презрительно настроенных учительниц и служанок и даже, красуясь на широких плечах, производившее впечатление на саму мадам Бек – заключался в настоящей индийской шали. «Un véritable cachemire»[18], – с почтительным изумлением признала директриса. Не сомневаюсь, что без этого самого кашемира миссис Суини не продержалась бы в доме и пары дней; лишь благодаря достоинствам чудесной шали срок увеличился до месяца.

Едва узнав, что появилась претендентка на ее место, она обрушила на мадам Бек всю свою мощь и напала на меня, сконцентрировав силу и вес. Мадам выдержала атаку настолько стоически, с таким несокрушимым благородством, что из одного лишь стыда мне не оставалось ничего иного, как проявить терпение. Лишь на краткий миг она покинула комнату, а спустя десять минут в пансионате уже была полиция. Миссис Суини удалилась вместе с вещами. Во время трогательной сцены прощания лоб мадам Бек не омрачился ни единой морщиной, а с губ не слетело ни одного резко произнесенного слова.

Краткая процедура увольнения состоялась перед завтраком. Команда убираться вон прозвучала, полицейские явились, и нарушительница порядка немедленно отправилась восвояси. Chambre d’enfans[19] была окурена благовониями, тщательно вымыта и проветрена. Таким образом, все следы безупречно воспитанной миссис Суини – включая благородный, обладающий возвышенным ароматом напиток, тонко, но фатально объяснивший суть ее преступления, – были безвозвратно удалены с рю Фоссет. Как я уже сказала, событие произошло между тем моментом, когда, подобно Авроре, мадам Бек появилась из своей комнаты, и приятной минутой, когда села, чтобы налить себе первую чашку кофе.

Около полудня я была вызвана, чтобы помочь мадам одеться (так выяснилось, что я стала чем-то средним между гувернанткой и горничной). До полудня она бродила по дому в халате, шали и беззвучных тапочках. Интересно, как бы отнеслась к подобной привычке хозяйка английской школы?

Уход за волосами меня озадачил: густые, пышные, каштановые, без единого проблеска седины, хотя ей уже было сорок. Заметив мое смущение, мадам спросила:

– В своей стране вы не работали femme-de-chambre[20]?

Без тени неуважения или раздражения она взяла расческу и, отстранив меня, сама привела волосы в порядок. Что касается других деталей туалета, то мадам Бек направляла меня и помогала без малейшего изъявления недовольства. Должна заметить, что это был первый и последний раз, когда мне пришлось ее одевать. В дальнейшем эту обязанность исполняла привратница Розин.

Одетая по уставу, мадам Бек предстала обладательницей невысокой и полной, однако не лишенной особой, своеобразной грации (то есть грации, основанной на пропорции частей тела), фигуры. На свежем, здоровом, не слишком румяном лице молодо сверкали спокойные голубые глаза. Темное шелковое платье сидело так, как способно сидеть лишь творение французской модистки. Мадам Бек выглядела хорошо, хотя и немного буржуазно. Собственно, она и была представительницей этого класса. Не знаю, что за гармония наполняла ее существо, и все же лицо тоже представляло собой контраст: черты ни в малейшей степени не соответствовали облику подобной свежести и безмятежности. Высокий, но узкий лоб отражал умственные способности и некоторую доброжелательность, но не широту мысли. Спокойные, но внимательные глаза не ведали горящего в сердце огня или душевной мягкости. Рот выглядел жестким – возможно, даже немного угрюмым – из-за тонких губ. Что же касается чувствительности и одаренности со свойственными им попутными качествами – нежностью и безрассудной смелостью, – мне почему-то показалось, что мадам представляет собой Минотавра в юбке.

В дальнейшем выяснилось, что она и еще кое-кто в юбке. Звали ее Модеста Мария Бек, урожденная Кинт, однако с тем же успехом имя могло звучать как Игнасия[21]. Дама она была великодушная и делала много хорошего, а начальницы более мягкой не существовало на свете. Говорили, что, несмотря на пьянство, небрежность и грубость, невыносимая миссис Суини не получила ни единого выговора и до момента отставки чувствовала себя вполне комфортно. Говорили также, что никого из учителей этого заведения никогда и ни в чем не винили, и все же они часто менялись: просто исчезали, а их место занимали другие, и никто не мог объяснить почему.

Заведение представляло собой как пансионат, так и школу. Приходящих, или дневных, учениц насчитывалось больше сотни, в то время как пансионерок немногим больше десятка. Должно быть, мадам обладала выдающимися административными способностями: подопечными, а также четырьмя учительницами, восемью учителями, шестью слугами и тремя собственными детьми, она управляла без видимого напряжения, шума, усталости, спешки или других признаков излишнего возбуждения, в то же время успевая мило общаться с родителями и родственниками учениц. Она неизменно выглядела деятельной, но редко – занятой. Поистине мадам Бек обладала собственной системой управления огромной массой людей, и система эта отличалась своеобразием: читатель уже видел ее в действии, когда хозяйка не постеснялась вывернуть наизнанку мои карманы и изучить содержание записной книжки. Похоже, она привыкла все держать под контролем.

И все же мадам Бек знала, что такое честность, и ценила это качество, но в тех случаях, когда своей неуклюжей щепетильностью оно не препятствовало ее воле и интересам. Она уважала Англию, но что касается англичанок, то, будь ее воля, не допустила бы уроженок чуждой по духу страны к своим детям и на пушечный выстрел.

Часто по вечерам, после целого дня интриг и контринтриг, подслушивания и подсматривания, докладов своих осведомителей она приходила в детскую со следами глубокой усталости на лице, садилась и слушала, как дочки по-английски читают «Отче наш» или поют тоненькими голосками гимн, начинающийся словами «Милостивый Христос». Маленьким католичкам позволялось произносить слова молитв у моих колен. А после того как я укладывала малышек спать, мадам Бек беседовала со мной (конечно, когда я уже настолько выучила французский, чтобы понимать ее и даже отвечать) об Англии и англичанках. Ей нравилось восхищаться их умственными способностями и настоящей, неподкупной честностью. При этом она проявляла здравый рассудок и излагала очень логичные суждения. Казалось, хозяйка заведения сознавала, что воспитание девочек в строгости без доверия, в слепом невежестве и под постоянным надзором, без минуты уединения далеко не лучший способ вырастить их честными и скромными, однако утверждала, что если применить к детям европейского континента иной метод воспитания, то губительные последствия неизбежны. Они настолько привыкли к строгости, что любое послабление, даже самое осторожное, будет понято ложно и использовано во вред. Мадам Бек заявляла, что ненавидит средства, которыми пользуется, однако вынуждена их применять, и после беседы со мной, часто достойной и даже утонченной, отправлялась бродить по дому, словно призрак, выслеживая и высматривая, заглядывая в каждую замочную скважину и подслушивая под каждой дверью.

В конечном итоге принятая в школе система оправдывала себя – позвольте отдать должное наставнице. Ничто не могло бы надежнее обеспечить физическое благоденствие подопечных. Умы не перенапрягались: уроки разумно распределялись и преподавались доступным, ненавязчивым способом. Существовала свобода развлечений и физической активности, поддерживавшая здоровье девочек. Пища была обильной и добротной: ни бледных, ни истощенных лиц вы бы здесь не встретили. Мадам Бек не скупилась на выходные дни, не жалела времени на сон, одевание, гигиенические процедуры, еду. Ее подход к этим вопросам отличался легкостью, справедливостью, щедростью и рациональностью. Многие суровые английские директрисы поступили бы благородно, последовав ее примеру, и, полагаю, некоторые из них были бы рады это сделать, если бы позволили придирчивые английские родители.

Поскольку мадам Бек управляла с помощью тотального контроля, у нее имелись собственные шпионы и доносчики. Она не брезговала применять для достижения своих целей самые грязные средства. А, найдя не оскверненное кровью и ржавчиной орудие, использовала его рачительно, а хранила бережно, кутая в шелк и вату.

Выгода представляла собой универсальный ключ к личности мадам Бек – главную движущую силу ее поступков, альфу и омегу жизни. И горе тем, кто пытался распространить свое доверие к ней на дюйм дальше черты ее личной заинтересованности. Мне доводилось видеть попытки обращения к ее чувствам и испытывать к умолявшим о снисхождении жалость, смешанную с презрением. Никому не удавалось ни добиться ее внимания таким способом, ни изменить намерений таким путем. Напротив, стремление затронуть сердце неизбежно вело к антипатии и превращало мадам Бек в тайного врага, поскольку наглядно доказывало отсутствие милосердия и напоминало о темных сторонах личности, где она оказывалась не просто слабой, но и мертвой. Никогда ни до, ни после нее различие между благотворительностью и добротой не проявлялось с большей яркостью. Лишенная чувства сострадания, мадам Бек в достаточной степени обладала рациональной щедростью: была готова давать людям, которых никогда не видела, однако скорее классам, чем отдельным личностям. Без сомнения открывала кошелек pour les pauvres[22], хотя для конкретного бедняка держала его плотно закрытым. С энтузиазмом принимала участие в филантропических начинаниях на пользу общества в целом, в то время как чье-то личное горе оставляло ее равнодушной. Ни сила, ни объем страдания, сконцентрированного в одном сердце, не обладали достаточной остротой, чтобы пронзить ее сердце. Ни душевные муки в Гефсиманском саду, ни смерть на Голгофе не смогли бы выжать из ее глаз ни слезинки.

Повторяю: мадам Бек была великолепной, богато одаренной женщиной. Школа представляла слишком узкую сферу применения ее талантов. Ей следовало бы управлять народом, вести за собой непокорную законодательную ассамблею. Никто не смог бы ее запугать, ввергнуть в раздражение, лишить терпения и проницательности. Ей ничего бы не стоило единолично исполнять обязанности премьер-министра и начальника полиции. Умная, твердая, вероломная, скрытная и коварная, бесстрастная, наблюдательная и непроницаемая, сообразительная и бесчувственная (при полном соблюдении благопристойности) – чего еще можно желать?

Благоразумный читатель не предположит, что сконцентрированное ради его пользы понимание характера далось мне за месяц или даже за полгода. Нет! Поначалу я видела лишь пышный фасад крупного процветающего учебного заведения. Моему восхищенному взору предстал прекрасный дом, где счастливо живут и учатся здоровые, жизнерадостные девочки, хорошо одетые и ухоженные, получающие знания с восхитительной легкостью, без болезненного напряжения и напрасной траты сил. Возможно, они и не проявляли заметных успехов в науках, но все же были постоянно заняты, хоть никогда и не переутомлялись. Работа в школе мадам Бек требовала от преподавателей и воспитателей особого напряжения, поскольку на их плечи, а точнее – головы, ложилась основная нагрузка, снятая с воспитанниц. И все же занятия были организованы так искусно, что, едва напряжение оказывалось чрезмерным, коллеги быстро и умело сменяли друг друга. Иными словами, это была поистине иностранная школа, активность, мобильность и многообразие которой составляли полную и очаровательную противоположность многим английским заведениям подобного рода.

За домом располагался обширный сад, так что летом ученицы практически жили среди кустов роз и плодовых деревьев. В жаркие дни мадам Бек проводила время в тени просторной, увитой виноградом беседки, по очереди вызывая к себе класс за классом, чтобы девочки занимались при ней рукоделием или чтением. Профессора приходили скорее читать короткие живые лекции и уходили, а девочки, если хотели, делали заметки, но могли и не делать, если знали, что смогут воспользоваться конспектом подруги. Помимо ежемесячных выходных дней регулярные каникулы в течение всего года обеспечивали католические праздники. Частенько солнечным летним утром или мягким вечером пансионерки отправлялись на долгую загородную прогулку с угощением из пчелиных сот с белым вином, парного молока со свежим хлебом или кофе с булочками. Складывалась чрезвычайно приятная обстановка: мадам воплощала доброту; учителя казались вовсе не плохими – могли бы быть и хуже, – а ученицы, пусть излишне шумные и вольные, выглядели здоровыми и веселыми.

Такой картина рисовалась сквозь дымку пространства, однако настало время, когда она рассеялась, когда мне пришлось спуститься из уединенной башни детской, откуда я до этого наблюдала за происходящим, и ближе соприкоснуться с тесным мирком особняка на рю Фоссет.

Однажды я, как обычно, сидела наверху, слушала, как дети усвоили материал по английскому, и одновременно перелицовывала шелковое платье хозяйки. Мадам Бек неспешно вошла в комнату с тем сосредоточенным, задумчивым выражением лица, который лишал ее облик благожелательности, и, опустившись в кресло напротив, некоторое время молчала. Дезире, ее старшая дочь, читала небольшой рассказ миссис Барболд. Чтобы убедиться, что девочка понимает, о чем идет речь, я то и дело просила перевести предложение с английского на французский. Мадам Бек внимательно слушала, а через некоторое время осведомилась едва ли не обвинительным тоном:

– Мисс, в Англии вы работали гувернанткой?

– Нет, мадам, – ответила я с улыбкой. – Вы ошибаетесь.

– Это ваш первый педагогический опыт – с моими детьми?

Я заверила, что так и есть. Она опять замолчала, однако, вынимая булавку из подушечки, я случайно подняла глаза и обнаружила, что нахожусь под пристальным наблюдением: мадам явно меня рассматривала и оценивала, взвешивая пригодность для какой-то конкретной цели, обдумывая соответствие плану. До этого она подробно изучила все мои возможности и решила, полагаю, что отлично меня знает и все же, начиная с этого дня, в течение двух недель не переставала испытывать: подслушивала у двери детской, когда я находилась там; следовала на безопасном расстоянии, когда я отправлялась с девочками на прогулку, при любой возможности старалась подойти как можно ближе, прячась за деревьями и кустами. Осуществив, таким образом, необходимую предварительную подготовку, она наконец-то сделала свой ход.

Однажды утром мадам Бек появилась неожиданно, словно в спешке, и заявила, что оказалась в некотором затруднении. Преподаватель английского языка мистер Уилсон не пришел на занятия: очевидно, заболел. Ученицы ждали в классе, но провести урок было некому. Не могла бы я в порядке исключения дать им небольшое задание, чтобы девочки не сказали, что их лишили необходимой практики?

– В классе, мадам? – уточнила я.

– Да, в классе. Во втором отделении.

– Где шестьдесят учениц, – добавила я, поскольку знала количество, и с обычной низменной трусостью спряталась в леность, как улитка прячется в свой домик, а чтобы избежать действия, сослалась на отсутствие опыта и знаний.

Предоставленная самой себе, я неизбежно пропустила бы шанс, полностью лишенная как импульса практичности, так и амбиций, смогла бы просидеть двадцать лет, преподавая азы, перелицовывая шелковые платья и создавая по просьбе девочек причудливые наряды. Не стану утверждать, что глупый отказ оправдывался полным довольством: работа не доставляла мне ни интереса, ни радости, – однако отсутствие серьезной тревоги и личных переживаний уже представлялось огромным благом, а свобода от тяжких страданий казалась самым коротким путем к счастью. К тому же нынешнее положение сочетало две жизни: жизнь мысли и реальную жизнь. Если первая питалась странными радостями воображаемого общения с духами умерших, то привилегии второй ограничивались хлебом насущным, работой по часам и крышей над головой.

– Право, – настойчиво проговорила мадам Бек, когда я еще усерднее склонилась над выкройкой детского передника. – Оставьте вы это.

– Но Фифин ждет, мадам.

– Фифин подождет, потому что я жду вас.

Поскольку мадам Бек действительно твердо решила меня заполучить; поскольку прежний учитель давно не устраивал ее отсутствием пунктуальности и небрежностью преподавания; поскольку, в отличие от меня, она не страдала отсутствием решимости и практичности, без дальнейших возражений заставила отложить наперсток и иглу, взяла за руку и повела вниз. Оказавшись в большом квадратном холле между жилым домом и пансионатом, мадам Бек остановилась, выпустила мою ладонь, повернулась и пристально посмотрела в лицо. Я пылала и дрожала с головы до ног, боюсь, даже плакала. В действительности предстоящие трудности оказались вовсе не воображаемыми, а очень даже реальными. Одна из главных проблем заключалась в полной беспомощности перед методами, посредством которых мне предстояло преподавать. Приехав в Виллет, я сразу занялась изучением французского: днем усердно практиковалась, а по вечерам каждую свободную минуту постигала теорию – пока правила позволяли пользоваться свечами, однако до сих пор не считала, что способна свободно и правильно говорить.

– Dîtes donc, – сурово заявила мадам, – vous sentez vous réellement trop faible?[23]

Можно было бы ответить «да», вернуться в детскую и провести там остаток дней, покрываясь плесенью, однако, взглянув на мадам Бек, я увидела в выражении ее лица нечто такое, из-за чего изменила свое решение. В этот миг она предстала не столько в женском, сколько в мужском обличье. Во всех чертах сквозила сила особого свойства, и эта сила казалась чуждой, поскольку пробуждала не сочувствие, не понимание и не повиновение. Я стояла, не чувствуя себя ни успокоенной, ни побежденной, ни подавленной. Казалось, мне брошен мощный вызов противостоящего дара, и я внезапно ощутила постыдность собственной неуверенности, малодушие отказа от честолюбивых стремлений.

– Куда пойдете – назад или вперед? – спросила мадам Бек, сначала указав на маленькую дверь жилого помещения, а потом на великолепный двустворчатый портал школы.

– En avant[24], – пробормотала я.

– Но, – настойчиво продолжила она, охлаждаясь по мере того, как я распалялась, и сверля жестким взглядом, в неприязни которого я черпала силу и уверенность, – сможете ли преодолеть волнение и предстать перед классом?

Произнося эти слова, она презрительно хмыкнула: нервная возбудимость не соответствовала вкусу мадам Бек.

– Взволнована не больше, чем этот камень, – топнула я по плитке пола и добавила, глядя ей прямо в глаза:

– Bon![25] Но позвольте предупредить, что вас ждут не спокойные, благообразные английские девочки. Ce sont des Labassecouriennes, rondes, frances, brusques, et tant soit peu rebelles[26].

– Знаю, как знаю и то, что, хотя с первого дня упорно учу французский язык, говорю все еще неуверенно и с явными ошибками, чтобы заслужить их уважение, а потому неминуемо стану мишенью для презрения со стороны даже самых невежественных учениц. И тем не менее урок провести готова.

– Имейте в виду: девочки не жалуют робких преподавателей, – предупредила мадам.

– Мне известно и это. Слышала, как они взбунтовались против мисс Тернер.

Эту бедную одинокую учительницу, чью историю я знала, мадам Бек с легкостью наняла и с такой же легкостью уволила.

– C’est vrai[27], – холодно подтвердила мадам Бек. – Мисс Тернер владела вниманием класса не лучше, чем это удалось бы служанке с кухни. Держалась неуверенно, не обладала ни тактом, ни интеллектом, ни решительностью, ни достоинством. Она совсем не годилась для моих девочек.

Я не ответила – лишь молча шагнула к закрытой двери школы.

– Не ждите помощи ни от меня, ни от кого-то еще, – напутствовала мадам. – Обращение за поддержкой сразу выявит ваше несоответствие требованиям.

Я открыла дверь, вежливо пропустила ее вперед и вошла следом. За дверью располагались три большие классные комнаты. Отведенная второму отделению – та, где мне предстояло провести урок, – превосходила остальные две и вмещала самую многочисленную, самую беспокойную, самую неуправляемую публику. Впоследствии, лучше узнав обстановку, я порой думала (если подобное сравнение возможно), что тихое, воспитанное, скромное первое отделение соотносилось с шумным, необузданным, бурным вторым примерно так же, как британская палата лордов – с палатой общин.

С первого же взгляда стало ясно, что многие ученицы уже не девочки, а скорее молодые женщины. Я уже знала, что некоторые принадлежат к знатным семействам Лабаскура, и не сомневалась, что большинство не имеют ни малейшего понятия о моем положении в доме мадам Бек. Взойдя на подиум (низкую платформу, возвышающуюся над полом на одну ступеньку), где стояли стол и стул для учителя, я увидела перед собой ряд глаз и лбов, обещавших штормовую погоду: глаз, полных дерзкого огня, и лбов, жестких как мрамор и, подобно мрамору, неспособных краснеть. Континентальное представление о женщине не имеет ничего общего с островным: в Англии я никогда не видела таких глаз и лбов. Мадам Бек представила меня одной короткой холодной фразой и выплыла из комнаты, оставив наедине со славой.

Никогда не забуду ни тот первый урок, ни подводное течение жизни и характера, которое он во мне открыл. Именно тогда я начала понимать огромную пропасть между воплощенным романистами и поэтами идеалом jeune fille[28] и означенной jeune fille, какой она была в жизни.

Казалось, сидящие в первом ряду три признанные красавицы твердо решили, что bonne d’enfent[29] не должна преподавать им английский язык. Они знали, что прежде успешно справлялись с неугодными учителями; знали, что мадам готова в любую минуту вышвырнуть за борт непопулярного профессора или наставницу, но еще ни разу не помогла слабому существу сохранить место в школе: если не имеешь сил, чтобы достойно сражаться, и такта, чтобы настоять на своем, уходи прочь. Глядя на «мисс Сноу», высокомерные особы поздравляли себя с легкой победой.

Три ученицы – Бланш, Вирджиния и Анжелика – открыли боевые действия хихиканьем, которое перешло в шепот, а скоро переросло в издевательское бормотание. Его с готовностью подхватили и усилили обитательницы дальних скамей. Стремительно нараставший бунт шестидесяти строптивиц угнетал, особенно если учесть мое ограниченное владение французским, тем более в столь жестоких условиях.

Имея возможность говорить на родном языке, я бы наверняка с ними справилась и заставила слушать. Знаю, что выглядела несчастным созданием (и во многих отношениях действительно была таковым), однако природа наградила меня достаточно звучным голосом, чтобы привлечь внимание, особенно в минуты волнения и обостренного чувства. Кроме того, хоть в обычных условиях речь моя не лилась потоком, а струилась неуверенным ручейком, при нынешней необходимости прорваться сквозь мятежную массу я смогла бы обрушить на них гневные английские фразы, способные заклеймить действие в той мере, в какой оно заслуживало позора. Затем с помощью сарказма, приправленного презрительной горечью в адрес зачинщиц и скрашенного добродушной шуткой в адрес более слабых и в то же время не столь агрессивных последовательниц, можно было бы совладать с этим диким стадом и по меньшей мере обуздать его. Однако сейчас пришлось поступить иначе. Я подошла к молодой баронессе мадемуазель Бланш де Мелси – самой старшей, высокой, красивой и в то же время злобной из учениц, – остановилась перед ее партой, взяла из-под руки тетрадку, снова поднялась на подиум, демонстративно прочитала сочинение, которое оказалось невероятно глупым, и так же демонстративно, на глазах у всех, разорвала пополам грязную, заляпанную кляксами страницу.

Поступок привлек внимание, и шум стих, лишь одна девочка в последнем ряду продолжала бунтовать с прежней энергией. Я внимательно на нее посмотрела: бледное лицо, черные как ночь волосы, широкие брови вразлет, резкие черты и темные, мятежные, недобрые глаза. Я заметила, что нарушительница порядка сидела рядом с маленькой дверью, ведущей в кладовую, где хранились учебники, но сейчас встала, чтобы нагляднее выразить возмущение. Я оценила ее сложение и прикинула свои возможности. Девушка казалась высокой и крепкой, однако, учитывая эффект неожиданности, я решила, что смогу выполнить задуманное.

Как можно спокойнее, ayant l’aire de rien[30], я пересекла классную комнату, слегка толкнула дверь и, обнаружив, что она приоткрылась, внезапно стремительно втолкнула в кладовую ученицу, заперла и положила ключ в карман.

Так уж сложилось, что эта девушка – уроженка Каталонии по имени Долорес – держала остальных в страхе, поэтому мой поступок был воспринят как акт справедливости и мгновенно заслужил популярность. В глубине души все его одобрили. На миг класс замер, а потом от парты к парте поползли улыбки. Я спокойно и серьезно вернулась на подиум, вежливо попросила тишины и, словно ничего не произошло, начала диктовать. Перья мирно заскользили по страницам, и остаток урока прошел без неожиданностей.

– C’est bien[31], – заметила мадам Бек, когда я вышла из класса, разгоряченная и совершенно вымотанная. – Ça ira[32].

Все это время она подслушивала под дверью и подсматривала в замочную скважину.

С этого дня из няни я превратилась в учительницу английского языка. Мадам повысила жалованье, однако увеличила при этом в три раза нагрузку по сравнению с той, что была у мистера Уилсона.

Глава IX

Исидор

Отныне время мое было заполнено плотно и с пользой. Обучая других и прилежно занимаясь сама, я не имела свободной минуты. Это было приятно. Я чувствовала, как расту: не лежу неподвижной жертвой плесени и ржавчины, а развиваю данные природой способности и оттачиваю их постоянным применением. Передо мной открылся опыт определенного рода, причем достаточно обширный. Виллет – многонациональный город, так что в школе мадам Бек учились девочки почти из всех европейских стран, принадлежавшие к различным социальным слоям. Равенство в Лабаскуре в большом почете. Не считаясь республикой официально, государство почти является таковой по сути, так что за партами заведения мадам Бек юные графини сидели рядом с юными представительницами буржуазии. По внешнему виду было невозможно определить, где аристократка, а где девушка плебейского происхождения. Впрочем, вторые нередко отличались более открытыми и вежливыми манерами, в то время как первые тонко соблюдали баланс высокомерия и лживости, так как живая французская кровь часто смешивалась в них с болотной тиной. Должна с сожалением признать, что эффект подвижной жидкости проявлялся главным образом в масляной легкости, с которой с языка срывались лесть и ложь – в манере непринужденной и милой, однако бессердечной и неискренней.

Чтобы отдать должное всем сторонам, замечу, что коренные уроженки Лабаскура также обладали своеобразным лицемерием, однако более грубым, а потому особенно заметным. Когда ложь казалась им необходимой, они лгали с беззаботной уверенностью и свободой, не испытывая ни малейших угрызений совести. Ни единая душа в школе мадам Бек, начиная с посудомойки и заканчивая самой директрисой, не считала ложь поводом для стыда. Никто об этом даже не задумывался. Склонность к неправде, возможно, и не входила в число добродетелей, но точно относилась к самым простительным слабостям. «J’ai menti plusieurs fois»[33] – такое признание неизменно входило в ежемесячную исповедь любой девушки и женщины. Священник выслушивал невозмутимо и охотно отпускал грех. Вот если она пропустила мессу или прочитала главу романа – это совсем другое дело: эти преступления неизбежно карались суровой отповедью и наказанием.

Слабо понимая истинное положение дел, не представляя возможных результатов, я очень хорошо чувствовала себя в новой обстановке. После нескольких трудных уроков, проведенных на военном положении, на краю морального вулкана, кипевшего под ногами и швырявшего в глаза искры и горячий пар, враждебный дух по отношению ко мне пошел на убыль. Сознание мое настроилось на успех: я не выносила мысли, что во время первой же попытки встать на ноги меня опрокинет разнузданная враждебность и ничем не оправданная строптивость. Долгие часы провела без сна, обдумывая надежный план покорения мятежниц и, в дальнейшем, постоянного контроля над упрямым племенем. Прежде всего не следовало рассчитывать даже на минимальную помощь со стороны мадам Бек: ее благочестивый план заключался в сохранении нерушимой популярности среди воспитанниц – не важно, с каким ущербом для справедливости и комфорта учителей. Обращаясь к ней за поддержкой в случае затруднения, любая преподавательница тем самым обеспечивала собственное изгнание. В общении с ученицами мадам брала на себя лишь приятные, дружеские беседы и мягкие пожелания, в то же время сурово требуя от подчиненных должной твердости в случае любого кризиса, где быстрые и решительные действия неминуемо вызывали всеобщее недовольство. Таким образом, оставалось рассчитывать исключительно на собственный гибкий ум и собственную несгибаемую волю.

Не оставляло сомнений, что справиться с хамской массой с помощью грубой силы было невозможно. Следовало действовать тонко и терпеливо. Любезная и в то же время уравновешенная манера производила благоприятное впечатление; насмешки и даже смелые шутки очень редко приносили пользу; серьезные умственные нагрузки также не годились: ученицы не могли или не желали с ними справляться, решительно и бесповоротно отрицая всякое требование к памяти, рассуждению или вниманию. Там, где английская девочка средних способностей и прилежания спокойно приняла бы тему и с готовностью включилась в процесс анализа и постижения, уроженка Лабаскура рассмеялась бы в лицо, дерзко отказываясь даже попробовать: «Dieu, que c’est difficile! Je n’en veux pas. Cela m’ennuie trop»[34].

Понимающая свое дело учительница немедленно, без сомнений, споров и увещеваний, отменила бы задание, а затем с преувеличенной заботой сгладила трудности до уровня местного понимания и в таком виде вернула упражнение, щедро приправив сарказмом. Ученицы ощутили бы колкость: возможно, слегка поморщились, – но не обиделись на подобное нападение, если бы насмешка прозвучала не зло, а добродушно, в то же время показав всем, что учительница понимает их ограниченность, невежество и лень. Девочки поднимали скандал из-за трех лишних строчек на странице, однако никогда не восставали против раны, нанесенной чувству собственного достоинства. Свойственная им малая толика этого драгоценного качества личности уже привыкла к ударам и легче принимала давление прочного и твердого каблука, чем нечто иное.

Постепенно, обретая свободу и беглость французского языка, а следовательно, возможность использования подходящих случаю острых и ярких идиоматических выражений, которыми он так богат, я почувствовала, что старшие и наиболее умные девочки проникаются ко мне своеобразной симпатией. Как только ученица ощущала стремление к достойной конкуренции или пробуждение честного стыда, с этого момента ее можно было считать побежденной. Если удавалось хотя бы раз заставить уши (как правило, большие) запылать под густыми блестящими волосами, значит, дело продвигалось сравнительно успешно. Спустя некоторое время по утрам на моем столе начали появляться букеты, и в знак благодарности за это небольшое иностранное внимание я время от времени прогуливалась с кем-нибудь из учениц во время перемен. В ходе бесед раз-другой выяснилось, что я совершила непреднамеренную попытку исправить некоторые особенно искаженные понятия о принципах, постаралась донести свое понимание порочности и низости обмана. Однажды, в момент беспечной неосмотрительности, я даже призналась, что считаю ложь страшнее случайного пропуска церковной службы. Бедные девочки должны были сообщать католическим ушам обо всем, что слышали от учительницы-протестантки. Нравоучения не заставили себя ждать, а между мной и лучшими ученицами закралось нечто невидимое, неопределенное, безымянное: букеты продолжали появляться, однако дальнейшие разговоры оказались невозможными. Когда я ходила по аллее или сидела в беседке, ни одна девочка не подходила справа, однако слева, словно по волшебству, появлялась какая-нибудь учительница. Стоит ли говорить, что бесшумные туфли мадам Бек неизменно приводили ее ко мне и ставили за спиной – такую же тихую, незаметную и нежданную, как блуждающий ветерок.

Мнение сторонниц католической веры относительно моего духовного будущего однажды нашло наивное выражение. Пансионерка, которой я оказала какую-то небольшую услугу, однажды призналась:

– Мадемуазель, мне очень жаль, что вы протестантка!

– Почему же, Изабель?

– Parce que, quand vous serez morte – vous brûlerez tout de suite dans l’Enfer[35].

– Croyez-vous?[36]

– Certainement que j’y crois: tout le monde le sait; et d’ailleurs le pretre me l’a dit[37].

Изабель – очень странная, слишком простодушная девочка – вполголоса добавила:

– Pour assurer votre salut là-haut, on ferait bien de vous brûler toute vive ici-bas[38].

Я рассмеялась. Право, удержаться было невозможно.

Возможно, читатель уже забыл мисс Джиневру Фэншо? Если так, то позвольте представить эту молодую леди как успешную ученицу мадам Бек, ибо именно такой она была. Вернувшись на рю Фоссет через два-три дня после моего неожиданного появления, она почти не удивилась. Должно быть, в жилах ее текла благородная кровь, ибо не существовало ни одной герцогини, способной к столь же безупречному, совершенному, естественному равнодушию. Легкое, мимолетное удивление – единственное знакомое ей чувство подобного рода. Все другие способности мисс Фэншо пребывали в столь же слабом состоянии: симпатия и антипатия, любовь и ненависть напоминали тончайшую паутину, – однако одно свойство натуры проявлялось ярко, продолжительно и сильно. А именно – эгоизм.

Она не проявляла высокомерия и, хотя я была всего лишь няней, скоро стала считать меня если не подругой, то наперсницей, терзала тысячей безвкусных жалоб относительно школьных ссор и домашнего хозяйства: еда ей не нравилась; окружающие – как учителя, так и ученицы – вызывали презрение просто потому, что были иностранцами. Некоторое время я терпеливо мирилась с ее нападками на соленую рыбу и сваренные вкрутую яйца по пятницам, с бранью в адрес супа, хлеба и кофе, но, устав в конце концов от вечного нытья, не сдержалась и поставила ее на место, что следовало бы сделать сразу, поскольку спасительный отпор всегда действовал на нее благотворно.

Куда дольше терпела я требования в отношении работы. Ее верхняя одежда неизменно отличалась добротностью и элегантностью, однако другие, менее заметные, предметы туалета были подобраны не столь тщательно и требовали частого ремонта. Она ненавидела рукоделие и кучами приносила зашивать чулки и прочие вещи мне. Покорность продолжительностью несколько недель грозила стать постоянной, невыносимой обузой. Пришлось ей прямо заявить о необходимости самой чинить свое белье. Услышав столь жестокий приговор, мисс Фэншо расплакалась и обвинила меня в нежелании с ней дружить, однако я не сдалась и позволила истерике исчерпать себя естественным образом.

Несмотря на эти недостатки – как и на некоторые другие, не достойные упоминания, но, несомненно, не носившие утонченного или возвышенного характера, – до чего же она была хорошенькой! Как очаровательно выглядела, когда солнечным воскресным утром спускалась в холл празднично одетой: в светло-сиреневом шелковом платье, – с распущенными по плечам длинными светлыми локонами и в чудесном настроении! Воскресенье она всегда проводила в городе, с друзьями, и скоро дала мне понять, что один из них имеет более серьезные намерения. Взгляды и намеки объяснили, а жизнерадостный вид и манеры вскоре доказали, что мисс Фэншо стала объектом пылкого восхищения, а возможно даже – любви. Она называла поклонника Исидором, однако сочла необходимым сообщить, что это не настоящее имя, а то, которым называла его она, поскольку собственное показалось ей «не очень-то симпатичным». Однажды, когда Джиневра безудержно хвасталась страстной привязанностью Исидора, я спросила, отвечает ли она взаимностью.

– Comme cela[39], – ответила она. – Он красив и любит меня до безумия, так что я не скучаю. Ça suffit[40].

Обнаружив, что отношения продолжаются дольше, чем можно было ожидать от ее непостоянной натуры, однажды я осмелилась осведомиться, действительно ли джентльмен достоин одобрения родителей и особенно дяди, от которого, судя по всему, она полностью зависела. Мисс Фэншо признала, что это весьма сомнительно: похоже, Исидор не располагает значительными средствами.

– Вы его поощряете? – спросила я.

– Иногда furieusement[41], – ответила она.

– Без уверенности, что вам позволят выйти за него замуж?

– О, до чего же вы старомодны! Я еще слишком молода, чтобы думать об этом.

– Но если он любит вас, как вы утверждаете, и получит отказ, то будет страдать.

– Конечно, это разобьет ему сердце, но если этого не случится, я буду очень разочарована.

– Месье Исидор что, не блещет умом?

– Когда дело касается меня – да, но другие à ce qu’on dit[42], что он необыкновенно умен. По словам миссис Чолмондейли, например, он пробьет себе дорогу собственным талантом. Но при мне он лишь вздыхает, так что могу крутить им как хочу.

Чтобы получить более определенное представление о сраженном любовью месье Исидоре, чье положение показалось мне в высшей степени шатким, я попросила мисс Фэншо описать, как он выглядит, однако ей это оказалось не под силу: не хватало слов и умения сложить их так, чтобы получались фразы. Казалось, она до сих пор так и не разглядела поклонника: ничто в его внешности не тронуло ее сердце и не отложилось в памяти. Мисс Фэншо смогла сказать лишь одно: «Beau, mais plutôt bel homme que joli garçon»[43]. Терпение мое давно бы лопнуло, а интерес к ее откровениям пропал, если бы не одно обстоятельство. Все намеки мисс Фэншо, все подробности непреднамеренно доказывали, что месье Исидор выражал поклонение с величайшей деликатностью и огромным уважением. Я прямо сообщила, что считаю его слишком хорошим для нее, и с равной откровенностью выразила собственное мнение: она тщеславная кокетка. Мисс Фэншо рассмеялась, тряхнула головой, чтобы убрать упавшие на лицо локоны, и удалилась с таким видом, словно услышала комплимент.

Успехи Джиневры в учебе следовало считать чуть выше ничтожных. Всерьез она занималась лишь тремя предметами: пением, музыкой и танцами, а еще прекрасно вышивала батистовые носовые платочки, которые не могла позволить себе купить. Задания по истории, географии, грамматике и арифметике она не выполняла вовсе или просила сделать кого-нибудь. Значительная часть ее времени посвящалась визитам. Понимая, что пребывание мисс Фэншо в школе ограничено определенным периодом и не будет продлено независимо от успехов, мадам Бек предоставляла ей в этом полную свободу. Миссис Чолмондейли, ее дуэнья – веселая модная леди, – приглашала подопечную всякий раз, когда собирала гостей у себя, а иногда возила на вечера в другие дома. Джиневра вполне одобряла светский образ жизни. Существовало лишь одно неудобство: нужно было красиво и разнообразно одеваться, а на новые платья не хватало денег. Все мысли сошлись на этой проблеме, душа сосредоточилась на поисках доступных средств для ее решения. Активность обычно ленивого ума оказалась удивительной, а вызванная сознанием необходимости и стремлением блистать неустрашимость поражала.

Она смело обращалась за помощью к миссис Чолмондейли (именно смело, а вовсе не с видом стыдливого смущения): «Дорогая миссис Чолмондейли, мне совсем нечего надеть на вечер на будущей неделе, поэтому вам придется подарить мне то муслиновое платье и ceinture bleu céleste[44]. Дайте, пожалуйста, мой ангел!»

Поначалу «дорогая миссис Чолмондейли» соглашалась, однако, по мере того как просьбы множились, ей, как и остальным друзьям мисс Фэншо, пришлось противопоставить агрессии сопротивление. Спустя некоторое время я больше не слышала о подарках благодетельницы, хотя визиты продолжались, равно как продолжалась череда абсолютно необходимых платьев вместе с небольшими, но дорогими аксессуарами: перчатками, букетами, милыми безделушками. Вопреки обыкновению, поскольку скрытностью Джиневра не отличалась, – некоторое время все эти вещи усердно скрывались, но однажды, отправляясь на бал, когда требовалась особая тщательность при выборе туалета, она не смогла устоять против искушения и зашла ко мне, чтобы предстать во всем великолепии.

Выглядела она прекрасно: такая молодая, такая свежая, с чисто английской нежностью кожи и гибкостью стана, которых не найти в перечне прелестей континентальных женщин.

Я осмотрела мисс Фэншо с головы до ног, а она несколько раз беззаботно повернулась, чтобы показаться со всех сторон. Наряд ее был явно недешевым и смотрелся безупречно. Я с первого взгляда заметила присутствие всех деталей отделки, которые требуют немалых денег и создают впечатление элегантной законченности. По привычке выражать восторг девчачьим способом она собралась чмокнуть меня в щеку, но я ее опередила, удержав на расстоянии вытянутой руки, чтобы лучше рассмотреть:

– Подождите! Давайте для начала выясним источник средств для подобного великолепия.

Сознание собственного очарования похоже, отключило ее слух, поскольку, словно не расслышав вопроса, она спросила:

– Как я выгляжу?

– Вполне достойно.

Мисс Фэншо сочла похвалу недостаточно пылкой и решила привлечь мое внимание к деталям туалета:

– Взгляните на этот parure[45]: брошь, серьги, браслеты. Ни у кого в школе ничего подобного нет, даже у самой мадам.

– Да, очень красиво и явно дорого. Эти украшения купил месье Бассомпьер?

– Дядюшка? Да вы что!

– Тогда подарила миссис Чолмондейли?

– Ничего подобного. Она стала жадной и скаредной – больше ничего мне не дарит.

Я не стала расспрашивать и резко отвернулась.

– Ну же, мудрая старушка, милый Диоген (она меня так называла, когда наши мнения не совпадали), что случилось?

– Извольте убраться с глаз долой: не желаю вас больше видеть.

На миг она застыла в изумлении.

– В чем дело, матушка Строгость? Я не залезла в долги – ни за драгоценности, ни за букет, ни за перчатки. Платье не оплачено, но его стоимость будет включена в общий счет, и дядя заплатит. Он никогда не вникает в подробности, а смотрит на конечную сумму, к тому же настолько богат, что не стоит беспокоиться о нескольких лишних гинеях.

– Вы уйдете наконец? Я хочу закрыть дверь… Джиневра, кому-то этот бальный наряд, возможно, и покажется роскошным, но для меня вы никогда не будете так очаровательны, как в простом ситцевом платье и соломенной шляпе, в которых я видела вас на корабле.

– Далеко не все разделяют ваши пуританские взгляды, – буркнула мисс Фэншо. – К тому же меня вы отчитывать не имеете права.

– Несомненно, мои права ничтожны, но еще меньше ваше право являться ко мне, красоваться и хвастаться. Вы как сойка в чужих перьях, и я к ним не испытываю ни малейшего уважения, особенно к тем блестящим камням, которые вы называете гарнитуром. Они были бы чудесны, купи вы их на собственные деньги, причем свободные, а в нынешних обстоятельствах их прелесть меркнет.

– On est-là pour Mademoiselle Fanshawe![46] – объявила привратница, и Джиневра упорхнула.

Загадка украшений сохранялась два-три дня, а потом кокетка опять пришла ко мне.

– Незачем на меня сердиться: я никого не ввергаю в долги. Уверяю вас: все, кроме нескольких недавно купленных платьев, оплачено.

Я решила, что в этом и заключается тайна, поскольку ее собственные средства ограничены несколькими шиллингами, которые она рачительно экономит.

– Écoutez, chère grogneuse![47] – пустила в ход самый доверительный, самый ласковый тон мисс Фэншо, поскольку моя «мрачность» ее нервировала. Ее больше устраивало, когда я говорю, пусть и даже что-то нелицеприятное. Я расскажу все начистоту, и вы сами увидите, что все сделано не только правильно, но и умно. Во-первых, я должна регулярно выезжать. Папа в беседе с миссис Чолмондейли особо отметил, что я выгляжу слишком просто, как школьница, хотя и достаточно мила, и мне нужно избавиться от этого недостатка, прежде чем дебютировать в Англии, то есть выезжать в свет. Значит, необходимо прилично одеваться. Миссис Чолмондейли больше не хочет ничего мне давать, а заставлять за все платить дядюшку слишком жестоко (этого вы не станете отрицать, потому что сами проповедовали нечто подобное). И вот один человек услышал (уверяю вас, совершенно случайно), как я просила миссис Чолмондейли в силу стесненных обстоятельств купить пару украшений. Вы бы видели, с какой радостью он предложил мне сделать подарок, как краснел и едва ли не трепетал, опасаясь отказа.

– Достаточно, мисс Фэншо, – перебила я. – Полагаю, этот благодетель – месье Исидор? Из его рук вы приняли дорогой гарнитур? Это он снабжает вас букетами и перчатками?

– Вы меня осуждаете? Да я всего лишь иногда оказываю Исидору честь, позволяя выражать поклонение посредством небольших подарков.

– Честно говоря, Джиневра, я не слишком хорошо разбираюсь в подобных вопросах, но считаю, что вы поступаете плохо, по-настоящему плохо. Впрочем, может, вы решили все же выйти замуж за месье Исидора? Родители и дядя дали согласие?

– Mais pas du tout! Je suis sa reine, mais il n’est pas mon roi[48].

Она всегда переходила на французский, когда собиралась сказать что-нибудь скабрезное.

– Простите, но в вас нет ни капли королевского величия, и все же я верю, что вы не настолько циничны, чтобы воспользоваться добротой и деньгами человека, к которому абсолютно равнодушны. Должно быть, вы все же любите месье Исидора, хотя и не готовы это признать.

– Нет. Я часто спрашиваю себя, почему так к нему холодна. Все говорят, что он красив: многие леди им восхищаются, – но мне почему-то с ним скучно. Понять бы отчего…

Она, кажется, попыталась задуматься, и я поддержала ее намерение:

– Попробуйте разобраться в себе. Мне кажется, у вас в мыслях полный хаос.

– Да, вы правы! – воскликнула мисс Фэншо через некоторое время. – Исидор слишком романтичен и предан, ожидает от меня большего, чем мне удобно, считает совершенной, обладающей всеми ценными качествами и истинными добродетелями, которых я никогда не имела и не собираюсь приобретать. В его присутствии приходится соответствовать высокой оценке, но как же это утомительно – быть паинькой и говорить правильные слова! Он действительно считает меня умной. Мне куда легче рядом с вами, старушка, с вами, дорогая ворчунья. Вы знаете, что я кокетка, эгоистка, невежественная, непостоянная, глупая, но тем не менее принимаете меня – со всеми недостатками.

– Все это очень хорошо, – ответила я, стараясь сохранить серьезность, пока та не утонула в потоке причудливой искренности, – однако не меняет презренного положения с подарками. Упакуйте их, Джиневра, как и следует поступить добропорядочной леди, и отошлите обратно.

– Нет, я этого не сделаю! – категорично заявила девица.

– В таком случае продолжайте обманывать месье Исидора. Вполне логично предположить, что он однажды захочет получить что-то взамен…

– Не получит! – отрезала Джиневра. – Достаточно и того, что он получает удовольствие, созерцая меня в этих украшениях, ведь он всего лишь буржуа.

Эти слова, наполненные тупой заносчивостью и бесчувственным высокомерием, моментально излечили меня от временной слабости, заставившей смягчить и отношение, и тон, а она продолжала:

– Мое дело – наслаждаться молодостью, а не думать о том, чтобы связать себя обещанием или клятвой с тем или иным мужчиной. Увидев Исидора, я поверила, что он поможет мне в этом, что будет рад принять просто как хорошенькую девушку, что мы с ним будем встречаться, расставаться и порхать, как две счастливые бабочки. И вот пожалуйста! Порой он мрачен, как судья, полон чувств и мыслей. Фу! Les penseurs, les hommes profonds et passionnés ne sont pas à mon goût[49]. Полковник Альфред де Амаль подходит мне куда лучше. Va pour les beaux fats et les jolis fripons![50] Vive les joies et les plaisirs! Á bas les grandes passions et les sévères vertus![51]

Она взглянула, ожидая ответа на свою тираду, но я молчала, поэтому продолжила:

– J’aime mon bon сolonel. Je n’aime rai jamais son rival. Je ne serai jamais femme de bourgeois, moi![52]

После этого я потребовала, чтобы она немедленно избавила меня от своего присутствия, и мисс Фэншо со смехом удалилась.

Глава X

Доктор Джон

Мадам Бек обладала необыкновенно стойким характером и терпеливо относилась ко всему миру, не испытывая нежности ни к одной из его составляющих. Даже собственные дети не выводили ее из неизменного состояния стоического спокойствия. Она заботилась о семье, неустанно охраняла ее интересы и физическое благополучие, но никогда не испытывала желания посадить малышек на колени, прижаться губами к нежным розовым щечкам, заключить в сердечные объятия, осыпать искренними ласками, одарить словами любви.

Иногда я видела, как она сидит в саду, издали наблюдая за своими пчелками, когда те прогуливаются по аллее в сопровождении Тринет, новой бонны, и всем своим обликом выражает заботу и благоразумие. Знаю, что она часто с тревогой задумывалась о том, что называла «leur avenir»[53], однако если младшая из девочек – крохотная, слабая, но обворожительная – замечала мать, оставляла няню и топала по аллее, чтобы со смехом и радостью обнять ее колени, мадам Бек невозмутимо вытягивала руку, чтобы предотвратить нежелательное прикосновение, и холодно заявляла:

– Prends garde, mon enfant![54]

Терпеливо позволив малышке несколько мгновений постоять рядом, она без тени улыбки, намека на поцелуй и ласкового слова вставала и отводила дочку обратно к бонне.

Обращение со старшей девочкой было столь же характерным, хотя и в ином ключе. Надо признаться, та росла крайне непослушной.

«Quelle peste que cette Désirée! Quel poison que cet enfant là!»[55] Подобные выражения звучали в адрес девочки повсюду – как на кухне, так и в классе. Среди прочих талантов она могла похвастать и редким мастерством в искусстве провокации: случалось, доводила няню и слуг едва ли не до бешенства. Она забиралась в их каморки, открывала ящики и коробки, коварно рвала чепцы и пачкала шали; улучив возможность тайком проникнуть в столовую и подкрасться к буфету, била фарфоровую и стеклянную посуду; умудрившись забраться в кладовку, портила запасы, пила сладкое вино, открывала банки и бутылки – и все ради того, чтобы бросить тень подозрения на повариху и служанку. Когда мадам становилась свидетельницей коварства дочери или получала жалобы, то лишь с несравненным спокойствием замечала: «Désirée a besoin d’une surveillance toute particulière»[56].

Следует отметить, что она предпочитала хранить многообещающую оливковую ветвь при себе: ни разу я не видела, чтобы честно указала дочери на проступки, объяснила зло коварных действий и продемонстрировала результаты, которые должны были бы последовать. Исправить положение был призван особый надзор. Разумеется, ничего не получилось. Оказавшись в некотором отдалении от слуг, Дезире начала дразнить и изводить мать: крала и прятала все, что находила на столах – рабочем и туалетном. Мадам Бек все замечала, однако предпочитала делать вид, что ничего не видит и не знает: ей недоставало объективности, чтобы открыто противостоять порокам собственного ребенка. Когда исчезал какой-то ценный предмет, она пыталась все представить так, будто Дезире случайно взяла его во время игры, и предлагала вернуть, однако та не поддавалась на обман и утверждала, что не брала брошь, кольцо или ножницы. Поддерживая эту ложь, матушка невозмутимо изображала доверие, но в то же время следила за дочерью до тех пор, пока не обнаруживала тайник: углубление в садовой стене, темный уголок на чердаке или в сарае. Достигнув успеха, мадам отправляла Дезире на прогулку с бонной, а сама в это время беспрепятственно забирала пропажу. Дезире, будучи истинной дочерью своей хитроумной матушки, никогда ни словом, ни взглядом не выдавала горечи утраты и даже никак не показывала, что ее заметила.

Говорили, что средняя дочь мадам, Фифин, унаследовала характер своего умершего отца. Мать передала ей здоровую конституцию, голубые глаза и румянец, однако не моральную сущность. Девочка обладала честной, жизнерадостной душой и страстным, горячим, неугомонным темпераментом, часто приводившим к неприятностям и даже несчастным случаям. Однажды бойкое дитя умудрилось пролететь по каменным ступеням крутой лестницы сверху донизу. Услышав шум (она всегда мгновенно реагировала на любой шум), мадам вышла из столовой, подняла девочку и невозмутимо произнесла:

– Cet enfant a un os cassé[57].

Поначалу мы надеялись, что это не так, однако она оказалась права: маленькая пухлая ручка безвольно висела.

– Пусть мисс Сноу возьмет ее, – распорядилась мадам Бек, – et qu’on aille tout de suite chercher un fiacre[58].

Как только экипаж прибыл, она поспешно, но с восхитительным хладнокровием и самообладанием отправилась за доктором. Семейного врача дома она не застала и продолжала поиски до тех пор, пока не нашла и не привезла достойную замену. Я же тем временем успела разрезать рукав, раздеть Фифин и уложить в постель.

Никто из нас, собравшись в маленькой, жарко натопленной комнате, не посмотрел на доктора внимательно, когда тот вошел в детскую. Я, по крайней мере, пыталась успокоить девочку, чьи крики (она обладала хорошими легкими) оглушали. Как только к кровати приблизился незнакомый человек и попытался ее приподнять, Фифин на ломаном английском завопила еще отчаяннее:

– Оставьте меня! Не желаю вас! Желаю доктора Пиллюля!

– Доктор Пиллюль – мой добрый друг, – спокойно произнес доктор на безукоризненном английском языке. – Но он сейчас уехал к другому больному, в трех лигах отсюда, поэтому я вместо него. Как только мы немного успокоимся, можно будет приступить к делу и привести пострадавшую ручку в полный порядок.

После этого доктор попросил принести стакан очень сладкого чая, дал несколько ложек девочке (Фифин всегда можно было завоевать с помощью чего-нибудь вкусного), пообещал добавки после завершения процедуры и быстро приступил к работе. Когда ему потребовалась помощь, доктор обратился к поварихе – крепкой массивной женщине, – однако та немедленно исчезла вместе с привратницей и няней, так что пришлось включиться в процесс мне. Было очень страшно прикасаться к маленькой изувеченной ручке, но поскольку альтернативы не было, я тут же подставила ладонь. Однако мадам Бек меня опередила: ее рука оставалась твердой, в то время как моя дрожала.

– Ça vaudra mieux[59], – заметил доктор и с пренебрежением от меня отвернулся.

В своем выборе он проявил мудрость. Мой стоицизм был притворным, сила духа – вынужденной, в то время как мадам Бек действовала естественно, без напряжения и страха.

– Merci, madame: très bien, fort bien![60] – похвалил доктор, закончив работу. – Voilà un sang-froid bien opprtun, et qui vaut mille élans de sensibilité déplacée[61].

Он остался доволен ее твердостью, а она – заслуженным комплиментом. Скорее всего облик доктора, голос, поведение, манеры произвели благоприятное впечатление. Действительно, когда принесли лампу – ибо уже наступил вечер и в комнате стемнело – и удалось посмотреть на него внимательно, то сразу стало ясно, что, если мадам Бек сохранила женственность, иначе и быть не могло. Этот молодой доктор обладал необычной внешностью. В тесной комнате, среди женщин фламандского типа он выглядел впечатляюще высоким, а гордый профиль отличался четкостью, красотой и выразительностью. Возможно, взгляд переходил с одного лица на другое слишком живо, слишком быстро и слишком часто, однако глаза имели приятное выражение, как и губы. Греческий подбородок с небольшой ямочкой выглядел сильным и совершенным. Что касается улыбки, то в спешке трудно было подобрать подходящий эпитет: что-то в ней радовало, а что-то заставляло мгновенно вспомнить свои недостатки и слабости – все, что достойно осмеяния. И все же эта двойственная улыбка понравилась Фифин, а ее обладатель показался добрым. Несмотря на то что доктор причинил ей боль, девочка с готовностью вытянула здоровую руку, чтобы дружески попрощаться с ним и пожелать хорошего вечера. Он же бережно пожал детскую ладошку и вместе с мадам Бек отправился вниз. Она была необыкновенно возбуждена и многословна, а он молча, с добродушной снисходительностью слушал, сбитый с толку этим откровенным кокетством.

Я заметила, что хотя доктор и говорил по-французски очень хорошо, все же по-английски изъяснялся значительно свободнее, к тому же обладал английским цветом лица, английскими глазами и фигурой. Заметила и еще кое-что: когда он направился к двери и на миг взглянул в мою сторону – хотя продолжал говорить с мадам, – мутное воспоминание, зародившееся при первом звуке его голоса, тотчас прояснилось и оформилось. Это был тот самый джентльмен, который помог мне с саквояжем и благодаря которому я оказалась здесь. Узнала я и его походку, когда он шел к выходу по длинному вестибюлю: за этими твердыми ровными шагами я спешила под проливным дождем по темному парку.

Логично было предположить, что первый визит молодого хирурга на рю Фоссет станет последним: возвращение уважаемого доктора Пиллюля ожидалось уже на следующий день, так что временному заместителю незачем было являться вновь, – однако судьба распорядилась иначе.

Доктор Пиллюль навещал старого ипохондрика в древнем университетском городе Букен-Муаси, но, поскольку тому требовалось сменить не только обстановку, но и климат, был вынужден сопровождать пациента, что заняло нескольких недель. Таким образом, продолжить лечение ребенка на рю Фоссет пришлось новому доктору.

Я часто его видела, поскольку мадам не доверяла маленькую пациентку заботам Тринет и требовала моего присутствия в детской значительную часть времени. Думаю, доктор был очень умелым: благодаря его заботам Фифин быстро поправлялась, но даже это не давало ему возможности оставить пациентку. Судьба и мадам Бек действовали заодно, распорядившись, чтобы доктор ближе познакомился с вестибюлем, приватной лестницей и верхними комнатами особняка.

Не успела Фифин выпорхнуть из его рук, как Дезире неожиданно почувствовала себя плохо. Одержимая бесами девочка обладала редким даром притворства. Привлеченная соблазнами внимания и снисходительности, она решила, что болезнь полностью соответствует ее вкусам, и улеглась в постель. Юная актриса играла хорошо, а мадам Бек еще лучше: ясно понимая суть дела, она держалась с поразительно естественной серьезностью и озабоченностью.

Куда больше меня удивило, что и доктор Джон (именно так молодой англичанин научил Фифин его называть, и все мы быстро привыкли к этому имени) молча согласился разделить тактику мадам принять участие в ее маневрах. Да, он действительно пережил момент комического сомнения, несколько раз быстро перевел взгляд с ребенка на мать, погрузился в недолгое размышление, но в конце концов любезно исполнил отведенную ему роль. Дезире ела с отменным аппетитом, день и ночь скакала в кровати, возводила палатки из простыней и одеяла, по-турецки восседала среди подушек и подушечек, но любимым развлечением было швыряние туфель в бонну и гримасничанье с сестрами. Короче говоря, все в ней поражало отменным здоровьем и необузданной энергией. Успокаивалась хулиганка исключительно во время ежедневного визита матушки и доктора. Я знала, что мадам была рада любой ценой удержать дочь в постели, чтобы избавиться от неприятностей и свести к минимуму наносимый ею ущерб, но каким образом доктор Джон не уставал от притворства?

Изо дня в день под вымышленным предлогом он являлся с неизменной пунктуальностью. Мадам встречала его со столь же неизменной услужливостью, столь же ослепительной любезностью и столь же восхитительно сфальсифицированной тревогой за ребенка. Доктор Джон выписывал пациентке безвредные лекарства и проницательно, с тонким пониманием смотрел на мать. Мадам Бек принимала насмешливые взгляды без возражений и обид – для этого ей вполне хватало здравого смысла. Хоть молодой доктор и казался чересчур мягким, презирать его было невозможно. Сговорчивость явно не служила цели заслужить расположение и благодарность хозяйки дома. Он высоко ценил работу в пансионате и, таким вот странным образом продляя пребывание на рю Фоссет, держался независимо и почти небрежно, хотя часто выглядел задумчивым и погруженным в себя.

Хоть тайна его поведения меня и не касалась, равно как и ее природа, однако обстоятельства заставляли смотреть, слушать и делать выводы. Доктор позволял за собой наблюдать, обращая на меня ровно столько внимания и придавая моему присутствию столько значения, сколько обычно ожидает особа моей внешности: иными словами, не больше, чем замечают привычные предметы мебели, стулья работы заурядного мастера и ковры с неброским узором. Часто в ожидании мадам он задумывался, улыбался, смотрел или слушал, как мы это делаем, когда рядом никого нет. Я же тем временем могла беспрепятственно размышлять о его внешности и манерах, пытаясь разгадать значение особого интереса и необычной привязанности – в соединении с сомнением, странностью и необъяснимым подчинением неведомому, но властному колдовству. Что притягивало его к этому монастырю, спрятанному в плотно застроенном сердце столицы? Кажется, доктор Джон решил, что у меня нет глаз, ушей, ума…

Все бы так и оставалось, если бы однажды, когда он сидел на солнце, а я любовалось цветом его волос, бакенбард и здоровым румянцем, яркий свет не выявил красоту с почти угрожающей силой. Помню, что мысленно сравнила сияющую голову с «золотым образом» фараона Навуходоносора. Внезапно внимание мое властно привлекла новая идея. По сей день не представляю, как долго и с каким выражением я на него смотрела: удивление и мгновенная убежденность заставили забыться. В себя я пришла, лишь заметив, что внимание его ожило и поймало мое неподвижное отражение в маленьком овальном зеркале, прикрепленном к стене оконной ниши. С помощью этого нехитрого устройства мадам Бек шпионила за гуляющими в саду обитательницами дома. Несмотря на веселый, сангвинический темперамент, доктор обладал долей нервной чувствительности, приводившей в замешательство под прямым пытливым взглядом. Немало меня удивив, он повернулся и произнес хоть и вежливо, но в то же время сухо и раздраженно, даже с упреком:

– Мадемуазель меня не щадит. Я не настолько самоуверен, чтобы вообразить, что ее внимание привлечено моими достоинствами. Наверняка присутствует некий недостаток. Можно ли спросить, какой именно?

Как, должно быть, предположил читатель, я пришла в замешательство, но вовсе не от непоправимого смущения. Понятно, что упрек был вызван не опрометчивым проявлением восхищения и не предосудительным любопытством. Ничего не стоило тут же объясниться, однако я этого не сделала, а промолчала, не имея привычки разговаривать с этим человеком. Позволив, таким образом, думать все, что угодно, и в чем угодно меня обвинять, я снова взялась за оставленную работу и не подняла головы до его ухода. Существует извращенное состояние ума, при котором неправильное понимание не раздражает, а, напротив, успокаивает. Там, где нам не дано быть верно понятыми, полное отсутствие внимания доставляет удовольствие. Разве случайно принятый за грабителя честный человек не испытывает скорее интерес, чем обиду и раздражение?

Глава XI

Комната привратницы

Стояло лето, было очень жарко. Жоржетта, младшая дочь мадам Бек, подхватила лихорадку. Фифин и внезапно выздоровевшая Дезире были срочно отправлены в деревню, к бабушке, чтобы не заразились. Теперь потребовалась настоящая медицинская помощь. Игнорируя возвращение доктора Пиллюля, который вот уже неделю как был дома, мадам Бек уговорила его английского конкурента продолжить визиты. Некоторые из пансионерок жаловались на головную боль, да и другими симптомами также слегка разделяли болезнь Жоржетты. Я подумала, что теперь-то доктор Пиллюль наверняка вернется к исполнению обязанностей: благоразумная директриса вряд ли осмелится пригласить к ученицам такого молодого мужчину как доктор Джон, однако выяснилось, что бесстрашная жажда приключений возобладала над благоразумием. Она представила доктора Джона школьному отделению пансионата, после чего поручила его заботам и гордую красавицу Бланш де Мелси, и ее подругу – тщеславную кокетку Анжелику. Как мне показалось, доктор Джон проявил некоторое удовлетворение этим знаком доверия, и если сдержанность манер могла оправдать поступок мадам, то он был в полной мере оправдан. Однако здесь, в стране монастырей и исповедален, его появление в pensionat de demoiselles[62] не могло остаться безнаказанным. Школа сплетничала, кухня шепталась, город подхватил слухи, родители писали гневные письма и приезжали, чтобы выразить протест. Если бы мадам Бек проявила слабость, то немедленно пропала бы: соперничающие заведения были готовы лицемерно одобрить этот ошибочный шаг – если считать его ошибочным – и тут же ее погубить, – но она осталась тверда. Когда я наблюдала за ее уверенным, компетентным поведением, искусным управлением, выдержкой и твердостью, сердце мое аплодировало этому маленькому иезуиту и кричало «браво!».

Встревоженных родителей она встречала с добродушным, легким изяществом. Никто не мог сравниться с ней то ли в обладании, то ли в изображении некой rondeur et franchise de bonne femme[63], которая в ряде случаев немедленно достигала полного успеха там, где не помогли бы ни суровая важность, ни серьезное рассуждение.

«Ce pauvre Docteur Jean! Ce cher jeune homme! Le meilleur créature du monde!»[64] – восклицала мадам, усмехаясь и весело потирая полные маленькие ладошки, а потом объясняла, что доверяет ему даже собственных дочерей, которые обожают его так, что впадают в истерику, когда им предлагают другого доктора. У нее самой нет никаких сомнений, и такого же спокойствия ждет она от других. Au reste[65], это всего лишь самое временное из всех возможных средств. Бланш и Анжелика пожаловались на головную боль; доктор Джон выписал рецепт. Voilà toute![66]

Таким образом мадам Бек сумела успокоить родителей, а Бланш и Анжелика избавили ее от дальнейших волнений, дуэтом во всеуслышание воспевая достоинства доктора Джона. Другие ученицы вторили им, заявляя, что, если заболеют, будут лечиться только у него и ни у кого другого. Мадам смеялась. Родители радовались. Должно быть, жители Лабаскура обладают огромным чадолюбием: потворство капризам отпрысков развито в них до невероятных размеров, а их воля стала для большинства семей законом. Как следствие мадам Бек заслужила репутацию по-матерински доброй начальницы и вышла из противостояния победительницей: в городе стали ценить еще выше и ее саму, и пансионат.

До сих пор до конца не понимаю, с какой целью она так рисковала собственными интересами ради доктора Джона. Конечно, сплетни мне хорошо известны: все вокруг говорили, что она намерена выйти за него замуж. Разница в возрасте никого не смущала: рано или поздно это должно было произойти.

Следует признать, что события не опровергали столь смелое предположение. Мадам явно старалась продлить присутствие молодого привлекательного доктора в своем заведении, совершенно позабыв о бывшем протеже Пиллюле. Она неизменно лично присутствовала при визитах доктора Джона, причем всякий раз держалась жизнерадостно, игриво и благодушно. Более того, теперь мадам одевалась особенно тщательно: утренняя небрежность – ночной чепец, халат и шаль – была забыта. Ранние визиты доктора Джона неизменно заставали ее во всеоружии: с аккуратно уложенными волосами, в шелковом платье и элегантных ботиночках с кружевной отделкой вместо домашних тапочек. Молодой доктор лицезрел настоящую светскую даму, к тому же свежую, как утренний цветок. И все же не думаю, что намерения ее простирались дальше стремления доказать привлекательному мужчине, что она вовсе не дурнушка, махнувшая на себя рукой. Без красоты лица и элегантности фигуры она тем не менее не выглядела отталкивающе и без молодости с ее веселой грацией казалась жизнерадостной. Она не вызывала тоски при взгляде на нее: никогда не казалась занудной, вялой, бесцветной или скучной. Всегда яркие каштановые волосы, спокойные голубые глаза, сияющие здоровым румянцем щеки доставляли каждому умеренное, но неизменное удовольствие.

Действительно ли она лелеяла мечту выйти за доктора Джона, привести в свой со вкусом обставленный дом, разделить с ним сбережения, достигавшие, по слухам, значительной суммы, и до конца жизни обеспечить ему достойное существование? Подозревал ли об этом сам доктор Джон? Я замечала, что он выходил от нее с лукавой полуулыбкой на губах, со взглядом, полным разбуженного и удовлетворенного мужского тщеславия. При всей своей доброте и привлекательности, безупречным он не был, скорее напротив, если поощрял намерения, в успех которых не верил. Но не верил ли? Поговаривали, что он беден и целиком зависит от щедрости своих пока немногочисленных пациентов. Мадам, хотя и была старше его лет на четырнадцать, принадлежала к тому женскому типу, который никогда не стареет, не вянет и не сохнет. Они явно хорошо ладили: возможно, он и не был влюблен, но много ли людей в этом мире любят или хотя бы вступают в брак по любви? Мы ждали развязки.

Чего ждал доктор Джон, не знаю, как не знаю, что его вообще интересовало, но совершенно особенная манера, настороженный, бдительный, напряженный, увлеченный взгляд не покидали его, а, напротив, со дня на день только усиливались. Он никогда не находился всецело в границах моей проницательности, даже, думаю, со временем все больше выходил за ее пределы.

Однажды утром маленькая Жоржетта, почувствовав себя хуже, раскапризничалась и никак не желала успокаиваться. Я предположила, что прописанная микстура не пошла ей на пользу, усомнилась, следует ли продолжать прием, и с нетерпением ждала доктора, чтобы посоветоваться.

Послышался звонок, и доктора впустили (в этом я не сомневалась, услышав, как он здоровается с привратницей). Обычно он сразу поднимался в детскую: шагал через три ступеньки, приятно удивляя нас быстротой появления, – однако прошло пять минут, десять, а спасителя не было ни видно, ни слышно. Что могло произойти? Не исключено, он все еще был внизу, в холле. Маленькая Жоржетта продолжала плакать и жалобно просить о помощи:

– Минни, Минни, мне очень плохо!

(Так она называла меня.)

Сердце мое не выдержало, и я спустилась узнать, почему доктора до сих пор нет и куда он запропастился. Может, беседует с мадам в столовой? Нет, невозможно: я оставила ее в будуаре одеваться к визиту. Кроме того, столовая была одной из трех комнат, где занимались на фортепиано ученицы (еще две – большая и малая гостиные). Между ними и коридором находилась лишь комната привратницы, смежная с гостиными и изначально предназначенная для отдыха. Несколько дальше целый класс из дюжины голосов упражнялся в исполнении баркаролы (кажется, так они ее называли). До сих пор помню слова «fraîchë brisë, Venisë»[67]. Что можно было услышать в таком шуме? Оказалось, что очень многое, если бы только это оказалось кстати.

Да, из комнаты привратницы доносилось кокетливое женское хихиканье, причем у самой двери, возле которой я стояла, к тому же чуть приоткрытой. Мягкий, глубокий мужской голос умоляюще произнес несколько слов, из которых я уловила лишь восклицание: «Ради бога!» Затем, после секундной паузы, из-за двери показался доктор Джон. Глаза его сияли, но не радостью или торжеством, на бледной английской щеке горел рукотворный румянец, а лицо хранило растерянное, встревоженное, полное муки и все же нежное выражение.

Распахнутая дверь послужила мне укрытием, но даже если бы я оказалась на пути, он бы прошел мимо, не заметив. Душой его владели унижение и острое раздражение. Но если вспомнить непосредственное впечатление, то переживания следует описать как печаль и сознание несправедливости. Тогда мне показалось, что не столько пострадала его гордость, сколько были ранены чувства – причем ранены жестоко. Но кто же осмелился так его обидеть? Кто из обитавших в доме существ держал его в своей власти? Мадам, кажется, оставалась в своей спальне. Та комната, откуда с разбитым сердцем вышел доктор, принадлежала исключительно привратнице Розин Мату – безнравственной хорошенькой маленькой французской гризетке: беспечной, ветреной, модной, тщеславной и корыстной. Не могла же ее рука подвергнуть доктора столь суровому наказанию?

Пока я терялась в догадках, сквозь приоткрытую дверь донесся чистый, хотя и немного резкий, голос, с удовольствием исполнявший легкую французскую песенку. Не веря своим ушам, я заглянула. Мадемуазель Мату сидела за столом в милом платье из розового батиста и подшивала изящный кружевной чепчик. Кроме привратницы, в комнате не было ни единой живой души, если не считать золотой рыбки в стеклянном шаре, нескольких цветков в горшках и веселого июльского солнца.

В этом и заключалась проблема, однако я должна была поспешить наверх, чтобы спросить о микстуре.

Доктор Джон сидел у постели Жоржетты, а мадам стояла рядом. Маленькая пациентка, уже осмотренная и успокоенная, тихо лежала в кроватке. Когда я вошла, мадам Бек рассуждала о здоровье самого доктора: говорила о реальной или воображаемой перемене внешности, упрекала в переутомлении и рекомендовала отдых на свежем воздухе. Молодой человек выслушал нотацию добродушно, но с насмешливым безразличием, и ответил, что она trop bonne[68]: чувствует он себя прекрасно. Мадам обратилась ко мне, и доктор Джон проследил за ее движением медленным взглядом, отразившим ленивое удивление интересом к столь незначительному мнению.

– Что вы думаете, мисс Люси? Разве доктор не выглядит бледным и худым?

В присутствии доктора Джона я редко произносила что-нибудь длиннее одного слога: неизменно оставалась тем пассивным, незаметным существом, которым он меня и считал, – сейчас, однако, набралась смелости и ответила развернутой фразой, причем намеренно наполнила ее глубоким смыслом.

– В эту минуту доктор действительно выглядит нездоровым, но, возможно, по какой-то временной причине: не исключено, что месье взволнован или раздражен.

Не могу сказать, как он воспринял высказывание, поскольку ни разу не взглянула ему в лицо. В этот момент Жоржетта на своем ломаном английском попросила стакан eau sucrée[69]. Я ответила ей по-английски. Кажется, впервые за все время доктор заметил, что я чисто говорю на его родном языке. До этого он принимал меня за иностранку, обращался «мадемуазель» и по-французски давал указания относительно лечения ребенка. Он явно собрался что-то сказать, однако передумал и промолчал.

Мадам возобновила советы. Доктор покачал головой, со смехом встал и попрощался вежливо, однако с рассеянным видом человека, утомленного избытком нежелательного внимания.

Как только он ушел, мадам упала на освободившийся стул и положила подбородок на руку. Оживление и дружелюбие мгновенно улетучились: сейчас она выглядела окаменевшей, суровой, почти униженной и печальной. Из груди вырвался единственный, но глубокий вздох. Громкий звонок провозгласил начало утренних занятий. Она встала. Проходя мимо туалетного стола с зеркалом, взглянула на свое отражение. В каштановых прядях блеснул единственный седой волос, и она, вздрогнув, вырвала его. В ярком летнем свете было ясно видно, что все еще сохранившее румянец лицо утратило и свежесть, и четкие очертания молодости. Ах, мадам! Даже такую мудрую женщину, как вы, слабость не обошла стороной. Прежде я никогда не жалела мадам Бек, но в ту минуту, когда она мрачно отвернулась от зеркала, сердце мое дрогнуло. Ее постигла катастрофа. Ведьма по имени Разочарование приветствовала вызывающим ужас салютом, а душа отвергала искренность.

Но Розин! Мое недоумение не поддается описанию. В тот день я пять раз прошла мимо комнаты привратницы в надежде обнаружить ее чары и постичь секрет влияния. Она была веселой, хорошенькой, всегда красиво одевалась. Полагаю, рассмотренная в философском ключе, сумма этих достоинств смогла бы объяснить агонию отчаяния, постигшую молодого доктора Джона. И все же в глубине души родилось смутное желание, чтобы он был моим братом или хотя кого-нибудь, кто по-доброму бы его отчитал. Я говорю «смутное», потому что не дала желанию проясниться и стать отчетливым, вовремя осознав его абсолютную глупость. Кто-нибудь наверняка может точно так же отчитать мадам за молодого доктора. Но какая от этого польза?

Полагаю, мадам Бек сама строго себя отчитала, поскольку не проявила малодушия и не выставила на посмешище свою минутную слабость. К счастью, ей не пришлось преодолевать сильные чувства, испытывать боль и горечь разочарования. Правда и то, что в ее жизни присутствовало важное занятие – настоящий бизнес, способный заполнить время, отвлечь мысли и рассеять нежелательный интерес. И особенно существенно то, что она обладала истинным здравым смыслом, большинству несвойственным. Объединившись, эти качества позволили ей вести себя с мудрым достоинством, как подобает леди. И снова браво, мадам Бек! Я увидела, что вы способны бороться с пристрастием. Вы достойно приняли бой и победили!

Глава XII

Шкатулка

За домом на рю Фоссет располагался сад – для центра города очень большой и, как мне помнится, необыкновенно роскошный. Однако время, как и расстояние, оказывает на впечатление смягчающее действие: там, где повсюду лишь камень, голые стены и раскаленная мостовая, драгоценным кажется даже единственный кустик, а крохотный кусочек земли предстает восхитительно уютным и зеленым!

Традиционно считалось, что в давние времена дом мадам Бек был монастырем и в прошлом – не берусь сказать, насколько далеком, но думаю, что несколько веков назад, – прежде чем город поглотил вспаханные земли и аллею, лишив обитель должного религиозного уединения, на этом месте случилось внушившее страх и породившее ужас событие. Особняк заслужил репутацию дома с привидениями. Ходили слухи, что иногда по ночам в окрестностях появляется призрак монахини в черно-белом одеянии. Должно быть, история родилась еще несколько веков назад, поскольку сейчас повсюду стояли дома, однако о существовании монастыря напоминали освящавшие место огромные древние фруктовые деревья. Одно из них – груша, – несколько ветвей которой продолжали преданно ронять душистый снег весной и сладкие как мед плоды осенью, представляло собой истинного Мафусаила. Если разгрести заросшую мхом землю среди полуобнаженных корней, можно было увидеть плиту – гладкую, твердую и черную. Неподтвержденная и непроверенная, но упорно повторяемая легенда гласила, что это вход в склеп, где в скрытой под зеленой травой и яркими цветами мрачной, безысходной глубине покоятся кости девушки, за нарушение клятвы заживо похороненной безжалостным средневековым монашеским орденом. Ее тень пугала слабых духом даже через столетия после того, как бедное тело превратилось в прах. Лунный свет и дрожащие на ветру причудливые тени рисовали в воспаленном воображении черное одеяние и белое покрывало.

Старинный сад очаровывал и сам по себе, независимо от романтических глупостей. Летом я вставала пораньше, чтобы в одиночестве насладиться утренней свежестью; летними вечерами любила прийти на свидание с восходящей луной, ощутить легкий поцелуй ветерка или скорее вообразить, чем почувствовать, влагу выпадающей росы. Земля вокруг была покрыта буйной растительностью, белела усыпанная гравием дорожка, вокруг старинных фруктовых деревьев с сухими верхушками радостно сияли солнечные цветы настурции. В тени пышной акации стояла большая беседка, но было и еще одно, более уединенное убежище, спрятанное среди виноградных лоз, упорно тянувшихся по высокой серой стене, сплетавшихся причудливыми узлами и в щедром изобилии спускавшихся к излюбленному месту, чтобы встретиться и соединиться с жасмином и плющом.

Не приходится сомневаться, что в разгар дня, когда школа мадам Бек впадала в неистовство, а пансионерки и приходящие ученицы вырывались на волю, чтобы помериться силой легких, ног и рук с обитателями соседнего мужского коллежа, сад превращался в изрядно затоптанное и помятое место. Однако на закате или в час вечерней молитвы, когда экстерны расходились по домам, а пансионерки спокойно занимались своими делами, я с удовольствием гуляла по тихим аллеям, прислушиваясь к мягкому, возвышенному перезвону колоколов церкви Святого Иоанна Крестителя.

Однажды вечером я дольше обычного задержалась в сгущающихся сумерках, очарованная глубоким спокойствием, щедрой прохладой, душистым дыханием, которым в отсутствие солнца цветы благодарно отвечали на утешение росы. Свет в окне часовни подсказал, что католическое сообщество уже собралось на вечернюю молитву – обряд, который я, как протестантка, время от времени позволяла себе пропустить.

«Останься еще на пару мгновений, – послышался шепот уединения и летней луны. – Сейчас все везде спокойно, так что с четверть часа твое отсутствие никто не заметит. Суета жаркого дня так утомительна. Насладись же драгоценными минутами тишины!»

Дальняя сторона сада была ограничена длинным рядом зданий, представлявших собой пансионаты соседнего колледжа. Ряд этот, однако, повернулся к нам сплошной черной стеной за исключением нескольких узких, похожих на бойницы щелей под крышей, обозначавших каморки женской прислуги, а также единственного окна, по слухам, отмечавшего кабинет или спальню директора. Однако, несмотря на абсолютную безопасность, аллея, что тянется параллельно очень высокой стене этой части сада, была объявлена запретной для учениц (l’allée défendue[70]), и нарушительница рисковала подвергнуться наказанию настолько серьезному, насколько допускали мягкие правила заведения мадам Бек. Учителя могли гулять здесь беспрепятственно, однако, поскольку аллея была узкой, а запущенные кусты разрослись с обеих сторон и вверх, образовав почти непроницаемую для солнца крышу из веток и листьев, уголок этот редко привлекал внимание даже днем, а по вечерам и вообще оставался безлюдным.

С первых дней я испытывала искушение нарушить общепринятое правило: уединенность и даже сумрак аллеи привлекали меня. Долгое время сдерживала боязнь показаться странной, однако постепенно все вокруг начали привыкать ко мне и к свойственным моей натуре особенностям – не настолько ярким, чтобы кого-то заинтересовать, и не настолько резким, чтобы оскорбить. Мало-помалу я осмелела и превратилась в постоянную обитательницу этой узкой таинственной тропинки, а потом и вовсе взяла на себя обязанности садовника: позаботилась о пробивавшихся между кустами бледных цветах; убрала опавшую листву, скрывавшую простую скамейку в дальнем конце аллеи; попросила у кухарки Готон ведро воды и жесткую щетку и отчистила ее поверхность. Мадам Бек увидела меня за работой и, одобрительно улыбнувшись – не знаю, насколько чистосердечно, – воскликнула:

– Voyez-vous, comme elle est propre, cette demoiselle Lucie? Vous aimer donc cette allée, Meess?[71]

– Да, – ответила я. – Здесь спокойно и прохладно.

– C’est juste![72] – воскликнула она добродушно и любезно позволила проводить в тихом уголке столько времени, сколько захочется, добавив, что наблюдение за дисциплиной не входит в мои обязанности, а потому нет необходимости гулять вместе с ученицами.

Единственное условие: я должна позволить ее детям приходить сюда, чтобы беседовать со мной по-английски.

Тем вечером я сидела на отвоеванной у листьев, грибов и плесени уединенной скамейке, прислушиваясь к тому, что казалось далекими звуками города. Честно говоря, далекими они не были, так как школа располагалась в центре: за пять минут можно было дойти до парка, а меньше чем за десять – до роскошных, похожих на дворцы зданий. Совсем близко шумели широкие, залитые ярким светом улицы, по ним грохотали экипажи, торопясь доставить публику на балы и в театры. Тот самый час, который в нашем монастыре требовал отхода ко сну, гасил все лампы и опускал полог каждой кровати, призывал остальной неугомонный город к праздничному веселью, однако я не задумывалась об этом контрасте. Стремление к развлечениям было чуждо моей натуре. Ни бала, ни оперы я никогда не видела, хотя представление о них имела по рассказам и даже не прочь была посмотреть, однако особенно не стремилась. Это было всего лишь спокойным интересом к чему-то новому.

На небе уже появилась луна, но не полная, а в виде тонкого молодого месяца. Я заметила ее сквозь переплетенные над головой ветви. Луна и россыпь звезд не казались странными там, где все остальное представало чуждым: их я знала с детства. В давно минувшие дни, в доброй старой Англии, я видела, как золотой серп с темной сферой в изгибе сияет на синем небесном своде возле лохматого колючего куста точно так же, как сейчас сиял возле величественного шпиля в этой континентальной столице.

О, мое детство! Сколько чувств рождало оно! Как бы пассивно я ни жила, как бы мало ни говорила, какой бы холодной ни выглядела, воспоминания о былом переполняли душу. В отношении настоящего следовало быть стоиком; в отношении будущего – такого, какое ждало меня, – мертвецом. В оцепенении и ледяном трансе я старательно сдерживала врожденную живость натуры.

Хорошо помню все, что могло взволновать в то время. Например, некоторые природные явления вызывали едва ли не ужас, потому что пробуждали чувства, которые я упорно подавляла, и рождали крик отчаяния, который не могла себе позволить. Однажды ночью разразилась страшная гроза. Внезапный ураган заставил нас вскочить с постелей. Католички в панике упали на колени и принялись молиться своим святым. На меня же стихия подействовала неожиданно властно: я ощутила внезапное возбуждение и острую потребность жить. Встала, оделась, вылезла в находившееся возле кровати окно и села на выступ, поставив ноги на крышу прилегающего, но более низкого, здания. Было мокро, ветрено, холодно, абсолютно темно и очень страшно. В общей спальне все в ужасе собрались вокруг ночника и продолжали неистово молиться. Я не могла к ним присоединиться: настолько непреодолимым оказался восторг бури – черной, громыхавшей такие оды, каких язык никогда не дарил и не подарит человеку, – настолько великолепной, хотя и жуткой, предстала картина рассеченных, пронзенных ослепительно-белыми вспышками облаков.

Тогда и еще целые сутки потом я страстно мечтала, чтобы что-то вырвало меня из нынешнего существования, увело вперед и вверх. Эту мечту, как и все прочие желания подобного рода, следовало убить на месте. В переносном смысле я сделала с ней то же самое, что Иаиль сотворила с полководцем Сисарой[73]: вогнала в висок острый кол, – однако, в отличие от Сисары, мечта не умерла. Пронзенная колом, она время от времени судорожно вздрагивала. Тогда виски начинали кровоточить, а мозг мучительно возвращался к жизни.

В этот вечер я не чувствовала себя ни убийственно жестокой, ни безысходно несчастной. Мой Сисара спокойно лежал в шатре, погрузившись в забытье. А если сквозь дремоту пробивалась боль, нечто вроде ангела или идеала опускалось рядом на колени, умащало виски бальзамом и подносило к закрытым очам магическое зеркало, сладкие, торжественные видения которого повторялись в снах и простирали отражение одеяний и залитых лунным светом крыльев над пронзенным воином, над шатром, над всем окружающим пейзажем. Непреклонная Иаиль сидела поодаль, слегка сожалея об участи пленника, но куда больше предаваясь верному ожиданию мужа Хевера. Этим ветхозаветным образом я хочу показать, что мирная прохлада и сладостная, росистая свежесть вечера вселили в мою душу надежду: не какое-то конкретное представление, а обобщенное чувство бодрости и сердечной легкости.

Разве не должно было это настроение – такое приятное, спокойное, непривычное – предвещать добро? Увы, ничего хорошего оно не принесло! Очень скоро ворвалась грубая реальность, а зло предстало во всей своей отталкивающей лживости.

Среди абсолютной тишины каменных зданий, деревьев и высокой стены внезапно раздался звук скрипнувшей оконной рамы (все окна здесь представляют собой рамы и держатся на петлях). Прежде чем я успела поднять голову и увидеть, где, на каком этаже и кем было открыто окно, дерево над головой качнулось, словно что-то его задело, а потом это «что-то» упало к моим ногам.

Часы на церкви Святого Иоанна Крестителя пробили девять. День угасал, однако тьма еще не наступила. Молодая луна помогала плохо, но яркая позолота в той точке неба, где скрылось солнце, и кристальная ясность обширного пространства над ней продлили летние сумерки. Даже в моей темной аллее можно было, выбрав место между деревьями, прочитать начертанное мелким почерком письмо, так что упавший предмет – шкатулку из слоновой кости – я без труда рассмотрела. Крышка сама открылась в моей ладони. Внутри оказались фиалки, скрывавшие плотно сложенный клочок розовой бумаги: записку, адресованную Pour la robe grise[74], на мне же было светло-серое платье.

Прекрасно. Было ли это послание billet-doux[75]? О подобных вещах я, конечно, слышала, но до сих пор не имела чести видеть и тем более держать в руках. Неужели именно это ценное изобретение человечества я сжимала между указательным и большим пальцами?

Вряд ли. О такой чести я даже не мечтала. Ни один поклонник не фигурировал в моих мыслях. Все учительницы грезили о неких любовниках, а одна (излишне доверчивая) даже думала о будущем муже. Все ученицы старше четырнадцати лет знали, что когда-нибудь у них появятся женихи, а две-три и вовсе были с детства обручены по решению родителей. Однако вторгаться в царство открывавших подобные перспективы чувств и надежд мои размышления, а тем более предположения, никогда не осмеливались. Если другие учительницы выходили в город, гуляли по бульварам или хотя бы посещали мессу, то непременно (как они потом рассказывали) встречали кого-нибудь из представителей противоположного пола, чей острый, заинтересованный взгляд свидетельствовал о силе произведенного впечатления. Никак не могу сказать, что мой опыт в этом отношении мог сравниться с опытом коллег. Я ходила в церковь, гуляла, но абсолютно уверена, что никто и ни разу не обратил на меня внимания. На рю Фоссет не было ни единой девушки или женщины, которая не могла бы с гордостью заявить (и не заявляла), что встречала восхищенный взгляд голубых глаз нашего молодого доктора. И только я должна честно признаться, как бы унизительно это ни звучало, что составляла исключение: по отношению ко мне голубые глаза оставались спокойными и равнодушными. Так и получилось, что я слушала разговоры учениц и коллег, часто удивлялась их веселью, бесстрашию и довольству собой, однако ни разу не попыталась поднять голову и посмотреть вперед – на ту тропу, по которой они так уверенно шли. Итак, в моих холодных руках оказалась вовсе не мне адресованная любовная записка. Развернув ее, я немедленно убедилась в этом. И вот что прочла:

«Ангел моей мечты! Тысяча, тысяча благодарностей за то, что исполнили обещание: едва ли я отваживался надеяться на его осуществление. Честно говоря, считал, что вы шутите. К тому же замысел казался вам таким опасным, час – неподходящим, а аллея – уединенной. Больше того, по вашим словам, там часто гуляет дракон – английская учительница. Une véritable bégueule Britannique à ce que vous dites – espèce de monstre, brusque et rude comme un vieux caporal de grenadiers, et revêche comme une reе́ligieuse[76]».

Надеюсь, читатель простит скромность в представлении этого лестного описания моего милого образа под легкой вуалью чужого языка.

«Вам известно, что из-за болезни маленького Густава перевели в комнату директора – ту самую, окно которой смотрит в сад вашей тюрьмы, – а я, как лучший в мире дядя, получил позволение навещать племянника. С каким трепетом я подошел к окну и заглянул в ваш Эдем – рай для меня, хотя и пустыню для вас! Как боялся увидеть пустоту или упомянутого дракона! И вот сердце затрепетало от восторга, когда сквозь просвет между завистливыми ветвями увидел проблеск изящной соломенной шляпки и волну серого платья, которое узнаю среди тысячи. Но почему же, ангел мой, вы не посмотрели вверх? Жестоко отказывать страждущему в единственном луче обожаемых глаз! Как бы оживил меня краткий взгляд! Пишу в жаркой спешке: пока доктор осматривает Густава, пользуюсь возможностью, чтобы вложить послание в маленькую шкатулку вместе с букетиком сладчайших цветов – и все же не столь сладких, как вы, моя пери, мое очарование!

Вечно ваш – сами знаете кто!»

«Хотелось бы знать, кто это», – сказала я себе, имея в виду не столько автора, сколько адресата этого нежного послания. Возможно, оно написано женихом одной из обрученных учениц? В таком случае особого вреда оно не принесет и может считаться лишь некоторым отступлением от правил. У многих – если ли не у большинства – девушек в соседнем коллеже учились братья или кузены, однако признаки la robe grise, le chapeau de paille[77] – сбивали с толку. Соломенная шляпа – это обычный головной убор, такие носят все обитательницы школы, включая меня. Серое платье тоже едва ли проясняло ситуацию. В тот период и сама мадам Бек носила серое платье, а кроме того, одна из учительниц и три пансионерки купили платья, почти не отличавшиеся от моего. Такой повседневный наряд тогда соответствовал моде.

Теряясь в догадках, я поняла, что пора возвращаться. Свет в окнах спальни свидетельствовал о том, что молитва закончена и ученицы ложатся спать. Через полчаса все двери закроются, а свет погаснет, но пока дверь в сад оставалась открытой, чтобы впустить в душное здание прохладу летней ночи. Из комнаты привратницы выбивался свет лампы, позволяя увидеть длинный коридор, с одной стороны которого располагалась двустворчатая дверь гостиной, а замыкала перспективу импозантная парадная дверь.

Внезапно раздался короткий звонок – скорее даже осторожное звяканье, нечто вроде предупреждающего металлического шепота. Розин выбежала из своей комнаты и бросилась открывать, потом с тем, кого впустила, минуты две беседовала. Видимо, они о чем-то спорили или что-то вызвало недоумение. С лампой в руке Розин подошла к двери в сад, остановилась на пороге и, высоко подняв лампу, зачем-то посмотрела по сторонам, потом кокетливо рассмеялась:

– Quel conte! Personne n’y a été[78].

– Позвольте пройти, – взмолился знакомый голос. – Прошу всего пять минут!

Знакомая фигура, высокая и, по мнению всех обитательниц рю Фоссет, чрезвычайно представительная, вышла из дома и зашагала среди клумб и кустов. Произошло святотатство: вторжение мужчины в сокровенное пространство, да еще в столь поздний час, – однако месье определенно считал, что занимает привилегированное положение, и, возможно, верил в спасительную темноту. Он медленно шел по аллеям, внимательно смотрел по сторонам, заглядывал под кусты, неосторожно мял цветы и ломал ветки. Когда он добрался наконец до запретной аллеи, я его встретила и, должно быть, напугала:

– Доктор Джон, не трудитесь: вещь уже найдена.

Он не спросил кем, поскольку уже заметил у меня в руке шкатулку, лишь произнес, глядя на меня и правда как на дракона:

– Не выдавайте ее.

– Даже будь я склонна к предательству, все равно не смогла бы выдать то, чего не знаю, – заверила я. – Прочитайте записку, и сразу поймете, как мало в ней чего-то конкретного.

«Возможно, он уже читал», – подумала я, хотя по-прежнему не верила, что он мог писать подобные банальности. Вряд ли это его стиль. Кроме того, мне хотелось думать, что он не стал бы обзывать меня такими словами. Внешний вид доктора подтверждал мои сомнения: читая послание, он покраснел и покрылся испариной, – да и реакция последовала соответствующая:

– Действительно, это уж слишком! Жестоко и унизительно.

Увидев, что молодой человек глубоко взволнован, я тоже решила, что ситуация неприятно обострилась: не важно, виноват он или нет. Очевидно, что кто-то виноват куда больше.

– Как вы поступите? – спросил доктор Джон. – Расскажете о находке мадам Бек и устроите en esclandre?[79]

Я считала, что должна рассказать, в чем тут же призналась, добавив, что вряд ли мадам будет поднимать шум: слишком она осмотрительна, чтобы допустить в своем заведении распространение сплетен столь сомнительного свойства.

Доктор задумчиво смотрел на меня, но был слишком горд и честен, чтобы умолять сохранить все в тайне, поскольку долг требовал огласки. Я же хотела поступить правильно, однако боялась расстроить его или – что еще хуже – подвести. В этот миг Розин выглянула в открытую дверь. Нас она видеть не могла, а вот я отчетливо видела ее в просвет между деревьями: на ней было серое платье, похожее на мое. В сочетании с недавними событиями это обстоятельство подсказало, что случай, хотя и прискорбный, не требовал от меня немедленного вмешательства, поэтому я предположила:

– Если вы готовы подтвердить, что ни одна из учениц мадам Бек не замешана в этой истории, буду счастлива остаться в стороне от любых действий. Возьмите шкатулку, цветы и записку. Я же, со своей стороны, с радостью забуду о происшествии.

– Смотрите! – внезапно прошептал доктор Джон, прижимая к груди все, что я ему отдала, и одновременно указывая на кусты.

Я обернулась и увидела бесшумно спускавшуюся с крыльца мадам Бек. В шали, халате и домашних тапочках она, подобно кошке, осторожо вышла в сад и уже через пару минут наверняка разоблачила бы доктора Джона, но если мадам напоминала кошку, то джентльмен в такой же мере походил на леопарда: ничто не могло сравниться с легкостью его движений и походки, если он того желал. Он дождался, когда директриса завернет за угол, и в два бесшумных прыжка пересек сад и, когда она снова появилась, уже бесследно исчез: Розин помогла, мгновенно закрыв дверь между ним и его преследовательницей. Я тоже имела шанс устраниться, однако предпочла открыто встретить опасность.

Обладая всем известной привычкой гулять в саду в сумерки, до сих пор я никогда не задерживалась так поздно. Не сомневаясь, что мадам вышла меня искать, я ожидала выговора, но ничего подобного не произошло: ни единого упрека, ни даже тени удивления. Мадам источала доброту и со свойственным ей тактом, недостижимым ни для одного другого живого существа, даже призналась, что всего лишь вышла насладиться la brise du soire[80].

– Quelle belle nuit![81] – воскликнула она, глядя на звезды, так как к этому времени луна уже скрылась за высокой колокольней церкви Иоанна Крестителя. – Qu’il fait bon? Que l’air est frais![82]

Вместо того чтобы отослать меня прочь, она пригласила вместе пройтись по главной аллее, а на обратном пути даже чуть прильнула к моему плечу, чтобы опереться, поднимаясь по ступенькам парадного крыльца. При расставании щека ее оказалась возле моих губ.

– Bon soir, ma bonne amie; dormez bien![83]

Лежа в кровати без сна и предаваясь размышлениям, я внезапно осознала, что улыбаюсь. Да, улыбку вызвало поведение мадам. Елей и обходительность манер ясно показывали тому, кто ее знал, что в изощренном мозгу копошится некое подозрение. Сквозь щель или с вершины горы, сквозь спутанные ветки деревьев или открытое окно она, несомненно, уловила намек, далекий или близкий, обманчивый или поучительный, на события того вечера. Учитывая непревзойденное мастерство мадам в искусстве наблюдения, было практически невозможно допустить, чтобы кто-то незаметно бросил в ее сад шкатулку или смог проникнуть кто-то посторонний, чтобы найти опасную вещицу. По легкому трепету ветки, мгновенной тени, необычному звуку шагов или едва слышному бормотанию (хотя несколько обращенных ко мне слов доктор Джон произнес очень тихо, тембр мужского голоса, должно быть, распространился по всей монастырской территории) мадам Бек не могла не заподозрить, что на ее территории происходит нечто экстраординарное. Что именно, в тот момент она не могла знать, однако восхитительно запутанная интрига непреодолимо искушала, требуя разгадки. Выйдя на охоту, разве она не поймала и не опутала паутиной неуклюже вовлеченную в интригу, случайно оказавшуюся на пути мисс Люси – глупую наивную муху?

Глава XIII

Несвоевременное чихание

Меньше чем через сутки после описанной выше небольшой комедии представился новый повод для улыбки и даже для смеха.

Климат в Виллете такой же неустойчивый, хотя и не столь влажный, как в любом из английских городов. За мягким, тихим закатом последовала ветреная ночь, а весь следующий день оказался темным, облачным, но не дождливым: бушевала сухая буря. Ветер кружил по улицам принесенный с бульваров песок вперемешку с пылью. Не думаю, что даже чудесная погода снова вдохновила бы меня на вечернюю прогулку. Моя аллея, как, впрочем, и остальные дорожки и кусты сада, приобрела новый, отнюдь не приятный интерес. Уединенность стала сомнительной, а спокойствие показалось ненадежным. Окно, откуда летели записки, лишило прелести еще недавно милый уголок. Возникло впечатление, что глаза цветов обрели зрение и пристально наблюдают, а неровности на стволах деревьев внимательно прислушиваются ко всему, что происходит вокруг. Некоторые растения пострадали от ног доктора Джона во время его торопливых небрежных поисков. Мне захотелось поднять их, полить и вернуть к жизни. Он оставил следы и на клумбах, однако, несмотря на ветер, я успела устранить улики рано утром, прежде чем кто-либо успел их обнаружить. Ну а вечером, когда ученицы занялись приготовлением уроков, а учительницы – рукоделием, в задумчивом умиротворении села за стол, чтобы посвятить час-другой немецкому языку.

Etude de soire[84] неизменно проходили в столовой – помещении намного меньшем любой из трех классных комнат. Сюда допускались только пансионерки, которых насчитывалось всего полтора десятка. Над двумя длинными столами с потолка свисали две лампы. Зажигали их в сумерках, и свет означал, что пора отложить учебники, принять серьезный вид и прекратить разговоры. Наступало время для lecture pieuse[85]. Как скоро выяснилось, это занятие представляло собой благотворное подавление интеллекта, полезное унижение разума и такую дозу тоскливого здравого смысла, какую ученица могла усвоить в час досуга и применить с наибольшей пользой.

Книга (одна и та же, ее никогда не меняли, а читали заново) представляла собой достопочтенный том – древний, как мир, и серый, как покрытая плесенью стена старинного замка.

Я была готова отдать два франка за возможность подержать том в руках, перелистать пожелтевшие священные страницы, прочитать название и собственными глазами увидеть ту грандиозную ложь, которую, как недостойный еретик, могла лишь озадаченно слушать. Книга содержала легенды о святых. Боже милостивый (восклицаю с глубоким почтением), что это были за легенды! Какими же хвастливыми мошенниками были эти католические святые, если бахвалились такими подвигами или изобретали подобные чудеса! Легенды, однако, представляли собой всего лишь достойный затаенной насмешки монашеский вздор. Помимо них, в книге присутствовали и рассуждения священников, причем эта часть была еще лицемернее монашеской. Уши пылали, когда поневоле приходилось внимать историям о чинимых Римом моральных муках. Больно было слушать бесстыдные похвалы в адрес нарушивших обет молчания исповедников – вероломных изменников, повергших в позор высокородных дам, превративших графинь и княгинь в самых несчастных рабынь на свете. Истории, представлявшие собой кошмар угнетения, нужды и агонии, подобные рассказу о Конраде и Елизавете Венгерской[86], снова и снова повторялись во всей своей ужасной порочности, отвратительной тирании и черной нечестивости.

Несколько вечеров подряд я из последних сил терпела эти религиозные чтения и сидела тихо (лишь однажды отломила концы своих ножниц, неосознанно воткнув их слишком глубоко в источенную короедом столешницу), но в конце концов они так дурно повлияли на мое самочувствие: пульс участился, а сон нарушился, – что терпеть далее я не могла. Благоразумие требовало освобождать столовую от своего присутствия в тот самый момент, когда появлялась невыносимая старинная книга. Моз Хедриг никогда не испытывала столь же острой потребности свидетельствовать против сержанта Босуэла[87], как я стремилась выразить свое мнение относительно папского религиозного чтения, но мне как-то удавалось обуздать порыв. Хотя всякий раз, как только Розин приходила, чтобы зажечь лампы, я поспешно убегала из комнаты, все-таки старалась это не афишировать, пользуясь небольшой суматохой перед мертвой тишиной и незаметно исчезая в ту минуту, когда ученицы убирали книги.

Сбежав, я всегда оказывалась в темноте. Носить по дому свечу не разрешалось, так что покинувшей столовую учительнице приходилось довольствоваться темным холлом, темной классной комнатой или такой же темной спальней. Зимой я выбирала длинные классы, где можно было, шагая из конца в конец, согреться. Хорошо, если светила луна, а если на небе появлялись одни лишь звезды, приходилось довольствоваться их тусклым мерцанием или вообще мириться с полной темнотой. Летом света было намного больше. Тогда я поднималась наверх и проходила в свой уголок просторной спальни, открывала окно (в этой комнате их было пять – широких и высоких, словно двери), выглядывала как можно дальше и подолгу любовалась раскинувшимся за садом городом, прислушиваясь к доносившейся из парка или с дворцовой площади музыке, погружаясь в собственные мысли, проживая невидимую жизнь в безмолвном, полном теней мире.

В этот вечер, спасаясь, как обычно, от папы римского и его писаний, я поднялась по лестнице, подошла к спальне и тихо открыла всегда плотно затворенную дверь – подобно всем остальным дверям в доме бесшумно вращавшуюся на заботливо смазанных петлях, – и хотя ничего не увидела, сразу почувствовала, что в обычно пустой просторной комнате теплится жизнь. Не то чтобы ощущалось движение или дыхание, слышался шорох или звук – нет: просто отсутствовала пустота, не хватало одиночества. Все белые кровати – «lits d’ange»[88], как их поэтично называли, – с первого взгляда просматривались насквозь и пустовали. Никто не отдыхал. Слух мой уловил звук осторожно выдвигаемого ящика. Я слегка отступила в сторону, чтобы опущенные шторы не заслоняли обзор, и увидела свою кровать и туалетный стол с запертой рабочей шкатулкой на нем и несколькими запертыми ящиками.

Вот так сюрприз! Невысокая плотная фигура в благопристойной шали и изящном кружевном чепце стояла перед моим столом и усердно трудилась – очевидно, оказывая мне услугу в наведении порядка в ящиках стола. Крышка шкатулки была уже открыта, а ящики методично, один за другим, отпирались и выдвигались, каждая вещица в них была поднята и развернута, каждая бумажка просмотрена, каждая коробочка открыта. Обыск производился с непревзойденной ловкостью и образцовой аккуратностью. Мадам действовала, как профессиональный сыщик – четко и скрупулезно. Не могу отрицать, что наблюдала за ней как завороженная. Будь я джентльменом, мадам наверняка заслужила бы особую благосклонность точностью, ловкостью и элегантностью своих действий. Случается, чьи-то действия раздражают своей беспорядочной неуклюжестью, но каждое мановение ее рук радовало опрятной экономностью. Я все стояла и стояла, хотя давно следовало разрушить чары и незаметно исчезнуть, пока мадам не обернулась и не заметила меня, дабы избежать неловкой сцены. Мгновенно разрушились бы все условности, пали все покровы. Мне не осталось бы ничего иного, кроме как прямо взглянуть в ее глаза, а ей – так же прямо посмотреть в мои. Стало бы ясно, что работать вместе мы больше не сможем, и пришлось бы расстаться навсегда.

Так навлекать на себя катастрофу? Я не злилась и не испытывала ни малейшего желания ссориться с мадам Бек. Где найти другую госпожу, чье иго показалось бы таким же легким и необременительным? Я действительно ценила мадам за основательный ум (независимо от того, что думала по поводу ее принципов), а что касается принятой в школе системы шпионажа, то мне тайные досмотры совершенно не вредили. Мадам Бек могла копаться в моих вещах, сколько душе угодно; все равно ничего бы не вышло. Нелюбимая, без малейшей надежды на любовь, своей сердечной бедностью я была надежно защищена от любых обысков, как нищий защищен от воров пустотой своих карманов, поэтому бесшумно удалилась, спустившись по лестнице со стремительной легкостью паука, бежавшего рядом по перилам.

Оказавшись в классной комнате, я наконец-то позволила себе рассмеяться, поскольку не сомневалась, что мадам Бек видела в саду доктора Джона, и даже знала, о чем подумала. Хлопоты мнительной особы, так глубоко обманутой собственными измышлениями, изрядно меня развеселили. И все же, едва смех иссяк, душу охватило подобие гнева: камень раскололся, и из него хлынули воды Мариба[89]. Никогда еще не испытывала я такого глубокого смятения, как в тот вечер: обида и смех, огонь и печаль владели моим сердцем с равной силой, я плакала горючими слезами: не потому, что мадам Бек мне не доверяла (ее доверие не стоило ни пенса), – но по другим причинам. Тревожные, запутанные мысли разбили и без того неустойчивый мир одинокой души. И все же постепенно буря утихла. На следующий день я снова стала прежней Люси Сноу.

Проверив ящики, я обнаружила, что все они надежно заперты. Самое пристальное исследование не смогло бы заподозрить изменений или нарушений в положении какой-либо вещи. Даже платья были сложены точно так, как я их оставила. Маленький букетик белых фиалок, однажды молча преподнесенный на улице незнакомцем (ибо мы не обменялись ни единым словом), который я засушила и ради аромата положила в складки своего лучшего платья, остался нетронутым. Черный шелковый шарф, кружевные манишки и воротнички лежали точно так же, как прежде. Если бы мадам помяла хотя бы одну вещицу, мне было бы труднее ее простить, но, обнаружив в ящиках полный порядок, я сказала себе: «Кто старое помянет, тому… Мне не причинили вреда. Так зачем же таить зло?»

Меня чрезвычайно озадачивало, и я искала ключ к разгадке в собственном мозгу почти так же усердно, как мадам Бек в моих ящиках полезные сведения. Если доктор Джон непричастен к метанию шкатулки в наш сад, то каким образом узнал об этом, раз столь быстро появился? Стремление понять не давало покоя, и я даже подумала, почему бы не воспользоваться возможностью и не обратиться за разъяснением к самому доктору Джону.

В его отсутствие я даже верила, что наберусь смелости и спрошу. Малышка Жоржетта пошла на поправку, так что визиты врача стали редкими. Думаю, они прекратились бы совсем, если бы мадам не настояла на необходимости наблюдения за дочерью, пока та не выздоровеет окончательно.

Однажды вечером она зашла в детскую сразу после того, как я выслушала молитвенный лепет Жоржетты и уложила ее в постель, и, взяв дочку за руку, проговорила:

– Cette enfant a toujours un peu de fièvre[90]. – И тут же, бросив на меня быстрый взгляд, что было ей совершенно несвойственно, спросила: – Le docteur John l’a-t-il vue dernièrment? Non, n’est pas?[91]

Не стоит сомневаться, что ответ на свой вопрос мадам прекрасно знала.

– Что же, – продолжила она. – Я собираюсь выйти, pour faire quelque courses en fiacre[92]. Пошлю за доктором Джоном и передам, чтобы он осмотрел ребенка. Пусть непременно приедет сегодня же: у Жоржетты опять жар, а пульс чаще, чем нужно, – но вам придется принять его вместо меня.

На самом же деле девочка чувствовала себя хорошо: всего лишь немного перегрелась на июльской жаре, – так что посылать за доктором и требовать лекарство не было необходимо. К тому же мадам редко совершала courses[93], как она это называла, по вечерам. И уж конечно, впервые решилась пропустить визит доктора Джона. Все эти обстоятельства прямо указывали на существование некоего тайного плана. Я это понимала, однако принимала без тени тревоги. «Ха-ха, мадам! – смеялось нищее, а потому беззаботное сердце. – Ваш хитрый ум направился по ложному следу».

Она отбыла при полном параде: с дорогой шалью на плечах и в светло-зеленой шляпе, убийственной для менее свежего лица оттенка, но в данном случае вполне приемлемой. Я пыталась разгадать замысел: действительно ли она пошлет за доктором Джоном, и если да, то приедет ли он.

Мадам приказала не давать Жоржетте уснуть до осмотра, поэтому пришлось без конца рассказывать ей всякие истории и болтать о пустяках. Я любила Жоржетту, ласковую, чувствительную девочку, с удовольствием держала на коленях и обнимала, а сегодня она попросила положить голову на ее подушку и даже обвила руками шею. Безыскусные детские ласка и искренность, с которыми она прижалась щекой к щеке, едва не стоили мне слез сладкой боли. Этот дом не изобиловал чувствами, поэтому чистая маленькая капля из чистого маленького источника подействовала с неожиданной силой: проникла в душу, покорила сердце и обожгла глаза горячей влагой. Так прошло полчаса, потом еще полчаса. Жоржетта пробормотала, что хочет спать. «И уснешь, – подумала я, – malgré maman and médicin[94], если он не появится через десять минут.

Но вот раздался звонок, и тут же на лестнице послышались быстрые легкие шаги, преодолевавшие сразу несколько ступенек. Розин объявила о приходе доктора Джона, после чего в свободной манере, свойственной не столько лично ей, сколько всему Виллету, осталась, чтобы услышать его заключение. Присутствие мадам немедленно прогнало бы консьержку обратно в собственное царство вестибюля и крохотной комнатки под лестницей, в то время как ни меня, ни остальных учительниц и учениц она ни во что не ставила. Смышленая, хорошенькая и нахальная, она стояла, засунув руки в карманы кокетливого передника, и смотрела на доктора Джона, испытывая не больше страха и смущения, чем если бы тот был нарисованным, а не живым джентльменом.

– Le marmot n’a rien, nest се pas?[95] – осведомилась она, кивнув в сторону Жоржетты.

– Pas beaucoup[96], – последовал ответ, пока доктор выписывал карандашом какой-то безвредный рецепт.

– Eh bien![97] – продолжила Розин и, как только он убрал карандаш, подошла совсем близко. – А коробочка? Вы ее нашли? Прошлым вечером месье промелькнул, как coup-de-vent[98]; я даже не успела спросить.

– Да, нашел.

– А кто же тогда бросил? – совершенно свободно спросила Розин, тогда как мне не хватало решимости и мужества.

До чего же легко одни люди приходят к цели, которая другим кажется непостижимой!

– Возможно, это мой секрет, – ответил доктор Джон коротко, но без тени высокомерия, поскольку, очевидно, уже хорошо знал характер самой Розин или гризеток вообще.

– Mais enfin[99], – продолжила мадемуазель Мату, ничуть не смутившись, – месье знал, что ее бросили, поскольку пришел искать. Откуда?

– Осматривая маленького пациента из соседнего колледжа, – терпеливо пояснил доктор, – увидел, как из окна его комнаты кто-то бросил шкатулку, и поспешил на поиски.

Как просто! Действительно, в записке упоминался доктор, который пришел к Густаву.

– Ah ça![100] – воскликнула Розин. – Il n’y a donc rien là-dessous: pas de mistère, pas d’amourette, par exemple?[101]

– Pas plue que sur ma main[102], – ответил доктор, показывая пустую ладонь.

– Quel dommage![103] – воскликнула гризетка. – Et moi – à qui tout cela commençait à donner des idées[104].

– Vraiment! Vous en êtes pour vos frais[105], – холодно заметил доктор.

Розин обиженно надулась, и он не смог сдержать смех: настолько забавной показалась ее недовольная гримаса. В его внешности сразу появилось что-то искреннее и добродушное. Я заметила, как рука потянулась к карману, а потом он спросил:

– Сколько раз за последний месяц вы открывали мне дверь?

– Месье должен и сам знать, – с готовностью ответила Розин.

– Как будто у меня нет других дел! – возразил доктор, отдавая золотую монету, которую привратница приняла без сомнений и сразу поспешила выйти, чтобы открыть дверь: звонки раздавались каждые пять минут – слуги приезжали забирать полупансионерок.

Читатель не должен думать о Розин дурно. В целом она вовсе не плохая – просто не видела ничего постыдного в том, чтобы получить от жизни все, что можно, равно как не ощущала неудобства, когда трещала словно сорока с лучшим джентльменом христианского мира.

Из этой сцены я вынесла кое-что еще, помимо территориальной принадлежности шкатулки из слоновой кости, а именно: не батистовое платье – розовое или серое – и даже не передник с оборками и карманами разбили сердце доктора Джона. Эти предметы гардероба оставались такими же невинными, как крошечная синяя кофточка Жоржетты. Тем лучше. Но кто же преступница? Где скрывалось обоснование, происхождение, начало всей истории? Некоторые аспекты прояснились, но сколько вопросов еще осталось без ответа!

«Однако тебя это совсем не касается», – остановила я себя. Отвернулась от лица, на котором бессознательно сосредоточила задумчивый взгляд, и посмотрела в выходившее в сад окно. Доктор Джон тем временем стоял у детской кроватки, надевая перчатки и наблюдая за маленькой пациенткой, чьи веки медленно смежались, а розовые губки приоткрывались в подступающем сне. Я ждала, когда он уйдет, на прощание быстро поклонившись и невнятно пожелав доброго вечера. В тот самый момент, когда доктор взял шляпу, мой взгляд, сосредоточенный на высоких домах за садом, уловил, как осторожно открылось уже известное окно. Сквозь щель высунулась рука с белым платком и помахала. Не знаю, последовал ли ответ на сигнал из невидимого окна нашего дома, однако из окна напротив тут же вылетело что-то белое и легкое: несомненно, очередное послание.

– Вон там! – невольно воскликнула я.

– Где? – быстро уточнил доктор и энергично шагнул ближе. – Что такое?

– Это повторилось: оттуда помахали платком и что-то бросили. – Я показала на окно, теперь уже закрытое и лицемерно пустое.

– Бегите сейчас же, поднимите и принесите! – поспешно приказал доктор Джон и добавил: – На вас никто не обратит внимания, а меня сразу заметят.

Я повиновалась и после недолгих поисков, обнаружив на нижней ветке куста сложенный листок бумаги, схватила его и принесла доктору. Думаю, в этот раз меня не заметила даже Розин.

Не прочитав и даже не развернув записку, он разорвал листок на мелкие кусочки и строго произнес:

– Помните, что здесь нет и тени ее вины.

– Чьей вины? – уточнила я. – О ком вы говорите?

– Значит, до сих пор ничего не знаете?

– Абсолютно ничего.

– И даже не догадываетесь?

– Ничуть.

– Будь я знаком с вами ближе, рискнул бы довериться, тем самым заручившись вашей заботой о существе сколь невинном и прекрасном, столь же неопытном.

– В качестве дуэньи? – спросила я.

– Да, – рассеянно ответил доктор Джон и задумчиво добавил, впервые внимательно посмотрев мне в лицо в надежде встретить выражение сочувствия, которое позволило бы доверить моей опеке некое эфемерное создание, против которого строят козни темные силы: – Какие капканы ее окружают!

Я не испытывала особого стремления к наблюдению за эфемерными созданиями, но вспомнила, что в долгу перед доктором за проявленное внимание, поэтому если могла чем-то помочь, то не имела права отказывать, а чем именно и как – решать не мне. Подавив внутреннее сопротивление, я заверила его, что готова сделать все возможное.

– Я заинтересован исключительно как наблюдатель, – подчеркнул доктор с восхитительной, как мне показалось, скромностью. – Мне довелось быть знакомым с довольно беспринципным человеком, который уже дважды нарушал святость вашей обители (встретились в светском обществе). Казалось бы, изысканное превосходство и внутреннее изящество молодой особы должны были раз и навсегда пресечь любую дерзость, но, к сожалению, это не так, поэтому я готов защищать невинное простодушное создание от возможного зла. Сам я ничего сделать не могу, потому что не смею к ней приблизиться.

– Что же, готова помочь вам в этом благородном деле, – заверила я. – Только скажите, как именно.

Мысленно представив всех обитательниц заведения, я попыталась определить, кто же это сокровище, и решила, что, должно быть, речь идет о мадам Бек: лишь она одна превосходит всех нас. Вот только что касается неопытности, отсутствия подозрительности и прочего, то на этот счет доктору Джону не следует заблуждаться. Но если уж ему так хочется думать, то противоречить я не собираюсь: пусть верит в светлый образ, пусть его ангел остается ангелом.

– Просто обозначьте объект моей заботы, – продолжила я серьезно, но мысленно усмехнулась: неужели придется опекать саму мадам Бек или одну из ее учениц?

Надо сказать, доктор Джон, обладавший тонкой душевной организацией, сразу обнаружил то, что для более грубого сознания прошло бы незамеченным, а именно: я слегка над ним потешаюсь. Покраснев и с неловкой полуулыбкой отвернувшись, он взял шляпу, собираясь уйти. Сердце мое дрогнуло, и я заверила поспешно:

– Непременно вам помогу: сделаю все, что пожелаете. Буду оберегать вашего ангела, неустанно о нем заботиться, если скажете, кто это.

– Но вы и сами должны знать, – сказал он едва слышно. – Она сама безупречность, доброта, к тому же красавица! Невозможно, чтобы в одном доме была еще одна волшебная фея. Речь, конечно же…

Договорить он не успел: ручка двери комнаты мадам Бек, открывавшейся в детскую, неожиданно щелкнула, как будто державшая ее рука слегка дернулась, и послышался сдавленный звук неудержимого чихания. Подобные маленькие неприятности порой случаются с каждым из нас. Оказалось, что мадам вовсе не покинула наблюдательный пост, а, тихо вернувшись домой, на цыпочках пробралась наверх и притаилась в своей комнате. Если бы не эта неприятность, то узнала бы все не только я, но и она. Однако что случилось, то случилось: пока он стоял с ошеломленным видом, мадам Бек распахнула дверь и вошла в комнату быстро, собранно, но в то же время спокойно. Любому, кто не был знаком с местными обычаями, и в голову бы не пришло, что по меньшей мере десять минут она стояла, прижав ухо к замочной скважине. Демонстративно чихнув, мадам заявила, что enrhumée[106], и пустилась в подробный рассказ о cources en fiacre[107].

Колокол возвестил начало вечерней молитвы, и я удалилась, оставив директрису наедине с доктором.

Глава XIV

Именины мадам Бек

Как только Жоржетта выздоровела, мадам отправила ее в деревню, что очень опечалило меня: я успела полюбить малышку, – но жаловаться не имела права, так как обитала в доме, где жизнь кипела и вполне можно было найти себе компанию. Каждая из учительниц уже попыталась со мной подружиться, но, испытав всех, я предпочла одиночество. Одна была хоть и честной, но не склонной к свободе мысли и тонкости чувств, к тому же эгоистка. Вторая, парижанка, чрезвычайно изысканная, оказалась глубоко порочной – без веры, без принципов, без привязанностей. Проникнув под оболочку внешней воспитанности, я обнаружила грязную болотную жижу. Дамочка обожала подарки, и в этом отношении третья учительница – во всем остальном совершенно безликая и незначительная – мало от нее отличалась, разве что обладала и другим отличительным свойством – алчностью. Ею правила любовь к деньгам ради самих денег. Вид золотой монеты придавал глазам особый, ни с чем не сравнимый зеленый блеск. Однажды, в качестве знака особого расположения, она пригласила меня к себе, открыла секретную дверцу и показала свои сокровища – целую гору пятифранковых монет – примерно пятнадцать гиней. Это были ее сбережения, которые она тщательно охраняла, как птица гнездо, куда отложила яйца, и, заглянув ко мне, рассуждала о них с упорным слабоумием влюбленности, весьма странным для особы, которой еще нет и двадцати пяти лет.

Парижанка, в отличие от нее, была расточительна и ветрена (во всяком случае, по образу мыслей). Второе качество показало свою змеиную голову лишь однажды, да и то очень осторожно. Судя по этому проявлению, рептилия принадлежала к странному виду, новизна которого подстегнула мое любопытство. Если бы змея появилась открыто, возможно, я сохранила бы философскую отстраненность и хладнокровно рассмотрела длинное гибкое тело от раздвоенного языка до кончика чешуйчатого хвоста, однако она всего-навсего прошелестела страницами плохого романа, наткнулась на поспешное и опрометчивое проявление гнева, замерла, а потом с шипением уползла, с того дня люто меня возненавидев.

Парижанка не вылезала из долгов, поскольку без меры тратила деньги не только на наряды, но и на духи, косметику, сладости, и жила от жалованья до жалованья. Какое холодное, бессердечное эпикурейство проявляла она в подобных вопросах! Вижу ее как сейчас: худая – едва ли не тощая, с узким землистого цвета лицом, тонкими, плотно сжатыми губами, тяжелым выступающим подбородком, широко открытыми, но холодными глазами, излучавшими свет корыстной страсти. Она смертельно ненавидела работу, а любила то, что называла удовольствием: вялое, бесцельное, тупое времяпрепровождение.

Мадам Бек прекрасно знала характер этой особы. Однажды она заговорила со мной о ней со странной смесью проницательности, безразличия и антипатии, и я спросила, почему она держит ее в своем заведении. Мадам Бек ответила просто: потому что это соответствует интересам заведения, – и указала на факт, который я уже и сама заметила: мадемуазель Сен-Пьер обладает уникальным, несравненным умением держать недисциплинированных учениц в узде. Ее сопровождала и окружала леденящая аура: без взрыва страсти, шума или насилия она вводила класс в оцепенение точно так же, как в безветренную погоду неподвижный морозный воздух обездвиживает бурлящий ручей. В смысле общения или знаний учительница приносила мало пользы, однако с точки зрения строгого наблюдения и исполнения правил представляла собой бесценную находку.

«Je sais bien qu’elle n’a pas de principes, ni, peut-être, de mоеures»[108], – искренне призналась тогда мадам, а спустя мгновение философски добавила: – Son maintien en classe est toujours convenable et rempli même d’une certane dignité: c’est tout ce qu’il faut. Ni les élèves ni les parents ne regardent plus loin; ni, par conséquent, moi non plus[109].

Школа представляла собой странный мир: беззаботный, шумный и замкнутый, где цепи старательно прикрывались цветами и во всем чувствовалось тонкое присутствие католицизма. Значительная так называемая «чувственная свобода» допускалась в качестве противовеса ревнивому духовному ограничению. Ум содержался в рабстве, но чтобы предотвратить нежелательные размышления на эту тему, максимально использовался каждый повод для физической активности. Здесь, как и повсюду, святая церковь стремилась воспитать своих чад крепкими телом и слабыми душой, то есть упитанными, румяными, здоровыми, радостными, невежественными, бездумными, нелюбознательными. «Ешьте, пейте и живите! – провозглашает католическая доктрина. – Заботьтесь о своих телах, а души доверьте мне. Я их вылечу и направлю по верному пути, обеспечу им дальнейшую судьбу». В этой сделке каждый истинный католик мнит себя победителем. Люцифер предлагает те же условия: «Всю эту мощь и ее славу дарую я тебе, ибо послана она мне и тому, кому передам ее. Если станешь поклоняться мне, обретешь все!»

В это время – в цветущем сиянии лета – заведение мадам Бек превратилось в такое веселое место, каким вообще способна стать школа. Двустворчатые двери и окна с утра до вечера стояли распахнутыми настежь. Атмосфера наполнилась солнечным светом. Облака уплыли далеко за море и, несомненно, собрались вокруг таких островов, как Англия – милая земля туманов, решительно покинув более сухой континент. Мы больше жили в саду, чем под крышей: уроки проводились в большой беседке, здесь же проходили трапезы и, более того, постоянно присутствовал почти узаконивший свободу дух праздничных приготовлений. До долгих осенних каникул оставалось всего два месяца, но прежде ожидался великий день, важная церемония – не что иное, как праздник в честь именин мадам Бек.

Сама директриса держалась в стороне, не проявляя ни малейшего интереса к подготовке торжества, проведение которого было возложено на мадемуазель Сен-Пьер. Разумеется, она не знала и не догадывалась, что каждый год вся школа сдавала деньги на приобретение дорогого подарка. Тактичный читатель, конечно, оставит без внимания ежегодные краткие секретные консультации в комнате мадам.

«Что желаете получить на сей раз?» – вежливо осведомлялась парижская помощница. – «О, перестаньте! Ни к чему все это! Пусть бедные дети сохранят свои франки», – скромно и великодушно отвечала директриса.

Мадемуазель Сен-Пьер прекрасно знала повадки мадам, а выражение bonté[110] на ее лице называла не иначе как des grimaces[111] и даже не притворялась, что верит ей, поэтому холодно торопила: «Vite![112] Назовите, что это будет: ювелирное изделие или фарфор, галантерея или серебро».

«Eh bien! Deux ou trois cuillers, et autant de fourchettes en argent»[113].

(В результате мадам получала красивый футляр со столовым серебром стоимостью триста франков.)

В праздничную программу входило: вручение подарка; легкая закуска в саду; драматическое представление (силами учениц и учителей); танцы и ужин. Хорошо помню, что день прошел великолепно. Мадемуазель Сен-Пьер отлично разбиралась в подобных вопросах и умела прекрасно организовать не только подготовку, но и проведение торжества.

Кульминацией праздника стала, конечно, пьеса, потребовавшая целого месяца упорной подготовки. Выбор актеров предполагал глубокие познания и скрупулезность. До того как приступить к утомительным репетициям, было проведено множество уроков дикции и занятий по технике движения. Разумеется, одной лишь Сен-Пьер здесь не обошлось: потребовались дополнительные творческие способности, навыки и умения. И здесь оказал неоценимую помощь месье Поль Эммануэль – профессор литературы. Мне не довелось присутствовать на его уроках, но я часто видела, как наставник пересекал квадратный холл между жилым зданием и школой. Теплыми вечерами его лекции доносились из открытых окон и дверей класса, а имя фигурировало в долетавших со всех сторон анекдотах. Так, мисс Джиневра Фэншо, выбранная для исполнения главной роли, любила, скрашивая мне значительную часть досуга, оживлять речь частыми повторениями его высказываний и упоминаниями о его действиях. Она отзывалась о профессоре с отвратительной прямотой и притворялась, что до истерики пугается звука его шагов или голоса. Это был невысокий смуглый джентльмен, язвительный и суровый, который даже мне казался весьма неприятным: коротко стриженные черные волосы, землистое лицо с широким лбом, впалыми щеками, тонкими подвижными ноздрями, пристальным взглядом и суетливыми манерами. Он не отличался уравновешенным характером, часто раздражался и на репетициях яростно отчитывал своих нерадивых подчиненных, а порой обрушивался на новоиспеченных самодеятельных актрис со страстным осуждением их фальшивого восприятия, холодных эмоций, слабого воплощения. «Ecoutez!»[114] – разносился по зданию подобно звуку трубы его голос. Когда же ему пыталась подражать маленькая фальшивая дудочка Джиневры, Матильды или Бланш, сразу становилось понятно, почему это робкое эхо вызывает презрительный стон или яростно-гневное шипение.

– Vous n’êtes donc que des poupées![115] – гремел он. – Vous n’avez pas de passions – vous autres. Vous ne sentez donc rien? Votre chair est de neige, votre sang de glace! Moi, je veux que tout cela s’allume, qu’il ait une vie, une âme![116]

Тщетный пыл! И когда наконец месье Поль понял, что старается напрасно, то решительно отказался от дальнейших попыток. Прежде он разучивал с ними великую трагедию, теперь же разорвал ее на мелкие клочки, а на следующий день принес маленький комический пустячок. На это ученицы взглянули более благосклонно, и профессору удалось быстро вбить текст в их красивые, тщательно причесанные головы.

Мадемуазель Сен-Пьер неизменно присутствовала на уроках месье Эммануэля. Как мне сообщили, ее изысканные манеры, пристальное внимание, тактичность и учтивость произвели на джентльмена весьма благоприятное впечатление. Она действительно обладала искусством на некоторое время понравиться, если хотела, но симпатия не сохранялась надолго: уже через час высыхала подобно росе, исчезала подобно невесомой паутине.

День накануне торжества был столь же праздничным, как и само событие: в доме царила веселая суета, убирались и украшались классные комнаты. Тихая, стремящаяся к уединению душа не могла найти покоя ни внизу, ни наверху, так что мне не оставалось ничего иного, кроме как удалиться в сад. Весь день я бродила по аллеям или сидела, греясь на солнышке, находя приют среди деревьев, а собеседника – в собственных мыслях. Хорошо помню, что в тот день вряд ли обменялась с кем-то больше чем парой фраз, однако одиноко себя вовсе не чувствовала, скорее наоборот: радовалась спокойствию. Стороннему наблюдателю вполне хватило бы короткой прогулки по школе, чтобы заметить и оценить грандиозные перемены: появление артистического фойе, комнаты для переодевания и небольшой сцены с декорациями. Месье Поль Эммануэль в сотрудничестве с мадемуазель Сен-Пьер умело управлял веселой, энергичной компанией учениц, чей энтузиазм разделяла и Джиневра Фэншо.

И вот настал великий день. С раннего утра и до самого вечера солнце жарило так, что все двери и окна были распахнуты настежь, и это придавало существованию приятный оттенок летней свободы. Действительно, полная раскованность стала главным настроением дня. Учительницы и ученицы спустились к завтраку в халатах и папильотках: предвкушая avec délices[117] вечерний туалет, наслаждались возможностью провести утро в роскоши неаккуратности. Так члены городского совета постятся, готовясь к предстоящему пиру. Около девяти утра явилось важное должностное лицо – coiffeur[118]. Страшно сказать: маэстро обосновался в часовне и там, в присутствии кропильницы, свечей и распятия, торжественно исполнил таинство своего искусства. Девушки по очереди попадали ему в руки, а выходили в мир с гладкими, как раковины, прическами, пересеченными безупречно ровными белыми линиями и оплетенными сияющими, словно лакированными венками греческих кос. Я дождалась своей очереди, а когда в конце процедуры обратилась за советом к зеркалу, то не поверила своим глазам. Щедрый поток волнистых каштановых локонов изумил. Не веря, что все это богатство действительно принадлежит мне, я несколько раз дернула себя за волосы и только тогда успокоилась. Парикмахер оказался первоклассным мастером своего дела и настоящим художником: творил шедевры из посредственного материала.

Когда часовня исполнила возложенную на старинные стены обязанность, жизнь перетекла в спальню, ставшую средоточием на редкость изощренных омовений, переодеваний и украшений. Для меня навсегда осталось загадкой, каким образом обитательницы дома сумели сделать так мало, потратив на эту малость массу времени. Процедура выглядела секретной, сложной, долгой, однако привела к неожиданно простому результату. Белое муслиновое платье, голубой пояс (цвета Девы Марии), пара белых или соломенного цвета лайковых перчаток – такой предстала моему взору праздничная униформа, на достижение которой учительницы и ученицы потратили три драгоценных часа жизни. Однако следует признать, что, несмотря на простоту, результат оказался совершенным с точки зрения фасона, соответствия обстоятельствам и свежести. Прически также отличались изысканной красотой и определенным лаконичным вкусом в безупречной гармонии с полными, крепкими лабаскурскими фигурами – пожалуй, слишком плотными для более гибкого и тонкого стиля красоты. Общий эффект вполне заслуживал одобрения.

Помню, что, созерцая прозрачную снежную массу, я чувствовала себя темной точкой на залитом светом поле. Не хватало мужества надеть легкое, почти прозрачное платье, но в то же время следовало облачиться во что-то тонкое: погода и жара в комнатах не допускали плотных тканей. Пришлось обойти дюжину магазинов, пока взгляд не упал на фиолетово-серый – цвета, напоминавшего спустившийся на цветущее болото сумрачный туман, – материал вроде крепа. Моя портниха любезно приложила все свое умение, так как, по ее словам, ткань выглядела si triste, si pen voyant[119], что красота фасона приобрела особую важность. Хорошо, что она подошла к делу с творческим вниманием, ведь у меня не было никаких украшений, чтобы оживить платье, да и цветущей внешностью я не обладала.

В однообразной рутине монотонной ежедневной работы мы забываем о подобных недостатках, однако в тех особых случаях, когда красота должна сиять, наши слабости предстают во всей своей неприглядной очевидности.

И все же в неброском платье я чувствовала себя свободно и непринужденно – преимущество, которого лишил бы любой более яркий, заметный наряд. Мадам Бек поддержала мой выбор: ее платье оказалось почти таким же спокойным, как мое, только дополненным браслетом и крупной золотой брошью, усыпанной драгоценными камнями. Мы встретились на лестнице: она кивнула и одобрительно улыбнулась – хотя вряд ли потому, что я хорошо выгляжу, – подобный аспект ее не интересовал. Скорее директриса решила, что я одета convenablement, décemment[120], а la Convenence et la Décence[121] были теми самыми высшими божествами, которым мадам поклонялась. Она даже остановилась, положила мне на плечо затянутую в перчатку руку, сжимавшую вышитый и надушенный платок, и прошептала на ухо полный сарказма отзыв о других учительницах (которым только что говорила в лицо комплименты):

– Нет ничего абсурднее, чем зрелым женщинам одеваться, как пятнадцатилетние девочки. Quant à la Saint Pierre, elle a l’air d’une vielle coquette qui fait l’ingénue[122].

Одевшись по меньшей мере на два часа раньше остальных, я воспользовалась свободой и с удовольствием отправилась (нет, не в сад, где слуги расставляли длинные столы, носили стулья и расстилали скатерти для полдника на воздухе), в классы, в эти минуты пустые, тихие, прохладные и чистые. Стены были выкрашены заново, а полы отмыты до блеска и высохли. Повсюду в вазах стояли свежие цветы, сияющие чистотой огромные окна украшали выстиранные шторы.

Укрывшись в первой классной комнате, которую любила за то, что она меньше и опрятнее двух других, я достала из застекленного книжного шкафа, ключ от которого имела, показавшийся интересным том и села читать. Французское окно этого класса выходило в большую беседку, и ветки акации касались стекол, переплетаясь со стеблями пышно цветущей розы, деловито и довольно гудели пчелы. Я погрузилась в чтение. Едва ровное жужжание, обволакивающая тень, теплое одинокое спокойствие уголка начали стирать со страниц смысл, туманить зрение и увлекать на тропу задумчивости, погружая в мечты, раздался самый резкий звон дверного колокольчика, на который был способен утомленный инструмент. Вздрогнув, я невольно вернулась к действительности.

Звон не прекращался все утро: рабочие, слуги, парикмахер, портнихи приходили, уходили, возвращались и снова удалялись. Больше того, следовало ожидать, что тишина не наступит даже днем, поскольку должны были приехать в экипажах и колясках около сотни учениц экстерната. Не обещал покоя и вечер: к началу пьесы ожидался приезд родственников и друзей. В подобных обстоятельствах звонок – даже такой громкий – не представлял собой ничего особенного, и все же именно этот звук прервал мою дремоту и заставил дрогнуть колени и уронить книгу.

Я наклонилась, чтобы ее поднять, когда послышались быстрые, четкие, решительные шаги. Они стремительно пересекли вестибюль, затем зазвучали в коридоре, холле, первом отделении, втором и, наконец, в большом зале. Закрытая дверь первого класса – моего убежища – не стала препятствием и распахнулась, явив моему взору пальто и феску. Блестящие глаза сначала скользнули по комнате, а потом цепко впились в меня.

– C’est cela! Je la connais: c’est l’Anglaise. Tant pis. Toute Anglaise et, par conséquente, toute bégueule qu’elle soit – elle fera mon affaire, ou je saurai pourquoi[123].

Потом со сдержанной вежливостью (очевидно, решив, что я не уловила смысла только что прозвучавшего неучтивого бормотания) и на самом отвратительном английском, который только можно представить, обладатель пальто и фески обратился непосредственно ко мне:

– Мииисс… играть должны вы: я погибаю.

– Вам нужна помощь, месье Поль Эммануэль? – уточнила я, сразу признав наставника, пребывавшего в состоянии крайнего возбуждения.

– Должны играть. Не позволю отказаться, нахмуриться или покраснеть. Тем вечером, когда вы пришли, читал ваш череп, знаю ваши moyens[124]. Вы можете играть и должны играть.

– Но как, месье Поль? Что вы имеете в виду?

– Нельзя терять время, – продолжил профессор по-французски. – Отбросим все сомнения, все отговорки, все жеманство. Надо исполнить роль.

– В водевиле?

– В водевиле. Вы это сказали.

Сраженная ужасом, я онемела. Что задумал этот пылкий человек?

– Послушайте! – воскликнул он. – Дело будет изложено, и тогда вы ответите, да или нет. По этому ответу я буду впредь вас оценивать.

С трудом подавленная вспышка крайне раздражительной натуры окрасила внезапным румянцем щеки, превратила взгляд в пару острых стрел. Эта неблагоразумная, сентиментальная, сомневающаяся, угрюмая, притворная и, помимо всего прочего, несгибаемая натура могла с легкостью стать яростной и непримиримой. Лучшим бальзамом в данном случае служили молчание и внимание. Я приготовилась покорно слушать.

– Пьесе грозит провал, – начал он. – Луиза Вандеркелкоф заболела (во всяком случае, так утверждает ее нелепая матушка). Лично я считаю, что, если бы хотела, могла бы играть. Все дело в отсутствии доброй воли. Ей доверена роль, как вам известно – или неизвестно, не важно. Без этой роли пьеса невозможна. Осталось всего несколько часов, чтобы ее выучить. Ни одна девушка в этой школе не поймет, что к чему, и не согласится. Да, роль неинтересна и даже несимпатична, и мерзкое самолюбие – низменное качество, которого у женщин так много, – заставит их отказаться наотрез. Англичанки и лучше, и хуже остальных представительниц своего пола. Dieu sait que je les deteste comme la pest ordinairement[125], – процедил месье Поль сквозь сжатые зубы. – Обращаюсь за помощью к англичанке. Каков же ее ответ: да или нет?

Тысяча возражений потоком устремилась в мое сознание. Чужой язык, ограниченное время, появление на публике… Природные склонности в ужасе отшатнулись. Способности засомневались. Самолюбие («низменное качество») вздрогнуло. «Нет, нет, нет», – решительно отказались эти свойства моей натуры, но, взглянув на месье Поля и заметив в раздраженных, сердитых, угрожающих и проницательных глазах нечто вроде мольбы, я тихо пробормотала:

– Oui[126].

На миг каменное лицо умиротворенно смягчилось, однако месье Поль Эммануэль тут же мобилизовался и продолжил:

– Vite à l’ouvrage![127] Вот книга, вот ваша роль. Читайте!

И я начала читать. Он не хвалил, а на некоторых фразах хмурился и даже топал, но все же показывал, как надо, и я прилежно повторяла. Роль оказалась действительно отвратительной, к тому же мужской: предстояло изобразить пустоголового щеголя. Невозможно было вдохнуть в образ ни сердце, ни душу. Я возненавидела и текст, и героя. Пьеса – самый настоящий пустячок – строилась на усилиях кучки соперников завоевать благосклонность красивой кокетки. Один из поклонников по прозвищу Медведь, был человеком хорошим, благородным, но недостаточно элегантным – своего рода неотшлифованный алмаз. Другой оказался мотыльком, болтуном и изменником, и вот его-то мне и предстояло играть.

Я старалась изо всех сил, но, похоже, напрасно: это лишь провоцировало гнев месье Поля, и он едва не дымился. Вложив в работу всю душу, я стремилась превзойти себя. Полагаю, добрые намерения вызвали уважение: он даже притворился, что почти доволен.

– Ça ira![128] – воскликнул наставник бодро, а поскольку из сада донеслись голоса, а среди деревьев замелькали белые платья, добавил: – Вам надо скрыться. Чтобы выучить это, необходимо сосредоточиться. Пойдемте со мной.

Ни времени, ни сил задуматься не было, и в тот же миг я обнаружила, что стремительно, словно ураган, возношусь наверх – через две… нет, через три ступеньки, ибо этот огненный человечек инстинктивно знал все пути. Оказавшись в просторной пустой мансарде, я услышала, как закрывается дверь и поворачивается торчавший в замке ключ, который месье Поль потом положил в карман.

Мансарда представляла собой отвратительное место. Полагаю, месье Поль Эммануэль не догадывался насколько, иначе не запер бы меня там столь бесцеремонно. Сейчас, летом, здесь было жарко, как в Африке, а зимой холодно, как в Гренландии. Повсюду валялись какие-то коробки и ненужные вещи. На некрашеной стене висели старые платья, а с потолка спускалась паутина. Все знали, что здесь живут крысы, а также черные и рыжие тараканы. Да что тараканы! Поговаривали, что однажды здесь даже видели призрак монахини! Дальний конец чердака тонул в полутьме, и, словно для большей таинственности, его закрывала грубая штора, за которой пряталась мрачная толпа зимних пальто. Каждое одеяние свисало со своего крючка и напоминало висельника. Говорили, что за этой шторой, среди пальто, и появлялась монахиня. В это я не верила, а потому не боялась, зато увидела жирную черную крысу с длинным хвостом, нахально выглянувшую из грязного угла. К тому же по полу действительно сновали черные тараканы, и это обстоятельство расстроило меня больше, чем было бы разумно признать, как, впрочем, пыль, мусор и удушающая жара. Последнее неудобство скоро стало бы невыносимым, если бы не удалось открыть и подпереть палкой световой люк в крыше, впустив немного воздуха. Под это отверстие я подтащила большой пустой сундук, на него взгромоздила ящик поменьше, вытерла пыль с того и с другого и, тщательно подобрав подол платья (как, должно быть, помнит читатель, совершенно нового), взошла на импровизированный трон. Усевшись поудобнее, я принялась за осуществление поставленной задачи, ни на миг не ослабляя бдительности в отношении черных и рыжих тараканов, которых смертельно боялась (думаю, даже больше, чем крыс).

Поначалу сложилось впечатление, что сгоряча я взялась за роль, которую невозможно исполнить, поэтому решила сделать все, что от меня зависит, и приготовиться к провалу, однако вскоре стало ясно, что одна роль в такой короткой пьесе вполне способна уместиться в памяти за несколько часов. Я учила и учила – сначала шепотом, потом вслух, – а за неимением публики как таковой исполняла роль перед мерзкими обитателями чердака. Пропитавшись пустотой, фривольностью и фальшью своего персонажа, с презрением отомстила ему, сделав до крайности глупым и нелепым.

В творческом порыве время пролетело незаметно. День уже клонился к вечеру. С самого утра я ничего не ела, а потому ощутила острый голод. Мысли сосредоточились на полднике, который в эти минуты проходил в саду. (В вестибюле довелось увидеть целую корзину маленьких пирожных с кремом – моего любимого лакомства.) Сейчас пирожное оказалось бы весьма кстати. Чем определеннее становилось стремление к еде, вообще и десерту в частности, тем обиднее было думать, что приходится проводить праздничный день в тюрьме, к тому же голодной. Хотя мансарда находилась вдалеке от входной двери и вестибюля, даже сюда доносились звуки внешнего мира: непрерывное треньканье звонка и неумолчный стук колес по мостовой. Я знала, что в доме и в саду уже собралась нарядная публика, что внизу царят радость и веселье, а здесь было уже почти темно, тараканы, и мне стало страшно, что враги пойдут на меня боевым порядком, незаметно заберутся на трон и коварно залезут под юбку. Чтобы как-то отвлечься и убить время, я опять взялась за роль, а когда дошла до конца, в замочной скважине раздался долгожданный скрежет ключа, и спустя мгновение в мансарду заглянул месье Поль Эммануэль. В полутьме удалось рассмотреть, что это именно он, по бархатной черноте коротко стриженной головы и желтому лицу.

– Браво! – воскликнул профессор, распахнув дверь, и остановился на пороге. – J’ai tout entendu. C’est assez bien. Encore![129]

Я на миг растерялась.

– Encore! – повторил он строго. – Et point de grimaces! Á bas la timidité![130]

Я повиновалась и повторила роль, однако намного хуже, чем в одиночестве.

– Enfin, elle sait[131], – заключил профессор с легким разочарованием. – В данных обстоятельствах нельзя привередничать и придираться. – А потом добавил: – На подготовку у вас остается еще двадцать минут. Au revoir![132]

Он хотел было уйти, но я, собравшись с духом, окликнула его:

– Месье!

– Eh bien! Qu’est-ce que c’est, Mademoiselle?[133]

– J’ai bien faim[134].

– Comment, vous avez faim? Et la collation?[135]

– Да какое там! Я же здесь сидела.

– Ah, c’est vrai![136] – воскликнул месье Поль Эммануэль.

Спустя мгновение трон опустел, а вслед за ним и мансарда. Тот же вихрь, что принес меня сюда, теперь увлек вниз, вниз – к кухне. Я подумала, что для полноты впечатления следовало бы спуститься в подвал. Поварихе было приказано подать еду, а в мой адрес потом поступила столь же безоговорочная команда приступить к трапезе. К моей огромной радости, подали только кофе и кусок пирога: я боялась, что принесут вино и сладости, которые не любила. Не знаю, как месье Эммануэль догадался о моем пристрастии к пирожным с кремом: на минуту покинув кухню, откуда-то принес одно. Я с аппетитом принялась за еду, оставив пирожное на закуску. Месье Поль, с интересом наблюдавший за трапезой, почти силой заставил съесть больше, чем я могла проглотить, и воскликнул, когда я показала, что больше не могу, и, воздев руки, взмолилась о пощаде:

– Á la bonne heure![137] Не то будете думать обо мне как о Синей Бороде – тиране, который запирает женщин на чердаке и морит голодом. А ведь на самом деле я совсем не такой. Итак, мадемуазель, ощущаете ли вы достаточно мужества и сил, чтобы появиться в обществе?

Я ответила, что, кажется, ощущаю, хотя, говоря по правде, была совершенно растерянна и сама не понимала, что чувствую. Однако этот маленький человек относился к той породе божьих созданий, которым нельзя перечить, не обладая сокрушительной мощью, способной сразу его раздавить.

– Тогда пойдемте, – пригласил он и предложил руку.

Я подала ему свою, и он зашагал так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы не отстать. В холле на миг остановился: помещение освещали мощные лампы, широкие двери классных комнат были распахнуты, как и двери в сад. Апельсиновые деревья в кадках и высокие цветы в горшках украшали эти порталы с обеих сторон. Среди цветов стояли и прогуливались группы нарядных леди и джентльменов. Внутри длинная вереница классных комнат представляла собой колеблющуюся, струящуюся, бормочущую, волнующуюся толпу – розовую, голубую и полупрозрачно-белую. Над головой сияли люстры, вдалеке виднелась сцена с торжественным зеленым занавесом и светящейся рампой.

– Nest-ce pas que c’est beau?[138] – требовательно осведомился мой спутник.

Следовало согласиться, но сердце ушло в пятки. Месье Поль это понял: взглянул сердито и коротко отчитал.

– Сделаю все, что смогу, но буду рада, когда мучения закончатся, – пробубнила я и спросила: – Нам обязательно пробираться сквозь эту толпу?

– Ни в коем случае. Я придумал кое-что получше: пройдем по саду, вон там.

В следующее мгновение мы оказались на улице: прохладный воздух немного оживил. Луны не было, но сияние множества окон ярко освещало двор и тускло – аллеи. До чего хороши вечера на континенте: нежны, благоуханны, безмятежны! Ни морского тумана, ни холодной сырости: ясно, как в полдень, и свежо, как утром.

Миновав двор и сад, мы приблизились к стеклянной двери первого класса. Как и все прочие, она оставалась открытой. Мы вошли, а затем профессор проводил меня в маленькую комнату, отделявшую первый класс от парадного зала. Комната эта в первый миг ослепила, ибо была переполнена светом; оглушила, ибо гудела голосами; задушила, ибо оказалась жаркой, тесной, переполненной до отказа.

– De l’ordre! Du silence![139] – воскликнул месье Поль Эммануэль. – Что за хаос?

Все тут же умолкли. Дюжиной слов и примерно таким же количеством жестов он выдворил прочь половину присутствующих, а оставшихся призвал к порядку. Надо заметить, что все, кто остался, были в костюмах: им предстояло участвовать в пьесе, – а комната оказалась не чем иным как артистическим фойе. Месье Поль представил меня. Все посмотрели с любопытством, кто-то захихикал. Мое появление вызвало удивление: никто не предполагал, что англичанка способна играть в водевиле. Джиневра Фэншо, уже одетая для роли – как всегда, чрезвычайно хорошенькая, – уставилась на меня круглыми, как пуговицы, глазами. В наилучшем расположении духа, не ведая страха или смущения, радуясь возможности блеснуть перед сотнями зрителей, она встретила мое появление с искренним изумлением и наверняка бы не сдержала возгласа, если бы месье Поль не приказал молчать.

Сурово, критически осмотрев труппу, он повернулся ко мне:

– Вам тоже следует одеться для роли.

– Да, в мужской костюм! – взвизгнула мадемуазель Сен-Пьер, бросаясь ко мне, и услужливо добавила: – Одену ее сама.

Появиться на сцене в мужском костюме? Идея не вдохновила. Я согласилась принять мужское имя и роль; что же касается одежды – ни за что. Выйду в своем платье, и будь что будет. Пусть месье Поль кричит и неистовствует: все равно останусь в чем есть. Так я и сказала: решительно, но тихо и потому, возможно, неубедительно.

Профессор не впал в ярость немедленно, как я предполагала, а стоял молча, а мадемуазель опять вмешалась:

– Из нее получится прекрасный petit-maitre[140]. Вот костюм – все, что нужно. Немного велик, но это я улажу. Ну же, chѐre amie, belle Anglaise![141]

Она презрительно усмехнулась, так как прекрасной я вовсе не была, схватила за руку и потащила. Месье Поль Эммануэль стоял с непроницаемым видом и молчал.

– Не сопротивляйтесь! – воскликнула Сен-Пьер, ибо я попыталась ее остановить. – Вы все испортите: уничтожите всю соль пьесы, вызовите неудовольствие публики, – пожертвуете всем ради собственного самолюбия. Это слишком рискованно, месье никогда не допустит ничего подобного!

Она попыталась поймать его взгляд. Я тоже ждала. Он сначала посмотрел на нее, а потом на меня и проговорил медленно, останавливая Сен-Пьер, которая все куда-то меня тянула:

– Вам не нравится этот костюм? – Месье Эммануэль не выглядел ни злым, ни даже раздраженным, и это меня воодушевило.

– Кое-что могу надеть, но не все.

– Но как же иначе? Разве можно играть мужскую роль в женском платье? Да, это любительское представление, водевиль силами пансионата. Могу допустить некоторые… исключения, но вы обязаны каким-то образом обозначить благородный пол своего героя.

– Непременно это сделаю, месье, но только по-своему. Никто не должен вмешиваться, что-то мне навязывать. Позвольте одеться самой.

Без единого слова профессор забрал костюм у Сен-Пьер, отдал мне и позволил пройти в гардеробную. Оставшись одна, я успокоилась и взялась за работу. Сохранив без малейших изменений свое платье, добавила маленький жилет, воротник, шейный платок и полупальто. Вся одежда принадлежала брату одной из наших учениц. Закончив, расплела волосы, основную часть гладко зачесала назад, за спину, а спереди, на плече, оставила одну прядь. Взяла в руку шляпу, перчатки и в таком виде вышла в артистическое фойе. Месье Поль ждал, а вместе с ним и все остальные.

– Для пансионата подойдет, – придирчиво меня осмотрев, заключил наставник, а затем не без симпатии добавил: – Courage, mon ami! Un peu de sangfroid, up peu d’aplomb, monsieur Lucien, et tout ira bien[142].

Сен-Пьер опять усмехнулась в своей холодной змеиной манере, и я, поскольку очень волновалась, не сдержалась: повернувшись к ней, решительно заявила, что, не будь она леди, как джентльмен, непременно вызвала бы ее на дуэль.

– Потом, все потом, после спектакля, – вмешался месье Поль. – У меня есть пара пистолетов, так что уладим разногласия как положено. Вечное противостояние между Францией и Англией!

Пора было начинать спектакль, и месье Поль, подобно генералу перед атакой, произнес краткую вдохновляющую речь. Не знаю, о чем он говорил, но я запомнила лишь то, что каждой из нас необходимо проникнуться величием искусства и осознать собственную незначительность. Видит бог, я подумала, что для некоторых этот совет лишний. Звякнул колокольчик. Я и еще две исполнительницы вышли на сцену. Колокольчик звякнул еще раз. Мне предстояло произнести первые слова, и месье Поль прошептал на ухо:

– Не смотрите на публику и ни о чем не думайте! Представьте, что играете перед крысами на чердаке.

В следующее мгновение занавес стал подниматься – и вдруг взлетел к потолку. На нас хлынул поток света, взорам открылся заполненный веселой публикой зал. Я вспомнила тараканов, старые коробки, изъеденный червями сундук. Реплику пусть и плохо, но все-таки произнесла. Первые слова дались с трудом: стало ясно, что пугает вовсе не толпа, а собственный голос. Незнакомые зрители никак на это не влияли: я о них не думала. Как только волнение улеглось, язык развязался, а голос обрел обычную высоту и естественные интонации, я стала думать лишь о своем персонаже и месье Поле, который внимательно слушал, наблюдал и подсказывал из-за кулис.

Вскоре пришла и окрепла уверенность в собственных силах, появилось спокойствие. Я смогла до такой степени овладеть собой, что начала замечать партнерш и с удивлением обнаружила, что некоторые играют очень хорошо, особенно Джиневра Фэншо. Девушка чувствовала себя на сцене совершенно свободно и восхитительно кокетничала с двумя поклонниками. Раз-другой я заметила, что она подчеркнуто проявила симпатию и оказала предпочтение мне – щеголю. Мисс Фэншо так воодушевленно и осмысленно посылала реплики, бросала во внимательную, благодарную толпу такие красноречивые взгляды, что мне, которая хорошо ее знала, скоро стало ясно: это предназначено для конкретного зрителя. Проследив за ее взглядом, улыбкой, жестами, я поняла, что она выбрала для себя весьма выдающийся объект: как раз на пути ее посылаемых со сцены стрел – выше всех остальных зрителей и оттого заметнее – в спокойной, но сосредоточенной позе стоял мой хороший знакомый, доктор Джон.

Картина свидетельствовала о многом, как и взгляд доктора Джона. Мне было непонятно, что он говорил, но все равно вдохновлял: я черпала в нем историю, вкладывала в роль идею и воплощала в ухаживаниях за Джиневрой. В Медведе, или истинном влюбленном, я видела доктора Джона. Жалела ли его, как прежде? Нет. Зажав в кулаке собственное сердце, соперничала с ним и достигала успеха. Понимала, что представляю пустого щеголя, но там, где попытки Медведя оказывались безуспешными, мне удавалось победить. Теперь понимаю, что играла так, словно желала и стремилась завоевать сердце главной героини. Джиневра помогала мне. Вдвоем мы изменили характер роли, покрыв ее позолотой. В антракте месье Поль признался, что не понимает, в чем причина охватившего нас внезапного озарения, и с легкой укоризной добавил:

– C’est peut-être plus beau que votre modèle, mais ce n’est pas juste[143].

Я тоже не знаю, что со мной произошло, но почему-то очень захотелось затмить Медведя, то есть доктора Джона. Джиневра мне благоволила, так разве могла я не проявить рыцарских качеств? Сохранив букву роли, я дерзко изменила ее дух. Без интереса, без вдохновения не смогла бы играть вообще, а поскольку играть было необходимо, включились еще не познанные силы, и роль приобрела новый облик.

В тот вечер я чувствовала и делала то, чего ожидала не больше, чем возможности в трансе подняться на седьмое небо. Холодно, неохотно, испуганно согласилась участвовать в спектакле, чтобы утешить и порадовать месье Поля, а спустя несколько часов играла горячо, заинтересованно, свободно – чтобы доставить удовольствие себе самой.

И все же на следующий день, чувствуя, что испытание закончилось благополучно, я охладела к любительским спектаклям. Радуясь тому, что выручила месье Поля Эммануэля и успешно испытала собственные возможности, твердо решила никогда больше не соглашаться на безумные авантюры. Склонность к драматическому выражению проявилась как часть моей натуры. Развитие неожиданно открытой способности могло бы принести не испытанный прежде восторг, но не соответствовало жизненной позиции наблюдателя. Следовало отказаться и от творческой силы, и от страсти, а потому я спрятала их под замок решимости, который не смогли взломать ни время, ни искушение.

Как только пьеса закончилась, причем с громким успехом, раздражительный деспотизм месье Поля Эммануэля бесследно исчез. Час ответственности миновал, он тут же забыл о суровости диктатора и уже через минуту стоял среди нас – радостный, добрый и общительный. Пожав всем по кругу руки и поблагодарив, месье заявил, что каждая из нас должна потанцевать с ним сегодня. Обещание пришлось дать, но я сказала, что не танцую.

– Сегодня танцуют все! – заявил месье Поль, и если бы я потихоньку не улизнула и не скрылась, наверняка заставил бы выступить во второй раз.

Для одного вечера с меня было достаточно: настало время уйти в себя и вернуться к обычной жизни. Платье мышиного цвета хорошо смотрелось под пальто на сцене, однако никак не годилось ни для вальса, ни для кадрили, поэтому я спряталась в тихий уголок, откуда могла наблюдать за происходящим, сама оставаясь незамеченной. Бал с его великолепием и радостью развернулся перед моим взором подобно блестящему спектаклю.

Джиневра Фэншо снова предстала первой красавицей – самой восхитительной и самой веселой из присутствующих. Конечно, ей доверили открыть бал. Выглядела она чудесно, танцевала грациозно, улыбалась очаровательно. Дитя удовольствий, она родилась, чтобы блистать. Работа или переживания повергали ее в уныние и апатию, бессилие и жалость к себе, а веселье расправляло крылья бабочки, оживляло золотую пыльцу, ярко раскрашивало разноцветные пятна, заставляло сиять, подобно драгоценности, и расцветать подобно благоуханному бутону. Обычная еда и простые напитки ее не привлекали, она питалась пирожными и мороженым, как колибри – нектаром. Сладкое вино заменяло ей воду, а кексы служили вместо хлеба. В бальном зале мисс Фэншо вдохновлялась и жила полной жизнью, но стоило выйти наружу, поникала и увядала.

Но не подумайте, читатель, что Джиневра цвела и сияла ради удовольствия месье Поля Эммануэля – своего партнера, что расточала обаяние исключительно в назидание случайным собеседникам или родителям, бабушкам и дедушкам, заполнившим холл и облепившим стены бального зала. В столь скучных, тусклых обстоятельствах, в таком холодном, пресном окружении Джиневра вряд ли снизошла бы до одной-единственной кадрили, а вместо воодушевления и добродушия испытала бы утомление и раздражение, однако в тяжелой, душной праздничной массе видела фермент, способный наполнить обстановку воздухом, чувствовала приправу, придающую особый вкус, находила повод, оправдывавший проявление высших чар.

В бальном зале не найдется ни одного наблюдателя мужского пола, кто не был бы почтенным отцом семейства. Исключение составлял лишь месье Поль Эммануэль – единственный джентльмен, которому было позволено пригласить ученицу на танец. Исключение объяснялось несколькими обстоятельствами: во-первых, традицией (профессор состоял в родстве с мадам Бек и пользовался безусловным доверием); во-вторых, своеволием (всегда поступал по-своему); в-третьих, глубокой порядочностью (ему, без сомнений, можно было доверить хоть дюжину самых красивых и целомудренных девушек, и под его руководством ни с одной из них и волос не упадет). Здесь следует заметить, что некоторые из учениц вовсе не отличались невинной чистотой помыслов, совсем наоборот, однако в присутствии месье Поля не отваживались проявлять грубость или безнравственность. Таким образом, профессор мог танцевать с кем угодно, и горе тому, кто попытался бы ему помешать.

Остальным джентльменам пришлось довольствоваться участью наблюдателей – да и то исключительно благодаря мольбам и настойчивым воззваниям к душевной доброте мадам Бек. Этих несчастных она весь вечер держала под постоянным присмотром, загнав в самый дальний, самый неуютный, самый темный угол холла. Небольшая компания отверженных состояла из представителей лучших семейств Лабаскура, взрослых сыновей присутствующих дам и братьев учениц школы. Весь вечер мадам Бек не отходила от этих молодых джентльменов – внимательная, как мать, и безжалостная, как дракон. Их отделяло нечто вроде кордона, который они мечтали пересечь, чтобы поднять дух единственным танцем с belle blonde[144], jolie brune[145] или cette jeune fille magnifique aux сheveux noirs comme le jais[146].

– Taisez-vous![147] – отвечала мадам с героической непреклонностью. – Vous ne passerez pas à moins que ce ne soit sur mon cadavre, et vous ne dancerez qu’avec la nonnette du jardin[148].

Словно маленький Наполеон, она с величественным видом прохаживалась вдоль безутешной, сгорающей от нетерпения линии воздыхателей.

Мадам Бек кое-что знала о мире. Мадам Бек многое знала о человеческой природе. Не думаю, что какая-нибудь другая директриса в Виллете осмелилась бы допустить в свою обитель молодых людей, однако мадам понимала, что с помощью такого компромисса можно совершить великое деяние и достичь великой цели.

Во-первых, родители становились сообщниками, поскольку свершалось это исключительно благодаря их посредничеству. Во-вторых, появление в гнезде гремучих змей – таких привлекательных и в то же время опасных – помогало мадам проявить сильнейшее свойство своего характера, а именно первоклассный дар наблюдения. В-третьих, присутствие джентльменов придавало празднику особую пикантность. Ученицы их видели, и зрелище сияющих вдалеке золотых яблок вселяло в них дух, невозможный при других обстоятельствах. Удовольствие детей передавалось родителям; жизнь и веселье наполняли бальный зал. Сами молодые люди, хотя и стреноженные, испытывали острый интерес, поскольку властительница не позволяла им скучать. Таким образом, благодаря небольшой, но тонкой уловке ежегодные праздники в школе мадам Бек пользовались успехом, неведомым другим школам королевства.

Я заметила, что поначалу доктору Джону было позволено свободно расхаживать по классам: серьезный, ответственный облик искупал грех молодости и наполовину извинял красоту, – но как только начался бал, ему не удалось избежать пристрастного внимания мадам, которая со смехом заявила:

– Прочь, волк, прочь! Хоть ты и прикрылся овечьей шкурой, все равно придется покинуть загон. Пойдем. В холле собрался чудесный зверинец из двадцати особей. Позволь и тебя отправить к ним.

– Но прежде позвольте один-единственный танец с ученицей, которую выберу сам.

– Неужели вам не стыдно просить об этом? Какое безумие, неслыханная дерзость! Sortez, sortez, au plus vite![149]

Она погнала бедного доктора перед собой и вскоре поместила за кордон.

Очевидно, устав от танцев, Джиневра нашла меня в укромном уголке, бросилась на скамейку рядом и обняла за шею, хотя вполне бы обошлась без подобной демонстрации чувств.

– Люси Сноу! Люси Сноу! – едва сдерживая истерические рыдания, воскликнула девица.

– Ради бога, что случилось? – сухо осведомилась я.

– Как я выгляжу? Как я сегодня выгляжу?

– Как обычно: до нелепости самодовольной.

– Язвительное существо! Ни единого доброго слова! И все же вопреки вам и другим завистливым особам я знаю, что необыкновенно хороша собой. Чувствую это, вижу. К счастью, в гардеробной стоит большое зеркало, так что можно рассмотреть себя с головы до ног. Давайте сейчас же отправимся туда, встанем рядом и полюбуемся собственным отражением.

– Пойдемте, мисс Фэншо, – неожиданно для себя согласилась я. – Обещаю, что испытаете глубокое удовлетворение.

Гардеробная располагалась неподалеку, и уже через минуту она схватила меня под руку и потащила к зеркалу. Без видимого сопротивления, молча, я повиновалась и позволила самовлюбленности насладиться триумфом. Занятно было наблюдать, как много эта безмерная самовлюбленность могла проглотить, каким ненасытным аппетитом обладала, насколько глухой оказывалась к любому шепоту, готовому ограничить тщеславную экзальтацию.

Мисс Фэншо, не замечая ничего вокруг, то и дело поворачивалась сама и поворачивала меня, чтобы осмотреть нас обеих со всех сторон, улыбалась, трогала локоны и пояс, расправляла юбку. Наконец, выпустив мою руку и присев в насмешливо-почтительном реверансе, заключила:

– Даже в обмен на королевство не согласилась бы стать вами.

Замечание показалось слишком наивным, чтобы рассердить, и я ответила просто:

– Очень хорошо.

– А что вы готовы отдать, чтобы стать мной? – спросила Джиневра.

– Не хочу вас обидеть, но и ломаного гроша не отдала бы, – честно призналась я. – Вы всего лишь пустышка.

– В глубине души вы так не думаете.

– Нет, потому что вас нет в моей душе.

– Однако только представьте различие наших обстоятельств, и сразу поймете, насколько счастлива я и насколько несчастны вы, – возразила она тоном дружеского увещевания.

– Правда? Продолжайте, любопытно.

– Во-первых, я дочь джентльмена. Хоть отец мой и небогат, зато есть перспективный дядя. Во-вторых, мне всего восемнадцать лет – лучший возраст трудно представить, – и я получаю европейское образование. Пусть пока с трудом пишу, зато обладаю многими светскими навыками. И вы не станете отрицать, что я хороша собой и могу иметь столько поклонников, сколько пожелаю. Сегодня вечером разбиты сердца сразу двух джентльменов. Только что один из них послал предсмертный взгляд, повергший меня в состояние бурного восторга. До чего же люблю наблюдать, как они краснеют и бледнеют, хмурятся, испепеляют друг друга огненными стрелами, а потом томно смотрят на меня. Это я безмерно счастливая. А теперь о вас, несчастная душа! Полагаю, вы из низшего сословия, раз приехали в Виллет и взялись присматривать за детьми, у вас нет родственников. Вам двадцать три – это уже не юность и даже не молодость. Вы не блещете ни привлекательностью, ни светским лоском. Что касается поклонников, то едва ли вы вообще знаете, что это такое, даже говорить на эту тему не умеете: когда другие учительницы хвастаются своими победами, сидите молча. Думаю, вы вообще никогда никого не любили и не полюбите. Чувства вам незнакомы, и это к лучшему: даже если кто-то разобьет ваше сердце, сами вы не сможете разбить ни одного. Разве все это не правда?

– Бо́льшая часть сказанного – истинная правда, к тому же глубокая. Вы должны быть доброй, Джиневра, раз говорите с такой прямотой и честностью. Змея Сен-Пьер не смогла бы прошипеть ни слова из произнесенного вами монолога. И все же, мисс Фэншо, какой бы несчастной я вам ни казалась, даже за шесть пенсов не купила бы ни ваше тело, ни вашу душу.

– Всего лишь потому, что я не умна. Это единственное, о чем вы думаете. Никто в мире, кроме вас, не ставит ум во главе угла.

– Напротив, вы по-своему умны, очень сообразительны. Но вы упомянули об искусстве разбивать сердца – поучительной забаве, достоинства которой я не до конца понимаю. Умоляю, откройте, кого сегодня ваше тщеславие представляет объектами для расправы?

Джиневра склонилась и шепнула на ухо:

– Здесь оба: Исидор и Альфред де Амаль.

– Неужели? Хочу их увидеть.

– Вот и славно! Наконец-то ваше любопытство проснулось. Следуйте за мной, покажу.

Она гордо вывела меня из гардеробной и предупредила, обернувшись:

– Только из классов никого не разглядите. Мадам не подпускает их ближе. Давайте пройдем по саду, потом по коридору и подойдем с той стороны, совсем близко. Если нас и заметят, то всего лишь отругают, так что ничего страшного.

Я не стала возражать. Мы пересекли сад, вошли в коридор через небольшую дверь и, приблизившись к холлу, но оставаясь в тени коридора, смогли рассмотреть всю компанию молодых джентльменов.

Полагаю, победителя Амаля я смогла бы узнать без подсказки. Это был маленький франт с прямым носом и правильными чертами лица. Я так его назвала, хотя он в полной мере соответствовал стандарту среднего мужского роста, потому что очертания фигуры выглядели миниатюрными, равно как руки и ноги. Весь он казался милым, гладким и аккуратным словно кукла: так хорошо одет, так старательно завит, в таких модных ботинках и перчатках, в таком модном галстуке – само очарование, а не кавалер. Я не могла этого не признать, поэтому воскликнула почти искренне одобрив вкус Джиневры:

– До чего милый персонаж! А скажите, что он сделал с драгоценными осколками разбитого вами сердца? Неужели сложил в пузырек с розовым маслом?

С глубоким одобрением я заметила также, что кисти рук полковника едва ли больше ладоней самой мисс Фэншо, и предположила, что при необходимости он с легкостью может носить ее перчатки. Еще призналась, что восхищена его кудрями, а что касается низкого греческого лба и изысканной классической формы головы, то просто не нахожу достойных слов, чтобы описать степень совершенства.

– А если бы он был вашим поклонником? – осведомилась жестоко Джиневра, явно торжествуя.

– О небеса! Я была бы наверху блаженства! – отозвалась я. – Однако не будьте бесчеловечной, мисс Фэншо: внедрять в мою голову подобные мысли – все равно что показывать несчастному отверженному Каину недостижимый образ рая.

– Значит, он вам нравится?

– Конечно, так же как конфеты, джемы, засахаренные фрукты и тепличные цветы.

Джиневра восхитилась моим вкусом, поскольку обожала сладости, и с готовностью сделала вывод, что я разделяю ее любовь.

– Ну а теперь Исидор, – напомнила я.

Признаюсь, второй персонаж вызывал у меня более острое любопытство, чем соперник, однако Джиневра была сосредоточена именно на нем.

– Альфред попал сюда благодаря влиянию тетушки, баронессы Дорлодот. Теперь, увидев его, вы понимаете, почему весь вечер я пребывала в прекрасном настроении: так хорошо играла, так вдохновенно танцевала и вообще чувствовала себя счастливой. Ах, господи! До чего же приятно было смотреть сначала на одного, потом на другого и сводить с ума обоих.

– Но второй – где же он? Покажите, наконец, Исидора!

– Не хочу.

– Почему?

– Стыжусь его.

– По какой же причине?

– Потому что… – прошептала мне на ухо мисс Фэншо, – у него такие… такие бакенбарды… оранжевые, рыжие… Кошмар!

– Убийство раскрыто, – заключила я. – Но все равно покажите: обещаю в обморок не падать.

Джиневра посмотрела по сторонам, и как раз в этот момент за нашими спинами мужской голос проговорил по-английски:

– Вы обе стоите на сквозняке. Немедленно покиньте коридор.

– Никакого сквозняка, доктор Джон, – возразила я, обернувшись.

– И тем не менее. Здесь прохладно, а у мисс Фэншо слабое здоровье, – возразил доктор, с нежностью глядя на Джиневру. – Ей нужно накинуть шаль.

– Позвольте мне самой решать, – высокомерно заявила девица. – Не хочу никакой шали.

– Вы много танцевали, разгорячились, а сейчас стоите в тонком платье.

– Вам бы только поучать да нотации читать.

Доктор Джон ничего не сказал, но в глазах отразилась сердечная боль. Потемнев лицом, он отвернулся, но стерпел обиду.

Я знала, где поблизости хранятся шали, побежала, принесла самую красивую и накинула поверх муслинового платья, старательно прикрыв шею и руки самодовольной красавицы.

– Это и есть Исидор?

Джиневра выпятила губу, улыбнулась и кивнула:

– C’est lui-même[150]. Какой он мужлан по сравнению с полковником! К тому же эти… бакенбарды!

К этому моменту доктора Джона поблизости уже не было, и я решила высказать, что думаю о ней.

– Полковник, граф! Кукла, марионетка, манекен, бедное низменное существо! Рядом с доктором Джоном он выглядит лакеем, слугой, камердинером! Неужели возможно, чтобы этот благородный джентльмен – красавец! – предлагал вам свою достойную руку и галантное сердце, обещал защитить вашу хлипкую персону и беспомощный ум от бурь и испытаний жизни, а вы капризничали, обливали его презрением, жалили, терзали! У вас хватает на это сил? Откуда они? Где таятся? Прячутся ли в этом бело-розовом личике, в золотистых волосах? Неужели именно это склоняет его душу к вашим ногам и сгибает шею под ваше ярмо? Неужели это покупает его преданность, нежность, мысли, надежды, интерес, благородную чистую любовь? И вам ничего не нужно? Испытываете презрение? Наверное, всего лишь ловко притворяетесь, а на самом деле любите его и мечтаете о нем, а с возвышенным сердцем играете, чтобы привязать еще крепче?

– Ишь как разговорились! Не поняла и половины.

К этому времени я уже увлекла мисс Фэншо в сад, а сейчас усадила на скамейку и велела не двигаться до тех пор, пока не признается, кого из двух поклонников все-таки выберет в конечном итоге – человека или обезьяну.

– Тот, кого вы называете человеком, – ответила она, – рыжий буржуа и отзывается на имя Джон. Cela suffit: je n’en veux pas[151]. Полковник Амаль – джентльмен, обладает превосходными связями, безупречными манерами и приятной внешностью – у него светлая кожа, а волосы и глаза, как у итальянца. К тому же он очаровательно общается – абсолютно мой человек: не такой заумный и нудный, как некоторые, с ним можно поговорить на равных. Он не мучает, не надоедает, не пугает глубинами и вершинами, страстями и талантами, которые мне ни к чему. А теперь отпустите, не держите так крепко.

Я ослабила хватку, она тут же выскользнула и убежала. Догонять мне не захотелось.

Почему-то снова потянуло в тот коридор, чтобы еще раз взглянуть на доктора Джона, однако я встретила его на ступенях, что вели в сад и куда падал свет из окна. Прекрасно сложенную фигуру трудно было не узнать; сомневаюсь, был ли среди присутствующих хоть один достойный соперник. Шляпу он держал в руке. Непокрытая голова, лицо, благородный лоб выглядели чрезвычайно привлекательными и мужественными. Черты были не тонкими и легкими, как у женщины; не холодными, легкомысленными или слабыми. Прекрасно оформленные, они не смотрелись как высеченные из камня и отточенные настолько, чтобы утратить выразительность и значительность в обмен на бессмысленную симметрию. Временами лицо освещалось глубоким чувством, молчаливо таившимся в глазах. Таким, во всяком случае, он мне представлялся. Невыразимое изумление овладело мной, когда, глядя на этого человека, я думала, что им невозможно пренебречь.

Я вовсе не собиралась подойти к доктору Джону в саду или даже обратиться издалека: степень нашего знакомства не допускала вольностей, – а всего лишь хотела понаблюдать за ним в толпе, оставаясь невидимой, поэтому, неожиданно застав его в одиночестве, тут же отступила. Однако он наблюдал за мной, а точнее – за той, которая только что была со мной, поэтому спустился по ступеням и догнал в сумраке аллеи.

– Вы знакомы с мисс Фэншо? Давно хотел спросить, знаете ли вы ее.

– Да, знаю.

– Близко?

– Настолько близко, насколько того желаю.

– А что было с ней сейчас?

Очень хотелось узнать, приказано ли мне ее охранять, но вместо этого я просто ответила:

– Ничего особенного: просто я хорошенько ее встряхнула, – и встряхнула бы еще лучше, да только она вырвалась и убежала.

– Сделайте одолжение, последите за ней сегодня вечером, чтобы не натворила чего-нибудь безрассудного: например, не выбежала на улицу сразу после танца.

– Пожалуй, я могла бы исполнить ваше желание и немного понаблюдать за мисс Фэншо, да только она слишком своевольна, чтобы подчиниться контролю.

– Так молода, так простодушна, – вздохнул доктор Джон.

– Для меня она загадка.

– Правда? – заинтересовался доктор. – В каком смысле?

– Это трудно объяснить, во всяком случае – вам.

– Почему же?

– Подозреваю, что ваша преданная дружба не слишком ее радует.

– Но она понятия не имеет, насколько я ей предан. Как ей это внушить? Позвольте спросить: говорила ли она с вами обо мне?

– Да, но называла вас Исидором, и всего минут десять назад я узнала, что Исидор и вы – одно лицо, и в тот же момент поняла, что Джиневра Фэншо – та самая особа, которой вы так живо интересуетесь; что она и есть магнит, притягивающий вас к рю Фоссет; что ради нее вы отваживаетесь проникать в этот сад, чтобы подбирать брошенные соперником шкатулки.

– Вам, похоже, все известно?

– Мне известно только это.

– Уже больше года я встречаю ее в свете. Миссис Чолмондейли, подруга мисс Фэншо, моя добрая знакомая, поэтому вижу ее каждое воскресенье. Но вы заметили, что она часто говорила обо мне, хоть и называла Исидором. Могу ли, не вынуждая злоупотребить доверием, спросить, каков тон, каково чувство ее отзывов? Хочу узнать правду, устав от неопределенности относительно своего положения.

– О, она непостоянна и переменчива как ветер.

– И все же вам удалось понять основную идею?

«Удалось, – подумала я. – Вот только сообщать вам об этом не стану. К тому же, услышав, что она вас не любит, вы все равно мне не поверите».

– Молчите… Стало быть, новости не самые хорошие. Ничего страшного. Если она испытывает ко мне лишь холодную неприязнь, значит, я ее не заслуживаю.

– Вы что, сомневаетесь в себе? Неужели считаете себя хуже полковника Амаля?

– Со всем уважением к мнению мисс Фэншо, боюсь, она пребывает во власти иллюзий. Характер мне хорошо известен. Он недостоин вашей прекрасной юной подруги.

– Моя «прекрасная юная подруга» должна это знать, как и то, кто ее достоин, – по крайней мере чувствовать. Если мозг не сослужит ей хорошую службу, не миновать сурового урока.

– Не слишком ли вы строги?

– Безмерно строга. Куда строже, чем вам кажется. Если бы слышали отповеди, которыми я награждаю свою «прекрасную юную подругу», то были бы шокированы отсутствием нежного участия к ее тонкой натуре.

– Она настолько прелестна, что невозможно не проникнуться любовью. Вы, как и любая женщина, старше ее должны испытывать к этой простой, по-девичьи невинной фее что-то вроде материнской или сестринской нежности. Грациозный ангел! Разве сердце не тянется к ней, когда она шепчет вам на ухо чистые детские признания? Какое счастье вам выпало!

Доктор глубоко вздохнул, а я возразила:

– Время от времени я резко обрываю эти признания. Но простите, не могли бы мы на миг сменить тему? Как вам полковник Амаль? Не правда ли, божественно хорош? Какой нос красуется на его лице – безупречный! Сделайте слепок в мастике или глине, и вряд ли найдется лучше, к тому же классические губы и подбородок. А осанка? Высшего качества!

– Он самодовольный фат, а кроме того, малодушный трус! – резко заметил доктор.

– Вы, месье Джон, и все мужчины, не столь изысканно созданные, как он, должны испытывать к полковнику чувство восхищенного поклонения, подобное тому, которым прониклись к юному стройному Аполлону Марс и другие мужественные, грубоватые боги.

– Беспринципный негодяй, бесчестный игрок! – возразил доктор Джон. – Стоит захотеть, я мог бы с легкостью, одной рукой, поднять его за ремень и засунуть в собачью конуру.

– Этого милого серафима! Какая жестокость! Не слишком ли вы строги в суждениях, месье?

Стоп! Пора остановиться. Уже второй раз за вечер я нарушила свои естественные границы и начала говорить с непреднамеренным, импульсивным напором, который при первой же попытке задуматься пугал меня саму. Проснувшись утром, разве думала я, что ближе к вечеру исполню в водевиле роль удачливого ухажера, а уже час спустя буду всерьез обсуждать с доктором Джоном его безответное чувство и высмеивать иллюзии? Подобные подвиги можно было предвидеть в той же мере, как подъем на воздушном шаре или путешествие на мыс Горн.

Пройдя по аллее, мы с доктором возвратились к дому. Свет из окон опять упал на его лицо, и я увидела улыбку, хоть взгляд и оставался грустным. Как мне хотелось, чтобы ему стало легче! Как жаль, что он страдает, да еще по такому ничтожному поводу! Такой достойный человек несчастен в любви! Тогда я еще не знала, что для некоторых умов грустная задумчивость – лучшее состояние. Не думала и о том, что некоторые травы не ароматны, пока целы, но сладко пахнут, едва сорвешь.

– Не горюйте, не печальтесь, – проронила я. – Если в Джиневре есть хотя бы искра, достойная вашей преданности, она ответит – должна ответить – взаимностью. Радуйтесь жизни, доктор Джон, и надейтесь! Кому же надеяться на лучшее, если не вам?

Ответом на краткую, но вдохновенную речь стал – очевидно, заслуженный – удивленный взгляд. Мне почудилось даже некоторое неодобрение. Мы простились, и я вернулась в дом, только сейчас осознав, как замерзла. Часы пробили, а колокола пропели полночь. Публика почти разъехалась: праздник закончился, свет ламп постепенно тускнел. Спустя час и жилой дом, и пансионат погрузились во тьму и в тишину. Я тоже лежала в кровати, но не спала: после столь бурного дня уснуть оказалось нелегко.

Глава XV

Долгие каникулы

За праздником в честь именин мадам Бек, с тремя предшествующими неделями отдыха, двенадцатичасовым всплеском бурного веселья и последующим днем абсолютной вялости, наступил период реакции: два месяца самого настоящего усердия – упорной учебы, – которые завершали учебный год и представляли собой единственное поистине рабочее время. Профессора, учительницы и ученицы вмещали в важный период основной груз подготовки к предшествующим распределению наград экзаменам. Претенденткам приходилось заниматься всерьез, а профессорам и учительницам не оставалось ничего иного, кроме как приналечь на всевозможные рычаги, чтобы подтянуть отстающих учениц и добросовестно помочь более успешным. Следовало представить школу в наилучшем, самом выгодном свете, для чего годились любые средства.

Я почти не замечала, как работают коллеги, поскольку была погружена в собственные дела. Задача стояла нелегкая: пропитать девяносто голов английской грамматикой – крепкой настойкой того, что казалось их обладательницам самой трудной наукой, – и натренировать девяносто ртов в почти недостижимом произношении свойственных Британским островам шепелявых и шипящих зубных согласных.

И вот настал этот ужасный день! Ученицы подготовились к нему необычайно тщательно, одевшись с молчаливым красноречием: ничего причудливого или развевающегося – ни белого газа, ни голубых лент. Все до единой выглядели серьезными, сдержанными, скромными. Я чувствовала себя обреченной: из преподавательского состава школы лишь мне достался тяжкий крест; мне одной выпало суровое испытание. Другие наставники не принимали экзамены по предметам, которые преподавали. Эту обременительную ношу добровольно взвалил на свои плечи профессор литературы месье Поль Эммануэль. На правах безусловного диктатора он собрал все поводья в одной ладони, гневно отвергая участие коллег и отказываясь от любой помощи. Сама мадам Бек, явно желавшая провести экзамен по географии – науке, которую любила и хорошо преподавала, – была вынуждена подчиниться требованиям деспотичного родственника. Он устранил целый штат педагогов, как мужчин, так и женщин, оставшись на экзаменационном подиуме в гордом одиночестве. Необходимость единственного исключения страшно его раздражала. Справиться с английским языком он не мог, а потому был вынужден оставить этот предмет в руках соответствующей особы, что и сделал, не сумев скрыть наивной ревности. Бесконечный крестовый поход против самолюбия всех вокруг, кроме самого себя, являлся причудливой особенностью этого талантливого, но вспыльчивого и властного человечка. Он испытывал острое пристрастие к публичному представлению собственной персоны, хотя ненавидел это качество в других, как мог, подавлял и угнетал соперников, а когда не мог, бушевал, как загнанный в бутылку шторм.

Вечером накануне дня экзаменов я гуляла в саду подобно остальным учительницам и пансионеркам. Месье Поль Эммануэль нашел меня в запретной аллее. Изо рта торчала сигара; пальто – наиболее характерное одеяние неопределенного фасона – свисало мрачно и угрожающе; кисточка на феске сурово затеняла левый висок; черные бакенбарды топорщились, как у сердитого кота; фиалкового цвета глаза метали гневные молнии. Преграждая путь, он неожиданно заговорил:

– Ainsi, vous allez trôner comme une reine: demain – trôner à mes côtés? Sans doute vous savourez d’avance les délices de l’autorité. Je crois voir en je ne sais quoi de rayonnante, petit ambitieuse![152]

Правда, однако, заключалась в том, что он глубоко заблуждался. Я не могла оценивать восхищение или просто одобрительное мнение завтрашней аудитории так же, как он. Если бы эта аудитория насчитывала столько же подруг и знакомых, как у него, возможно, было бы иначе. Говорю о том, как складывались обстоятельства. В моих глазах школьный триумф обладал лишь холодным блеском. Никогда не понимала, как мог месье Поль находить в нем сердечное тепло и уютное сияние камина. Пожалуй, он переоценивал успех учениц, в то время как я недооценивала. Однако, как и у него, у меня имелись свои фантазии. Например, очень нравилось наблюдать за месье Полем в минуты ревности. Натура его мгновенно оживала, а дух воспламенялся. Обычно серое лицо озарялось таинственным светом, а фиалковые глаза ярко вспыхивали (он говорил, что сочетание черных волос с голубыми глазами une de ses beautés[153]. Гнев его обладал притягательностью, поскольку мог быть простодушным, искренним, совершенно неразумным, но никогда – лицемерным. Я не произнесла ни слова возражения против того самодовольства, в котором он меня обвинил, а лишь спросила, когда состоится экзамен по английскому языку – в начале или в конце дня.

– Пока не решил, назначить ли его на утро, когда многие еще не успеют приехать и ваше честолюбие не получит удовлетворения в виде многочисленной публики, или же на вечер, когда все устанут и вам достанется лишь вялое, утомленное внимание.

– Que vous êtes dur, Monsieur![154] – притворившись обиженной, воскликнула я.

– С вами приходится быть суровым. Вы относитесь к тем существам, которых необходимо угнетать. Я знаю вас! Знаю! Другие обитатели этого дома видят, как вы тихо проходите мимо, и думают, что промелькнула бесцветная тень. Я же однажды изучил ваше лицо, и этого достаточно.

– Считаете, что хорошо меня понимаете?

Не ответив на вопрос прямо, он продолжил:

– Разве успех в водевиле не доставил вам радости? Внимательно наблюдая, я заметил страстное стремление к триумфу. Какой огонь сверкал в глазах! Не свет, но пламя! Je me tiens pour averti[155].

– Какое бы чувство ни испытывала я тогда, месье – простите, если скажу, что вы чрезвычайно преувеличиваете его качество и количество, – оно было совершенно абстрактным. Водевиль меня не вдохновлял. Роль вызывала отвращение. Публика в зале не внушала ни капли симпатии. Несомненно, собрались хорошие люди, но разве я с ними знакома? Разве они что-то для меня значат? Могу ли желать снова предстать перед ними завтра? Станет ли экзамен не просто очередным обременительным служебным заданием?

– Желаете, чтобы я избавил вас от него?

– Всем сердцем, если не боитесь провала.

– Провал неизбежен. Знаю по-английски три фразы и несколько слов: «песня, звезды» и что-то еще в том же духе. Est-ce bien dit?[156] Считаю, что будет лучше вообще все отменить: не проводить экзамен. Что скажете?

– Если мадам согласится, то я готова.

– Искренне?

– Вполне.

Некоторое время месье Эммануэль молча курил, а потом резко обернулся и торжественно потребовал:

– Donnez-moi la main[157].

Злоба и ревность мгновенно испарились, сменившись душевной щедростью.

– Пойдемте. Не будем соперничать, будем дружить. Экзамен состоится, но я выберу удобный момент. Вместо того чтобы раздражать и мешать, как планировал еще десять минут назад, поскольку с детства завистлив и мстителен, от души помогу. В конце концов, вы одиноки в чужой стране, должны зарабатывать на хлеб и пробиваться в жизни. Известность пойдет на пользу. Станем друзьями. Согласны?

– Всем сердцем, месье. Рада обрести друга. Для меня это важнее триумфа.

– Бедняжка, – заключил профессор и, не попрощавшись, удалился.

Экзамен прошел успешно. Месье Поль Эммануэль сдержал слово и постарался мне помочь. На следующий день состоялось вручение наград, и на этом учебный год закончился. Ученицы разъехались по домам. Начались долгие каникулы.

О, эти каникулы! Забуду ли я их когда-нибудь? Думаю, нет. В первый же день мадам Бек отправилась к детям, на морское побережье. Трех остальных учительниц приютили то ли родственники, то ли друзья. Все профессора покинули город: кто-то уехал в Париж, кто-то в Бу-Марин. Месье Поль Эммануэль предпринял паломничество в Рим. Школа практически опустела, если не считать нас троих: меня, поварихи Готон и несчастной слабоумной ученицы из дальней провинции, которой мачеха запретила возвращаться домой.

Сердце почти умерло в груди, отчаянная тоска терзала его струны. Как долго тянулись сентябрьские дни! Какими серыми, безжизненными казались! Каким огромным и пустым выглядел особняк! Каким мрачным и покинутым стал сад, пыльный после ушедшего городского лета! В самом начале бесконечных восьми недель я не знала, как доживу до конца. Настроение и прежде медленно, но неуклонно ухудшалось, а сейчас, с исчезновением работы, стремительно покатилось в пропасть. Мысли о будущем не рождали светлых надежд; грядущая пустота не дарила утешения, не давала обещаний, не побуждала терпеть нынешнее зло ради будущего добра. Часто угнетало печальное безразличие к существованию, горькое смирение, печальное согласие рано покинуть земную обитель. Увы! Получив досуг и возможность взглянуть на жизнь так, как жизнь должна была мной восприниматься, я увидела лишь безнадежную пустыню: бледный песок без зеленых полей, без пальм, даже без колодца. Те надежды, которые дороги юности, поддерживают волю и ведут вперед, были мне неведомы. Я даже не умела о них думать. Если порой мысль о будущем робко стучалась в сердце, дверь немедленно захлопывалась и запиралась на тяжелый засов. А когда отвергнутая мечта униженно отворачивалась, к глазам подступали горькие слезы. И все же я не осмеливалась впустить непрошеных гостей, смертельно опасаясь греха и слабости самонадеянности.

Знаю, что религиозный читатель выступит с длинной проповедью о том, что я написала. То же самое сделают моралист и суровый мудрец. Стоик нахмурится, циник презрительно усмехнется, а эпикуреец рассмеется. Что же, на то ваша воля. Принимаю и проповедь, и усмешку, и даже циничный хохот. Возможно, все вы правы, но не исключено также и то, что, оказавшись на моем месте, повторили бы мою ошибку. Первый месяц каникул действительно стал черным и тяжелым.

Слабоумная девочка не выглядела несчастной. Я старалась хорошо ее кормить и держать в тепле. Она не просила ничего, кроме еды и солнца, а когда солнца не было, то огня. Слабое здоровье и угнетенные умственные способности нуждались в покое: мозг, глаза, уши, сердце дремали в довольстве. Проснуться для работы они не могли, а потому апатия служила им раем.

В первые три недели каникул стояла ясная, сухая, жаркая погода, а четвертая и пятая недели принесли ливни и грозы. Не знаю, почему изменения в атмосфере дурно на меня подействовали, почему страшные грозы и бесконечные дожди ввергли в паралич еще более жестокий, чем тот, который владел организмом в спокойную погоду, однако так было, и нервная система с трудом выдерживала одинокие дни и ночи в огромном пустом доме. Как истово я молилась, обращаясь к Небесам за помощью и утешением! С какой смертельной силой душило меня убеждение, что судьба останется вечным, непримиримым врагом! В душе я никогда не просила у Бога ни милости, ни справедливости. Считала, что согласно Его великому плану кто-то должен всю жизнь глубоко страдать, и трепетала в уверенности, что принадлежу к числу этих вечных страдальцев.

Некоторое облегчение настало, когда вдруг приехала тетушка слабоумной ученицы – пожилая добрая женщина – и забрала мою странную, уродливую подопечную. Порой несчастная девочка становилась обузой: я не могла вывести ее за пределы сада, как не могла ни на минуту оставить одну. Бедное сознание было искажено, как и тело, даже более того: заметно склонялось к причинению зла. Неосознанное стремление нанести ущерб, бесцельная враждебность требовали постоянного надзора. Говорила она очень редко, зато часами могла сидеть, гримасничать и неописуемо искажать и без того деформированное лицо, отчего казалось, что это вовсе не человек, а странное неприрученное животное. К тому же личный уход требовал нервов и выдержки опытной больничной сиделки. Терпение мое скоро иссякло: я смертельно устала, – да и в мои обязанности не входило нянчиться со слабоумными: обычно этим занималась специально нанятая служанка. Она и была, но тоже уехала, а в каникулярной суете забыли найти замену. Это испытание невозможно назвать самым легким в жизни, и все-таки, какой бы грязной и отвратительной ни была физическая работа, умственные и душевные страдания угнетали куда сильнее. Уход за слабоумной ученицей нередко лишал аппетита, не позволял проглотить ни кусочка, в полуобморочном состоянии выгонял на свежий воздух, к колодцу или фонтану во дворе. Однако неприятная обязанность никогда не терзала сердце, не наполняла слезами глаза, не обжигала щеки горячей, как расплавленный металл, влагой.

После отъезда подопечной я обрела свободу и возможность гулять сколько душе угодно. Поначалу боялась уходить далеко от особняка на рю Фоссет, но со временем нашла городские ворота, миновала сторожевой пост и осмелилась бродить по дорогам и полям, заходить за оба кладбища – католическое и протестантское – и еще дальше, за фермы, к рощам и перелескам. Смутное беспокойство куда-то все время гнало, не позволяло отдыхать. Отсутствие общения рождало в душе желания, напоминавшие смертельный голод. Часто я уходила с раннего утра: бродила в полдневную жару, в утомительный послеполуденный зной, в прохладный предзакатный час – и возвращалась, когда на темном небе уже всходила луна.

Пока размышляла в одиночестве, пыталась представить, чем занимается тот или иной мой знакомый. Мадам Бек весело проводила каникулы на морском курорте вместе с детьми и матерью, в окружении друзей, избравших для отдыха то же место. Мадемуазель Сен-Пьер жила у родственников в Париже. Джиневра Фэншо в компании неких знакомых отправилась в приятное путешествие на юг Франции. Она казалась мне самой счастливой, поскольку имела возможность наслаждаться прекрасными пейзажами: ласковое сентябрьское солнце освещало плодородные равнины, где наливался соком виноград, золотые и хрустальные луны поднимались над очерченным волнистой линией гор голубым горизонтом.

Все это само по себе ничего не значило. Я тоже ощущала тепло осеннего солнца, видела, как встает чистая луна урожая, и почти мечтала укрыться землей и дерном, чтобы спрятаться от воздействия светил, потому что не могла жить в их свете, не могла с ними подружиться и ответить им благодарностью. Джиневра же обладала особым духом, наделявшим силой и уверенностью, вселявшим радость в свет дня и благоуханную свежесть – в сумрак ночи. Лучший из охраняющих человечество добрых гениев укрывал ее широкими крыльями и заботливо склонялся над головой. За ней всегда следовала истинная любовь, и, значит, она никогда не оставалась в одиночестве. Ощущала ли она это присутствие? Мне казалось, что иначе и быть не может: холодного равнодушия я не представляла и считала, что она испытывает тайную благодарность, любит сдержанно, но надеется однажды проявить всю силу ответного чувства. Ее преданный герой являлся в воображении сознающим осторожную любовь и утешенным этим сознанием. Я предполагала существование между ними электрического провода симпатии, тонкой цепи взаимопонимания, поддерживавшей союз даже на расстоянии сотни лиг и несшей по горам и долинам общение посредством молитвы и желания. Постепенно Джиневра стала для меня почти сказочной героиней. Однажды, ясно осознав возрастающую иллюзию, я сказала себе, что, судя по всему, нервы не выдерживают: сознание мутится от постоянного напряжения и находится на грани болезни. Что же делать? Как сохранить здравый рассудок?

Остаться невредимой в данных обстоятельствах было невозможно. Наконец, после дня и ночи особенно тяжелой депрессии, меня свалила настоящая болезнь, и пришлось лечь в постель. Примерно в это же время на смену бабьему лету пришла непогода. В течение девяти дней бушевал ураган с проливным дождем и жутким ветром, а я лежала в странной горячке. Сон бесследно исчез. Ночами я вставала, бродила по дому, молилась, но в ответ слышала лишь стук оконной рамы да завывание ветра. Сон не приходил!

Нет, однажды все-таки пришел, но принес с собой мстительное видение, словно рассердившись на меня за назойливость. Если верить часам на церкви Иоанна Крестителя, бред продолжался совсем недолго – едва ли минут пятнадцать, – однако за это время все мое существо наполнилось неведомой прежде болью, испытало не поддающееся определению ощущение, обладавшее обликом, манерой, ужасом, голосом пришельца из вечности. Между полуночью и часом моих губ коснулась чаша с черным, крепким, странным напитком, почерпнутым не из колодца, а из бурного, бездонного и бескрайнего моря. Страдание, сваренное с рассчитанной умеренностью, и предназначенное для губ смертных, имеет другой вкус – отличный от вкуса моего страдания. Испив и очнувшись, я решила, что все кончилось: предел уже наступил. Дрожа от ужаса и слабости, мечтая позвать на помощь, но понимая, что помощь не придет – из комнаты в мансарде Готон все равно не услышит слабого крика, – я встала в кровати на колени. Страшный сон не прошел даром: я чувствовала себя неописуемо измученной, потрясенной и подавленной. Среди ужасов жуткого сновидения самым жестоким было, когда умерший близкий человек, любивший меня при жизни, при новой встрече проявил холодное равнодушие. Душа погрузилась в невыразимое отчаяние. Выздоравливать и жить дальше было незачем, и все же безжалостный и высокомерный голос, которым смерть вызывала на поединок с непознанным мраком, казался невыносимым. Начав молиться, я сумела лишь произнести: «Я несчастен и истлеваю с юности; несу ужасы Твои и изнемогаю»[158].

В этом заключалась истинная правда.

Утром Готон принесла чашку чая и настойчиво посоветовала вызвать доктора, но я отказалась, будучи уверенной, что никто мне не поможет.

Однажды вечером, пребывая в сознании, я встала и, несмотря на дрожь и слабость, оделась. Тишина длинной спальни казалась невыносимой. Отвратительные белые кровати превратились в призраки с огромными, обесцвеченными солнцем головами, с пустыми зияющими глазницами, в которых застыли видения давнего мира и могучего народа. В тот вечер в душе с особой твердостью укрепилось убеждение, что судьба создана из камня, а надежда всего лишь фальшивый идол: слепой, бескровный, с гранитной сердцевиной. Я почувствовала, что посланное Богом испытание приближается к точке кризиса; теперь мне предстоит направить его собственными руками, пусть горячими, слабыми и трясущимися. Дождь лил по-прежнему, продолжал дуть и завывать ветер, хотя и немного милосерднее, чем днем. Наступали сумерки, и их влияние показалось достойным сожаления. Надвигающиеся ночные облака нависали так низко, что напоминали склоненные знамена. Казалось, в этот час Небеса сочувствовали всей земной боли. Тяжесть страшного сна немного отступила; невыносимая мысль об утрате любви и обладания сменилась тенью надежды. Верилось, что надежда прояснится, если удастся вырваться из-под давящей, словно могильная плита, крыши и отправиться за город, в поля, на какой-нибудь невысокий приветливый холм. Укутавшись плащом (это был не бред, потому что мне хватило здравого смысла тепло одеться), я вышла на улицу, и мое внимание привлекли колокола, которые словно звали к вечерне. Я вошла в церковь. Любое служение, любое искреннее духовное переживание, любое обращение к Богу было сейчас таким же желанным, как кусок хлеба для голодающего. Вместе со всеми я преклонила колени на каменном полу. Церковь выглядела древней и величественной: внутреннее убранство в сумраке отсвечивало не позолотой, а пурпурным сиянием витражей.

Верующих собралось немного, а после вечерни половина из них сразу ушли. Скоро выяснилось, что остались лишь те, кто готовился исповедаться. Я не шевелилась. Двери церкви осторожно закрылись; воцарился священный покой, и нас окружила торжественная полутьма. Спустя некоторое время, утомившись в молитве, к исповедальне подошла кающаяся грешница. Я внимательно наблюдала. Она прошептала свое признание, а потом выслушала ответ на исповедь – также произнесенный шепотом, – и вернулась утешенной. За ней отправилась следующая, потом еще одна. Стоявшая на коленях рядом со мной бледная леди произнесла едва слышно:

– Идите вы, я еще не совсем готова.

Не раздумывая, я встала и пошла, уже зная, что скажу: ум осветил намерение словно вспышка молнии. Этот поступок не мог сделать меня еще несчастнее, но мог успокоить.

Священник в исповедальне не поднял глаз, чтобы на меня взглянуть, а лишь спокойно приблизил ухо к моим губам. Возможно, он был хорошим человеком, однако обязанность уже превратилась для него в исполняемую с вялостью рутины формальность. О порядке католической исповеди я не имела ни малейшего понятия, и вместо того, чтобы начать с обычного вступления, произнесла:

– Mon père, je suis Protestante[159].

Священник сразу повернулся и пристально посмотрел на меня. Он оказался явно не из местных жителей, чьи лица почти неизменно отличаются выражением подобострастия. По характерным чертам я без труда узнала француза – седого, немолодого, но не лишенного чувства и ума. Он спокойно спросил, почему в таком случае я пришла к нему.

Я ответила, что отчаянно нуждаюсь в совете и утешении. Несколько недель живу в полном одиночестве, тяжело больна, а сознание настолько угнетено тяжестью положения, что может не выдержать и расколоться.

– Идет ли речь о грехе, о преступлении? – встревожился священник.

Я успокоила его и, как могла, кратко изложила суть своих переживаний.

Удивленный и озадаченный, он глубоко задумался, наконец проговорил:

– Вы застали меня врасплох. Никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным. Как правило, рутина нам знакома, и мы готовы реагировать, но в данный момент обычный ход исповеди нарушен, и я не чувствую в себе силы дать единственно верный совет.

Разумеется, моментального ответа я не ждала, однако возможность прошептать в сочувственное, человеческое и в то же время посвященное ухо хотя бы часть давно копившейся, застарелой боли, излить ее в сосуд, откуда нет выхода, подействовала благотворно. Я уже почувствовала облегчение и утешение, поэтому спросила погруженного в молчание священника:

– Следует ли мне уйти, святой отец?

– Дочь моя, сейчас вам действительно лучше уйти, – проговорил священник, и во взгляде его светилось сочувствие. – Но поверьте: слова ваши поразили меня. Подобно всему на свете даже исповедь со временем становится привычной и банальной, а вы пришли и излили душу, что случается редко. Был бы рад счесть вашу исповедь свершенной и включить ее в свои молитвы. Будь вы нашей веры, я знал бы, что сказать: столь удрученный ум способен найти успокоение лишь в тишине уединения и чистоте прилежной молитвы. Давно известно, что подобным натурам мир не приносит удовлетворения. Святители побуждали грешников, стремящихся к покаянию подобно вам, облегчить себе путь на небеса с помощью епитимьи, самоотречения и тяжелой плодотворной работы. Здесь лишь слезы утоляют их голод и жажду, служа горьким хлебом и горькой водой. Воздаяние наступит впоследствии. Лично я убежден, что те впечатления, которые вас угнетают, служат посланиями Бога, стремящегося вернуть вас в истинную церковь. Вы рождены для нашей веры; только наша вера способна излечить и помочь. Протестантизм слишком сух, холоден, прозаичен для вас. Чем больше я думаю об этом случае, тем яснее понимаю его необычность. Ни в коем случае не потеряю вас из виду. Сейчас идите, дочь моя, но непременно возвращайтесь.

Я встала, поблагодарила и уже собралась уйти, но он знаком попросил вернуться и сказал негромко:

– Не надо приходить в эту церковь. Вижу, что вы больны, а здесь слишком холодно. Лучше навестите меня дома. – Он назвал адрес. – Завтра в десять утра.

В ответ я молча поклонилась, опустила вуаль, плотнее запахнула плащ и выскользнула на улицу.

Полагаете ли вы, добрый читатель, что я обдумывала возможность нового появления перед достойным священником? Точно так же можно было бы обдумывать, стоит ли по доброй воле войти в вавилонскую печь. Этот священник обладал мощным оружием воздействия: сентиментальной французской добротой, мягкости которой я не могла противостоять. Чуждая некоторым видам привязанности, не нашла в себе сил сопротивляться ее земным проявлениям. Если бы я пришла к святому отцу, он, несомненно, продемонстрировал бы все самое нежное, душевное и трогательное, что существовало в искреннем папском идолопоклонничестве, постарался бы возжечь и раздуть в моей душе рвение к благому труду. Не знаю, чем бы закончилось это посещение. Все мы считаем себя сильными в некоторых отношениях и знаем, что слабы во многих. Вполне вероятно, что если бы в назначенный день и час я пришла в дом десять по рю Маж, то сейчас не писала бы эти еретические строки, а смиренно перебирала четки в келье кармелитского монастыря на бульваре Креси в Виллете. В пожилом благодушном священнике присутствовало что-то от Фенелона[160]. Какими бы ни оказались его братья, что бы ни думала я о его церкви и вере (не люблю ни то, ни другое), его самого должна вспомнить с благодарностью. Он проявил доброту, когда я в ней нуждалась, и тем помог. Да благословит его Господь!

Когда я вышла из полумрака церкви, сумерки уже сменились вечером, и на улицах зажглись фонари. Теперь можно было вернуться домой: страстное стремление подышать октябрьским воздухом на невысоком холме за стенами города утратило остроту, смягчилось и превратилось в подвластное разуму желание. Разум сумел его подавить, и я свернула, как мне показалось, в сторону рю Фоссет, однако вскоре обнаружила, что заблудилась и забрела в совершенно незнакомую часть города – в старинный квартал с узкими улочками и живописными, медленно разрушавшимися домами. Слабость не позволяла сосредоточиться, беззаботность мешала задуматься об осторожности. Я растерялась и вскоре запуталась в паутине странных поворотов. Не осмеливаясь обратиться за помощью к прохожим, принялась искать выход из лабиринта, но, как и следовало ожидать, лишь окончательно заблудилась.

Если на закате буря немного утихла, то сейчас стихия решила наверстать упущенное. Подул резкий ветер и принес с собой не только брызги дождя, но и шрапнель града. Я попыталась наклониться навстречу ударам, чтобы спрятать лицо, но порывы не допускали даже столь малого противостояния. Сердце не сдалось в этом конфликте, лишь захотелось обрести крылья, чтобы подняться вместе с ветром, положиться на его силу и умчаться вдаль – туда, куда он пожелает унести. Думая об этом, я промерзла до костей и, внезапно ощутив полное бессилие, попыталась добраться до крыльца величественного здания, однако фронтон и гигантский шпиль погрузились во тьму и исчезли из виду. Вместо того чтобы присесть на ступени, как собиралась, я рухнула в черную пропасть. Больше ничего не помню.

Глава XVI

Доброе старое время

Не могу сказать, где блуждала душа во время глубокого обморока: где была и что видела тем странным вечером, сохранила в тайне и, не шепнув ни слова памяти, озадачила воображение непроницаемым молчанием. Возможно, поднялась ввысь и увидела свой вечный дом, надеясь найти отдых и веря, что тяжкий союз с плотью наконец-то разорван. Пока душа мечтала, должно быть, явился ангел и прогнал ее от небесного порога. Проводил плачущую, дрожащую, сопротивляющуюся беглянку обратно на землю и опять заключил в то холодное, чахлое тело, которое надоело ей до отвращения.

Знаю, что в тюрьму душа вернулась с болью, неохотой, стоном и мучительным содроганием. Разведенные супруги Дух и Плоть не желали встречаться и приветствовали друг друга не объятием, а суровой борьбой. Ощущение света вернулось ко мне в кроваво-красных тонах. Звуки обрушились подобно грому. Сознание проявилось в виде страха. Я поднялась в ужасе, не понимая, где и среди каких странных существ очнулась. Поначалу не узнала ничего из того, что увидела: стена показалась не стеной; лампа – не лампой. Призрак я встретила бы точно так же, как самый обычный объект: иными словами, все увиденное показалось призрачным, однако вскоре чувства вернулись на свои места, а машина жизни возобновила привычный, регулярный ход.

И все же я не знала, где нахожусь, только со временем поняла, что лежу не там, где упала: вовсе не на улице и даже не на ступенях величественного портика. От ночи и бури надежно защищали стены, окна и потолок. Я оказалась в некоем доме. Но в каком? Ничего, кроме рю Фоссет, в голову не пришло. В полусне попыталась определить, в какой из комнат нахожусь: то ли в большой спальне, то ли в одной из маленьких спален, но так и не поняла, потому что мебель, которую увидела, была совершенно другой. Пустых белых кроватей не было, равно как и длинного ряда больших окон. «Не могли же меня положить в будуар мадам Бек!» – подумала я и в этот момент заметила обитый голубым дамастом стул. Постепенно в поле зрения попали и другие сиденья, покрытые такой же тканью, а потом возник общий вид уютной гостиной, где пылал камин: с ковром, песочный фон которого оживляли ярко-синие арабески; с бледными стенами, на которых легкая, но бесконечная гирлянда лазурных незабудок вилась среди золотых листьев и завитков. Большое зеркало заполняло пространство между двумя окнами с плотными шторами из голубого дамаста. В этом зеркале я увидела, что лежу не в кровати, а на диване, и выгляжу как призрак: ввалившиеся глаза на худом пепельно-сером лице и спутанные волосы, почему-то ставшие темнее. Не только мебель, но и расположение окон, дверей и камина свидетельствовало о том, что я нахожусь в незнакомом доме.

Столь же ясно было и то, что сознание мое не до конца прояснилось. Голубое кресло показалось смутно знакомым, как и оттоманка, и покрытый голубой, с золотым узором, скатертью круглый стол и, что самое главное, две вышитые скамеечки для ног и маленький стульчик черного дерева, сиденье и спинку которого также украшали яркие цветы на темном фоне.

Пораженная до глубины души, я продолжила исследование. Удивительно: меня окружали хорошо знакомые вещи, из каждого угла улыбалось доброе старое время. На каминной полке стояли два овальных миниатюрных портрета, которые мне тоже были хорошо знакомы: жемчужины в высоких напудренных прическах, бархат вокруг белых шей, волны пышных муслиновых шарфов, узор кружевных манжет на рукавах. Рядом возвышались две оставшиеся от старинного сервиза китайские вазы – эмалево-гладкие и тонкие, как фарфоровая скорлупа. В центре, под стеклом, замерла классическая гипсовая группа. Словно обладая даром ясновидения, в каждой из этих вещиц я могла перечислить все особенности, назвать каждую трещинку, но больше всего меня поразили два каминных экрана с закрепленным линейной гравировкой сложным карандашным рисунком, при одном лишь взгляде на который заболели глаза, вспомнив долгие часы, когда штрих за штрихом повторяли движения карандаша, зажатого в пальцах, теперь исхудавших до состояния скелета.

Где же я оказалась? Не только в какой точке мира, но и в каком году Господа нашего? Все эти предметы принадлежали давнему времени и далекой стране. Я попрощалась с ними десять лет назад, когда мне исполнилось четырнадцать, и с тех пор больше не встречалась.

Собравшись с духом, я спросила:

– Где я?

При звуке голоса прежде незаметная фигура пошевелилась, встала и подошла ко мне. Не гармонируя с окружающим пространством, она лишь усложнила загадку. Это была всего лишь местная сиделка в обычном для своего звания чепце и платье. Ни по-французски, ни по-английски она не говорила, так что ничего узнать я не смогла. Она освежила мне лоб и виски какой-то прохладной душистой жидкостью, поправила подушку, на которой я лежала, жестом дала понять, что говорить нельзя и, вернувшись на свое место у изножья дивана, опять занялась вязанием.

Поскольку взгляд сиделки сосредоточился на рукоделии, я смогла беспрепятственно ее рассмотреть, гадая, как оказалась здесь эта женщина и что могла делать в окружении предметов из времени и пространства моего детства. Еще больше захотелось понять, какое отношение все это имеет ко мне нынешней.

Слишком слабая для серьезных размышлений, я попыталась разгадать тайну, решив, что это ошибка, сон, приступ лихорадочного безумия, хотя отлично понимала, что не ошибаюсь, не сплю и, кажется, не схожу с ума. Будь комната не так ярко освещена, я не смогла бы столь ясно видеть миниатюры, украшения, каминные экраны, вышивку на стуле. Все эти предметы, так же как обитая дамастом мебель, до мельчайших подробностей совпадали со знакомой и незабываемой обстановкой гостиной в Бреттоне, в доме моей крестной матушки. Вот только сама комната немного изменилась в размерах и пропорциях.

Я подумала о хасане Бедреддине[161], во сне перенесенном из Каира к воротам Дамаска. Неужели дух простер свое темное крыло над сломившей меня бурей, забрал со ступеней церкви и, «подняв высоко в воздух», как говорится в восточной сказке, перенес через земли и воды, чтобы бережно положить у камина в старой доброй Англии? Но нет: я знала, что пламя того камина больше не согревало дорогую сердцу гостиную; оно давно погасло, а хранившие уют божества нашли себе новое пристанище.

Сиделка обернулась на меня посмотреть, заметила, что глаза открыты, и, должно быть, сочла взгляд встревоженным, потому что отложила вязанье и подошла. Какой волшебный напиток она предлагала? Какой магический эликсир подносила к губам?

Спрашивать было поздно, и я покорно проглотила темную жидкость, причем всю сразу. Неспешный поток спокойных мыслей подхватил сознание и увлек, мягко покачивая на теплых, гладких, как бальзам, волнах. Боль и ощущение слабости покинули мои члены, мышцы уснули. Я утратила способность двигаться, однако вместе с ней исчезла и воля, так что лишение не воспринималось как утрата. Добрая сиделка поставила между мной и лампой экран. Помню, что увидела, как она встала для этого, но не помню, как вернулась на место. В промежутке между двумя краткими движениями я провалилась в сон.

Сколько спала – не знаю, но, когда проснулась, все изменилось. Было светло, но не как летом, тепло, ярко, а по-осеннему – сыро и серо. Я не сомневалась, что нахожусь в пансионате. Об этом говорило все вокруг: стук дождя в оконные переплеты, завывание ветра среди деревьев – значит, рядом сад – холод, белизна и одиночество. Я говорю «белизна», поскольку задвинутый вокруг кровати белый канифасовый полог не позволял увидеть ничего другого.

Я раздвинула занавески и выглянула. Глаза, ожидавшие увидеть длинную просторную побеленную комнату, в изумлении наткнулись на сине-зеленые стены замкнутого пространства. Вместо пяти больших окон без штор я увидела единственное высокое окно, прикрытое муслиновыми воланами. Вместо двух дюжин маленьких тумбочек из крашеного дерева, служивших подставками для таза и кувшина, здесь стоял туалетный стол, нарядный, словно невеста: покрытый розовой скатертью с белой кружевной оборкой, увенчанный большим зеркалом и украшенный изящной подушечкой для булавок. Этот стол, а также обитое бело-зеленым ситцем низкое кресло и снабженный необходимыми принадлежностями умывальник с мраморной поверхностью, составляли все убранство крошечной комнаты.

Читатель, я встревожилась! Почему? – спросите вы. Чем эта простая и даже милая спальня могла испугать? Да всего лишь тем, что эта мебель не могла быть настоящей: кресло, стол с зеркалом, умывальник должны были оказаться призраками соответствующих предметов. Иначе, если отвергнуть данную гипотезу как слишком дерзкую – а я хоть и была сбита с толку, все равно ее отвергала – оставалось одно: признать, что я сама тяжело заболела и впала в ненормальное умственное состояние. Но даже в этом случае видение следовало считать самым странным из всех возможных.

Я узнала – не могла не узнать – зеленый с мелкими белыми цветами ситец уютного невысокого кресла, резную блестяще-черную, напоминавшую листву раму зеркала, гладкие светло-зеленые фарфоровые сосуды на умывальнике, да и сам умывальник с поверхностью из серого мрамора, причем с отколотым уголком. Все эти вещи я была обязана узнать и поприветствовать, как прошлым вечером волей-неволей признала и поприветствовала палисандр, голубой дамаст и китайский фарфор в гостиной.

Бреттон! Бреттон! Зеркало отразило обстановку десятилетней давности. Но почему Бреттон моих четырнадцати лет вдруг вернулся? А если вернулся, то почему не полностью? Почему перед растерянным, воспаленным взором предстала одна лишь мебель, а местность и сами комнаты исчезли? Что касается подушечки для булавок, сшитой из красного атласа, украшенной золотистыми бусинами и оплетенной кружевами, то к ней я имела точно такое же отношение, как к экранам: сделала своими руками. Встав с кровати, взяла подушечку и перевернула: на обратной стороне красовались вышитые золотыми бусинами буквы Л.Л.Б. в венке из белого шелка. Это были инициалы моей крестной матушки Луизы Люси Бреттон.

Неужели я в Англии? В Бреттоне? Быстро отдернув закрывавшую окно штору, попыталась понять, где нахожусь, почти ожидая увидеть спокойные старинные красивые дома улицы Святой Анны, в конце которой возвышался собор. Еще более вероятным казался континентальный пейзаж: улица в Виллете, если не в красивом древнем английском городе.

Однако взору открылась совсем иная картина: вплотную к окну, спускаясь на земляную террасу и еще ниже, на просторную лужайку, росли деревья, самые настоящие высокие лесные деревья, каких уже давно не приходилось видеть. Сейчас они стонали от безжалостной октябрьской непогоды, а между стволами просвечивала ниточка аллеи, где желтые листья лежали волнами или кружились в порывах ветра. Очевидно, дальше простиралась плоская равнина, но высокие буки полностью ее закрывали. Место выглядело уединенным и совсем чужим: прежде ни разу не доводилось его видеть.

Я опять легла. Кровать стояла в маленьком алькове, так что, если отвернуться к стене, комната исчезала из виду вместе с тревожным наполнением. Исчезала? Ничего подобного! Едва я отвернулась в надежде на избавление, как на зеленом пространстве между раздвинутыми и приподнятыми шторами увидела широкую позолоченную раму, заключавшую портрет, исполненный – причем очень хорошо, хотя представлял собой всего лишь набросок, – акварелью и изображавший голову юноши – свежего, живого, полного энергии. Ему было лет шестнадцать, кожа светлая, здоровый румянец, длинные волосы – не темные, а каштановые с золотистым оттенком, – внимательный взгляд, лукавый рот и веселая улыбка. В целом чрезвычайно приятное лицо, особенно для тех, кто обладал правом на любовь юноши: например, для родителей или сестер. Каждая романтически настроенная школьница могла бы с первого взгляда влюбиться в этот портрет. Глаза смотрели так, что казалось, будто через несколько лет в них вспыхнет огонь ответного чувства. Не могу объяснить, почему они таили в глубине ровное сияние веры: ведь какое бы переживание ни коснулось их обладателя даже в легкой форме, губы красиво, но уверенно угрожали капризом и легкомыслием.

Стремясь принимать каждое новое открытие как можно спокойнее, я прошептала:

– Ах! Этот портрет когда-то висел в утренней комнате, над камином. В то время мне казалось, что слишком высоко. Хорошо помню, как забиралась на вращающийся клавирный табурет и снимала его со стены, долго всматривалась в манящую глубину глаз, взгляд которых из-под ореховых ресниц напоминал пойманный кистью смех, замечала цвет щек и изгиб губ.

Не верилось, что воображение могло сделать рот или подбородок более совершенными; даже мое невежество признавало их великолепными и озадаченно искало ответ на вопрос: почему то, что восхищает, одновременно доставляет острую боль? Однажды, в качестве испытания, я взяла на руки маленькую мисс Хоум, попросила внимательно посмотреть на портрет, а через мгновение поинтересовалась:

– Вам нравится это лицо, Полли?

Она не ответила, но продолжала смотреть до тех пор, пока взгляд чутких глаз не потемнел, и наконец потребовала:

– Отпустите меня.

Я поставила ее на пол и подумала, что даже малышка разделяет мои чувства.

Сейчас, вспоминая прошлое, говорю себе: «У него были свои недостатки, и все же трудно представить натуру столь же прекрасную – свободную, учтивую, впечатлительную», – а тогда размышления закончились произнесенным вслух именем: «Грэхем!»

– Грэхем! – эхом отозвался голос рядом с кроватью – Вам нужен Грэхем?

Я обернулась, и недоумение возросло. Если показалось странным увидеть на стене памятное изображение, то еще более удивительным предстал хорошо знакомый, живой образ женщины. Моему взору явилась леди – вполне реальная и материальная: высокая, хорошо одетая, в темном вдовьем платье и чепце, со вкусом украшавшем скромную, но достойную прическу. Лицо также выглядело обаятельным: пожалуй, сейчас уже слишком заметно тронутым временем, чтобы назвать его красивым, но по-прежнему полным разума и оригинальности. Она мало изменилась: пожалуй, стала чуть суровее и жестче, – но все равно осталась моей дорогой крестной матушкой, все той же миссис Бреттон.

Сохраняя внешнее спокойствие, я трепетала: пульс судорожно сбился с ритма, кровь отхлынула от лица, щеки похолодели, – но все же робко спросила:

– Мадам, где я?

– В очень надежном и безопасном месте. Ни о чем не думайте, пока окончательно не поправитесь: еще выглядите больной.

– Я в полной растерянности. Не знаю, могу ли вообще доверять своим чувствам, или они обманывают в каждой мелочи. Но ведь вы говорите по-английски, не так ли, мадам?

– Думаю, акцент заметен с первого слова. Мне трудно вести долгую беседу по-французски.

– Вы приехали из Англии, правда?

– Да, некоторое время назад. А вы давно в этой стране? Кажется, знаете моего сына?

– Неужели, мадам? Возможно, действительно знаю. Вот это портрет вашего сына?

– Юношеский портрет. Глядя на него, вы произнесли имя.

– Грэхем Бреттон?

Леди кивнула.

– Значит, я разговариваю с миссис Бреттон, Луизой Люси из Бреттона?

– Совершенно верно. А вы, как мне сказали, преподаете английский язык в одной из здешних школ: мой сын вас узнал.

– Кто меня нашел, мадам, и как?

– Скоро сын сам все объяснит. Но сейчас вы лишком слабы и рассеянны для разговора. Постарайтесь хотя бы немного позавтракать, а потом уснуть.

Несмотря на все испытания – усталость, душевный надлом, беспомощность перед стихией, – я чувствовала себя лучше. Терзавшая тело лихорадка отступила. Поскольку в последние девять дней я ничего не ела и постоянно страдала от жажды, то этим утром, увидев завтрак, ощутила острый голод. Внутренняя слабость заставила жадно выпить предложенный чай и съесть сопутствующий кусочек сухого тоста – очень маленький, но вполне достаточный, чтобы поддержать силы до тех пор, пока сиделка не принесла маленькую чашку бульона и бисквит.

Ближе к вечеру, когда свет померк, холодный ветер продолжал завывать… а дождь по-прежнему хлестал по стеклам, я поняла, что очень устала от постели. Комната хоть и была уютной, но слишком маленькой, и угнетала теснотой. Хотелось чего-то нового. Холод и мрак наводили тоску и рождали потребность увидеть и ощутить огонь камина. К тому же я продолжала думать о сыне высокой леди. Когда я его увижу? Уж точно не раньше, чем выйду из этой комнаты.

Наконец сиделка пришла, чтобы поправить на ночь постель, и приготовилась, завернув в одеяло, пересадить меня в маленькое, обитое ситцем кресло, но я, отвергнув заботу, принялась одеваться.

Едва нелегкая процедура завершилась и я присела отдохнуть, в комнату вошла миссис Бреттон и воскликнула с хорошо знакомой мне улыбкой – приятной, хотя и не мягкой.

– Оделись! Значит, чувствуете себя намного лучше? Полны сил, не так ли?

Манера речи до такой степени напоминала давнюю, что я почти вообразила, будто она начинает меня узнавать. В голосе звучала та же покровительственная интонация, которую я не только знала и принимала в детстве, но даже любила. Интонация эта основывалась не на условных преимуществах богатства или положения (в последнем особенно не ощущалось неравенства, так как мы находились на одной ступени социальной лестницы), а скорее на естественных физических преимуществах: точно так же дерево оберегает траву. Без дальнейших церемоний я изложила свою просьбу.

– Мадам, позвольте мне спуститься. Здесь так холодно и скучно.

– Ничего не может быть лучше, если чувствуете силы выдержать перемену, – согласилась она. – Пойдемте, обопритесь на меня.

Она предложила руку, я с благодарностью приняла помощь, и по застеленной ковром лестнице мы вместе спустились на площадку, откуда сквозь распахнутую высокую дверь прошли в убранную голубым дамастом гостиную. До чего приятно ощутить милый домашний уют! Как тепло в янтарном свете лампы, возле жаркого пламени камина! Картину счастья завершал стол, накрытый к традиционному английскому чаю, поданному в хорошо знакомом сервизе: начиная с массивного серебряного самовара в старинном стиле и чайника из того же металла и заканчивая тонкими фарфоровыми чашками – пурпурными с позолотой. Я сразу узнала особой формы печенье с тмином, неизменно появлявшееся на столе в Бреттоне. Грэхем любил его. И вот, как прежде, оно стояло перед его тарелкой рядом с серебряными приборами, а самого Грэхема ждали с минуты на минуту. Возможно, он уже в доме, и скоро удастся его увидеть.

– Присядьте скорее, – велела хозяйка, заметив, что, подходя к камину, я покачнулась.

Я села на диван, но уже через пару минут, сославшись на жар от камина, встала, перешла подальше, в тень, и сразу почувствовала себя уютнее. Миссис Бреттон никогда не суетилась вокруг кого бы то ни было, потому без малейших возражений позволила поступить так, как мне удобно. Она заварила чай и взяла газету. Мне нравилось наблюдать за крестной: все ее движения оставались точными, легкими, как в молодости. Сейчас ей около пятидесяти, однако ржавчина старости еще не коснулась ни тела, ни духа. Несмотря на полноту, она сохранила живость, а спокойствие не превратилось в уныние. Хорошее здоровье и активный темперамент продлили летнее цветение молодости.

Я заметила, что, читая, крестная матушка постоянно прислушивалась: ожидала сына. Она не любила признаваться, что волнуется, однако за окнами по-прежнему бушевала стихия и, если в это время Грэхем сражался со свирепо воющим ветром, то материнское сердце не могло оставаться спокойным.

– Опаздывает на десять минут, – проговорила миссис Бреттон, взглянув на часы, а спустя еще минуту подняла глаза от страницы и легким кивком в сторону двери показала, что услышала желанный звук.

Лицо ее прояснилось, а потом и мой неопытный слух уловил железный стук калитки, шаги на гравийной дорожке и, наконец, звонок дверного колокольчика. Он пришел. Матушка наполнила чайник кипятком из самовара и подвинула к камину мягкое кресло с синей обивкой – ее собственное, хотя я хорошо знала того, кто обладал правом безнаказанно его узурпировать. А когда герой поднялся по лестнице, что произошло после необходимой при столь ветреной, сырой погоде минутной заминки у зеркала, и вошел в комнату, мисс Бреттон спросила, спрятав счастливую улыбку:

– Это ты, Грэхем?

– Кто же еще, мама? – отозвался непунктуальный сын, непочтительно занимая великодушно предоставленное кресло.

– Ты опоздал, и чай уже остыл.

– Напрасно пугаешь: самовар весело поет.

– Садись к столу, ленивец. Непременно нужно занять мое место. Будь в тебе хотя бы искра приличия, оставил бы это кресло старушке.

– С удовольствием, вот только старушка сама оставляет его мне. Как твоя пациентка, мама?

– Может, ты сам у нее спросишь? – предложила миссис Бреттон, посмотрев в мой угол.

Пришлось выйти на свет. Грэхем вежливо поднялся навстречу, и теперь стоял на каменной плите возле камина, ростом, фигурой и мужественной красотой оправдывая нескрываемую материнскую гордость.

– Итак, вы спустились – значит, чувствуете себя лучше, намного лучше. Не ожидал встретить вас в таком виде, да еще здесь. Честно говоря, вчера вечером я очень встревожился, и если бы не пришлось спешить к умирающему больному, ни за что бы не уехал из дому, но моя матушка и сама почти доктор, а Марта – отличная сиделка. Недомогание показалось мне внезапным приступом слабости, совсем не обязательно опасным. Однако еще предстоит выяснить причины и подробности болезни. А пока, надеюсь, вам лучше?

– Да, лучше, – ответила я спокойно. – Намного лучше. Благодарю вас, доктор Джон.

Да, читатель. Этот молодой человек, любимый сын, мой благородный хозяин Грэхем Бреттон оказался не кем иным, как доктором Джоном. Больше того, я узнала его без удивления. Услышав шаги на лестнице, сразу поняла, что за фигура появится в гостиной спустя мгновение, чей облик предстанет перед восхищенным взором. Открытие произошло не в эту минуту, а уже давно проникло в воспаленное сознание. Конечно, я хорошо помнила юного Бреттона. Хотя десятилетие с шестнадцати до двадцати шести неминуемо изменило мальчика, превратив в зрелого мужчину, но не смогло сделать неузнаваемым, как не смогло лишить меня зрения и памяти. Доктор Джон Грэхем Бреттон сохранил сходство с шестнадцатилетним юношей: те же глаза, те же черты – особенно скульптурно вылепленная нижняя часть лица. Конечно, я быстро его разоблачила: узнала в тот описанный несколькими главами раньше момент, когда невольное пристальное внимание навлекло на меня унижение невысказанного упрека. Последующее наблюдение целиком и полностью подтвердило предположение. В жестах, позах, манерах мужчины воплотились обещания юности. В низком бархатном голосе слышались прежние интонации. Даже некоторые характерные обороты речи сохранились по сей день, равно как особенности взгляда, улыбки, внезапный свет глаз из-под благородно очерченного лба.

Что-нибудь сказать, намекнуть на свое открытие я не могла: несдержанность не соответствовала ни стилю мысли, ни системе чувств. Напротив, я старалась как можно дольше хранить тайну. Мне нравилось представать перед ним в густом непроницаемом тумане, в то время как сам он появлялся в лучах иллюминации, ярко освещавшей голову, фигуру, но не распространявшейся дальше.

Я хорошо понимала, что для доктора Джона ничего не изменится, если учительница английского языка внезапно объявит: «Я Люси Сноу!» – поэтому скромно держалась на отведенном судьбой скромном месте, а поскольку имени он не спрашивал, и не называла. Доктор Джон слышал, что ко мне обращаются «мисс» или «мисс Люси», но ни разу не слышал фамилии. А что касается невольного узнавания – хотя, возможно, я изменилась еще меньше, чем он, – такая мысль и вовсе никогда не приходила ему в голову. С какой же стати мне ее подсказывать?

За чаем доктор Джон держался просто и мило, в соответствии со своей натурой. Когда же чаепитие закончилось и поднос унесли, устроил в углу дивана уютное гнездышко из подушек и велел мне туда сесть. И он сам, и матушка тоже придвинулись к камину. Не прошло и десяти минут, как взгляд миссис Бреттон сосредоточился на мне с особым выражением. Женщины улавливают некоторые тонкости значительно быстрее мужчин.

– Надо же! – воскликнула она вскоре. – Трудно представить более определенное сходство! Грэхем, ты заметил?

– Заметил что? Чем теперь озабочена старушка? У тебя такой взгляд, мама! Можно подумать, что это приступ ясновидения.

– Скажи, Грэхем, тебе эта молодая леди никого не напоминает? – указала на меня миссис Бреттон.

– Мама, ты смущаешь нашу гостью. Я не раз говорил, что излишняя прямота граничит с неучтивостью. Не забывай и о том, что она тебя не знает и не привыкла к своеобразию твоих манер.

– Вот сейчас, когда смотрит вниз, и сейчас, когда – в сторону, на кого она похожа, Грэхем?

– Право, мама, если знаешь ответ, то сама и дай.

– Ты говорил, что знаком с молодой леди с тех пор, как начал работать в школе на рю Фоссет, но ни разу не обмолвился о редком сходстве!

– Не мог обмолвиться о том, чего не замечал прежде и не замечаю сейчас. Объясни наконец, что ты имеешь в виду!

– Глупый мальчик! Посмотри внимательно!

Грэхем уставился на меня, но я знала, чем закончится испытание, потому предпочла его опередить:

– С тех пор, как мы расстались на улице Святой Анны, доктор Джон был настолько занят работой и размышлениями, что, хотя я уже несколько месяцев назад узнала мистера Грэхема Бреттона, мне ни разу не пришло в голову ему представиться. Я Люси Сноу.

– Люси Сноу! Так я и думала! Я знала! – воскликнула миссис Бреттон, быстро подошла ко мне и чмокнула в щеку.

Кто-нибудь другой, вероятно, устроил бы из подобного открытия немало шума, ничуть ему не обрадовавшись, но моя крестная матушка предпочитала сдерживать открытое проявление чувств, поэтому мы обе справились с удивлением посредством нескольких слов и единственного поцелуя. И все же осмелюсь предположить, что она была довольна и вполне уверена, что довольна и я. Пока мы возобновляли старое знакомство, Грэхем молча сидел напротив, пытаясь справиться с пароксизмом изумления.

– Матушка назвала меня глупым мальчиком, и, судя по всему, не зря, – проговорил он наконец. – Даю честное слово: ни разу не уловил сходства, хотя часто вас встречал, – но теперь ясно его вижу. Люси Сноу! Конечно! Прекрасно ее помню, и вот она сидит на диване. Никаких сомнений. Но, должно быть, до сих пор вы не узнавали меня, раз об этом не упомянули.

– Узнала, причем давно, – возразила я.

Доктор Джон промолчал. Скорее всего, моя излишняя скромность показалась ему странной, однако от осуждения он воздержался: думаю, счел неприличным расспрашивать о подробностях и выяснять причину такой скрытности. Наверное, он испытывал легкое любопытство, однако важность открытия не достигла такой степени, чтобы позволить любопытству переступить черту благоразумия.

Я же, со своей стороны, лишь отважилась спросить, помнит ли Грэхем, как однажды его вывел из себя мой чересчур пристальный взгляд.

– Кажется, помню! И свою резкую реакцию тоже помню.

– Возможно, сочли меня невоспитанной?

– Вовсе нет. Просто обычно вы держались очень скромно и даже застенчиво, а потому захотелось понять, какой изъян в характере или внешности привлек ваш обычно опущенный взгляд.

– А теперь понимаете, в чем дело?

– Абсолютно.

Миссис Бреттон прервала наш странный диалог, обратившись ко мне с многочисленными вопросами о прошлом. Чтобы удовлетворить ее интерес, пришлось вернуться к былым тревогам, объяснить причины видимого отчуждения, коснуться одинокого противостояния жизни, смерти, горю и судьбе. Доктор Джон слушал внимательно, а говорил мало. Потом мать и сын рассказали об изменениях в своей жизни. Даже у них не все сложилось гладко, и удача забрала свои некогда обильные дары, однако столь сильная духом матушка при поддержке своего замечательного сына смогла противостоять невзгодам и одержать безусловную победу. Доктор Джон относился к числу счастливцев, при рождении которых планеты благосклонно улыбнулись. Неприятности могли выступить против него единым фронтом – он все равно с легкостью их победил. Сильный и жизнерадостный, твердый и вежливый, не безрассудный, но доблестный, он претендовал на благосклонность самой судьбы и вполне мог заслужить почти нежный взгляд каменных глаз.

Успех в избранной профессии был предрешен. Около трех месяцев назад он купил этот дом (как мне объяснили, небольшое шато на расстоянии половины лиги от бульвара Креси). На сельскую местность выбор пал ради здоровья матушки, которая уже плохо переносила городской воздух. Он пригласил сюда миссис Бреттон, а она, покидая Англию, не поленилась взять с собой остатки мебели из особняка на улице Святой Анны, которые пожалела выставить на продажу. Этим и объяснялось мое недоумение перед призраками стульев, духами зеркала, привидениями самовара и чайных чашек. Как только часы пробили одиннадцать, доктор остановил матушку и решительно заявил:

– Мисс Сноу пора отдохнуть, а то она опять побледнела. Завтра отважусь задать ей несколько вопросов относительно здоровья. По сравнению с июлем, когда мне довелось увидеть вдохновенное исполнение роли умопомрачительного джентльмена, она очень изменилась. Что же касается вчерашней катастрофы, то не сомневаюсь, что здесь кроется какая-то история. Но это уже не сегодня. Доброй ночи, мисс Люси.

С этими словами он любезно подвел меня к двери и, прихватив со стола свечу, проводил наверх.

Когда я помолилась, разделась и легла в постель, то первым делом подумала о том, что друзья все-таки существуют, хотя не проявляют бурной любви, не предлагают нежного утешения близких или родственных отношений. От них можно ждать лишь умеренной привязанности и не рассчитывать на большее. Однако сердце мое сразу смягчилось и потянулось к ним с благодарностью столь пылкой, что пришлось призвать на помощь разум.

«Не позволяй себе думать о них слишком часто, слишком много, слишком горячо, – взмолилась я. – Разреши удовлетвориться спокойным течением жизненного потока. Не дай вообразить вкуса более сладкого, чем предлагают земные фонтаны. О, пусть Бог дарует насыщение редким дружеским общением – кратким, необременительным и спокойным. Совсем спокойным!»

Глава XVII

Терраса

Постоянная борьба с природой собственной души, с сердечной склонностью может показаться тщетной и бесплодной, но в конечном итоге принесет благо. Она ненавязчиво направляет поступки и поведение по пути разума, которому так часто противостоит чувство. Борьба эта, несомненно, изменяет течение жизни, делает его более размеренным, ровным и внешне спокойным. А ведь со стороны только поверхность и видно. Все, что находится в глубине, ведомо одному лишь Богу. Человек, равный нам и такой же слабый, не способен нас судить, а потому должен быть отвергнут. Откроем глубины Создателю; покажем тайны данного им духа; спросим, как пережить посланную им боль; преклоним колени и помолимся о свете во тьме, о силе в достойной сострадания слабости, о терпении в крайней нужде. В один прекрасный час, хотя, возможно, мы его и не увидим, стоячие воды тронутся. В некой форме – хотя, возможно, и не той, о которой мы мечтали, которую любили наши сердца, – с небес спустится исцеляющий вестник. Тогда омоются убогие и слепые, немые и одержимые. Приди же скорее, вестник! Тысячи лежат вокруг водоема, в слезах и отчаянии глядя на стоячие воды. Медленно текут «времена» небес: орбиты ангельских посланников кажутся смертному взору бесконечными, – могут заключать в себе века. Цикл единственного ухода и возвращения способен растянуться на несколько поколений. Прах, воплотившись в короткую, полную страданий жизнь и через боль снова обернувшись пылью, может снова и снова исчезнуть из памяти. К миллионам страждущих и скорбящих явится первый и единственный ангел, которого люди Востока зовут Азраилом!

Следующим утром я попыталась встать, и пока одевалась, то и дело останавливаясь, чтобы в надежде унять дрожь и слабость сделать несколько глотков из стоявшего на умывальнике кувшина, в комнату вошла миссис Бреттон и решительно заявила:

– Это абсурд! Ничего не выйдет.

В своей энергичной, деятельной манере, которую я когда-то с удовольствием наблюдала в применении к сыну, равно как и его активное сопротивление, уже через две минуты она уложила меня обратно в постель и строго наказала:

– Лежи до вечера. Перед уходом мой мальчик оставил распоряжение на этот счет, а уж он-то знает, что говорит, и не потерпит своеволия. Скоро принесут завтрак.

Завтрак она принесла собственноручно, не доверив меня слугам, а пока я ела, сидела на кровати. Сейчас даже среди уважаемых друзей и дорогих сердцу знакомых найдется не много таких, кому мы с радостью позволим сидеть рядом, наблюдать, ухаживать, находиться в непосредственной близости сиделки к больному. Далеко не каждый друг обладает таким добрым взглядом, далеко не всякое присутствие доставляет облегчение, но миссис Бреттон, как и прежде, принесла с собой спокойствие, заботу и утешение. Еда и напитки никогда не радовали меня так, как поданные ее руками. Не помню случая, чтобы появление крестной матушки не обрадовало. Наши натуры обладают симпатиями и антипатиями в равной мере странными. Существуют люди, которых мы интуитивно сторонимся, тайно избегаем, хотя разум подсказывает, что они хорошие, но есть и такие, чьи недостатки очевидны, и все же мы живем рядом с ними, делая вид, что всем довольны. Живые черные глаза крестной матушки, ее румяные щеки, теплые ловкие руки, уверенность в себе, решительные манеры действовали на меня так же благотворно, как свежий воздух и целительный климат. Сын называл ее старушкой, а я с радостным удивлением замечала, как бурно в ней кипела энергия двадцатипятилетней.

– С удовольствием принесла бы сюда рукоделие и просидела с тобой весь день, если бы безжалостный Джон Грэхем не наложил вето на мое намерение. «Итак, мама, – сказал он, уходя, – постарайся не замучить крестную дочь сплетнями». Приказал сидеть в своей комнате, чтобы избавить тебя от моего великолепного присутствия, и заявил, что, судя по твоему виду, Люси, у тебя случился нервный срыв. Это правда?

Я ответила, что не знаю, в чем заключается болезнь, но что в последнее время действительно страдала от странных проблем с сознанием. Распространяться на эту тему не хотелось, поскольку подробности пережитого относились к той части существования, которой я не собиралась делиться ни с кем – даже с крестной матушкой. В какую далекую, неведомую страну завело бы подобное признание эту здоровую, безмятежную натуру! Мы с миссис Бреттон отличались друг от друга как курсирующий по спокойному морю величавый корабль с умелой командой под управлением веселого, бравого, отважного и дальновидного капитана от спасательной лодки, почти весь год одиноко пролежавшей в старом сарае. Воду несчастное суденышко видит лишь тогда, когда волны вздымаются до облаков, а в море правят опасность и смерть. Нет, корабль «Луиза Бреттон» никогда не выходил из гавани в бурю, его команда не знала жестоких испытаний, а потому много раз тонувший моряк со спасательной лодки полагается на собственный ум и не ждет помощи со стороны.

Миссис Бреттон ушла, а я осталась лежать в душевном покое, радуясь, что утром Грэхем обо мне вспомнил.

День тянулся медленно, но мысль о грядущем вечере скрашивала одиночество, не позволяя скучать, к тому же я все еще чувствовала себя слабой и радовалась отдыху. Когда миновали утренние часы, это беспокойное время прошло, внушающее даже свободным людям ощущение необходимой деятельности, смутных обязательств и требующих решения задач, тихий день приглушил на лестнице и в комнатах деловитый топот горничной, я погрузилась в приятную дремоту.

Спокойная маленькая комната напоминала пещеру в море. Цвета здесь ограничивались белым и светло-зеленым и напоминали пену и воду в глубине. Белые карнизы были украшены завитушками в форме раковин, а на потолке, по углам, то ли плыли, то ли летели белые дельфины. Даже единственное яркое пятно в виде красной подушечки для булавок напоминало коралл, а темное мерцающее зеркало могло бы отражать русалку. Закрыв глаза, я слышала, как стихающий ветер бьется о фасад дома, словно иссякшая волна о подножие скалы, как ветер уходит вдаль, словно отлив отступает от берега небесного мира – такого высокого, что смятение грандиозных волн, неистовство яростных бурунов звучало в этом подводном доме совсем тихо и напоминало невнятное бормотание или колыбельную песню.

В мечтах незаметно настал вечер. Марта принесла свечу и помогла мне одеться. Я чувствовала себя значительно лучше, чем утром, и самостоятельно спустилась в голубую гостиную.

Оказалось, что доктор Джон закончил обход пациентов раньше, чем обычно. Едва войдя в комнату, я сразу заметила его фигуру: он стоял в нише окна, прямо напротив двери, и при тусклом свете угасающего дня читал мелкий газетный шрифт. Камин ярко горел, однако лампа стояла на столе незажженной, и чай еще не подали.

Что касается миссис Бреттон – моей активной крестной матушки, – которая, как выяснилось позднее, весь день провела на воздухе, то она полулежала в своем любимом глубоком кресле и дремала. Увидев меня, Грэхем сразу подошел, причем очень осторожно, чтобы не разбудить спящую, и, пригласив меня присесть возле окна, тихо заговорил. Глубокий голос никогда не звучал резко, а сейчас казался намеренно приглушенным, чтобы продлить, а не нарушить сон.

– Здесь очень спокойно. Не знаю, удалось ли вам рассмотреть дом во время прогулок. С дороги его, конечно, не видно. Выйдя за ворота, через милю надо свернуть на тропинку, которая вскоре превратится в широкую аллею и через луг и рощу приведет сюда, к самой двери. Дом не новый – скорее даже старинный особняк. Его прозвали Террасой, потому что фасад возвышается над широкой, покрытой дерном площадкой, откуда ступени ведут по травянистому склону к аллее. Посмотрите! Поднимается луна! Как красиво она просвечивает сквозь стволы деревьев!

Разве когда-нибудь луна выглядела некрасивой? Красная, словно пламя, она поднялась над склоном, на наших глазах стала золотой и вскоре чистой, без единого пятнышка, вознеслась на безмятежное небо. Умиротворил лунный свет доктора Бреттона или опечалил? Настроил ли на романтический лад? Думаю, да. Обычно не склонный к проявлению чувств, сейчас, глядя на безупречный диск, он вздохнул тихо, почти незаметно. Не оставалось сомнений относительно причины или значения вздоха: я знала, что рожден он красотой, а адресован Джиневре, – и, понимая это, сочла своего рода долгом произнести имя, о котором он думал. Конечно, доктор Джон был готов к обсуждению: в лице читался интерес, подтвержденный массой вопросов и комментариев. Напор чувства и красноречия сдерживался, пожалуй, лишь смущением и боязнью начать разговор. Я могла принести пользу одним-единственным способом: избавить собеседника от неловкости. Достаточно произнести имя идола, чтобы свободно полилась нежная песнь любви. Я придумала удачную первую фразу: «Вам известно, что мисс Фэншо отправилась в путешествие с четой Чолмондейли?» – и уже открыла рот, чтобы начать, когда доктор Джон сел рядом, нарушив мои планы, и, спрятав чувства в карман, заговорил на другую тему:

– Сегодня утром я первым делом отправился на рю Фоссет, чтобы сказать кухарке, что вы в безопасности и в хороших руках. Представьте себе: оказалось, что она до сих пор не заметила вашего отсутствия. Думала, что вы по-прежнему в большой спальне. Заботливая служанка и прекрасный уход!

– О, все это вполне объяснимо. Готон все равно не смогла бы сделать ничего другого, кроме как принести чашку ячменного отвара и кусочек хлеба. Но за последнюю неделю я так часто отказывалась и от того, и от другого, что доброй женщине надоело напрасно бегать из кухни жилого дома в школьную спальню, и она приходила лишь раз в день, чтобы поправить постель. Думаю, однако, что с радостью приготовила бы для меня бараньи котлеты, если бы я смогла их съесть.

– О чем думала мадам Бек, оставляя вас в одиночестве?

– Она же не могла предвидеть, что я заболею.

– Вы много страдали? Как ваша нервная система?

– Не знаю, что там с моей нервной системой, но настроение было ужасным.

– Что лишает меня возможности использовать лекарства. Исправить настроение медицина не способна. У порога ипохондрии врачебное искусство пасует: заглядывает в камеру пыток, но ничего не может сделать и даже сказать. Способно помочь лишь жизнерадостное общество. Вам не следует оставаться в одиночестве и нужно как можно больше двигаться.

За полезными советами последовала исполненная понимания пауза. Я подумала, что рекомендации прозвучали уместно, не выходя за рамки безопасности обычаев и непогрешимости традиций.

– Мисс Сноу, – опять заговорил доктор Джон, к моему огромному облегчению оставив тему здоровья и моей нервной системы, – позвольте спросить: вы католичка?

Я очень удивилась:

– Католичка? Нет! Откуда такая мысль?

– Дело в способе, которым вас поручили мне вчера вечером…

– Меня вам поручили? Ах да, конечно! Я ведь до сих пор не знаю, как я сюда попала.

– Должен признаться, при обстоятельствах, немало меня озадачивших. Вчера я весь день провел в наблюдении за исключительно интересным клиническим проявлением. Болезнь редкая, а лечение сомнительное. Подобный, но еще более острый случай довелось видеть в парижском госпитале. Впрочем, это вас не заинтересует. Наконец смягчение основных симптомов (в том числе и острой боли) позволило мне уйти, и я отправился домой, из-за непогоды – кратчайшим путем, через нижний город. Проезжая мимо принадлежащей общине бегинок старинной церкви, при свете фонаря в глубокой арке входа увидел священника, который что-то пытался поднять со ступеней. Света фонаря было достаточно, чтобы рассмотреть лицо. Этого святого отца я часто встречал у постелей больных, как богатых, так и бедных, но гораздо чаще – бедных. Мне он кажется человеком достойным – гораздо лучше большинства представителей своего сословия в этой стране, причем во всех отношениях: как осведомленности, так и преданности долгу. Наши взгляды встретились, и он сделал знак остановиться. В его руках оказалась женщина – без сознания. Я спешился.

«Это ваша соотечественница, – сказал священник. – Спасите ее, если она еще жива».

При ближайшем рассмотрении соотечественница оказалась учительницей английского языка в пансионате мадам Бек – без сознания, замерзшая и едва живая. Я поинтересовался, что все это значит.

Святой отец поведал, что после вечерни вы пришли к нему на исповедь, но ваш вид да еще признание…

– Интересно, что же я сказала? – полюбопытствовала я, прервав его.

– Несомненно, сообщили об ужасных преступлениях, только он не уточнил, о каких именно. Печать исповеди пресекла как его красноречие, так и мое любопытство. Искренние признания, однако, не вызвали враждебности святого отца. Кажется, он проникся столь острым сочувствием к вам, да еще в такую ужасную погоду, что счел христианским долгом проследить, как выйдете из церкви и доберетесь до дома. Возможно, таким поступком достойный человек бессознательно проявил малую толику хитрости своего сословия, желая узнать, где вы живете. Упомянули об этом в исповеди?

– Нет, напротив: старательно избегала даже намека на любой конкретный признак. А что касается исповеди, доктор Джон… Думаю, вы сочтете меня сумасшедшей, но не смогла удержаться. Полагаю, вина лежит на том, что вы называете нервной системой. Не готова выразить переживания словами, но мои дни и ночи стали невыносимыми. Жестокое одиночество повлияло на сознание. Чувство должно было или найти выход, излиться, или убить меня, точно так же (это вам понятно, доктор Джон), как если тромб или другое непреодолимое препятствие преграждает путь крови через сердце, поток устремляется по другому, смертельному руслу. Я мечтала о сочувствии, дружбе, совете, но не могла найти ничего подобного ни в комнате, ни в саду, а потому отправилась искать в церкви, на исповеди. То, что я сказала, не было ни признанием, ни рассказом. Я не сделала ничего плохого. Жизнь не была достаточно активной для темных свершений, будь то в мыслях или в реальности. Вся моя исповедь состояла из тоскливой, отчаянной жалобы.

– Люси, вам необходимо сменить обстановку – желательно отправиться в путешествие, причем на полгода, не меньше! Ваша спокойная натура становится чересчур возбудимой. Долой мадам Бек! Неужели маленькая жизнерадостная вдовушка настолько безжалостна, чтобы обречь свою лучшую учительницу на одинокое затворничество?

– Мадам Бек ни в чем не виновата, – возразила я. – И никто не виноват. Не смейте никого порицать.

– В ком же тогда причина, Люси?

– Во мне, доктор Джон, во мне. А еще в той великой абстракции, на чьи широкие плечи я готова возложить тяжкое бремя вины, которое они без труда выдержат: в судьбе. Виноваты только я и судьба.

– В таком случае «я» должно в будущем стать осторожнее, – с улыбкой заключил доктор Джон.

Очевидно, моя беспомощная грамматика показалась ему забавной.

– Перемена климата, воздуха, обстановки – таково мое предписание, – заключил практичный молодой врач. – Но вернемся к нашим баранам, Люси. Пока что отец Силас, со всей его хитростью (поговаривают, что он иезуит), не узнал ничего нового, поскольку вместо того, чтобы вернуться на рю Фоссет, вы потеряли сознание от горячки…

– Нет-нет! – опять перебила я доктора. – Лихорадка началась этой ночью. Не приписывайте мне бред: точно знаю, что была в своем уме.

– Отлично! Несомненно, вы мыслили так же четко, как я сейчас. Блуждания завели вас в точку, противоположную пансионату. Возле церкви бегинок, под дождем и ветром, в полной темноте, вы потеряли сознание и упали. Священник пришел на помощь, а потом, как известно, подоспел и доктор. Вдвоем мы нашли фиакр и привезли вас сюда. Несмотря на почтенный возраст, отец Силас сам принес вас в гостиную, уложил на диван и наверняка остался бы рядом до первых признаков улучшения, да и я тоже, но, как назло, нас обоих срочно затребовали к тому умирающему пациенту, которого я недавно оставил. Следовало исполнить непреложный долг: последний визит доктора и обряд священника. Без промедлений. Мы с отцом Силасом отправились к больному, матушка проводила вечер у знакомых, и вас поручили Марте, оставив указания, которые она, судя по всему, успешно выполнила. Итак, вы католичка?

– Пока нет, – ответила я с улыбкой. – Только не говорите отцу Силасу, где я живу, не то он постарается обратить меня в свою веру, однако при встрече передайте, пожалуйста, глубокую благодарность. Если когда-нибудь разбогатею, непременно пожертвую деньги на благотворительность. Смотрите, доктор Джон, ваша матушка просыпается. Пора распорядиться, чтобы принесли чай.

Грэхем позвонил в колокольчик, а когда миссис Бреттон выпрямилась в кресле – негодуя на себя за уступку природе и намереваясь решительно отрицать, что спала хотя бы минуту, – с улыбкой пошел в наступление:

– Баюшки-баю, мама! Поспите еще. Во сне вы – сама невинность.

– Во сне, Джон Грэхем! О чем ты? Сам знаешь, что я никогда не сплю днем: может, забылась на пару минут, вот и все.

– Да-да, конечно! Нежное прикосновение серафима, легкая дремота феи. Мама, в подобных случаях вы всегда напоминаете мне Титанию[162].

– А все потому, что сам ты невероятно похож на Боттома[163].

– Мисс Сноу, вам когда-нибудь приходилось слышать что-нибудь подобное остроумию моей матушки? Это самая находчивая женщина среди представительниц своего возраста и габаритов.

– Приберегите комплименты для себя, сэр, и не забудьте о собственных размерах, которые тоже заметно тяготеют к увеличению. Люси, правда, мой сын похож на Джона Булля[164] в молодости? Раньше был худым, как угорь, а теперь начинает приобретать драконовскую тяжеловесность – комплекцию любителя стейков. Осторожнее, Грэхем! Если растолстеешь, отрекусь от тебя.

– Не верю! Скорее уж от самой себя! Я в ответе за благополучие старушки, Люси. Она высохнет в зеленой и желтой меланхолии, если вдруг утратит шесть с лишним фунтов порока в качестве объекта ежедневных нотаций. Они наполняют жизнь смыслом, поддерживают дух!

Мать и сын стояли лицом к лицу по обе стороны камина. Реплики звучали не очень ласково, однако взгляды щедро искупали словесную перепалку. Не оставалось сомнений, что главное сокровище миссис Бреттон таилось в груди сына, где билось драгоценное сердце. Что же касается Грэхема, то сыновняя любовь уживалась в его душе с другой привязанностью, а поскольку новое чувство родилось недавно, именно оно получило львиную долю внимания. Джиневра, Джиневра! Догадывалась ли уже миссис Бреттон, к чьим ногам молодой идол возложил свое сердце? Смогла бы одобрить выбор? Этого я не знала, однако предполагала, что если бы она увидела, как мисс Фэншо обращается с Грэхемом, как манипулирует холодностью и кокетством, неприязнью и обольщением; если бы ощутила испытанную сыном боль; если бы, подобно мне, заметила, как подавляются его благородные чувства, как получает незаслуженное признание и предпочтение тот, кто превратился в инструмент его унижения, – тогда, несомненно, миссис Бреттон провозгласила бы Джиневру слабоумной или развращенной особой, если не той и не другой сразу. И я бы с ней согласилась.

Второй вечер прошел так же мило, как первый. Даже еще приятнее. Мы наслаждались спокойной беседой. О давних неприятностях не упоминали, предпочитая укрепить знакомство. Я чувствовала себя легче, свободнее, уютнее. Той ночью не заснула в слезах, как обычно, а спустилась в страну видений по тропинке, вьющейся среди приятных мыслей.

Глава XVIII

Мы ссоримся

В первые дни моего пребывания в доме Бреттонов Грэхем ни разу не присел рядом, не остановился напротив во время привычных хождений из конца в конец гостиной. Он никогда не выглядел задумчивым или больше, чем обычно, погруженным в себя. Однако я помнила о мисс Фэншо и ждала, что рано или поздно заветное имя сорвется с осторожных губ. Держала уши и мозг в постоянной готовности к болезненной теме, хранила под рукой терпение и регулярно пополняла запас сочувствия, чтобы в нужную минуту рог изобилия мог излиться во всей полноте. Наконец однажды, после недолгой внутренней борьбы, которую я заметила с уважением, доктор Джон отважился заговорить о главном. Тема была обозначена деликатно, едва ли не анонимно.

– Слышал, что ваша подруга проводит каникулы в путешествии.

«Да уж, подруга!» – подумала я, однако возражать не стала: пусть называет как хочет, а я буду думать по-своему. Подруга так подруга. И все же ради эксперимента не удержалась от вопроса: кого он имел в виду?

Доктор Джон присел к моему рабочему столу, взял в руки клубок ниток и начал машинально разматывать.

– Джиневра – мисс Фэншо – отправилась на юг Франции вместе с супругами Чолмондейли?

– Верно.

– Вы с ней переписываетесь?

– Вас изумит то обстоятельство, что я ни разу не задумалась о подобной привилегии.

– А вы видели написанные ею письма?

– Да, несколько. Все были адресованы дяде.

– В них наверняка нет недостатка в остроумии и наивности. В душе мисс Фэншо так много живости и так мало хитрости.

– Месье Бассомпьеру она пишет достаточно обстоятельно: тот, кто платит, имеет право знать все.

(На самом же деле послания Джиневры богатому родственнику обычно представляли собой деловые документы – недвусмысленное требование денег.)

– А почерк? Должно быть, отличается ровностью, легкостью, благородством?

Так и было, что я честно подтвердила.

– Искренне верю, что все, что она делает, получается хорошо, – заметил доктор Джон, а поскольку я не спешила восторженно поддержать высокую оценку, добавил: – Близко зная мисс Фэншо, можете ли назвать качество, которого ей недостает?

– Кое-что она делает очень хорошо.

«Особенно флиртует», – добавила я мысленно.

– Когда, на ваш взгляд, она вернется в город? – спросил Грэхем после недолгого молчания.

– Позвольте объяснить. Вы оказываете мне слишком много чести, приписывая степень близости к мисс Фэншо, которой я не имею счастья наслаждаться. Никогда не хранила ее секретов и планов. Настоящих друзей прекрасной Джиневры найдете в иной сфере: например, в семействе Чолмондейли.

Он явно подумал, что меня гложет болезненная ревность сродни его собственной!

– Простите ее, – попросил доктор Джон. – Не судите строго. Светский блеск влечет мисс Фэншо, но скоро она поймет, что эти люди пусты, и вернется к вам с возросшей привязанностью и укрепившимся доверием. Я немного знаком с четой Чолмондейли: примитивные, самовлюбленные, эгоистичные. Поверьте, в глубине души Джиневра ценит вас в десять раз больше.

– Вы очень добры, – отозвалась я лаконично.

Отрицание приписанных заслуг жгло губы, однако я не позволила ему вырваться и согласилась предстать униженной, отверженной и страдающей наперсницей великолепной мисс Фэншо. Должна признаться, читатель, что смирение далось непросто.

– И все же, – продолжил Грэхем, – утешая вас, я не в состоянии утешиться сам. Не смею надеяться, что она оценит меня по достоинству. Амаль – ничтожное существо, однако, боюсь, мисс Фэншо отдает предпочтение именно ему. Ужасное заблуждение!

Терпение мое лопнуло, причем внезапно, без предупреждения. Очевидно, болезнь и слабость подточили туго натянутый канат, и он не выдержал испытаний.

– Доктор Бреттон, – заговорила я горячо. – Больше всех заблуждаетесь вы. Во всех смыслах, кроме единственного, вы искренний, сильный, здравомыслящий, проницательный человек. И лишь в одном отношении предстаете не кем иным, как рабом. Заявляю, что в сердечной склонности к мисс Фэншо вы не заслуживаете уважения, и я вас не уважаю!

С этими словами я встала и в глубоком волнении покинула комнату.

Эта драматичная сцена произошла утром, а вечером предстояло снова встретиться с Грэхемом. Вскоре я поняла, что поступила опрометчиво. Доктор Бреттон не был слеплен из обычного теста или другого вульгарного материала. Хотя внешняя форма свидетельствовала о мужской силе и выносливости, под обманчивой оболочкой таилась почти женственная тонкость, ранимость и деликатность – куда более изысканная, чем можно было предположить даже после нескольких лет знакомства. Действительно, до тех пор, пока чрезвычайно жесткое столкновение с его нервами не выдавало их чрезвычайную чувствительность, эту сложную конструкцию следовало игнорировать, тем более что способность к сочувствию не была его яркой чертой. Быстро понимать и принимать переживания другого человека – особое качество. Некоторые характеры обладают и тем и другим, некоторые не имеют ни одного. Доктор Джон был в полной мере наделен лишь одним свойством – чувствительностью, однако, несмотря на утверждение об отсутствии в такой же степени второго, читатель не должен впадать в крайность и провозглашать его холодным эгоистом. Напротив, это был добрый, великодушный человек: стоило только рассказать о своей нужде, как ладонь его раскрывалась. Стоило облечь горе в слова, как слух тут же обращался навстречу, – но ожидание тонкости восприятия, чуда интуиции неизбежно вело к разочарованию. Тем вечером, едва доктор Джон вошел в гостиную и попал в свет лампы, я сразу поняла, как работает механизм его души.

К той, что назвала его рабом и торжественно лишила уважения, он должен был питать особые чувства. Возможно, метафора была избрана верно, а отречение прозвучало справедливо. Он не пытался возражать. Сознание его честно прорабатывало унизительную возможность. В обвинении он искал причину неуспеха, столь болезненно лишившего покоя. Погрузившись в самокритичный внутренний монолог, со мной и даже с матушкой он общался до холодности сдержанно. И все же в его внешности, даже в момент глубокой депрессии обладающей высшей мужской красотой, не ощущалось ни тени злобы, жестокости, затаенной вражды, ничтожности. Когда я подвинула его кресло к столу, что поспешила сделать прежде служанки, и дрожащими руками подала чашку чая, он произнес «спасибо, Люси» с такой доброй интонацией низкого бархатного голоса, которую мой слух воспринял с обычной глубокой благодарностью.

С моей стороны существовал один-единственный план: искупить предосудительную несдержанность, тем самым заслужив право на спокойный ночной сон. Ситуация казалась невыносимой. Я даже не пыталась притвориться, что способна вести войну. Школьное одиночество, монастырская тишина и неподвижность – все, что угодно, – казалось лучше жизни в ссоре с доктором Джоном. Что же касалось Джиневры, то она могла обрести серебряные крылья голубки или другой почитаемой птицы, чтобы вознестись на самый высокий шпиль среди самых высоких звезд, куда самый высокий полет фантазии обожателя соблаговолит поместить созвездие ее достоинств. Я знала, что больше ни разу в жизни не осмелюсь оспорить ни одно, даже самое неблагоразумное решение. Как ни старалась я поймать взгляд Грэхема, он то и дело ускользал и, ничего не говоря, удалялся, ввергая в растерянность. После чая, грустный и тихий, доктор Джон сел читать книгу. Хотелось подойти и скромно устроиться рядом, но я опасалась, что он проявит враждебность и негодование. Я жаждала заговорить, но не осмеливалась даже шептать. Но вот матушка вышла из комнаты, и, поддавшись непреодолимому сожалению, я робко пробормотала:

– Доктор Бреттон.

Он поднял глаза от книги. Взгляд не обдавал холодом или неприязнью, губы не выражали цинизма. Он желал услышать то, что я мечтала сказать. Душа его, как доброе вино, была настолько выдержанной и щедрой, что не могла прокиснуть от одного удара грома.

– Доктор Бреттон, простите меня за поспешные выводы и необдуманные слова. Пожалуйста, простите.

Он улыбнулся, хотя я еще не договорила.

– Возможно, я заслужил их, Люси. Если вы меня не уважаете, значит, я не достоин уважения. Боюсь, веду себя, как неуклюжий глупец. Должно быть, часто поступаю плохо: там, где хочу угодить, вызываю лишь раздражение.

– Этого вы не можете знать. Но даже если так, то чья вина здесь: вашего характера или чужого восприятия? Однако сейчас позвольте отказаться от слов, произнесенных в минуту гнева. Глубоко уважаю вас во всех без исключения смыслах и ситуациях. Недооценивать себя и переоценивать других – разве это не достоинство?

– Могу ли я переоценивать Джиневру?

– Я считаю, что можете; вы считаете, что не можете. Давайте согласимся на различии мнений. Простите меня, вот о чем я прошу.

– Неужели вы думаете, что я затаил злость за единственное горячее слово?

– Вижу, что не затаили: вы вообще не способны злиться, – и все же скажите просто: «Люси, прощаю!» Это избавит меня от сердечной боли.

– Забудьте про сердечную боль, как я стараюсь забыть про свою, ибо вы все-таки ранили меня, Люси. Теперь, когда боль ушла, я не просто прощаю вас, а испытываю благодарность за искреннюю благожелательность.

– Да, так и есть: я искренне желаю вам добра.

На этом наша ссора закончилась.

Читатель, если в ходе этого рассказа вам покажется, что мое мнение о докторе Джоне меняется, простите за кажущуюся непоследовательность: передаю чувства так, как чувствовала тогда; описываю понимание характера так, как понимала тогда.

Грэхем проявил присущее тонкой душе благородство и стал обращаться со мной еще доброжелательнее, чем до размолвки. Больше того: инцидент, который, по моим понятиям, должен был отдалить нас друг от друга, в некоторой степени изменил наши отношения, но не так, как я боялась. До этого пространство между нами разделяла невидимая стена: очень тонкая, прозрачная и холодная, – а теперь несколько жарких слов, пусть даже согретых гневом, растопили хрупкую пелену сдержанности. После ссоры и примирения завеса холода полностью растаяла. Думаю, что, начиная с этого дня и на всем протяжении нашей дружбы, доктор Бреттон никогда не разговаривал со мной церемонно. Казалось, теперь он знал, что если заговорит о себе и о том, что особенно занимает мысли, то непременно порадует меня и удовлетворит искренний интерес. Нетрудно догадаться, насколько часто в наших беседах упоминалась мисс Фэншо.

Джиневра! Он считал ее прекрасной, совершенно необыкновенной, с такой чистой любовью говорил об очаровании, доброте, невинности, что, несмотря на прозаическое знание реальности, даже для меня образ начал покрываться неким отраженным сиянием. И все же, читатель, должна честно признаться, что нередко мой друг говорил глупости, но я проявляла ангельское терпение, хорошо запомнив, насколько остра боль, причиненная попыткой переубедить, а тем более разочаровать его. В странном новом смысле я стала более эгоистичной и уже не находила сил отказать себе в удовольствии подчиниться его настроению и угодить его воле. Особенно абсурдным он по-прежнему казался тогда, когда сомневался, а тем более отчаивался в своей способности в конечном итоге завоевать предпочтение мисс Фэншо. Упрямее, чем прежде, в моем сознании укоренилась фантазия, что она лишь кокетничает, отвергая достойного поклонника, в то время как в сердце лелеет каждое его слово и каждый взгляд. И все же порой доктор Джон раздражал даже вопреки твердому решению все слушать и терпеть. В разгар горько-медового удовольствия он вдруг с такой силой ударял кресалом восторженного заблуждения по кремню моей решимости, что время от времени все-таки высекал искры. Однажды, чтобы унять его бесконечные душевные терзания, я осмелилась заявить, что не сомневаюсь в намерении мисс Фэншо принять его ухаживания.

– Не сомневаетесь! Но есть ли у вас основания для уверенности?

– Есть, причем самые убедительные.

– Право, Люси, скажите, какие именно!

– Вам они известны не хуже, чем мне. Больше того: удивительно, что, зная о них, вы до сих пор не уверены в преданности Джиневры. Честное слово, в данных обстоятельствах это едва ли не оскорбление.

– Сейчас вы заговорили быстрее и задышали чаще, но это не важно: продолжайте до тех пор, пока не дадите полного объяснения, мне оно необходимо.

– Обязательно его получите, доктор Джон. Порой вы необыкновенно великодушны и щедры, а как христианин, всегда готовы на приношение. Если бы отец Силас сумел обратить вас в католичество, вы осыпали бы его подаяниями для бедных, снабдили алтарь свечами и постарались как можно богаче украсить место поклонения любимому святому. Джиневра, Джон…

– Перестаньте! – воскликнул Грэхем. – Не продолжайте!

– Нет, позвольте вас ослушаться. Не могу сосчитать, сколько раз ладони Джиневры наполнялись из ваших ладоней. Вы дарите ей самые дорогие цветы, изобретаете такие изысканные подарки, представить которые способна лишь алчная женщина. Вдобавок мисс Фэншо обладает ювелирным гарнитуром, покупкой которого ваша щедрость едва не переступила границу экстравагантности.

Скромность, которую сама Джиневра никогда не проявляла в этом вопросе, залила лицо обожателя ярким румянцем.

– Чепуха! – воскликнул он, варварски проткнув ножницами моток шелковых ниток. – Все эти подарки сделаны ради собственного удовольствия, а приняв их, она оказала мне любезность.

– Гораздо больше: поклялась честью, что не останется в долгу. Если она не может отплатить чувствами, то обязана выложить деловой эквивалент в виде нескольких столбиков золотых монет.

– Но вы не понимаете ее натуры. Мисс Фэншо слишком наивна, чтобы обратить внимание на мои подарки, и простодушна, чтобы оценить.

Я рассмеялась, потому что собственными ушами слышала, как Джиневра называет цену каждой вещицы. Несмотря на молодость, она уже давно научилась в этом разбираться: материальные затруднения, схемы, сделки, попытки реализовать запасы всегда составляли для нее любимый стимул мыслительного процесса.

Тем временем доктор Джон взволнованно продолжал:

– Вы бы видели Джиневру в тот момент, когда я клал на ее колени какую-нибудь безделушку. Какое спокойствие, какая невозмутимость! Ни малейшего стремления взять вещицу в руки, ни намека на радость удивления и желание рассмотреть сюрприз. Из одного лишь любезного нежелания меня обидеть она позволяет букету лежать рядом, а потом соглашается взять его с собой. О, если мне удавалось застегнуть браслет на изящном запястье, каким бы красивым ни выглядело украшение (а я всегда старательно выбирал симпатичные и, разумеется, недешевые ювелирные изделия), глаза ее не освещались радостным блеском: она едва бросала взгляд на подарок.

– А затем, разумеется, так и не оценив украшение, снимала его и возвращала?

– Нет. Для такого оскорбления она слишком великодушна. Делала вид, что забыла о моем подношении, и забирала его с благородным спокойствием и легкой рассеянностью. Разве в подобных условиях согласие принять подарки можно считать благоприятным симптомом? Даже если бы я преподнес все свое состояние и мисс Фэншо приняла дар, ее неспособность к корыстным соображениям настолько очевидна, что я не осмелился бы предположить, что подобная сделка продвинула меня хотя бы на шаг.

– Доктор Джон, – начала я, – любовь слепа…

В этот момент в глазах моего собеседника вспыхнул тонкий голубой луч, напомнивший о прежних днях и его юношеском портрете. Почему-то вдруг подумалось, что по крайней мере часть высказанной веры в наивность мисс Фэншо искусственна. Не исключено, что, несмотря на страсть к ее красоте, оценка слабостей менее ошибочна и более проницательна, чем представляется в речи. Но ведь взгляд мог оказаться обманчивым или, в лучшем случае, вызвать мимолетное впечатление. И все же – обманчивый или искренний, воображаемый или настоящий – этот взгляд положил конец разговору.

Глава XIX

Клеопатра

В Террасе я оставалась в течение двух недель после окончания каникул. Отсрочку организовала добрая миссис Бреттон. В один прекрасный день ее сын вынес вердикт: «Люси еще недостаточно окрепла, чтобы вернуться в пещеру пансионата», – и она тут же отправилась на рю Фоссет, побеседовала с директрисой и убедила ее в необходимости продолжительного отдыха и перемены обстановки, без которых полное выздоровление невозможно. За этим, однако, последовал неожиданный и не самый приятный знак внимания – визит вежливости самой мадам Бек.

Однажды любезная леди действительно отправилась на прогулку в фиакре и заехала так далеко, что прибыла в шато собственной персоной. Полагаю, ей просто захотелось посмотреть, где обитает доктор Джон. Судя по всему, особняк с благородным интерьером превзошел все ее ожидания. Она пылко восхваляла все, что видела, при этом назвав голубую гостиную une pièce magnifique[165]; многословно поздравляла меня с обретением tellement dignes, aimables et respectables[166] друзей; ловко направила комплимент в мой адрес, а когда с работы вернулся доктор Джон, бросилась к нему с невероятной живостью и рассыпалась фейерверком быстрой речи, сияющей искрами восторга относительно шато madame sa mère – la digne châtelaine[167]. Не забыла восхититься и его внешностью – действительно цветущей, а в тот момент дополнительно украшенной добродушной, хотя и чуть насмешливой, улыбкой, с которой он всегда слушал стремительный, цветистый французский язык мадам. Короче говоря, в тот день мадам Бек предстала в наилучшем виде, явив собою живое огненное колесо комплиментов, восторженных восклицаний и любезностей. Из вежливости, а также чтобы задать несколько вопросов относительно школьных дел, я проводила мадам до экипажа и заглянула в окно, когда она уже устроилась на сиденье и дверь закрылась. Какая огромная перемена произошла за один лишь краткий миг! Только что искрившаяся остроумием, сейчас властительница выглядела суровее судьи и мрачнее мудреца. Странная особа!

Вернувшись, я осмелилась поддразнить доктора Джона относительно неравнодушия мадам. Как же он смеялся! Каким весельем сияли глаза, когда он вспоминал вычурные выражения и повторял некоторые фразы, забавно и точно передавая быструю, плавную французскую речь! Он обладал превосходным чувством юмора и составлял лучшую на свете компанию – в тех случаях, когда хотя бы на несколько минут мог забыть о мисс Фэншо.

Говорят, что ослабленным людям полезно находиться на спокойном мягком солнце: якобы это придает жизненные силы. Пока маленькая Жоржетта Бек выздоравливала после болезни, я часто брала ее на руки и часами гуляла по саду вдоль стены, увитой зреющим на южном солнце виноградом. Ласковые лучи исцеляли маленькое бледное тельце так же успешно, как наполняли соком свисающие грозди.

Существуют человеческие характеры – ласковые, теплые и доброжелательные, – в чьем сиянии слабому духом так же полезно жить, как слабому телом – нежиться в лучах полуденного солнца. К числу этих редких натур, несомненно, принадлежали доктор Бреттон и его матушка. Они любили распространять счастье, точно так же как некоторые любят причинять несчастье, и делали это инстинктивно: без шума и практически неосознанно. Возможность доставить радость ближнему возникала спонтанно. Каждый день моей жизни в доме осуществлялся какой-нибудь маленький план, неизменно венчавшийся приятным финалом. Несмотря на огромную занятость, доктор Джон находил время, чтобы сопровождать нас с миссис Бреттон на каждой небольшой прогулке. Не понимаю, как ему удавалось справляться с многочисленными вызовами, однако, умело их систематизируя, он умудрялся ежедневно выкраивать свободное время. Я часто видела Грэхема утомленным, но редко изможденным и никогда – раздраженным, сбитым с толку или подавленным. Все его действия отличались легкостью и грацией непобедимой силы, жизнерадостной уверенностью неистощимой энергии. Благодаря его заботам за две счастливые недели мне удалось познакомиться с Виллетом, его окрестностями и жителями ближе, чем за предшествующие восемь месяцев. Он показывал достопримечательности, о которых прежде доводилось лишь слышать; с увлечением сообщал интересные и полезные сведения. Никогда не считал за труд что-то мне рассказать, а уж я точно не ленилась слушать! Он не умел рассуждать холодно и туманно, редко обобщал, никогда не пустословил, но, казалось, любил милые подробности почти так же, как я, умел наблюдать за характерами, причем не поверхностно. Эти черты сообщали его речи особый интерес, а умение говорить непосредственно от себя, не занимая и не воруя из книг то сухой факт, то стертую фразу, то тривиальное мнение, придавало высказыванию свежесть столь же желанную, сколь и редкую. На моих глазах богатая личность раскрывалась в новом свете, переживала новый день, возвышалась вместе с благородным рассветом.

Миссис Бреттон обладала щедрым запасом доброжелательности, однако Грэхем владел сокровищем более щедрым. Сопровождая его в поездках в Нижний город – бедный перенаселенный квартал, – я с удивлением обнаружила, что там мой спутник выступал не только в роли врача, но и в роли филантропа: привычно, жизнерадостно, ни на миг не задумываясь о благородстве своей миссии, строил среди бедняков мир активного добра. Эти люди любили своего доктора Джона и приветствовали с неизменным энтузиазмом.

Но пора остановиться. Нельзя превращаться из справедливого рассказчика в пристрастного панегириста. Отлично сознаю, что Грэхем Бреттон был безупречен ничуть не больше, чем я сама. Человеческая слабость проявлялась на каждом шагу: не проходило ни часа, а может, и нескольких минут общения с ним, чтобы в поступке, слове или взгляде не промелькнуло что-то не от Бога. Богу не свойственно ни болезненное тщеславие доктора Джона, ни легкомыслие. Всевышний не смог бы состязаться с ним во временной забывчивости обо всем, кроме настоящего: в мимолетной страсти к сиюминутному, проявленной не грубо, в потворстве материальным прихотям, – но эгоистично, отречением от всего, что могло лишить пищи мужское самолюбие. Он с восторгом кормил это прожорливое чудище, не задумываясь о цене пропитания и не заботясь о жертвах, принесенных ради его благополучия.

Прошу читателя заметить кажущееся противоречие двух образов Грэхема Бреттона – общественного и личного, внешнего и внутреннего. В первом, общественном описании, он предстает человеком, не помнящим о себе, скромным в проявлении энергии и честным в ее приложении. Во втором, домашнем портрете, присутствует сознание собственной ценности, удовольствие от почитания, некоторое безрассудство в возбуждении чувств и некоторое тщеславие в их получении. Оба изображения верны.

Было почти невозможно угодить доктору Джону тихо и незаметно. Напрасно вы думали, что изготовление какой-нибудь предназначенной ему вещицы прошло незамеченным и, подобно другим мужчинам, он воспользуется ею, когда получит в готовом виде, даже не спросив, откуда она взялась. Совершенно неожиданно Грэхем изумлял парой остроумных замечаний, свидетельствующих о том, что он следил за работой с начала и до конца, не только уловив момент зарождения замысла, но и отметив его развитие и завершение. Ему нравилось, когда за ним ухаживали: удовольствие сияло во взоре и играло в улыбке.

Все это было бы прекрасно, если бы милые, ненавязчивые проявления радости не сопровождались определенным своеволием в оплате того, что сам он называл долгами. Когда на его благо трудилась матушка, он благодарил бурным излиянием живого, веселого, насмешливого, шутливого, любящего нрава – еще более щедрым, чем обычно, – если же обнаруживалось, что к работе приложила руки и прилежание Люси Сноу, то признательность выражалась в каком-нибудь приятном времяпрепровождении.

Меня часто изумляло его блестящее знание Виллета. Знакомство не ограничивалось открытыми улицами и проникало в галереи, залы и кабинеты. Волшебные слова «Сезам, откройся!» он умел произнести перед каждой дверью, каждым музеем, каждой комнатой, хранившей нечто священное с точки зрения искусства или науки. От науки я всегда держалась в стороне, однако к искусству невежественный, слепой инстинкт обожания неизменно привлекал. Мне нравилось ходить в картинные галереи и оставаться там в одиночестве, поскольку видеть и чувствовать в компании я не умела и в незнакомом обществе, при постоянной необходимости поддерживать беседу на сиюминутные темы, уже через полчаса едва не лишалась чувств от физической усталости и полного умственного истощения. Еще ни разу не встречала хорошо воспитанного ребенка, а тем более образованного взрослого, не способного пристыдить меня устойчивостью интеллекта под пыткой наполненного светскими разговорами посещения картин, исторических мест, зданий или других достопримечательностей. Доктор Бреттон стал лучшим на свете гидом: привозил меня в галерею рано, пока залы еще не переполнились публикой, оставлял на два-три часа и забирал, завершив свои дела. Я же тем временем пребывала в состоянии блаженства – не всегда в восхищении, но всегда в заинтересованном изучении, раздумье, а порой и в рассуждении. В начале таких посещений ощущалось некоторое непонимание, а следовательно, происходила борьба между желанием и возможностью. Первый из соперников требовал одобрения там, где считалось необходимым восхищаться, в то время как второй стонал от полнейшей неспособности соответствовать требованиям. В таком случае его осуждали, подстегивали, призывали воспитать вкус и отточить интерес, но чем больше его ругали, тем меньше он соглашался уступить. Постепенно обнаружив, что добросовестные усилия порождали редкую усталость, я задумалась, нельзя ли как-нибудь избавиться от тяжкого труда, пришла к положительному решению и позволила себе роскошь спокойного безразличия перед девяноста девятью из сотни выставленных картин.

Оказалось, что по-настоящему оригинальные и талантливые произведения живописи так же редки, как оригинальные и талантливые книги. Стоя перед подписанными великими именами шедеврами, я без дрожи говорила себе: «Это совсем не так, как в природе. Естественный дневной свет даже в бурю не бывает таким мутным, каким передан здесь, под небом цвета индиго. Да и этот цвет индиго вовсе не похож на небо, как не похожи на деревья прилипшие к нему темные водоросли». Несколько очень хорошо изображенных, довольных жизнью толстых женщин совсем не показались мне богинями, которыми себя вообразили. Много десятков замечательно исполненных маленьких фламандских картин, а также незаменимых в модных буклетах рисунков, демонстрирующих различные костюмы из лучших тканей, свидетельствовали о причудливо примененном похвальном трудолюбии. И все же здесь и там проглядывали умиротворявшие совесть фрагменты правды и появлялись радовавшие взор проблески света. В горной метели ощущалась великая сила стихии, а солнечный южный день воспевал величие природы. Выражение лица на этом портрете свидетельствовало о глубоком проникновении в характер персонажа, а образ героя исторической картины живым сыновним сходством доказывал безусловную гениальность мастера. Подобные редкие исключения я любила и встречала как дорогих друзей.

Однажды в тихий ранний час я оказалась в некой галерее перед картиной величественных размеров, выставленной в самом благоприятном свете, огражденной защитной лентой и снабженной банкеткой для восторженных знатоков – на тот случай если, падая с ног от долгого созерцания, они пожелали бы закончить процесс сидя. Судя по всему, эта картина считала себя королевой коллекции.

На полотне была изображена женщина – на мой взгляд, значительно крупнее, чем в жизни. Я прикинула, что, если эту леди поместить на пригодные для такого груза весы, она потянет на четырнадцать, а то и все шестнадцать стоунов[168]. Героиня картины наверняка очень хорошо питалась. Чтобы достичь подобных габаритов и изобилия плоти, надо очень много есть и пить. Дама непонятно почему полулежала на диване, хотя был явно день, да и выглядела особа вполне здоровой и полной сил, так что вполне смогла бы работать за двоих поварих. Непонятно, зачем убивать время, валяясь на диване, если можно прилично одеться – в достойно прикрывающее пышные телеса платье – и чем-нибудь заняться. Из обилия ткани – я бы сказала, ярдов тридцати – она умудрилась соорудить абсолютно непригодный костюм. К тому же беспорядок в комнате выглядел непростительным: горшки и кастрюли – очевидно, следует сказать «вазы и кубки» – валялись на самом виду, на переднем плане. Здесь же почему-то оказались разбросанные цветы, а беспорядочно смятая портьерная ткань загромождала диван и создавала хаос на полу. Обратившись к каталогу, я выяснила, что необыкновенная картина называется «Клеопатра».

Итак, я сидела перед Клеопатрой в легком недоумении (кто-то позаботился о банкетке, и я решила, что могу позволить себе немного отдохнуть): кое-какие предметы – в частности, розы, золотые кубки, драгоценности и прочее – написаны очень мило, но в целом картина представляет собой грандиозный вздор.

Тем временем недавно почти пустой зал начал заполняться публикой. Не обращая внимания на это обстоятельство (поскольку оно меня не касалось), я продолжала сидеть, но скорее для того, чтобы отдохнуть, чем из-за желания рассмотреть толстую смуглую царицу. От нее я скоро устала и перевела взгляд на симпатичные маленькие натюрморты: полевые цветы, фрукты, выложенные мхом птичьи гнезда с крошечными яйцами, похожими на жемчужины в прозрачной морской воде. Вся эта изящная красота скромно расположилась под грубым нелепым полотном.

Неожиданно кто-то легонько похлопал по плечу. Вздрогнув, я обернулась и увидела склоненное лицо – хмурое, едва ли не возмущенное.

– Que faites-vous ici?[169] – прозвучал сердитый голос.

– Развлекаюсь, месье.

– Vous vous amusez! Et à quoi, s’il vous plait? Mais d’abord, faites-moi le plaisir de vous lever: prene mon bras, et allons de l’autre côté[170].

Я поднялась. Месье Поль Эммануэль вернулся из Рима гордым собой и полным свежих впечатлений, однако вновь обретенный лавровый венок не прибавил терпимости к неповиновению.

Едва мы пересекли зал, профессор потребовал:

– Разрешите проводить вас к спутникам.

– У меня их нет.

– Вы что, здесь одна?

– Да, месье.

– Вообще без сопровождения?

– Нет, месье: меня проводил сюда доктор Бреттон.

– Доктор Бреттон и, разумеется, его матушка?

– Нет, только он.

– И что, посоветовал вам посмотреть эту картину?

– Ни в коем случае. Я сама ее обнаружила.

Волосы месье Поля, как всегда, были острижены чрезвычайно коротко, иначе наверняка встали бы дыбом. Начиная понимать направление его мыслей, я с удовольствием хранила невозмутимость, намеренно его раздражая.

– Просто поразительно! – воскликнул профессор. – Singulières femmes que ces Anglaises![171]

– В чем дело, месье?

– Дело! Как можете вы, молодая особа, сидеть и преспокойно, словно мужчина, рассматривать эту картину?

– Картина безобразная, но не понимаю, почему мне нельзя на нее смотреть.

– Хорошо, хорошо! Не будем больше об этом говорить. Но вам не следует находиться здесь в одиночестве.

– А что делать, если у меня нет компании – спутников, как вы говорите? К тому же какая разница, одна я или с кем-то? Никто мне не мешает.

– Taisez-vous, et asseyez-vous là – là![172]

Он демонстративно поставил стул в самый темный угол, перед самыми унылыми картинами.

– Но, месье…

– Mais, Mademoiselle, asseyez-vour, et ne bougez pas – entendez-vous? – jusqu’à ce qu’on vienne vous chercher, ou que je vous donne la permission[173].

– Quel triste coin, – воскликнула я, – et quelles laids tableaux![174]

Картины – действительно безобразные – представляли собой серию из четырех полотен, озаглавленную в каталоге «La vie d’une femme»[175], и были написаны в странном стиле: вялом, лишенном жизни, бледном и формальном. Первое полотно представляло девушку, выходящую из церкви с молитвенником в руке, в очень строгом платье, с опущенным взглядом и плотно сомкнутыми губами – образ отвратительной юной лицемерки. Второе называлось «Mariée»[176] и изображало особу в длинной белой фате, преклонившую колени в своей комнате, на скамеечке для молитвы, плотно, палец к пальцу, сжав ладони, мерзко закатив глаза, так что остались видны одни белки. На третьем – «Jeune Mére»[177] – женщина печально склонилась над толстым рыхлым ребенком с похожим на больную полную луну лицом. Четвертое называлось «Veuve»[178] и демонстрировало женщину в трауре, которая держала за руку девочку – тоже в черном платье. Обе сосредоточенно рассматривали элегантный французский памятник, воздвигнутый в углу неизвестного кладбища. Все четыре ангела выглядели серыми и мрачными, как грабители; холодными и вялыми, как призраки. Разве можно жить с такими женщинами – неискренними, бескровными, безмозглыми ничтожествами с дурным нравом? Они ничем не лучше ленивой гигантской Клеопатры.

Трудно было долго смотреть на эти шедевры, а потому как-то само собой получилось, что я отвернулась и принялась разглядывать галерею.

Напротив царицы, от которой меня прогнали, к этому времени уже собралась целая толпа. Почти половину ее составляли леди, однако позднее месье Поль объяснил мне, что все это дамы, которым позволено рассматривать то, на что ни одна девушка не смеет даже взглянуть. В ответ я прямо заявила, что не могу согласиться с этой теорией, поскольку не вижу в ней смысла, однако месье Поль с обычной категоричностью приказал мне замолчать и немедленно осудил невежественное безрассудство. Должно быть, никогда прежде на профессорскую кафедру не поднимался более деспотичный человек. Кстати, я заметила, что сам он смотрел на запретную картину очень долго и с явным интересом, не забывая, впрочем, время от времени поглядывать в мою сторону, чтобы убедиться, выполняю ли я приказ и не нарушаю ли установленных границ. Спустя некоторое время он снова оказался рядом и пожелал узнать, не болела ли я, по виду решив, что болела.

– Да, но теперь уже совсем здорова.

– А где проводили каникулы?

– Главным образом на рю Фоссет, а потом у мадам Бреттон.

– Довелось слышать, что на рю Фоссет вы оставались в одиночестве. Так ли это?

– Не совсем. Со мной жила слабоумная Мари Брок.

Месье Поль Эммануэль пожал плечами, а на лице его отразились разнообразные, причем противоречивые, чувства. Он хорошо знал Мари Брок, поскольку ни один урок в третьем отделении (здесь учились самые слабые ученицы) не проходил без того, чтобы она не вызвала острый конфликт несовместимых впечатлений. Внешность, отвратительные манеры, часто неуправляемый нрав раздражали профессора, внушая сильнейшую антипатию, что случалось всякий раз, когда кто-то оскорблял его вкус или угнетал волю. С другой стороны, несчастье ученицы взывало к терпению и состраданию – чувствам, которыми месье Поль не мог пренебречь, – поэтому почти ежедневно происходили битвы между гневом и отвращением, с одной стороны, и жалостью и справедливостью – с другой. К чести профессора следует подчеркнуть, что первая пара чувств побеждала крайне редко. Впрочем, когда это случалось, проявлялись опасные стороны характера. Страсти кипели бурно, симпатии и антипатии выражались ярко, а та сила, которую ему приходилось применять, чтобы совладать и с тем, и с другим, ни в малейшей степени не скрывала от глаз внимательного наблюдателя истинного накала чувств. При такой душевной организации легко предположить, что профессор не возбуждал в обычных умах ничего, кроме ужаса и неприязни. И все же бояться месье Поля было бы ошибкой: ничто не подводило его так близко к ярости, как дрожь испуганного, растерянного существа, и в то же время ничто не успокаивало так, как смягченная добротой уверенность. Однако для проявления столь похвальных качеств требовалось глубокое понимание его характера, отличавшегося редкой сложностью и с трудом поддававшегося разгадке.

– И как же вы ладили с Мари Брок? – осведомился профессор после длившегося несколько минут молчания.

– Месье, старалась изо всех сил, но жить вдвоем с ней было нестерпимо!

– Значит, у вас слабое сердце! Не хватает мужества и, возможно, сострадания – качеств, необходимых для сестры милосердия.

Он был по-своему религиозен: католическое учение о самоотречении и самопожертвовании рождало отклик в пылкой душе.

– Право, не знаю. Ухаживала я за Мари преданно и добросовестно, однако, когда ее забрала тетушка, ощутила глубокое облегчение.

– Ах, так вы эгоистка? Есть женщины, способные нянчить целый госпиталь подобных несчастных пациентов. Вы бы смогли?

– А вы сами, месье?

– Женщины, достойные этого высокого звания, обязаны бесконечно превосходить наш подверженный ошибкам, самовлюбленный пол в способности выполнять обязанности подобного свойства.

– Я мыла ее, содержала в чистоте, кормила и даже пробовала развлекать, но вместо того, чтобы разговаривать, она лишь корчила отвратительные гримасы.

– Считаете, что творили великие дела?

– Нет, просто делала все, на что хватало сил.

– Значит, сил оказалось немного, если заболели от ухода за одной слабоумной ученицей.

– Не от этого, месье. Случилась лихорадка, нервный срыв.

– Vraiment? Vous valez peu de chose![179] Вы не созданы героиней: вам не хватает мужества, чтобы пережить одиночество, зато хватает безрассудства хладнокровно рассматривать изображение Клеопатры.

Было бы легко ответить на враждебный, насмешливый тон маленького человечка вспышкой гнева, однако я никогда еще на него не сердилась и не испытывала желания начинать.

– Клеопатра! – спокойно повторила я. – Но месье тоже смотрел на нее. Что же он думает?

– Cela ne vaut rien[180], – ответил он запальчиво. – Une femme supebe – une taille d’impératrice, de formes de Junon, mais une personne don’t je ne voudrais ni pour femme, ni pour fille, ni pour soeur. Aussi vous ne jeterez plus un seul coup d’oeil de sa côté[181].

– Но, пока месье говорил, я уже успела много раз на нее посмотреть: из этого угла отлично видно.

– Немедленно отвернитесь к стене и рассматривайте четыре сцены из жизни женщины.

– Простите, месье Поль, они слишком безобразны, но если вас восхищают, могу освободить место и оставить наедине с картинами.

– Мадемуазель, вы, дочери протестантизма, не устаете поражать: беспечные англичанки, ходите среди раскаленных железных лемехов и не обжигаетесь, – возразил профессор с полуулыбкой, больше похожей на угрюмую гримасу. – Наверное, если некоторых из вас бросить в печь Навуходоносора, вы и оттуда выйдете, не ощутив запаха пламени.

– Не согласится ли месье отодвинуться на дюйм в сторону?

– На что смотрите сейчас? Неужели в той группе молодых людей узнали знакомого?

– Кажется, так и есть. Да, точно. Вижу человека, которого знаю.

Голова, которую я заметила, не могла принадлежать никому другому, кроме отважного полковника Альфреда де Амаля. До чего законченная, безупречная прическа! До чего аккуратная, изящная фигура! До чего женственные ноги и руки! А поднятый к глазу лорнет! С каким глубоким восхищением полковник рассматривал Клеопатру и потом восторженно обменивался впечатлениями с участливым спутником! О, человек глубоких чувств! О, истинный джентльмен превосходного вкуса и такта! Я наблюдала за ним минут десять и пришла к выводу, что смуглая пышная Венера Нила тронула его до глубины души. Меня настолько заинтересовали его манеры, я до такой степени погрузилась в определение характера по взглядам и движениям, что на время даже забыла о месье Поле, а когда обернулась, его уже не было: возможно, его щепетильность пережила из-за моего поведения новый шок, заставив удалиться.

Настроенный на поиск взгляд наткнулся не на профессора, а на совсем другую фигуру, хорошо заметную в толпе благодаря росту и осанке. В мою сторону направлялся доктор Джон, всем своим видом настолько же непохожий на темного, едкого, язвительного маленького профессора, насколько яблоки Гесперид не похожи на ягоды терновника в диких зарослях, насколько отважный, но сговорчивый араб не похож на грубого и упрямого викинга. Он искал меня, однако еще не успел заглянуть в тот угол, где я оказалась по воле строгого учителя. Мне хотелось продолжить наблюдение, и я не подала знака.

Доктор подошел к полковнику Амалю и остановился рядом, с очевидным удовольствием оглядывая зал поверх его головы, пока взгляд его не наткнулся на Клеопатру. Сомневаюсь, что она ему понравилась: он не улыбался, подобно маленькому графу, губы оставались брезгливо сжатыми, взгляд – холодным. Спокойно, не привлекая внимания, Грэхем отошел от полотна, уступая место другим, и я, заметив, что он ждет, встала и подошла.

Мы вместе прогулялись по галерее. Экскурсия в сопровождении Грэхема оказалась очень приятной. Мне всегда нравилось слушать его рассуждения о картинах или книгах: не пытаясь строить из себя знатока, он высказывал собственные мысли – неизменно свежие, а очень часто справедливые и глубокие. Время от времени и мне удавалось сообщить что-то новое – то, чего он не знал. Он всегда слушал внимательно и заинтересованно, вовсе не опасаясь, что поставит под угрозу достоинство мужественности, а когда отвечал, то с такой прозрачной ясностью, что слова навсегда оставались в памяти. Я не забыла ни единого объяснения, ни единого факта.

Выйдя из галереи, я поинтересовалась, что он думает о Клеопатре (прежде повеселив рассказом о том, как профессор Эммануэль отправил меня прочь, и показав милую серию рекомендованных моему вниманию картин).

– Фу! – воскликнул брезгливо Грэхем. – Моя матушка выглядит значительно лучше. Слышал, как французские франты называли Клеопатру le type du voluptueux[182]. Если так, то готов утверждать, что le voluptueux не в моем вкусе. Сравните эту мулатку с Джиневрой!

Глава XX

Концерт

Однажды утром миссис Бреттон торопливо вошла в мою комнату с требованием открыть ящики и показать все свои платья, что я и сделала без единого возражения.

Пересмотрев все, крестная категорично заключила:

– Сплошь старье. Нужно сшить новое.

Она ушла, но вскоре вернулась с портнихой, чтобы та сняла мерки, и заявила:

– Позволь мне в этом небольшом деле следовать собственному вкусу.

Прошло два дня, и явилось розовое платье!

– Это не для меня, – возразила я поспешно, решив, что скорее надену кимоно, чем эту розу с торта.

– Посмотрим-посмотрим, – спокойно сказала миссис Бреттон и с решительностью добавила: – Помяни мое слово: уже сегодня вечером наденешь.

Я была уверена, что это невозможно, что никакой человеческой силы не хватит, чтобы засунуть меня в шедевр французской моды – розовое платье! Я не знала его, оно не знало меня – зачем нам взаимодействовать?

Тем временем крестная матушка провозгласила, что вечером мы втроем: она, я и Грэхем – идем на концерт. Это грандиозное событие состоится в большом зале Главного музыкального общества. Выступят лучшие студенты консерватории, затем ожидается благотворительная лотерея (au bénéfice des pauvres[183]). А главное, в зале будут присутствовать король, королева и принц Лабаскура. Прислав билеты, Грэхем уделил особое внимание туалетам, дабы не оскорбить взоры высочайшего семейства, а также потребовал пунктуальности – мы должны быть готовы ровно к семи часам.

Около шести меня отвели наверх, и хоть без применения грубой силы, но пришлось подчиниться чужой воле и позволить облачить мое тщедушное тело в розовое платье, слегка смягченное черной кружевной накидкой. Меня провозгласили en grande tenue[184] и попросили посмотреть в зеркало. Я сделала это со страхом и дрожью, а отвернулась и вовсе в ужасе.

Часы пробили семь. Мы с миссис Бреттон спустились в гостиную, где уже ожидал Грэхем. В коричневом бархатном платье крестная матушка выглядела особенно импозантно. Прячась в ее тени, я завидовала пышным величественным складкам тяжелой темной ткани. Взглянув на Грэхема, я подумала: «Надеюсь, он не решит, что выставляю себя напоказ, дабы привлечь внимание».

– Вот цветы, Люси.

Он подал мне букет, а внимание к платью ограничилось приятной улыбкой и довольным кивком, отчего чувство стыда моментально испарилось, равно как и страх показаться смешной. Платье было сшито с чрезвычайной простотой: без оборок и воланов, – пугала лишь легкость ткани и яркость цвета, но поскольку Грэхем не нашел в них ничего предосудительного, мой взгляд тоже скоро смирился.

Полагаю, тем, кто каждый вечер посещает места светских развлечений, труднее проникнуться праздничным духом оперы или концерта, чем тем, для кого подобные события большая редкость. Не уверена, что ожидала получить от концерта наслаждение, так как весьма смутно представляла его суть, однако получила удовольствие уже от самой поездки. Уютное тепло закрытого экипажа в холодный, хотя и ясный, вечер; радость тесной дружеской компании; мерцание звезд сквозь высокие деревья аллеи; их яркий свет в темном небе на загородном шоссе. Торжественный проезд через городские ворота с горящими фонарями и стражей, инсценировка проверки, которой мы якобы подверглись и которая немало нас позабавила, – все эти милые мелочи оказались для меня совершенно новыми, а оттого особенно очаровательными и возбуждающими. Не знаю, какая часть их притягательности объяснялась дружеской атмосферой: доктор Джон и его матушка пребывали в наилучшем расположении духа, всю дорогу шутливо спорили между собой, а со мной обращались так, словно считали членом семьи.

Путь наш лежал по лучшим улицам Виллета – ярко освещенным и куда более оживленным, чем в разгар дня. Как сияли витрины магазинов! Как радостно, весело и обильно тек по широкой мостовой праздничный поток! Глядя на счастливую картину, я вдруг вспомнила рю Фоссет. Защищенный высокой стеной сад, школьное здание с темными просторными классами, где в этот самый час обычно бродила в полном одиночестве, глядя на звезды сквозь высокие незанавешенные окна и слушая доносившийся из столовой голос чтеца, монотонно произносивший слова из религиозной книги. Скоро опять придется бродить и слушать: отрезвляющая тень будущего своевременно легла на сияющее настоящее.

Мы уже влились в поток двигавшихся в едином направлении экипажей и скоро заметили впереди сияющий фасад великолепного здания. О том, что предстоит увидеть внутри, я имела лишь смутное представление, так как еще ни разу в жизни не переступала порога общественного увеселительного заведения.

Под широким портиком, среди плотной шумной толпы мы вышли из экипажа. Дальше помню только, как поднималась по грандиозной лестнице – широкой, пологой, покрытой мягким алым ковром, – что вела к торжественно закрытой высокой двустворчатой двери, также обитой алой тканью.

Я не заметила, каким чудом дверь распахнулась: доктор Джон что-то для этого сделал, – и перед нами предстал огромный зал. И закругленные стены, и потолок в виде купола показались мне сделанными из чистого золота (с таким мастерством они были покрашены). На золотом фоне красиво выделялись карнизы, желоба и гирлянды – или яркие, как отшлифованное золото, или белоснежные, как гипс, или сплетенные в венки из золотых листьев и белых лилий. Все остальное убранство – шторы, ковры, кресла – было выдержано в едином алом цвете. Из центра купола спускалась ослепительно сияющая масса горного хрусталя, переливающаяся гранями, истекающая каплями, сверкающая звездами, роскошно усеянная россыпями драгоценных камней и фрагментами трепетных радуг. Это была всего лишь люстра, читатель, но мне она показалась волшебной, словно изготовил ее восточный джинн. Я почти искала взглядом огромную темную заоблачную руку: руку раба лампы, охраняющего чудесное сокровище воздушного ароматного купола.

Мы куда-то шли – я не понимала, куда именно, – и вдруг, свернув за угол, встретили группу, которая продвигалась в противоположном направлении. И сейчас помню, какое впечатление произвела: представительная леди средних лет в темном бархате, похожий на нее красивый стройный джентльмен и особа в розовом платье с черной кружевной накидкой.

Я увидела всех троих и на миг приняла за незнакомцев, получив таким образом возможность бесстрастно оценить каждого. Однако не успело впечатление закрепиться, как его рассеяло понимание, что я смотрю в большое зеркало между двумя колоннами и вижу нашу троицу. Так в первый и единственный раз в жизни мне выпал шанс увидеть себя со стороны. Обсуждать результат не стоит. Не польстив, он принес разочарование и сожаление. И все-таки в конечном счете я должна испытывать благодарность. Могло быть и хуже.

Мы разместились в креслах, откуда смогли увидеть весь обширный и сверкающий, но теплый и жизнерадостный зал. Он уже был заполнен, причем прекрасной публикой. Не могу утверждать, что женщины отличались красотой, однако платья их выглядели безупречно. Непривлекательные в домашней обстановке иностранки умеют великолепно появиться на публике. Каким бы бесцеремонным и резким ни казалось их поведение дома, в пеньюаре и папильотках, для торжественного выхода неизменно были припасены и грациозный поворот головы, и плавное движение рук, и задумчивое выражение глаз, и элегантное очертание губ – очевидно, хранимые вместе с изящным туалетом и с ним же надеваемые.

Там и здесь взгляд останавливался на образцах красоты особого стиля – наверное, невиданной в Англии: крепкой, прочно сложенной, скульптурной. Эти фигуры лишены углов. Мраморные кариатиды почти так же гибки и пластичны. Богиня Фидия не превзойдет совершенство этого неподвижного, величавого, полного достоинства стиля. Подобные черты придают своим мадоннам фламандские живописцы: классически правильные, но округлые, четкие, но вялые. А что касается глубины невыразимого спокойствия, бесстрастного умиротворения, то сравниться с ними способен лишь полярный снежный простор. Женщины такого типа не нуждаются в украшениях и редко их носят. Прямые волосы и гладкие прически обеспечивают достаточный контраст с еще более гладкими щеками и безмятежным лбом. Платье не может выглядеть слишком простым; округлые руки и безупречная шея не требуют ни браслета, ни ожерелья.

С одной из подобных красавиц я имела честь и наслаждение познакомиться близко: несокрушимая, глубокая, постоянная любовь к себе, с которой она держалась, вызывала восхищение. Превзойти эту любовь могла лишь гордая неспособность полюбить другое живое существо. Кровь не текла по холодным венам; стоячая лимфа заполняла и почти закупоривала артерии.

Подобная Юнона восседала у нас на виду – объект притяжения всех взглядов, сознающий собственную силу и в то же время неприступный для воздействия со стороны: холодная, округлая, светловолосая и прекрасная, как увенчанная золотой капителью колонна.

Заметив, что красавица привлекла внимание доктора Джона, я принялась шепотом уговаривать его, ради всего святого, защитить свое сердце и предупредила:

– Не следует влюбляться в эту даму. Заранее знаю, что можно умереть у ее ног, и все равно она не ответит взаимностью.

– Очень хорошо, – отозвался он. – Но откуда вам знать, что созерцание великолепной бесчувственности не станет сильнейшим стимулом для поклонения? Укол отчаяния – отличный возбудитель эмоций. Но вы ведь ничего об этом не знаете, так что лучше обращусь к матушке. Мама, я в опасности!

– Можно подумать, меня это интересует! – отозвалась миссис Бреттон.

– Увы! Таков мой жестокий жребий! – вздохнул сын. – Ни у одного другого мужчины нет столь же бесчувственной матери, которая даже не думает о катастрофе под названием «сноха».

– Если и не думаю, то вовсе не потому, что такая катастрофа не висит у меня над головой. Вот уже десять лет ты меня регулярно пугаешь: «Мама, я скоро женюсь!» – а воз и ныне там.

– Но, мама, рано или поздно это случится. Внезапно, когда вы забудете об опасности, выйду, подобно Иакову, Исаву или какому-нибудь другому патриарху, и выберу себе жену. Причем не исключено, что из дочерей этой земли.

– На свой страх и риск, Джон Грэхем! Вот и все.

– Матушка хочет, чтобы я остался старым холостяком. Но только посмотрите на это чудесное создание в голубом атласном платье, с искрящимися, словно шелк, светло-каштановыми волосами. Разве вы, мама, не гордились бы, если бы однажды я привел эту богиню домой и представил вам как младшую миссис Бреттон?

– Привести богиню в Террасу не удастся: маленькое шато не выдержит двух хозяек, особенно если вторая окажется такого же роста, объема и величия, как эта грандиозная кукла из дерева, воска, лайки и атласа.

– Но, мама, она же замечательно заполнит ваше синее кресло!

– Заполнит мое кресло? Не потерплю чужеземную узурпаторшу! Для нее это кресло станет роковым. Но тише, Джон Грэхем! Закрой рот и продолжай смотреть.

Во время этого забавного спора зал, который показался мне полным, продолжал принимать группу за группой до тех пор, пока полукруг перед сценой от пола до потолка не превратился в плотную массу голов. Сцена – точнее, временный подиум, – еще полчаса назад совершенно пустая, теперь наполнилась жизнью. Вокруг двух установленных в центре роялей собралась стайка девушек, студенток консерватории. Я наблюдала за их появлением, пока Грэхем обсуждал с матушкой красавицу в голубом атласе, и с интересом следила за процессом их расстановки. Девичьим войском командовали два знакомых джентльмена. Один, артистического вида господин с бородой и длинными волосами, был знаменитым пианистом и главным преподавателем музыки в Виллете. Дважды в неделю он являлся в пансионат мадам Бек, чтобы позаниматься с теми немногими ученицами, чьи родители были достаточно богаты, чтобы позволить дочерям привилегию его уроков. Звали его месье Жозеф Эммануэль, и он доводился месье Полю сводным братом. Этот яркий персонаж также фигурировал на сцене.

Месье Поль чрезвычайно меня забавлял. Глядя на него, я улыбалась. Стоя на сцене на виду у огромного зала, переставляя, успокаивая, удерживая в благоговейном страхе около сотни молодых леди, он чувствовал себя в своей стихии, а главное – держался вполне серьезно: энергичный, решительный, абсолютно уверенный в себе. И все-таки что он здесь делал? Какое отношение имел к музыке и консерватории, если не мог отличить одну ноту от другой? Я знала, что в этот зал его привела исключительно любовь к публичности и власти – не оскорбительная только благодаря простительной наивности. Скоро стало ясно, что брат находится в его руках – точно так же, как сами девушки. Что за маленький ястреб этот месье Поль! Едва на сцене появились известные певицы и музыканты, подобный комете профессор закатился. Знаменитости оказались для него невыносимыми: не в силах затмить их сияние, он ретировался.

Теперь все было готово к началу концерта. В зале пустовала лишь одна ложа – подобно лестнице и двери, задрапированная алой тканью, с мягкими диванами по обе стороны от торжественно накрытых балдахином королевских кресел.

Но вот прозвучал сигнал, двери распахнулись, публика дружно поднялась с мест, оркестр заиграл, и под торжественное хоровое пение вошли король и королева Лабаскура в сопровождении придворных.

До этой минуты мне еще не приходилось видеть высочайших особ, поэтому нетрудно понять, до какой степени я напрягала зрение, чтобы рассмотреть эти экземпляры европейского самодержавия. Но какого бы властителя вы ни увидели впервые, непременно ощутите смутное, граничащее с разочарованием удивление оттого, что самодержец не восседает на троне, увенчанный короной и снабженный скипетром. С нетерпением ожидая выхода короля и королевы, увидев военного средних лет и довольно молодую даму, я почувствовала себя обманутой, но в то же время довольной.

Отлично помню его величество – лет пятидесяти, немного сутулого, начинающего седеть. Ни одно другое лицо не напоминало его ни чертами, ни выражением. Мне не доводилось ни читать, ни слышать о характере и привычках короля. Поначалу словно прорезанные стальным стилетом иероглифы на лбу, вокруг глаз и губ глубоко озадачили, но вскоре, однако, я если не поняла, то почувствовала, значение этих нерукотворных знаков: на виду у своего народа сидел тайный страдалец – нервный, меланхоличный. Глаза его созерцали появление известного призрака: привычно ждали прихода и исчезновения самого странного фантома – ипохондрии. Возможно, в эту минуту он видел ее на сцене, перед собой, среди блестящей толпы. Ипохондрия обладает свойством вставать среди людского множества – темная, как рок, бледная, как болезнь, всесильная, как сама смерть. Напрасно ее друг и жертва мечтает о минуте счастья. «Нет, – говорит она, – я иду». Замораживает кровь в жилах, омрачает свет в глазах.

Кто-то может сказать, что глубокие морщины на королевском лбу появились из-за тяжести иностранной короны; кто-то вспомнит рано пережитую тяжелую утрату. Возможно, и то и другое справедливо, однако главный виновник несчастья – самый мрачный враг человечества: природная, органическая меланхолия. Королева, его супруга, это знала. Мне показалось, что отражение горя мужа тенью лежало на добром лице. Эта дама выглядела мягкой, задумчивой, элегантной. Ее трудно было назвать красивой, так как она ничем не напоминала недавно описанных особ великолепного достоинства и мраморных чувств. Фигура ее хоть и отличалась изяществом, но черты, достаточно изысканные, слишком откровенно напоминали о правящих династиях и королевских родословных, чтобы, безусловно, радовать глаз. В настоящий момент лицо выражало довольство, однако вы не могли не сопоставить его с известными картинами, где подобные черты демонстрировали иное выражение, будь то слабость, чувственность или хитрость. Глаза королевы, однако, принадлежали ей одной, и в них отражался божественный свет доброты, жалости и сочувствия. Она представала не высочайшей особой, а леди – милой, любящей, благородной. Рядом с ней, облокотившись на колени матери, сидел сын – принц Лабаскура и юный герцог Дидонно. В течение вечера я несколько раз видела, как ее величество смотрела на монарха и, заметив мрачную отстраненность мужа, пыталась вернуть его к действительности, обратив внимание на ребенка. Она часто наклонялась к сыну, чтобы расслышать, что он говорит, и тут же передавала слова отцу. Угрюмый король вздрагивал, выслушивал, коротко улыбался и, едва добрый ангел замолкал, тут же снова погружался в меланхолию. Печальное и знаменательное зрелище, не менее полное смысла оттого, что ни аристократия, ни почтенная буржуазия Лабаскура не чувствовали этой особенности. Я не видела в зале ни единого грустного или растроганного лица.

Вместе с королем и королевой в ложу вошли придворные, включая двух-трех иностранных послов, а вслед за ними появились самые знатные из живущих в Виллете чужеземцев. Они-то и завладели алыми диванами. Дамы сели, а большинство мужчин остались стоять. Их черный ряд на втором плане составил контрастный фон для яркого великолепия, однако и само это великолепие не выглядело однородным, а изобиловало цветами и оттенками. Середину занимали матроны в бархате и атласе, в перьях и драгоценностях. Скамейки в первом ряду, по правую руку от ее величества, были предоставлены исключительно девушкам – цветам (возможно, правильнее сказать «бутонам») аристократии Виллета. Здесь вы бы не увидели ни драгоценностей, ни пышных головных уборов, ни бархатных волн, ни шелкового блеска. Девичьим войском командовали чистота, простота и воздушная грация. Скромно причесанные юные головки, изящные юные фигурки. Вот написала «изящные», но это неправда, поскольку некоторые девицы шестнадцати-семнадцати лет от роду сложены даже щедрее полных двадцатипятилетних английских дам. Итак, прекрасные фигуры в белых, бледно-розовых или нежно-голубых туалетах навевали мысли о небесах и ангелах. Парочку этих бело-розовых представительниц человечества я знала. Здесь присутствовали две воспитанницы мадам Бек – мадемуазель Матильда и мадемуазель Анжелика. В последний год обучения обе должны были числиться в выпускном классе, однако умственные способности не позволили им подняться дальше второго отделения. Мне пришлось преподавать юным особам английский язык. Должна признаться, что стоило огромного труда заставить их разумно перевести страницу «Векфильдского священника»[185]. Кроме того, рядом с одной из красавиц я сидела в столовой, и количество поглощаемой во время второго завтрака еды – домашнего хлеба, масла и компота – вызывало тем большее изумление, что, вставая, она складывала в карманы все, что не смогла съесть. Это правда, истинная правда.

Узнала я и еще одну из волшебных нимф – самую хорошенькую или, во всяком случае, наименее лицемерную и притворно-скромную из всех. Она сидела рядом с дочерью английского пэра – также достойной внимания, хотя и несколько высокомерной молодой особой. Обе входили в свиту британского посла. Моя знакомая обладала легкой гибкой фигурой, вовсе не похожей на статные формы иностранных девиц. Волосы ее не были гладко причесаны в виде ракушки или плотно сидящего атласного чепчика, а струились свободными пышными волнами. Она постоянно щебетала и вообще казалась в высшей степени довольной собой и своим положением. Я не смотрела на доктора Бреттона, поскольку и так знала, что он заметил Джиневру Фэншо: сидел тихо, коротко отвечал на реплики матушки и то и дело глубоко вздыхал. Но почему? Сам же признался, что любит преодолевать сердечные трудности и препятствия, а здесь все соответствовало его вкусу. Возлюбленная сияла в высших сферах, добраться до нее он не мог, и даже единственный мимолетный взгляд казался сокровищем. Я с интересом наблюдала, желая узнать, осчастливит ли Джиневра верного поклонника. Наши кресла располагались неподалеку от алых скамеек, так что столь быстрые и зоркие глаза, как у мисс Фэншо, не могли не заметить знакомых лиц, и действительно скоро взгляд остановился на нас – по крайней мере, на докторе и миссис Бреттон. Я старалась держаться за их спинами, не желая быть немедленно узнанной. Джиневра прямо посмотрела на доктора Джона, потом перевела лорнет на его матушку, а уже через пару минут опять о чем-то весело болтала с соседкой. Вскоре началось представление, и вообще внимание было привлечено к сцене.

Нет необходимости рассказывать о концерте: читателю вряд ли интересно читать о моих музыкальных впечатлениях, тем более что впечатления эти окрашены крайним невежеством. Молодые леди из консерватории, пребывая в полуобморочном состоянии, дрожащими руками сыграли на двух роялях что-то громкое. Во время исполнения месье Жозеф Эммануэль стоял рядом, чтобы ободрить их, придать уверенности, но, поскольку не обладал тактом и авторитетом родственника, который в подобных обстоятельствах непременно внушил бы ученицам храбрость и самообладание, мало что мог изменить. Месье Поль на его месте поместил бы истеричных дебютанток меж двух огней: страхом перед публикой и страхом перед самим собой – и вдохнул бы в них мужество отчаяния, сделав второй страх несравнимо сильнее. Месье Жозеф этого сделать не смог.

После белых муслиновых пианисток на сцену вышла красивая взрослая серьезная дама в белом атласе и начала петь. Ее исполнение заинтересовало меня, как всегда увлекали уловки фокусника: захотелось понять, как она это делает, заставляет голос подниматься, опускаться и совершать чудесные прыжки, – но не тронуло. Простая шотландская мелодия, сыгранная грубым менестрелем, трогает душу намного глубже.

Затем появился джентльмен. Изогнувшись в направлении королевской четы, то и дело прикладывая к груди руку в белой перчатке, он отчаянно воззвал к некой fausse Isabelle[186]. Казалось, певец особенно старался заслужить симпатию королевы; однако, если я не ошибаюсь, ее величество слушала скорее с вежливым вниманием, чем с искренним интересом. Состояние ума этого джентльмена казалось поистине душераздирающим, и я обрадовалась, когда он закончил демонстрировать свое беспомощное смятение.

Больше всего меня воодушевило выступление хора, в состав которого вошли представители лучших провинциальных музыкальных сообществ: самые настоящие жители Лабаскура с фигурами в форме бочек. Эти достойные люди пели прямо, без обиняков, и их усилия увенчались по крайней мере одним успешным результатом: уши слушателей уловили в исполнении недюжинную силу.

На протяжении всего концерта – будь то во время робких инструментальных дуэтов, тщеславных вокальных соло или звучных, наделенных медными легкими хоров – мое внимание уделяло сцене только одно ухо и один глаз, поскольку второй член каждой пары постоянно находился в распоряжении доктора Бреттона. Я не могла ни забыть о нем, ни перестать спрашивать себя, что он чувствует, о чем думает, интересно ли ему. Наконец он заговорил, осведомившись своим обычным жизнерадостным тоном:

– Как вам все это нравится, Люси? Сидите так тихо, даже не шевелитесь.

– Очень интересно: не только музыка, но и все вокруг, – ответила я.

Он сделал несколько незначительных замечаний, причем с таким нерушимым спокойствием и самообладанием, что я начала сомневаться, видел ли он то, что видела я, и прошептала:

– Здесь мисс Фэншо. Вы заметили ее?

– О да! Как и то, что вы тоже заметили.

– Полагаете, она пришла вместе с миссис Чолмондейли?

– Они явились большой компанией, и Джиневра вместе с ними. А сама миссис Чолмондейли сопровождает некую леди, приближенную королевы. Если бы это не был один из маленьких европейских дворов, в котором формальность больше похожа на фамильярность, а церемонии напоминают воскресные домашние обычаи, все звучало бы грандиозно.

– Похоже, Джиневра вас видела.

– Мне тоже так показалось. После того как вы отвели взгляд, я несколько раз смотрел на нее и имел честь созерцать маленький спектакль.

Я не задала ни одного наводящего вопроса, решив дождаться, пока Грэхем расскажет сам, что вскоре и произошло:

– Мисс Фэншо сидит рядом со знатной молодой особой. Мне уже доводилось видеть леди Сару: ее благородная матушка обращалась ко мне за профессиональной помощью. Это гордая девушка, однако ничуть не высокомерная и не дерзкая. Сомневаюсь, что Джиневра заслужит ее одобрение, насмехаясь над людьми.

– Над какими людьми?

– Всего лишь надо мной и моей матушкой. Что касается меня, то все вполне естественно: нет более легкой мишени, чем молодой доктор из буржуазной среды. Но матушка! Мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы ее высмеивали, и, знаете ли, кривая ухмылка и демонстративно направленный в ее сторону лорнет вызвали у меня крайне неприятное чувство.

– Не думайте об этом, доктор Джон. Право, не стоит. В таком возбуждении, как сегодня, мисс Фэншо готова смеяться даже над скромной, задумчивой королевой или меланхоличным королем. Ею движет не злоба, а неосторожная, неосмотрительная глупость. Для ветреной школьницы ничто не свято.

– Вы забыли, что я не привык видеть мисс Фэншо в образе ветреной школьницы. Разве она не была моим божеством, моим ангелом?

– Хм! В этом и заключалась ваша ошибка.

– Если говорить честно, без ложной напыщенности и слезливого романтизма, полгода назад действительно настал момент, когда она показалась мне божественной. Помните наш разговор о подарках? В обсуждении этой темы я не полностью открылся: горячность, с которой вы ее восприняли, заинтересовала, – и, чтобы позволить вам высказаться как можно полнее, притворился более несведущим, чем был на самом деле. Именно проверка подарками доказала принадлежность мисс Фэншо к числу смертных. И все же красота сохранила силу воздействия: еще каких-то три часа назад я оставался ее рабом, и когда она триумфально прошла мимо, чувства воздали ей должное. Если бы не одна-единственная презрительная усмешка, я и сейчас служил бы своей богине так же верно и преданно. Она могла бы унизить меня: ранив, но не охладив. Целясь в меня, и за десять лет она не достигла бы того, что удалось в одно мгновение, стоило презрительно навести лорнет на матушку.

Он умолк. Никогда еще мне не доводилось видеть в голубых глазах так много огня и так мало солнечного света.

– Люси, – продолжил доктор Джон, – посмотрите на матушку и скажите честно, без смущения и пристрастия, какой видите ее в этот момент.

– Точно такой же, как всегда: английской леди из среднего класса; хотя и торжественно одетой, но привычно свободной от притворства, спокойной и жизнерадостной.

– Точно такой же она кажется и мне, да благословит ее Господь! Доброжелательные готовы смеяться вместе с мамой, и только слабаки способны смеяться над ней. Никто не сможет ее унизить – во всяком случае, пока я рядом, – не вызвав моего… презрения, моего отвращения, моей…

Доктор Джон остановился, и как раз вовремя, ибо разволновался больше, чем того требовал повод. Тогда я еще не знала, что он заметил очередной важный повод для разочарования в мисс Фэншо. Жаркий румянец, трепет ноздрей, презрительный изгиб красиво очерченных губ представили его в новом впечатляющем образе. И все же внезапный порыв страсти человека, по природе обходительного и мягкого, – зрелище не из приятных. Охвативший сильное молодое тело мстительный трепет мне не понравился, и он это заметил:

– Я испугал вас, Люси?

– Не понимаю, в чем причина вашего гнева.

– Вот в чем, – прошептал он мне на ухо. – Выяснилось, что Джиневра не только не чистый ангел, но и помыслы ее совсем не чисты.

– Чепуха! Преувеличиваете! Никакого зла в ней нет.

– Для меня больше чем достаточно: я замечаю то, что вам недоступно. Позвольте развлечься, слегка подразнив матушку. Кажется, она немного заскучала.

Обратившись к миссис Бреттон, Грэхем шутовски прижал руки к груди:

– Мама, умоляю, взбодритесь!

– Джон, веди себя прилично. Неужели нельзя помолчать хотя бы во время исполнения?

Как раз в это время гремел хор, надежно прикрывая любые замечания.

– Все и так прекрасно слышно, мама! Готов поставить мои настоящие запонки против вашей фальшивой броши…

– Фальшивая брошь, Грэхем? Глупый мальчик! Сам знаешь, что это драгоценный камень!

– О, это всего лишь заблуждение. Вас обманули.

– Меня не так легко обмануть, как ты думаешь. Каким образом тебе удалось познакомиться с молодыми леди из королевской свиты? Две из них вот уже полчаса не сводят с тебя глаз.

– Лучше бы вы их не видели.

– Почему же? Потому что одна из них насмешливо направила на меня лорнет? Хорошенькая, но глупая. Неужели ты думаешь, что ее хихиканье хоть как-то повлияет на настроение пожилой леди?

– Это кто здесь пожилая леди? Матушка, вы затмите десяток дам гораздо моложе!

– Успокойся, Джон, а не то упаду в обморок от избытка комплиментов и придется выносить из зала.

Концерт закончился, пришел черед лотереи в пользу бедных, и перерыв стал временем всеобщего отдыха и самого приятного оживления. Белая стайка учениц упорхнула со сцены, сменившись группой деятельных джентльменов, занятых приготовлениями к следующему действу. Среди них – самый деятельный – вновь появился хорошо знакомый, невысокий, но чрезвычайно активный человек, сосредоточивший в себе энергию и подвижность трех рослых мужчин. Как самозабвенно работал месье Поль! Как властно раздавал указания, в то же время собственноручно налегая на всевозможные рычаги! С полдюжины помощников по его команде двигали рояли, однако он считал необходимым добавить к их силе свою собственную. Избыточность его расторопности раздражала и смешила. Неуместная суета казалась мне жалкой. Однако, даже уступая предубеждению и досаде, я не могла не заметить в его действиях и словах доли симпатичной наивности, как не могла пропустить мимо внимания некоторых ярких черт смуглого лица, особенно заметных по контрасту с другими, менее выразительными физиономиями. Я увидела остроту и напряженность взгляда, мощь высокого широкого бледного лба, подвижность гибкого рта. Он не обладал спокойствием силы, однако в полной мере владел ее подвижностью и энергией.

Тем временем весь зал пришел в движение. Многие зрители поднялись с мест и для разнообразия остались стоять; другие прогуливались; все разговаривали и смеялись. В алой ложе царило особое оживление. Длинная туча джентльменов распалась на отдельные части и смешалась с радугой дам. Двое-трое военных подошли к королю и вступили в беседу. Королева покинула кресло и направилась вдоль вереницы молодых леди, которые при ее появлении дружно встали. Я заметила, что для каждой у ее величества нашелся знак симпатии: доброе слово, милостивый взгляд или дружеская улыбка. Двум очаровательным английским девушками – леди Саре и Джиневре Фэншо – она адресовала несколько фраз, а когда отошла, обе – особенно вторая – просияли от радости. Затем к ним подошла стайка дам в окружении джентльменов, среди которых – рядом с Джиневрой – оказался и граф Альфред де Амаль.

– Как здесь жарко! – заявил доктор Джон, поднимаясь с места и пребывая в раздражении. – Люси, дорогая, не выйти ли нам на воздух хотя бы на пару минут?

– Да, прогуляйтесь, – поддержала сына миссис Бреттон, – а я, пожалуй, посижу.

Я бы тоже предпочла остаться на месте, однако желание Грэхема всегда обладало правом закона, поэтому пришлось отправиться вместе с ним.

Вечерний воздух показался холодным – во всяком случае, мне. Мистер Бреттон не замечал ничего вокруг, но было очень тихо, а на безоблачном небе мерцали звезды. Закутавшись в теплую шаль, я покорно пошла по аллее, но под фонарем Грэхем поймал мой взгляд и спросил:

– Вам грустно, Люси. Это из-за меня?

– Беспокоюсь, не опечалены ли вы.

– Нисколько, так что взбодритесь по моему примеру. Когда бы я ни умер, Люси, уверен, что это произойдет не от сердечных страданий. Могу чувствовать себя уязвленным, могу на некоторое время поникнуть духом, но до сих пор ни одна боль, ни одно страдание не проникли в мой организм. Дома вы всегда видели меня веселым?

– Как правило.

– Я даже рад, что она насмехалась над матушкой. Не променяю свою старушку и на дюжину красавиц. Эта презрительная ухмылка подействовала благотворно. Спасибо, мисс Фэншо! – сняв с кудрявой головы шляпу, он театрально поклонился и продолжил: – Да, я ее благодарю. Она заставила понять, что из десяти частей моего сердца девять неизменно оставались здоровыми и лишь десятая кровоточила от небольшой раны: пустячного прокола ланцетом, который мгновенно заживет.

– Сейчас вы раскалены, разгневаны и возбуждены. Завтра все изменится.

– Раскален и разгневан! Плохо вы меня знаете. Напротив, накал прошел: я холоден как ночь, которая, кстати, может оказаться слишком свежей для вас. Пойдемте обратно.

– Доктор Джон, как вы переменились!

– Ничего подобного. А если и так, то на это есть уважительная причина, даже две. Одну я вам изложил. А теперь давайте вернемся в зал.

Мы с трудом добрались до своих мест; началась лотерея, а вместе с ней возникла сумятица. Толпа заблокировала подобие коридора, по которому нам предстояло пройти, и пришлось остановиться. Вдруг мне показалось, что кто-то произнес мое имя. Оглянувшись, я увидела рядом вездесущего, неотвратимого месье Поля. Он смотрел мрачно и сосредоточенно: не столько на меня, сколько на розовое платье, – и во взгляде застыл сардонический комментарий. Надо заметить, что профессор имел обыкновение подвергать критике наряды учительниц и учениц пансионата мадам Бек, и эту его привычку если не все, то по крайней мере некоторые считали оскорбительной. До сих пор я была избавлена от нападок просто потому, что серые, унылые повседневные платья не привлекали внимания. Сегодня я не желала пасть жертвой агрессии, и вместо того чтобы встретить нападение, предпочла игнорировать присутствие противника, для чего намеренно повернулась к рукаву доктора Джона. Рукав этот показался куда более симпатичным, приятным, добродушным и дружелюбным, чем непривлекательная внешность маленького смуглого профессора. Доктор Джон неосознанно одобрил мое предпочтение, посмотрев сверху вниз, и произнес своим добрым голосом:

– Да, держитесь поближе, Люси: эта толпа бюргеров не готова проявить уважение.

Однако твердости характера мне не хватило. Поддавшись неведомому воздействию – возможно, гипнотическому, – но явно недоброму, нервирующему, непреодолимому, я все-таки обернулась, чтобы посмотреть, не ушел ли месье Поль. Нет, он продолжал стоять на том же месте – неподвижно, но с иным выражением лица, словно проникнув в мои мысли, прочитал стремление избежать встречи. Насмешливый, но все-таки добродушный взгляд сменился хмурым прищуром, а когда я поклонилась в надежде на примирение, то в ответ получила лишь едва заметный, леденяще суровый кивок.

– Кого вы так рассердили, Люси? – с улыбкой прошептал доктор Джон. – Кто этот свирепый друг?

– Один из профессоров пансионата мадам Бек, причем крайне строгий.

– Сейчас он действительно выглядит устрашающе. Что такое вы с ним сделали? Что все это значит? Ах, Люси, Люси! Умоляю, объясните!

– Уверяю вас, никакой тайны нет. Месье Эммануэль чрезвычайно требователен. А поскольку, вместо того чтобы поклониться и сделать книксен, я уставилась на ваш рукав, он решил, что недополучил свою долю уважения.

– Этот маленький… – начал доктор Джон, однако договорить не смог, так как в этот момент меня едва не смяла толпа.

Месье Поль грубо двинулся вперед и начал с такой бесцеремонностью расчищать себе путь локтями, что в итоге образовалась настоящая давка.

– По-моему, он один из тех бесцеремонных персонажей, кого сам бы назвал злодеями, – заметил доктор Бреттон.

Я тоже так думала.

Медленно, с большим трудом мы добрались до наших кресел. Веселый, занимательный процесс вытягивания билетов продолжался около часа, а потом настал кульминационный момент: каждый поворот колеса рождал всеобщую надежду и всеобщее волнение. Номера вытаскивали две девочки пяти и шести лет, а затем во всеуслышание объявлялись призы – многочисленные, однако незначительные по ценности. Мы с доктором Джоном тоже получили трофеи. Мне достался портсигар, а ему – дамский головной убор: чрезвычайно легкомысленный, голубой с серебром тюрбан с напоминающим снежное облако пучком перьев. Грэхем упорно убеждал обменяться, но я отказалась наотрез и по сей день храню свое сокровище. Глядя на милую вещицу, вспоминаю прежние времена и тот счастливый вечер.

Что же касается доктора Джона, то он двумя пальцами держал тюрбан на расстоянии вытянутой руки, разглядывая с вызывающим неудержимый смех почтительным недоумением. Закончив изучение, собрался положить хрупкое украшение на пол, между ног, очевидно, не представляя, что с ним делать дальше. Если бы матушка не пришла на помощь, скорее всего, просто сунул бы под мышку, как складной цилиндр. К счастью, миссис Бреттон вернула головной убор в шляпную коробку, откуда тот и явился.

Весь вечер Грэхем держался жизнерадостно, причем настроение это казалось вполне естественным. Его поведение и внешность описать нелегко: было в них что-то особое и по-своему оригинальное. Я прочитала необыкновенное владение страстями и глубину здоровой силы, способной без видимого усилия задушить змею разочарования и вытащить ее ядовитый зуб. Манеры его напомнили мне качества, замеченные во время профессиональных визитов в бедные кварталы. Там он тоже выглядел одновременно решительным, терпеливым и добрым. Разве можно было не проникнуться симпатией к этому благородному человеку? Он не проявлял слабости, заставлявшей думать о необходимости поддержки. От него не исходило пугающего и подавляющего раздражения. С губ не срывались ядовитые, до костей прожигающие слова. Глаза не метали вонзавшихся прямо в сердце угрюмых стрел с холодными ржавыми наконечниками. Рядом с доктором Бреттоном царило безмятежное спокойствие, вокруг него светило ласковое солнце.

И все же он не простил и не забыл мисс Фэншо. Сомневаюсь, что, разгневавшись, он легко смягчался, а охладев, мог когда-нибудь снова воспылать любовью. Он смотрел на нее не однажды, причем не тайно и робко, а открыто и твердо. Полковник Амаль не отходил, миссис Чолмондейли сидела рядом, и все трое были целиком погружены в веселую беседу и возбужденное предвкушение, охватившее алую ложу ничуть не меньше, чем плебейские части зала. В разгар особенно горячего спора Джиневра раз-другой подняла руку настолько высоко, что на запястье блеснул драгоценный браслет. Я заметила, как его сияние отразилось в глазах Грэхема презрительными, гневными искрами.

– Пожалуй, следует возложить тюрбан на обычный алтарь приношений, – рассмеялся доктор. – Там, во всяком случае, он точно встретит одобрение: ни одна гризетка не обладает более развитым инстинктом приобретения. Странно! Насколько мне известно, мисс Фэншо выросла в хорошей семье.

– Да, но вы незнакомы с ее образованием, – возразила я. – Всю жизнь скитаясь из одной школы в другую, молодая леди может по праву продлить перечень своих недостатков невежеством. К тому же с ее слов мне известно, что и отец, и мать воспитывались точно так же.

– Всегда считал, что серьезным состоянием она не владеет, и мысль меня радовала.

– Джиневра призналась, что семья ее бедна. Она всегда говорит правду: никогда не врет, как это принято у иностранок. У них много детей, однако положение и связи, по мнению родителей, требуют показного благополучия. Острая нехватка средств вкупе с природным легкомыслием породила крайнюю неразборчивость в способах достижения желанной видимости. Таково положение дел, и это единственное, что Джиневра видела с первых дней жизни.

– Вполне верю. Я очень надеялся внушить ей более благородное отношение к материальной стороне существования, но теперь, если честно, Люси, глядя на нее и Амаля, испытываю совершенно новое чувство. Впервые оно возникло еще до того, как я заметил пренебрежение по отношению к матушке: увидел, как, едва войдя в ложу, эти двое посмотрели друг на друга, и откровенный смысл многозначительного взгляда от меня не утаился.

– О чем вы? Это всего лишь флирт, и не больше!

– Что флирт! Он мог означать девичий каприз, желание подразнить истинного поклонника! Я говорю вовсе не о флирте: молчаливый обмен взглядами означал глубокое тайное взаимопонимание и вовсе не был ни девичьим, ни невинным. Ни одна женщина – даже прекрасная, словно Афродита, но способная послать или принять подобный знак, – не сможет стать моей женой. Скорее женюсь на пейзанке в короткой юбке, деревянных башмаках и высоком чепце, чтобы быть уверенным в ее честности.

Я не смогла сдержать улыбки, не сомневаясь, что он преувеличивает порок. Несмотря на легкомыслие, Джиневра оставалась достаточно честной, о чем я и сказала. Доктор Бреттон покачал головой и заявил, что не смог бы довериться такой, как она.

– И все же это единственное, в чем можно целиком и полностью на нее положиться. Джиневра будет беззастенчиво опустошать бумажник мужа и покушаться на его состояние, безрассудно испытывать его терпение и нервы, однако я почти уверена, что ни разу в жизни не посягнет на его честь и никому не позволит это сделать.

– Становитесь преданным адвокатом. Хотите, чтобы я вернулся к прежним цепям?

– Нет. Рада видеть вас на свободе и надеюсь, что сохраните независимость надолго, но все же оставайтесь справедливым.

– И так уж справедлив, как Радамант[187], Люси, однако, охладев и отстранившись, не могу не судить строго. Но смотрите: король и королева встают. Мне нравится ее величество: очень милая и скромная леди. Мама тоже заметно устала. Если задержимся дольше, не довезем старушку домой.

– Я устала, Джон? – воскликнула миссис Бреттон живым и бодрым голосом. – Готова пересидеть тебя. Пусть нас оставят здесь до утра, и тогда посмотрим, кто на рассвете покажется более утомленным.

– Что-то не хочется проводить эксперимент. Честно говоря, мама, вы самое стойкое из вечнозеленых растений и самая свежая из матрон. В таком случае придется сослаться на слабые нервы и хрупкую конституцию вашего сына и на этом основании просить скорейшего возвращения домой.

– Лентяй! Не иначе как мечтаешь добраться до постели. И все же придется с тобой согласиться. Люси тоже выглядит совершенно измученной. Стыдись, Люси! В твоем возрасте меня не заставила бы побледнеть даже целая неделя вечерних выездов. Как знаете, молодые люди: можете сколько угодно смеяться над старушкой, но я все равно заберу коробку с тюрбаном.

Так она и поступила. Я предложила помощь, но она была отвергнута с шутливым презрением. Крестная матушка заявила, что будет славно, если я позабочусь о самой себе. Поскольку уход королевской четы освободил подданных от церемоний, среди веселой суматохи зала миссис Бреттон пошла первой и быстро проложила нам путь в толпе. Грэхем следовал за ней, не переставая шутить: например, заявил, что ни разу в жизни не имел счастья видеть такую симпатичную гризетку со шляпной коробкой в руках; призвал меня обратить внимание на страсть матушки к небесно-голубому тюрбану и выразил уверенность, что однажды она непременно его наденет.

На улице стало очень холодно и совсем темно, однако мы быстро нашли свой экипаж и поспешили устроиться на мягких удобных подушках. Не побоюсь признаться, что возвращение домой стало еще приятнее, чем поездка на концерт. Удовольствие ничуть не омрачилось тем обстоятельством, что значительную часть свободного времени кучер провел в лавочке виноторговца, в результате пропустил поворот к Террасе и по пустой темной дороге завез нас неизвестно куда. Все это время мы весело болтали и смеялись, ничего не замечая до тех пор, пока миссис Бреттон не призналась:

– Всегда знала, что шато расположено в уединенном месте, однако не подозревала, что живу на краю света. И все же, судя по всему, это так, потому что едем уже полтора часа и до сих пор не свернули на свою аллею.

Тогда Грэхем выглянул в окно и, увидев вокруг поля с незнакомыми рядами тополей и лип вдоль невидимых во тьме изгородей, приказал кучеру остановиться, сел на козлы и сам взял поводья. Благодаря его уверенности мы благополучно прибыли домой, хоть и на полтора часа позже.

К счастью, Марта о нас не забыла. В гостиной весело пылал камин, а в столовой был накрыт стол к ужину. Мы обрадовались и тому, и другому и по спальням разошлись, когда уже занималась зимняя заря. Снимая кружевную накидку и розовое платье, я чувствовала себя намного лучше, чем в тот момент, когда их надевала. Наверное, далеко не все из блиставших яркими нарядами дам могли признаться в том же, так как не все довольствовались дружбой, душевным спокойствием и скромной надеждой.

Глава XXI

Реакция

Через три дня мне предстояло вернуться в пансионат. С тоской наблюдая, как стрелки отсчитывают минуты на циферблате часов, я думала, с какой радостью остановила бы время. Пребывание в Террасе незаметно, но стремительно подходило к концу.

– Сегодня Люси от нас не уедет, – уверенно заявила миссис Бреттон за завтраком. – Она знает, что можно добиться второй отсрочки.

– Если бы могла, не стала бы просить и одной, – возразила я. – Пора уже попрощаться и вернуться на рю Фоссет, и чем быстрее, тем лучше. Чемодан уже собран и перевязан.

Выяснилось, однако, что время отъезда зависело от Грэхема. Он сказал, что сам меня отвезет, но весь день провел в больнице и домой вернулся лишь в сумерках. Последовала краткая, но энергичная словесная перепалка с сыном. Миссис Бреттон убеждала остаться еще на одну ночь. Я едва не плакала от досады: так хотелось скорее уехать, покинуть добрых друзей, чтобы избавиться наконец от терзавшей меня боли. Гостеприимные хозяева, конечно, об этом не подозревали, поскольку не обладали подобным опытом.

У двери пансионата мадам Бек, в полной темноте, доктор Джон подал мне руку и помог выйти из экипажа. Как и весь день, моросил холодный ноябрьский дождь. Над крыльцом горел фонарь, и свет падал на мокрую мостовую. Еще не прошло и года с тех пор, как в такой же вечер я впервые переступила этот порог. Ничего не изменилось. Я помнила даже форму камней на дороге, которые разглядывала, пока с тяжело бьющимся сердцем ждала ответа на свой звонок – одинокая и бездомная. Тогда же случайно встретила того, кто сейчас стоял рядом. Напомнила ли ему о короткой встрече, объяснилась ли? Нет, не сделала ни того, ни другого, о чем даже ни разу не пожалела. Приятное воспоминание жило в моем сознании, и выпускать его на волю не хотелось.

Грэхем позвонил. Дверь мгновенно открылась, так как настало время, когда городские ученицы разъезжались по домам и Розин дежурила на посту.

– Не входите, – попросила я, однако он все-таки переступил порог и оказался в освещенном вестибюле.

Мне не хотелось, чтобы доктор Джон заметил «воду в глазах», поскольку обладал слишком добрым сердцем, чтобы без необходимости видеть подобное свидетельство печали, всегда стремился помочь, облегчить страдание – даже тогда, когда оказывался бессилен.

– Не теряйте мужества, Люси. Думайте о нас с матушкой как о верных друзьях. Мы вас не забудем.

– И я не забуду вас, доктор Джон.

Возница внес мой чемодан, и мы обменялись прощальными рукопожатиями. Он повернулся, но, прежде чем уйти, почувствовав, что не сказал и не сделал достаточно, чтобы удовлетворить щедрость души, спросил:

– Люси, вам здесь будет очень одиноко?

– Поначалу да.

– Скоро матушка приедет вас навестить, а сам я буду писать письма: просто какую-нибудь веселую чепуху, которая придет в голову. Хорошо?

«Доброе, благородное сердце!» – подумала я, однако покачала головой и с улыбкой возразила:

– Не думайте об этом, не утруждайтесь. Писать мне! У вас нет на это времени.

– О, не беспокойтесь, найду. До свидания!

Он ушел. Тяжелая дверь захлопнулась. Топор упал. Казнь свершилась.

Не давая себе времени думать и чувствовать, глотая слезы, словно вино, я отправилась в гостиную мадам, чтобы нанести необходимый визит вежливости и почтения. Хозяйка встретила меня с великолепно изображенной сердечностью. Прием оказался демонстративно теплым, хотя и кратким. Уже спустя десять минут мне было позволено уйти. Я направилась в столовую, где в этот час учительницы и ученицы собрались для вечерних занятий, и снова услышала теплые слова – причем, кажется, не совсем фальшивые. Поздоровавшись со всеми, я наконец-то почувствовала, что имею право спрятаться в спальне, и, опустившись на край кровати, спросила себя: «Неужели Грэхем действительно напишет?»

Здравый смысл тайком пробрался сквозь полумрак длинной пустой спальни и благоразумно шепнул: «Возможно, напишет, но лишь однажды: добрая душа заставит сделать усилие, – а продолжения не последует». Велика глупость, способная поверить в такое обещание; безумна доверчивость, принявшая дождевую лужу с единственным глотком воды за вечный источник, дарящий влагу круглый год.

Я склонила голову и в такой позе просидела больше часа. Положив на плечо высохшую руку, касаясь уха холодными, посиневшими от старости губами, благоразумие продолжало нашептывать мудрые слова: «Но даже если напишет, что тогда? Мечтаешь о счастье ответа? О, глупая! Предупреждаю: отвечай коротко. Не надейся на восторг сердца и радость ума. Не давай простора чувствам. Не позволяй вспыхнуть искре откровенности. Не рассчитывай на искреннее общение…» – «Но я беседовала с Грэхемом, и ты не возражало!» – взмолилась я.

«Нет, – подтвердило благоразумие. – Тогда в этом не было нужды. Беседа тебя дисциплинирует. Разговариваешь ты плохо. Во время речи не забываешь о своем низком положении, не поддаешься иллюзиям. Боль, лишения, нищета связывают твой язык…» – «Но, – возразила я снова, – если телесное воплощение слабо и речь презренна, разве нельзя сделать письмо средством общения более достойным, чем дрожащие губы?» – «Напрасная мечта! Даже не пытайся вдохнуть душу в начертанные строки!» – сурово ответило благоразумие.

«Неужели нельзя выразить то, что я чувствую?» – «Никогда!»

Я застонала от безжалостного приговора. «Никогда»… О, какое жестокое слово!

Пришлось смириться с тем, что благоразумие не позволит поднять голову, улыбнуться, обрести надежду: не успокоится, пока окончательно не сломит, не унизит и не растопчет, ибо считает, что я родилась лишь для того, чтобы работать ради куска хлеба, ожидать мучений смерти и всю жизнь тосковать. Благоразумие может говорить правду, и все же неудивительно, что время от времени мы с радостью пренебрегаем его советами, вырываемся из-под опеки и даем волю воображению – его главному сопернику и нашему верному помощнику, нашей божественной надежде, – и, несмотря на неминуемую страшную месть, время от времени переступаем роковую черту. Благоразумие дьявольски мстительно: мне оно всегда напоминало злую мачеху. Если я и подчинялась ему, то только из страха, а не по любви. Давно следовало бы умереть от его дурного обращения, ограничений, холода, голода, ледяной постели, бесконечных избиений. Спасла меня лишь тайно преданная добрая сила. Благоразумие часто выгоняло меня зимней ночью на мороз, швырнув вслед обглоданные собаками кости, сурово заявив, что больше для меня ничего нет, даже не позволив попросить чего-то лучшего. И вдруг, посмотрев вверх, среди хоровода звезд я замечала одну, самую яркую, которая посылала мне луч сочувствия и внимания. Неслышно спускался и дух – тот, что добрее и лучше человеческого благоразумия, – и нес с собой заимствованное у вечного лета тепло, аромат никогда не вянущих цветов, красоту деревьев, чьи фрукты дают жизнь, чистый ветер счастливого мира, где день светел даже без солнца. Мой голод утолил добрый ангел: именно он принес странную сладкую пищу, которую собрал вместе с другими ангелами, в первый свежий час божественного дня вышедшими в серебряное от росы поле. Добрый ангел нежно развеял невыносимый, убийственный страх, милостиво позволил отдохнуть от смертельной усталости, щедро подарил парализованному отчаянию надежду и свет. Божественное, сострадательное, исцеляющее благо! Если я преклоню колени перед кем-нибудь, кроме самого Бога, то только перед твоим белым крылатым образом, прекрасным и на горе, и на равнине. Во имя солнца построены храмы, луне посвящены алтари. О, величайшая слава! Твое имя не возносят руки, не шепчут губы, но сердца поклоняются тебе вечно. Твой дворец слишком велик для стен, слишком высок для куполов. Это храм, где пол безграничен, а обряды пронзают сущее и воспламеняют гармонию миров!

Всесильный властитель! Твою стойкость поддерживает армия страдальцев, твои успехи вершит избранный отряд достойных воинов. Неоспоримое божество, сущность твоя нетленна!

Небесный ангел вспомнил обо мне этим вечером, увидел, что плачу, и успокоил, проговорив нежно: «Усни, я позолочу твой сон!»

Ангел исполнил обещание и не оставил меня ночью, однако на рассвете его сменило благоразумие. Я проснулась словно от толчка. В окна хлестал дождь, злобно завывал ветер. В центре спальни на круглой черной подставке догорал ночник. Занялся день. До чего же мне жаль тех, кого умственная боль оглушает, а не волнует! В то утро мучительное пробуждение вытащило меня из постели подобно мощной руке великана. Как быстро я оделась в холоде дождливого рассвета! С каким наслаждением выпила ледяной воды из графина! Она всегда служила лучшим лекарством, к которому, словно пьяница, я обращалась в минуты горя.

Вскоре звонок объявил общий подъем. Уже одетая, я спустилась в столовую, где топилась печка и было тепло. Остальные комнаты не отапливались, хотя, несмотря на начало ноября, северные ветры принесли в Европу зимнюю стужу. Помню, поначалу черные чугунные печки мне не нравились, однако со временем я научилась ценить их тепло и полюбила ничуть не меньше, чем дома, в Англии, камины.

Устроившись перед милостивой утешительницей, я вскоре погрузилась в глубокий спор с собой относительно жизни и ее шансов, судьбы и ее решений. Сознание, более сильное и спокойное, чем вчера вечером, выдвинуло ряд необходимых правил. Правила эти под страхом смерти запрещали любое малодушное обращение к былому счастью, требовали терпеливого преодоления нынешних испытаний и надежды на веру – созерцания облака и колонны, которые подчиняют, направляя, и вселяют благоговейный ужас, просвещая, – приказывали подавлять стремление к обожанию и поклонению, держать под контролем мечты о далекой Земле обетованной, чьи реки, возможно, существуют лишь в предсмертных мечтах, чьи тучные пастбища видны только с одинокой вершины погребальной горы Нево[188].

Постепенно в душе родилось сложное чувство: боль переродилась в силу, успокоила судорожное биение сердца и позволила приступить к обычной работе. Я подняла голову.

Устроившись возле печки и выглянув в холл через окно, которое находилось в той же стене, я увидела не только феску с кисточкой, но и лоб, и внимательные глаза, пристальный взгляд которых пересекся с моим уже в следующее мгновение: за мной наблюдали. До этого момента я не подозревала, что щеки влажны от слез, а сейчас явственно ощутила предательскую улику.

В странном доме мадам Бек не существовало уголков, защищенных от вторжения извне. Без свидетелей нельзя было пролить ни единой слезы, сосредоточиться ни на одной мысли: тут же рядом возникала шпионка, которая все замечала и обо всем докладывала мадам, но откуда взялся, да еще в столь необычный час, посторонний шпион-мужчина? Какое право он имел вмешиваться в мои дела? Ни один другой профессор не осмелился бы пересечь холл до звонка на урок, однако месье Эммануэль не обращал внимания ни на часы, ни на общепринятые правила: в библиотеке первого класса хранилась необходимая ему книга, и этого оказалось достаточно для вторжения. По пути за книгой он прошел мимо столовой, как всегда, замечая все вокруг, – вот так и увидел меня через маленькое окно, открыл дверь и явился собственной персоной.

– Mademoiselle, vous êtes triste[189].

– Monsieur, j’en ai bien le droit[190].

– Vous êtes malade de coeur et d’humeur[191], не только печальны, но и сердиты. Вижу на щеках две слезинки. Знаю, что они горячи, как две искры, и солоны, как два морских кристалла. Сейчас, слушая мои слова, вы смотрите странно. Хотите, скажу, какой образ вы мне внушаете?

– Месье, скоро позовут на молитву, так что времени на разговоры совсем мало. Простите…

– Что ж, я готов. Нрав мой настолько кроток, что ни отказ, ни даже оскорбление не способны его возмутить. Вы сейчас как дикое молодое животное, только что пойманное, неприрученное: со страхом смотрите на вошедшего в клетку дрессировщика.

Непростительное замечание – безрассудное и бестактное по отношению к ученице и недопустимое по отношению к учительнице. Месье Поль стремился спровоцировать гневный ответ: мне уже приходилось видеть, как он раздражал эмоциональные натуры, вызывая взрыв чувств, – но во мне злоба не нашла удовлетворения, и я сидела молча.

– Похоже, вы готовы с радостью проглотить сладкую отраву, а полезную горькую настойку с отвращением отвергнуть.

– Никогда не пила горькие настойки и не считаю их полезными, а что касается сладкого – будь то отрава или что-то съедобное, – по крайней мере невозможно отрицать одного чудесного свойства – сладости. Лучше умереть быстрой приятной смертью, чем влачить долгую безрадостную жизнь.

– И все же, если бы я мог распоряжаться, то вы ежедневно получали бы свою горькую порцию, а что касается возлюбленной сладости, то разбил бы чашку, ее содержащую.

Я стремительно отвернулась: и оттого, что присутствие месье Поля вызывало досаду, и чтобы избежать вопросов: в нынешнем состоянии необходимое для ответов усилие могло разрушить самообладание.

– Ну же, – произнес месье Поль мягче, – скажите правду: печалитесь из-за разлуки с друзьями, правда?

Вкрадчивая учтивость показалась не более приемлемой, чем инквизиторское любопытство. Я молчала. Профессор вошел в комнату, сел на скамью в двух ярдах от меня и принялся долго, упорно, терпеливо вызывать на откровение. Попытка провалилась естественным образом, так как я просто не могла говорить, а когда сумела, попросила оставить меня в покое, хотя голос даже при этих словах дрогнул, голова упала на сложенные на столе руки, и я горько, хотя и беззвучно, расплакалась. Месье Поль посидел еще немного. Я не подняла головы и не произнесла ни слова до тех пор, пока звук закрывшейся двери и удаляющиеся шаги не сообщили об уходе незваного наблюдателя. Слезы принесли облегчение.

До завтрака я успела умыться и, надеюсь, к трапезе вышла такой же спокойной, как и все остальные, хотя и не столь веселой, как жизнерадостная молодая леди, которая заняла место напротив, устремила на меня ликующий взгляд маленьких острых глазок и доброжелательно протянула через стол белую руку для пожатия. Путешествие, флирт и развлечения пошли мисс Фэншо на пользу: она стала пухленькой, а щеки округлились подобно яблокам. В последний раз я видела ее в элегантном вечернем наряде, однако сейчас, в школьном платье, которое представляло собой подобие кимоно из темно-синей ткани в тонкую, малозаметную черную клетку, она выглядела не менее очаровательной. Думаю даже, что унылое одеяние подчеркнуло ее прелесть, выгодно контрастируя с прекрасным цветом кожи, свежестью румянца, золотом локонов.

– Рада, что вы вернулись, Тимон, – заявила Джиневра. Это было одно из дюжины имен, которые она для меня придумала. – Даже не представляете, как часто я вспоминала вас в этой ужасной дыре.

– Неужели? В таком случае наверняка уже приготовили для меня какую-нибудь работу: например, заштопать чулки или что-нибудь в этом роде.

Я никогда не верила в искренность мисс Фэншо.

– Как всегда, ворчлива и груба! – заметила она. – Ничего другого я и не ожидала: если бы не ужалили, то не были бы собой. И все же, бабуля, надеюсь, что, как и прежде, вы любите кофе и терпеть не можете булочки. Готовы меняться?

– Поступайте, как считаете нужным.

Она сочла нужным поступить привычным образом. Утренний кофе она не любила: школьный вариант казался ей недостаточно крепким и сладким, – зато, как любая здоровая девушка, обожала свежие булочки – действительно очень хорошие, – которые в определенном количестве подавались каждой из нас. Мне этого количества хватало с избытком, а потому я неизменно отдавала половину мисс Фэншо, хотя находились и другие желающие. Взамен она иногда уступала мне свою порцию кофе. Этим утром я с благодарностью приняла напиток, так как голода не ощущала, зато страдала от жажды. Сама не знаю, почему отдавала еду именно Джиневре, а не какой-нибудь другой девушке, почему, когда приходилось вдвоем пить из одного сосуда – иногда так случалось: например, во время долгих прогулок за город, когда мы останавливались на ферме, – всегда устраивала так, чтобы делиться именно с ней, отдавая львиную долю светлого пива, сладкого вина или парного молока. Мы почти каждый день ссорились, но никогда не отдалялись друг от друга.

После завтрака я обычно уходила в первый класс, где в полном одиночестве можно было почитать или обдумать планы на день (чаще второе), пока ровно в девять звонок не распахивал все двери, чтобы впустить толпу приходящих учениц и объявить о начале работы, без перерыва продолжавшейся до пяти часов вечера.

В то утро в дверь класса постучали.

– Pardon, Mademoiselle[192], – произнесла, осторожно войдя, одна из пансионерок, взяла со своей парты нужную книгу или тетрадь и на цыпочках удалилась, пробормотав по пути: – Que mademoiselle est appliquée![193]

Прилежна, ничего не скажешь! Учебники лежали передо мной, но я ничего не делала и делать не собиралась. Вот так мир приписывает нам несуществующие достоинства. Сама мадам Бек считала меня настоящим bas-bleu[194] и часто всерьез уговаривала не заниматься слишком много, чтобы «вся кровь не ушла в голову». Действительно, на рю Фоссет бытовало общее мнение, что мисс Люси очень образованна. Исключение составлял один лишь месье Эммануэль. Каким-то неведомым способом он сумел получить довольно точное представление о моей реальной квалификации и использовал любую возможность, чтобы шепнуть на ухо злорадную оценку ее скудости. Сама же я на этот счет никогда не беспокоилась. Очень любила размышлять; получала огромное удовольствие от чтения, хотя и предпочитала книги, в стиле и настроении которых чувствовалась индивидуальность автора, и неизбежно скучала над заумными, но безликими произведениями. Я всегда понимала, что Господь ограничил силу и действенность моего ума, а потому испытывала благодарность за ниспосланный дар, не мечтая ни о более щедрых воздаяниях, ни о высшей культуре.

Едва ушла вежливая ученица, как без стука и церемоний вторглась самозванка. Даже не видя ее, не составляло труда понять, с кем предстоит побеседовать. К этому времени моя природная сдержанность уже успела благотворно повлиять на поведение окружающих: теперь я редко страдала от грубого или навязчивого обращения, – а поначалу не раз случалось, что непонятливая немка хлопала по плечу и предлагала пробежать наперегонки или энергичная жительница Лабаскура хватала за руку и тащила на площадку. Прежде едва ли не каждый час звучали предложения прокатиться на «Pas de Géant»[195] или принять участие в буйной игре в прятки под названием «Un, deux, trois»[196]. Однако некоторое время назад эти маленькие знаки внимания кончились сами собой, мне даже не пришлось прикладывать усилий. Теперь можно было не опасаться внезапных нападений, если не считать одной-единственной ученицы, а поскольку она тоже пересекла пролив, я терпела. Джиневра Фэншо не стеснялась поймать меня в холле и закружить в принудительном вальсе, искренне наслаждаясь доставленным внезапным порывом моральными и физическими неудобствами. Именно Джиневра Фэншо сейчас прервала мой «ученый досуг», явившись с толстым нотным сборником под мышкой.

– Отправляйтесь заниматься! – сразу распорядилась я. – Ваше место в маленькой гостиной!

– Только после того, как поговорю с вами, chèr amie[197].Знаю, где провели каникулы, каким образом отдали дань элегантности и светским развлечениям. Недавно видела вас на концерте, прекрасно одетой, не хуже остальных. Кто ваша портниха?

– Ах-ах-ах! Какое чудесное начало! Моя портниха! Что за ерунда! Право, Джиневра, займитесь делом. Вовсе не хочу с вами болтать.

– Когда этого хочу я, мой ange farouche[198], что значит ваше скромное нежелание? Dieu merci[199], мы-то знаем, как обращаться с нашей одаренной соотечественницей – ученой ourse Britannique[200]. Итак, мадам, вы знакомы с Исидором?

– С доктором Бреттоном, вы хотите сказать?

– О, тише! – Джиневра театрально заткнула уши. – Не то грубыми англицизмами повредите мои нежные барабанные перепонки. Ну и как поживает наш дорогой Джон? Расскажите о нем. Должно быть, бедняга в печали. Как он отозвался о моем поведении? Наверное, сказал, что я была жестока?

– Думаете, я вас заметила?

– Вечер прошел восхитительно. О, божественный Амаль! До чего приятно было наблюдать, как другой дуется и умирает вдалеке! А пожилая леди, моя будущая свекровь… Боюсь, правда, что мы с леди Сарой слишком откровенно и насмешливо ее рассматривали.

– Леди Сара не насмехалась, а что касается вашего собственного поведения, не беспокойтесь: миссис Бреттон не обольщается на ваш счет и, думаю, уж презрение переживет.

– Надеюсь: пожилые леди очень выносливы, но бедный ее сын! Как отреагировал он? Мне показалось, что расстроился.

– Сказал, что вы ведете себя, словно уже стали мадам де Амаль.

– Правда? – восторженно воскликнула мисс Фэншо. – Он это заметил? Как мило! Я так и думала: теперь сойдет с ума от ревности.

– Джиневра, вы действительно хотите, чтобы доктор от вас отказался?

– Вам прекрасно известно, что это невозможно. Так он бесился?

– Еще как! Сходил с ума, как мартовский заяц.

– Ну и как же вам удалось довезти его домой?

– О, не спрашивайте! Неужели вам не жалко его бедную матушку? Только представьте, как нам пришлось держать доктора с двух сторон, когда он рвал и метал! Мы едва не лишились рассудка, а кучер даже сбился с пути, и мы заблудились.

– Да вы смеетесь надо мной, Люси Сноу!

– Уверяю, что все так и было. Больше того: доктор Бреттон не усидел в экипаже, вылез и поехал на козлах.

– А потом?

– Потом… То, что произошло дома, и вовсе не поддается описанию.

– И все же попытайтесь. До чего занятно!

– Занятно, мисс Фэншо? – повторила я сурово. – Но ведь вам известна поговорка: «Что одному веселье, то другому смерть».

– Продолжайте, милая Тимон.

– Честно говоря, не могу – до тех пор, пока не убедите меня, что у вас есть сердце.

– Конечно же, есть! Вы даже не представляете, какое огромное!

– Хорошо! В таком случае сможете поверить, что прежде всего доктор Бреттон отказался от ужина: приготовленные для него закуски остались нетронутыми, – затем… Впрочем, ни к чему описывать душераздирающие подробности – достаточно сказать, что никогда, даже в самые буйные моменты детства, матушке не приходилось так заботливо его оберегать, как в эту ночь.

– Он был беспокоен?

– В том-то и дело: метался по кровати, постоянно сбрасывал с себя одеяло, – и ей приходилось сидеть рядом и каждую минуту его укрывать.

– Он что-нибудь при этом говорил?

– Говорил? Нет, скорее отчаянно взывал к своей божественной Джиневре, яростно проклинал демона Амаля, безумно бредил о золотых локонах, голубых глазах, белоснежных руках и сияющих браслетах.

– Не может быть! Он видел браслет?

– Конечно! Так же ясно, как я, и, возможно, впервые заметил отпечаток, оставленный украшением на коже. – Я встала, решительно открыла дверь и совершенно другим тоном заявила: – Но, Джиневра, хватит болтать, вам пора заниматься.

– Но ведь вы еще не все рассказали!

– Лучше об этом не просите: лишние знания не доставят вам удовольствия. Идите!

– Злюка! – буркнула девица, но все-таки послушалась.

Первый класс все еще оставался моей территорией, и она не могла не подчиниться требованию ее освободить.

Но если быть честной, никогда еще я не испытывала меньшего разочарования от ее поведения, чем в этот раз. Приятно было сознавать контраст между реальностью и моим описанием – вспоминать, с каким удовольствием доктор Джон поехал домой, с каким здоровым аппетитом поужинал, с каким христианским смирением и спокойствием отправился отдыхать, – но только от его глубоко несчастного вида я проникалась раздражением к прекрасной и ветреной причине его страданий.

Прошло две недели. Я успела привыкнуть к школьной рутине и от острой боли перемен перешла в состояние привычного паралича. Однажды днем, направляясь через холл в первый класс, где предстояло ассистировать на уроке теории литературы, я увидела, что привратница Розин стоит возле одного из больших высоких окон в характерной небрежной позе. Она всегда стояла так, словно исполняла команду «вольно!»: засунув одну руку в карман передника. В другой руке она держала конверт и прилежно изучала надписи на нем и печать.

Письмо! Прямоугольник такого вида уже целую неделю не покидал моих мыслей, нынешней ночью даже снился, а в эту минуту притягивал подобно мощному магниту, но я не была уверена, что попросить разрешения хотя бы взглянуть на белый конверт с красной печатью допустимо. Нет, опасаясь разочарования, я быстро прошмыгнула мимо, но тут же следом раздались шаги, и, слава богу, это не Розин: по коридору спешил профессор литературы. Я ускорила шаг. Если бы удалось сесть за свой стол до его появления и призвать класс к дисциплине, он не обратил бы на меня внимания, но, замеченная без дела в холле, я непременно превратилась бы в объект допроса с пристрастием. Когда дверь с шумом и треском распахнулась, явив классу месье Эммануэля, я уже сидела за столом в мертвой тишине.

Как обычно, он обрушился на нас подобно грозе, но вместо того, чтобы молнией пронестись от двери к кафедре, внезапно остановился на полпути и, повернувшись лицом ко мне и к окну, а к ученицам спиной, смерил меня пристальным взглядом. Этот взгляд вполне мог заставить вскочить и спросить, что стряслось, но месье Поль меня опередил: достал из жилетного кармана конверт и положил мне на стол – тот самый, что я только что видела в руке Розин: гладкий, белый, с алой печатью всередине.

– Voilà! Pour vous[201].

Я мгновенно ощутила всплеск надежды, воплощение желания, освобождение от сомнения, избавление от ужаса. Подчиняясь привычке необоснованно вмешиваться в чужие дела, месье Поль забрал письмо у привратницы и доставил сам.

Можно было бы рассердиться, однако на проявление чувств не хватило времени. Да, я держала в руке не краткую записку, а настоящее письмо – по меньшей мере лист, причем не тонкий, а плотный. Имя адресата – мисс Люси Сноу, – выведенное четким, ясным, решительным почерком, читалось легко. Круглая плотная печать была поставлена твердой рукой и несла отчетливый, не допускавший сомнений рисунок инициалов: «Д.Г.Б.». Я испытала настоящее счастье – теплое радостное чувство, которое проникло прямо в сердце и легкой волной разлилось по жилам. Впервые в жизни мечта воплотилась в жизнь. На моей ладони лежал прямоугольник истинной, незамутненной радости: не сон, не образ разума, не одна из рожденных воображением размытых картин, на которые человечество возлагает неоправданные надежды, не манна небесная, которую я уныло воспевала некоторое время назад: поначалу она тает на губах с невыразимой, сверхъестественной сладостью, а в конце вызывает в душе столь же невыразимую горечь. Людям свойственно отчаянно тосковать по натуральной, выращенной на земле пище и молиться небесным силам, чтобы те забрали свою ароматную росу – пищу божественную, но для смертных роковую. В эту минуту я радовалась не сладкому нектару и не маленькому семечку кориандра, не невесомой вафле и не капле приторного меда. В руке я держала дикую, пряную добычу охотника, питательное, выросшее в лесу или в пустыне полезное мясо: свежее, здоровое, дарившее жизнь, – то самое, которого умирающий патриарх требовал от сына Исава, обещая взамен благословение последнего вздоха. Событие казалось неожиданным, нечаянным счастьем, и я мысленно благодарила пославшего его Бога вслух, однако выразила признательность лишь профессору, воскликнув:

– Спасибо, спасибо, месье!

В ответ он сжал губы, смерил меня яростным взглядом и направился к кафедре. Месье Поль обладал хорошими качествами, но в целом добрым человеком не был.

Прочла ли я письмо здесь и сейчас? Вкусила ли оленину так поспешно, словно Исав метал свой посох каждый день? Конечно, нет. Конверт с адресом и красная печать с тремя отчетливыми буквами представляли драгоценный подарок, слишком роскошный для данной минуты. Я незаметно выбралась из класса, добыла ключ от запиравшейся на весь день спальни и трепетно и поспешно, опасаясь, что мадам Бек узнает и начнет шпионить, подошла к своему бюро, выдвинула ящик, отперла секретер, достала шкатулку. Насладившись последним взглядом, с благоговейным страхом, стыдом и восторгом поднесла к губам печать, потом завернула конверт в серебряную бумагу и спрятала в шкатулку, а ее убрала в секретер, заперла и немедленно задвинула ящик бюро. Покинув спальню и повернув в замке ключ, я вернулась в класс, поверив, что феи действительно существуют и даже порой дарят подарки. Странное, блаженное безумие! А ведь я все еще не прочитала это письмо, даже не узнала, сколько в нем строчек.

Войдя в класс, я стала свидетельницей жуткой картины: месье Эммануэль безумствовал, как бубонная чума, из-за того, что одна из учениц отвечала недостаточно громко и отчетливо. Бедняжка рыдала, а вместе с ней и другие, в то время как иссиня-бледный профессор неистовствовал на кафедре. Стоит ли удивляться, что, едва я попала в поле зрения, он тут же набросился на меня?

Занималась ли я с этими девушками? Пыталась ли обучать поведению, достойному леди, или позволяла и даже поощряла душить родной язык и мять между зубами, словно существовала какая-то низменная причина стыдиться произносимых слов? Неужели это и есть скромность? Нет, ничего подобного! Это всего лишь отвратительное ложное отношение, результат или предтеча зла. Чем потакать ужимкам и гримасам, жеманству и издевательству над благородным языком, всеобщей испорченности и тошнотворному упрямству учениц первого класса, он лучше оставит их на попечение невыносимых petites maîtresses[202], а сам ограничится преподаванием азбуки детям третьего отделения.

Что я могла на все это сказать? Абсолютно ничего. Оставалось лишь надеяться, что будет позволено хранить молчание.

Однако буря не только не утихла, но и разыгралась с новой силой.

– Значит, ни один из вопросов не достоин ответа? Судя по всему, в этом месте – в чванливом будуаре первого класса с претенциозными книжными шкафами, покрытыми зеленым сукном партами, нелепыми подставками для цветов, безвкусными картинами и картами в аляповатых рамах и, несомненно, с иностранным надзором – принято думать, что профессор литературы недостоин ответа! Здесь правят новые идеи, привезенные, разумеется, прямиком из la Grande Bretagne[203]. Здесь царит дух оскорбительного высокомерия и заносчивости!

Представьте картину: девушки, ни одна из которых ни разу не проронила даже слезинки, выслушивая нотации других преподавателей, сейчас не выдержали безмерного жара месье Поля Эммануэля и растаяли, словно ледяные скульптуры. Я же, пока еще не окончательно потрясенная, вернулась на свое место, чтобы попытаться возобновить работу.

Что-то – или мое упорное молчание, или движение руки при шитье – лишило месье Эммануэля остатков терпения. Он буквально спрыгнул с подиума. Возле моего стола топилась печка, и профессор яростно ее атаковал. Маленькая железная дверца едва не сорвалась с петель, во все стороны полетели искры.

– Est-ce que vous avez l’intention de m’insulter?[204] – прошипел он злобно, притворяясь, что все произошло случайно.

Настало время попытаться хотя бы немного успокоить безумца.

– Нет, месье, мне бы и в голову никогда не пришло вас оскорблять. Прекрасно помню ваши слова, что мы должны дружить.

Я вовсе не собиралась придавать голосу дрожь, и все-таки он дрогнул – думаю, скорее от возбуждения недавнего восторга, чем от спазмов нынешнего страха. И все же в гневе месье Поля присутствовало нечто, способное вызвать слезы, – особая эмоциональная страсть, противостоять которой оказалось невозможно. Не чувствуя себя несчастной и не испытывая страха, я заплакала.

– Allons, allons![205] – вскоре проговорил профессор, оглянувшись и увидев в классе вселенский потоп. – Решительно, я настоящий дикарь и злодей. У меня только один платок, но если бы было двадцать, непременно отдал бы каждой из вас. Пусть учительница представит всех. Вот, возьмите, мисс Люси.

Он достал из кармана и протянул мне чистый шелковый платок. Конечно, особа, близко незнакомая с месье Полем, не привыкшая к нему и его порывам, поняла бы предложение неправильно и с обидой отвергла дар, но я твердо знала, что промедление недопустимо, что малейшее сомнение станет фатальным для зарождающегося мира, поэтому встала, демонстративно приняла платок, столь же демонстративно вытерла глаза и только потом села, чтобы до конца урока не притронуться ни к игле, ни к наперстку, ни к ножницам, ни к кусочку муслина. Все эти предметы получили со стороны профессора немало ревнивых взглядов: он ненавидел их смертельно, считая рукоделие средством отвлечения внимания от собственной персоны. Он преподал чрезвычайно красноречивый урок и скоро предстал добрым и дружелюбным. Прежде чем урок закончился, буря утихла, тучи рассеялись и засияло солнце. Слезы сменились улыбками.

Покидая класс, он еще раз остановился возле моего стола и уже спокойнее спросил:

– А ваше письмо?

– Еще не прочла, месье.

– Похоже, оно слишком хорошо, чтобы прочитать сразу! Бережете, как я в детстве берег самый спелый персик?

Догадка оказалась настолько близкой к правде, а разоблачение таким проницательным, что я не смогла сдержать внезапного румянца.

– Обещаете себе приятный момент, – ревниво продолжил месье Поль. – Прочитаете письмо, когда рядом никого не будет, n’est-ce pas?[206] Ах, молчите, улыбка отвечает за вас. Что же, не станем судить слишком строго; la jeunesse n’a qu’un temps[207].

– Месье, месье! – воскликнула я (точнее, прошептала) вслед, когда он повернулся, чтобы уйти. – Вы заблуждаетесь. Даже не читая письма, могу поручиться, что оно сугубо дружеское.

– Je concois, je concois: on sait ce que c’est qu’un ami. Bonjour, Mademoiselle![208]

– Но, месье! Ваш платок!

– Оставьте, оставьте себе. Вернете, когда распечатаете письмо, а его содержание прочту в ваших глазах.

К тому моменту как он удалился, ученицы уже вышли в беседку, а оттуда в сад и во двор, чтобы, как обычно, погулять перед обедом, который подавался в пять часов. Некоторое время я стояла в задумчивости, рассеянно сжимая платок в руке, а потом, обрадованная внезапным возвращением золотого сияния детства, возбужденная оптимизмом, отвлеченная свободой предобеденного часа и, главное, утешенная надежно спрятанным в шкатулке, секретере и ящике бюро сокровищем, принялась играть платком: подкидывала и ловила, как мячик. Вдруг чья-то рука, которая появилась из рукава пальто, простерлась над моим плечом, поймала самодельный мячик в воздухе и спрятала в карман, заметив при этом:

– Je vois bien que vous vous moquez de moi bbet de mes effets[209].

Этот человек был поистине ужасен: настоящий эльф каприза и вездесущности. Невозможно было предположить, где он появится в следующий раз и в каком настроении.

Глава XXII

Письмо

И вот наконец дом затих. Закончился обед, и миновал шумный час игр. Стемнело, в столовой зажглась лампа для занятий. Городские ученицы разъехались по домам, а дверь и звонок успокоились до утра. Мадам скрылась в своих апартаментах в обществе матушки и нескольких друзей. Тогда я проскользнула в кухню и попросила на полчаса восковую свечу. Добрая Готон тут же согласилась:

– Mais certainment, chou-chou, vous en aurez deux, si vou voulez[210].

Со свечой в руке я неслышно поднялась в спальню.

Представьте глубину моего разочарования, когда оказалось, что одна из пансионерок почувствовала себя плохо и уже легла! А еще хуже, что среди кружев муслинового чепчика я обнаружила figure chiffonnée[211] мисс Джиневры Фэншо, в этот момент действительно пассивной, но, несомненно, готовой вскочить в самый неподходящий момент и налететь с бесконечными разговорами. Больше того, в результате даже недолгого наблюдения легкое движение век подсказало, что видимость сна была лишь уловкой для прикрытия основной цели – коварного наблюдения за действиями «Тимон». Довериться искренности Джиневры было бы ошибкой. А мне так хотелось остаться в одиночестве, чтобы спокойно прочитать драгоценное письмо!

Пришлось идти в классы. Отыскав в тайнике сокровище, я спустилась. Увы, неудача не отступала. Выяснилось, что именно в это время, при свечах, в классах проходила еженедельная уборка: скамейки громоздились на партах, в воздухе висела пыль, на полу темнела кофейная гуща, которую горничные Лабаскура используют вместо чайной заварки. Вокруг царил безнадежный хаос. Озадаченная, но не сломленная, я удалилась с твердым намерением все-таки найти укромный уголок и вспомнила про чердак.

Где находится ключ, я знала, и, преодолев три лестничных пролета, поднялась на темную узкую площадку, отперла изъеденную древоточцами дверь и нырнула в черное холодное пространство. Здесь никто меня не найдет и никто не помешает – даже сама мадам. Закрыв дверь, я поставила свечу на покрытый пылью и плесенью комод, закуталась в шаль, потому что было жутко холодно, достала письмо и дрожащими от сладкого предвкушения пальцами сломала печать.

«Каким оно окажется – длинным или коротким?» – спросила я себя, стирая тыльной стороной ладони серебристую пелену теплого, присланного южным ветром дождя.

Письмо оказалось длинным.

«Холодным или дружеским?»

Письмо оказалось дружеским.

Моему сдержанному, усмиренному, дисциплинированному ожиданию письмо представилось даже ласковым, а тоскующему голодному сознанию – куда добрее, чем было на самом деле.

Я надеялась на малое, а боялась многого, поэтому ощутила всю полноту восторга оправдавшихся ожиданий. Возможно, многие люди испытывают нечто подобное, даже не заметив. На ледяном чердаке, в тусклом мерцании дрожащей на зимнем сквозняке свечи бедная английская учительница читала добродушное письмо – ничего более, однако тогда это добродушие казалось богоподобным. Я чувствовала себя счастливее любой королевы в роскошном дворце.

Конечно, счастье такого поверхностного свойства могло быть лишь мимолетным и все же, продолжаясь, ощущалось полным и глубоким. Доктор Джон писал неторопливо, обстоятельно: в хорошем настроении, с солнечным удовольствием вспоминал все, что проходило перед нашими глазами, – места, где побывали вместе, разговоры, которые вели. Короче говоря, рассуждал обо всех мелких событиях последних безмятежных недель. Однако главная причина восторга таилась во внушенном щедрым жизнерадостным языком впечатлении, что все это написано не ради моего утешения, а ради собственного наслаждения. Большей радости он не мог ни желать, ни искать – предположение, со всех точек зрения близкое к уверенности. Но это относилось к будущему. Настоящий момент не содержал ни боли, ни бесчестья, ни желаний. Наполненный, чистый, совершенный, этот миг доставил мне глубокое счастье. Пролетавший серафим опустился рядом, склонился к моему сердцу и накрыл его мягким, теплым, исцеляющим, мирным крылом. Доктор Джон, потом вы причинили мне боль, но прощаю – с готовностью прощаю все зло ради незабываемой минуты добра!

Существуют ли злобные вещи – не люди, – которые завидуют человеческому счастью? Витают ли в воздухе злобные флюиды, отравляя его для человека? Что тогда было возле меня?

Что-то на просторном пустом чердаке показалось странным. Совершено явственно я услышала осторожные шаги: нечто вроде скольжения из того темного угла, где висели пальто, и быстро обернулась. Свеча горела тускло, помещение было очень длинным, но до чего же живо работало сознание! Посреди призрачного пространства я увидела фигуру в черном и белом: длинная прямая узкая черная юбка, голова в белом уборе, под белым покрывалом.

Можете говорить что угодно, читатель: например, что я нервничала или вообще сошла с ума, что переживала чрезмерное возбуждение после чтения письма, что спала, – но клянусь: тем вечером, в холодной мансарде, я собственными глазами видела нечто очень похожее на… монахиню.

Я закричала, колени подкосились. Если бы образ приблизился, то, наверное, упала бы в обморок, но монахиня отступила и я бросилась к двери. Не помню, как спустилась по лестнице, стараясь, чтобы меня не заметили из столовой, и бросилась в гостиную мадам. Ворвавшись туда, задыхаясь, я пролепетала:

– На чердаке кто-то есть: я видела собственными глазами. Идите немедленно и посмотрите сами. Все!

Я сказала «все», потому что мне показалось, будто в комнате полно народу, на самом же деле там сидели всего четверо: сама мадам Бек, ее матушка – мадам Кинт, которая плохо себя чувствовала и поэтому переехала к дочери, брат месье Виктор Кинт и еще какой-то джентльмен (когда я вошла, он сидел спиной к двери разговаривал со старшей леди).

Должно быть, от смертельного страха и слабости я побледнела, меня бил озноб. Все тут же испуганно вскочили и бросились ко мне, но я повторила, что необходимо подняться на чердак. Присутствие джентльменов немного успокоило и придало смелости: если потребуется, есть кому поддержать и защитить. Я повернулась к двери и позвала всех за собой. Меня хотели остановить, но я твердила, что они должны подняться и увидеть то странное, что увидела я, своими глазами, и только сейчас вспомнила, что оставила письмо на комоде, рядом со свечой. Драгоценное письмо! Как же я могла! Ради него можно и жизнь отдать! Я молнией взлетела по лестнице, зная, что следом идут свидетели: сама позвала.

Увы! Когда открыла дверь чердака, внутри царила кромешная тьма. Свеча погасла. К счастью, кто-то – думаю, мадам с ее обычной предусмотрительностью – захватил с собой лампу. Как только остальные поднялись, сквозь мрак пробился тонкий луч света. На комоде стояла погасшая свеча. Но где же письмо? Я принялась искать листок бумаги, совсем забыв про монахиню, и бормотала, задыхаясь, ползая по полу и в отчаянии заламывая руки:

– Письмо! Мое письмо!

Жестокая, жестокая судьба! Так безжалостно, лишить единственного утешения, даже не позволив в полной мере осознать его достоинства!

Не знаю, что в это время делали другие: мне было не до них. Кто-то что-то спросил, но я не ответила; обыскали все углы, отметили беспорядок в углу, где висели пальто, и трещину или щель в световом люке и вынесли мудрый вердикт:

– Здесь кто-то был.

– О, и он украл мое письмо! – закричала я, ползая по полу.

– Какое письмо, Люси? Моя дорогая девочка, что за письмо? – прозвучал над ухом знакомый голос.

Могла ли я поверить слуху? Нет. Подняла голову и посмотрела. Могла ли доверять зрению? Узнала ли интонацию? Неужели действительно смотрела в лицо автору этого самого письма? Неужели Джон Грэхем Бреттон в эту минуту стоял рядом со мной на темном чердаке?

Да, все верно. В этот вечер его пригласили осмотреть мадам Кинт, которой нездоровилось. Именно он и был вторым джентльменом в комнате, куда я ворвалась вне себя от ужаса, – тем самым, что сидел спиной к двери.

– Мое письмо, Люси?

– Ваше, ваше! То самое, которое вы мне прислали. Я пришла сюда, чтобы прочитать его спокойно: не нашла другого места, где бы никто не мешал. Весь день хранила, даже не прочитала толком – едва успела просмотреть. Нестерпимая потеря! Как жаль!

– Ну что вы! Не плачьте и не терзайте себя: оно этого не стоит. Успокойтесь! Давайте уйдем отсюда: сейчас вызовут полицию, и она во всем разберется. Не стоит здесь задерживаться. Лучше спустимся вниз.

Теплая рука сжала мои ледяные пальцы и повела туда, где топилась печка. Мы с доктором Джоном сели в тепле, перед огнем. С невыразимой добротой он говорил со мной, утешая и обещая прислать двадцать новых писем взамен одного потерянного. На свете существуют слова и поступки, своими зазубренными, ядовитыми лезвиями способные наносить глубокие, незаживающие раны, но точно так же существуют и утешения слишком приятные слуху, чтобы не сохранить их в благодарной памяти на всю жизнь; чтобы в тяжелую минуту не вспомнить с неослабной нежностью; чтобы не ответить на призыв солнечного луча, вырвавшегося из-за туч, предвещающих саму смерть. Потом мне не раз говорили, что доктор Бреттон вовсе не настолько безупречен, как мне казалось, что характеру его недостает глубины, высоты, широты и силы, которыми я наделила его в воображении. Не знаю: для меня он был хорош, как хорош колодец для мучимого жаждой путника, как хорош луч солнца для дрожащего арестанта.

С улыбкой он спросил, чем мне так дорого это письмо. Я подумала, но не сказала, что для меня оно то же самое, что кровь в жилах, но вслух ответила, что получаю слишком мало писем, чтобы их терять.

– Уверен, что вы его не прочитали, иначе не ценили бы так, – заметил доктор Джон.

– Прочитала, но всего один раз и хотела бы прочитать еще – только его больше нет!

Не удержавшись, я опять заплакала, а он принялся утешать:

– Люси, Люси! Моя бедная крестная сестра! Вот ваше письмо. Разве такой пустяк стоит слез? Вы слишком преувеличиваете его значение.

Любопытный, характерный поступок! Быстрым, острым взглядом доктор Джон сразу заметил на полу листок, и пока я металась, незаметно его подобрал и спрятал в жилетный карман. Если бы не мое глубокое и искреннее отчаяние, сомневаюсь, что он вообще бы его вернул. Слезы даже на один градус холоднее тех, что я проливала, лишь позабавили бы его.

Радость обретения заставила забыть о справедливом упреке за доставленные мучения. Счастье оказалось настолько велико, что скрыть его не удалось. И все же выразилось оно скорее во внешности, чем в словах. Говорила я мало.

– Теперь вы удовлетворены? – спросил доктор Джон.

Я ответила, что удовлетворена и счастлива, а он продолжил:

– В таком случае каково ваше самочувствие? Успокоились? По-моему, не совсем: до сих пор дрожите как лист на ветру.

Мне же казалось, что я достаточно спокойна: по крайней мере, ужаса больше не испытывала, – поэтому сказала, что чувствую себя хорошо.

– Следовательно, уже можете рассказать о том, что увидели? До сих пор вы изъяснялись крайне туманно, да и выглядели не очень: белая, как стена. Так что ж это все-таки было: человек? Животное?

– Никому не скажу, что видела, пока это не увидит кто-нибудь еще: иначе мне не поверят, а лишь припишут болезненные фантазии.

– Мне можете сказать, – не отступал доктор Бреттон. – Готов выслушать с чисто профессиональной позиции. Именно так сейчас смотрю на вас и вижу все, что пытаетесь скрыть: в беспокойных, подозрительно блестящих глазах, в щеках, от которых отлила кровь, в дрожащих руках. Ну же, Люси, откройтесь, поделитесь!

– Будете смеяться…

– Если не признаетесь, писем больше не получите.

– Уже смеетесь.

– Сейчас заберу и этот листок. Раз сам написал, значит, имею право потребовать обратно.

Прозвучавшее в его словах добродушное подшучивание заставило успокоиться и притихнуть, но все же письмо я сложила и убрала подальше.

– Можете прятать – все равно заберу, как только захочу. Даже не представляете, насколько я ловок: вполне могу стать фокусником. А еще, по словам маман, умею успокаивать взглядом и словом. Но вы никогда этого не замечали. Правда, Люси?

– Напротив, замечала, особенно когда вы были еще мальчиком. Тогда это свойство проявлялось значительно ярче, чем сейчас. Сейчас вы сильны, а сила затмевает проницательность. И все же, доктор Джон, вы обладаете качеством, которое в этой стране называют «un air fin»[212]. Это видят многие. Мадам Бек тоже заметила и…

– И сумела оценить, потому что сама обладает этим качеством. Но, Люси, отдайте письмо: ведь вы им не дорожите.

На эти провокационные слова я не ответила. Когда Грэхем пребывал в игривом настроении, доверять ему безгранично не стоило. В эту минуту на его губах появилась новая улыбка: очень уж сладенькая – и почему-то меня расстроила. Новый свет блеснул и в глазах: не враждебный, но и не обнадеживающий. Я встала, чтобы уйти, и с легкой грустью пожелала ему доброй ночи.

Чуткая натура, обладавшая способностью предугадывать и распознавать любое душевное движение, сразу уловила невысказанную жалобу, едва обдуманный упрек. Он спросил, не обидел ли меня, и я молча покачала головой.

– Тогда позвольте, прежде чем уйдете, немного поговорить серьезно. Сейчас вы находитесь в крайне нервозном состоянии. Хоть и стараетесь держаться спокойно, по внешнему виду и манерам понятно, что, оказавшись вечером на этом отвратительном чердаке – в настоящей темнице под крышей, пропахшей сыростью и плесенью, чреватой катаром и чахоткой, там, куда вообще не следовало заходить, – вы увидели (или подумали, что увидели) нечто, специально призванное поразить воображение. Знаю, что вы не подвержены и никогда не были подвержены материальным страхам: не боялись воров, разбойников и так далее, – но вовсе не уверен, что видение призрачного свойства не потрясет ваше сознание. Не волнуйтесь. Ясно, что вопрос лишь в нервах. Просто опишите, что именно видели.

– Никому не расскажете?

– Никому, уверяю вас. Можете довериться мне точно так же, как когда-то отцу Силасу. Я, как доктор, возможно, более надежный исповедник – просто еще не успел поседеть.

– И не станете смеяться?

– Если только чуть-чуть, ради вашего блага, но без тени презрения. Люси, я искренний друг, хотя ваша робкая натура боится в это поверить.

Сейчас он действительно казался другом: неописуемый блеск глаз и опасная улыбка исчезли. Прекрасные линии губ, носа, лба выражали сочувствие. Поза стала спокойной, а взгляд – внимательным. Проникшись доверием, я рассказала обо всем, что видела. Легенду о молодой монахине доктор Джон уже знал: некоторое время назад, когда мягким октябрьским днем мы с ним ехали по Буа л'Этанг, я поведала печальную историю.

Сейчас, выслушав меня, он глубоко задумался, и в это время послышались шаги: все спускались вниз.

– Сейчас явятся сюда? – спросил Джон, с раздражением взглянув на дверь.

– Нет, этого не произойдет, – ответила я, потому что мы сидели с маленькой гостиной, где мадам никогда не проводила время (печка топилась здесь по чистой случайности).

Компания действительно прошла мимо и направилась в столовую.

– Итак, – заключил доктор Джон, – неминуемо пойдут разговоры о ворах и прочей ерунде. Пусть говорят что угодно. Не возражайте и больше никому ничего не рассказывайте. Монахиня может снова вам явиться: не пугайтесь.

– Значит, считаете, что она вышла из моего сознания, потом снова там спряталась и может материализоваться в любой день и час, когда я совсем ее не жду? – спросила я с тайным ужасом.

– Думаю, что это случай призрачной иллюзии – следствие долговременного конфликта сознания.

– О, доктор Джон! Слишком страшно думать о подверженности подобной иллюзии! Все казалось таким реальным! Неужели нет лечения, профилактики?

– Лечение заключается в счастье, а лучшая профилактика – это жизнерадостность. Выращивайте в себе и то и другое.

Ни одна насмешка в мире не прозвучала бы для меня столь жестоко, как совет выращивать счастье. Что может означать подобная рекомендация?

Счастье не картошка, чтобы посадить его в рыхлую землю и удобрить навозом. Счастье – это благодать, ниспосланная с небес, освежающая душу божественная роса, летним утром капающая с цветов амаранта, с золотых райских фруктов.

– Выращивать счастье! – повторила я. – Вы выращиваете счастье? Но как?

– Я по природе жизнерадостный парень. К тому же неприятности никогда меня не преследовали. Однажды судьба нанесла нам с матушкой удар, но мы не сдались: рассмеялись в ответ, и зло отступило.

– Во всем этом культивация никакой роли не играет.

– Я не поддаюсь меланхолии.

– Поддаетесь. Видела вас во власти этого чувства.

– Имеете в виду Джиневру Фэншо?

– Разве иногда она не заставляла вас страдать?

– Вот еще! Что за ерунда! Сами видите, что я прекрасно себя чувствую.

Если сияющие живым светом смеющиеся глаза, веселое лицо и здоровая энергия могли свидетельствовать о прекрасном самочувствии, то доктор Джон и вправду чувствовал себя прекрасно.

– Да, вы действительно не выглядите очень разочарованным или крайне расстроенным, – подтвердила я.

– Но почему же, Люси, вы не можете выглядеть и чувствовать себя так же, как я: бодрой, храброй и готовой противостоять всем монахиням и кокеткам христианского мира? Немедленно заплатил бы золотом за то, чтобы увидеть, как вы щелкнете пальцами. Попробуйте!

– А если бы я вдруг привела сюда мисс Фэншо?

– Клянусь, Люси, она бы нисколько меня не тронула. Точнее, смогла бы тронуть лишь одним: глубокой, страстной любовью. Такова стоимость прощения.

– Подумать только! А ведь еще недавно ее улыбка стала бы драгоценным достоянием!

– Я изменился, Люси, изменился! Помните, как однажды вы назвали меня рабом? Так вот теперь я свободный человек!

Доктор Джон встал. В повороте головы, в осанке, во взгляде и облике сквозила свобода превыше беззаботности: в ней читалось презрение к прошлым оковам.

– Мисс Фэншо, – продолжил он, – заставила меня испытать чувство, которое иссякло подобно источнику в засуху. Я вступил в другое состояние и сейчас буду за любовь требовать любви, а за страсть – страсти, причем в немалом количестве.

– Ах, доктор, доктор! Ведь вы говорили, что трудности распаляют вашу любовь, а гордая бесчувственность чарует!

Он рассмеялся.

– Случается по-разному. Настроение прошлого часа иногда оказывается насмешкой в часе будущем. Что ж, Люси, как по-вашему: монахиня придет сегодня снова? – спросил он, надевая перчатки.

– Не думаю.

– Но если все-таки появится, передайте ей привет от меня, доктора Джона, попросите оказать милость и дождаться его визита. Кстати, монахиня была хорошенькой? Вы еще ничего не сказали по этому важному поводу.

– Лицо было закрыто белой вуалью, – ответила я, – только глаза блестели.

– Какая досада! – воскликнул он непочтительно. – Но хоть глаза хороши – яркие.

– Холодные и неподвижные, – возразила я.

– Нет-нет, не бойтесь. Она не станет вас преследовать, Люси. Если придет снова, передайте вот это рукопожатие. Как по-вашему, она его выдержит?

Доктор так крепко, сердечно и ласково пожал мне руку, что призрак точно не смог бы выдержать. Такой же теплой оказалась прощальная улыбка и пожелание доброй ночи.

И все-таки, что случилось на чердаке? Что обнаружила полиция? Насколько мне известно, все тщательно осмотрели, ничего существенного так и не нашли. Вроде говорили, что пальто висят в беспорядке, однако потом мадам Бек призналась, что там давно никто не прибирал, а что касается разбитой рамы, люк редко обходился без повреждений, к тому же несколько дней назад случился сильный град. Мадам с пристрастием меня допрашивала, пытаясь выяснить, что именно мне привиделось, однако я ограничилась описанием неясной фигуры в черном и постаралась не произносить слова «монахиня», не сомневаясь, что оно внушит подозрение в романтизме и предосудительном отступлении от реальности. Мадам убеждала ничего не говорить ни слугам, ни ученицам, ни учителям, даже пригласила ужинать в свою личную столовую, чтобы не нести ужас в школьную трапезную. Таким образом, тема постепенно растворилась сама собой. Мне же оставалось лишь тайно и печально гадать, чему принадлежало это явление: реальному миру или загробному царству, – а может, стало следствием болезни, выбравшей меня легкой жертвой.

Глава XXIII

Вашти

Я сказала «тайно и печально гадать»? Нет: в моей жизни возникло новое влияние, и печаль в некоторой степени отступила. Представьте спрятанную в лесной глуши поляну: она лежит в полумраке и тумане, где почва влажна, а растительность бледна и слаба. Но вот буря или топор дровосека прореживают дубы; в свободное пространство врывается ветер, заглядывает солнце. Холодная темная поляна превращается в глубокую чашу света. Лето дарит ей лазоревый купол высокого неба и золотое сияние вечного светила – роскошь, которой изголодавшаяся земля не знала.

Я обрела новую веру – веру в счастье.

После приключения на чердаке прошло три недели. В драгоценной шкатулке появилось еще четыре письма, начертанные той же твердой рукой, запечатанные той же четкой печатью, наполненные тем же жизненно важным душевным комфортом. Тогда душевный комфорт казался мне жизненно важным. Я перечитывала письма в последующие годы и находила их добрыми, приятными и утешительными – написанными человеком, довольным собственной участью. Два последних заканчивались тремя-четырьмя строчками, наполненными не только весельем, но и нежностью: «тронутыми, но не приглушенными чувством». Время, дорогой читатель, смягчило их, превратив в легкий напиток, но когда я впервые попробовала эликсир из столь высоко ценимого источника, он показался нектаром божественного происхождения, налитым самой Гебой и одобренным высшими богами.

Вспомнив историю событий, читатель, возможно, захочет узнать, как я отвечала на эти письма: подчинялась ли строгому ограничению разума или отдавалась на волю свободного порыва чувства?

Должна честно признаться, что выбрала путь компромисса и предпочла служить обоим господам: склонялась в алтаре Риммона[213], а поднимала голову и сердце в другом святилище. На каждое письмо сочиняла два ответа: одно для облегчения собственной души, а второе – для глаз Грэхема.

Для начала вместе с чувством я выставляла за дверь разум и задвигала засов, чтобы он не смог вернуться, садилась за стол, брала чистый лист бумаги, опускала в чернильницу нетерпеливое перо и с глубоким наслаждением изливала в строчках все, что накопилось на сердце. В итоге две страницы быстро заполнялись словами самой искренней привязанности, глубокой и активной благодарности. В первый и в последний раз с презрением отвергаю любое низкое подозрение в так называемых «нежных чувствах». Женщинам не свойственно испытывать нежные чувства в тех случаях, когда с самого начала и в течение всего знакомства они не сомневаются в их нелепости, ибо никто и никогда не ныряет в бурный океан любви, если над его водами не встает заря надежды. Когда же удавалось выразить доверчивую и уважительную признательность, готовую вместить все невзгоды и переживания объекта, отвести от него все мыслимые громы и молнии, засов отодвигался, дверь моего сердца наконец открывалась, и врывался полный сил и мстительного нетерпения разум. Он жадно хватал исписанные листы, читал, с презрением морщился, отвергал, сочинял ответ заново, складывал, аккуратно писал адрес, запечатывал конверт и отправлял уместившееся на одной странице сжатое, лаконичное послание. Он поступал правильно.

Жила я не одними письмами. Меня навещали, оказывали знаки внимания, раз в неделю отвозили в Террасу – иными словами, всячески баловали. Доктор Бреттон не умолчал о причине обостренного внимания и чрезмерной доброты, заявив, что твердо намерен отобрать у монахини жертву, поскольку проникся к ней ненавистью – главным образом из-за белой вуали и холодных серых глаз. Едва услышав об этих отвратительных подробностях, почувствовав стремление и готовность противостоять низким проискам, он заключил: «Еще посмотрим, кто из нас хитрее! Пусть только попробует взглянуть на вас в моем присутствии!» Но монахиня ни разу не осмелилась, а доктор Джон рассматривал меня с научной точки зрения – как пациентку, оттачивая профессиональное мастерство и одновременно удовлетворяя душевную щедрость в ходе сердечного, дружески внимательного лечения.

Вечером первого декабря я в одиночестве прогуливалась по холлу. Часы показывали шесть. Двери классов были закрыты, однако внутри ученицы предавались свободному веселью, творя миниатюрный хаос. В холле царила полная тьма, если не считать красного света под печкой и вокруг нее. Широкие стеклянные двери и высокие окна покрылись морозными узорами, однако кое-где сквозь белое зимнее покрывало просвечивали хрустальные звезды и, нарушая чистым сиянием бледную вышивку, предвещали ясную, хотя и безлунную ночь. Способность гулять одной в темноте доказывала, что нервы уже начали приходить в порядок. Я думала о монахине, но страха не испытывала, хотя лестница за моей спиной вела во мрак; пролет за пролетом поднималась на чердак, в логово привидения. И все же признаюсь: когда на лестнице внезапно послышался шорох, а, повернувшись, я увидела в глубокой тени еще более темный силуэт, сердце мое затрепетало, дыхание сбилось. Силуэт спускался по ступеням. В тот же момент издалека донесся звон дверного колокольчика, и этот живой звук вернул меня к реальности: для монахини силуэт выглядел слишком низким и округлым. Это оказалась всего лишь мадам Бек – на посту, как обычно.

– Мадемуазель Люси! – воскликнула, вбежав из коридора, Розин с лампой в руке. – On eat là pour vous au salon![214]

Мы с мадам увидели друг друга, Розин увидела нас обеих, однако всеобщего приветствия не последовало. Я поспешила в гостиную, где увидела того, кого и, признаюсь, ожидала: доктора Бреттона, – только почему-то он явился в вечернем костюме и с ходу заявил:

– Экипаж ждет возле крыльца. Матушка прислала. Мы едем в театр. Собиралась поехать сама, однако неожиданный гость нарушил планы и она распорядилась, чтобы я пригласил вас. Готовы?

– Сейчас? В таком виде? – в отчаянии воскликнула я, коснувшись своего темного шерстяного платья.

– В вашем распоряжении целых полчаса. Я известил бы заранее, однако сам решил ехать лишь в начале шестого, когда узнал, что в спектакле занята великая актриса.

Когда он назвал имя, я мгновенно испытала потрясение. Да что я! В те дни оно потрясало всю Европу. Сейчас это имя забыто, стихло даже его звучное эхо. Актриса давно ушла на покой, а над некогда гордой головой сомкнулись тьма и забвение.

Но тогда ее день – день Сириуса – царил во всем великолепии света и блеска.

– Дайте мне десять минут, и поедем, – пообещала я и умчалась, ни на миг не задумавшись о том, о чем, очевидно, сейчас задумались вы, читатель, а именно: миссис Бреттон не возражала, чтобы меня сопровождал Грэхем.

Эта мысль, как и щепетильность, не могла прийти мне в голову, не возбудив жестокого презрения к себе, неугасимого и ненасытного стыда, способного остановить кровь в жилах. Больше того: зная своего сына и меня, крестная матушка могла с тем же успехом задуматься о допустимости поездки сестры в обществе брата.

Случай не требовал особой парадности. Серо-коричневое креповое платье вполне подошло бы, и я принялась искать его в стоявшем в спальне огромном гардеробе, где висело не меньше сорока разнообразных одеяний, однако, судя по всему, чья-то решительная рука навела здесь порядок и отправила кое-какие неугодные наряды, в том числе и мое креповое платье, на чердак. Предстояло его оттуда извлечь. Я взяла ключ и бесстрашно, почти не задумываясь, отправилась на чердак, отперла дверь и нырнула внутрь. Можете верить, можете не верить, но, когда я внезапно вошла, на чердаке не было так темно, как следовало ожидать. В одной точке пространства мерцал торжественный свет – похожий на звезду, но шире. Свет этот ясно открывал взору глубокий альков с частью затенявшего его грязного алого занавеса. Прямо на моих глазах мерцание беззвучно исчезло, а вместе с ним альков и занавес: весь дальний угол чердака погрузился во тьму. Исследовать причину происходящего я не отважилась, поскольку не располагала временем и не испытывала ни малейшего желания, а просто схватила – по счастью, висевшее возле двери – платье, выскочила, с судорожным трепетом в руках заперла дверь и бросилась вниз по лестнице в спальню.

Меня так трясло, что я не могла даже самостоятельно одеться: пальцы не слушались, невозможно было причесаться, а тем более застегнуть многочисленные крючки, – поэтому пришлось позвать Розин, дать ей немного денег и попросить помочь. Деньги Розин любила, постаралась на славу: расчесала волосы, великолепно уложила, математически точно приладила кружевной воротничок, аккуратно завязала ленточку на шее – одним словом, справилась с работой не хуже ловкой Филлис, которой при желании вполне могла бы стать. Подав носовой платок и перчатки, со свечой в руке она проводила меня вниз по лестнице. Оказалось, что в спешке забыта шаль, и она с готовностью сбегала в спальню, а я осталась в вестибюле с доктором Джоном.

– В чем дело, Люси? – пристально на меня взглянув, спросил мистер Бреттон. – Вы очень возбуждены. Неужели опять монахиня?

Я решительно отвергла подозрение: мысль о новом мираже вызывала досаду, – однако он не отступал:

– Готов поручиться, что прав: после встречи с ней в ваших глазах остается особый блеск, да и выражение лица ни с чем не спутаешь.

– Нет, ее не было!

Мне не хотелось сдаваться, да и призрак я не видела.

– Однако вернулись прежние симптомы: характерная бледность и, как говорят шотландцы, «взбудораженный вид».

Доктор Джон никак не желал мне верить, и я решила рассказать, что видела на самом деле. Разумеется, он сделал собственные выводы: оптическая иллюзия, нервное расстройство и так далее, – но возражать я не стала. Медики неопровержимо уверены в собственной правоте, абсолютно тверды в сухих материалистичных взглядах.

Розин принесла шаль. Меня закутали и посадили в экипаж.

Театральный зал оказался не просто полон, а забит под самую крышу. Присутствовали королевские особы и знать. Дворцы и отели опустели, отправив своих обитателей на многочисленные ярусы, которые они плотно и заполнили. Испытывая благодарность за привилегию, я заняла место перед сценой. Предстояло собственными глазами увидеть легендарную актрису, рассказы о волшебном таланте которой породили настоящий ажиотаж. Хотелось понять, действительно ли она заслуживает своей славы. Я ждала с легким предубеждением, но с огромным интересом. Знаменитая Вашти представляла собой явление, прежде мне неведомое, великую новую планету, но какой окажется в действительности? Я ждала восхода.

Планета взошла декабрьским вечером, в девять часов: я увидела ее над горизонтом. Пока еще она сияла с бледным величием и непреклонным могуществом, но уже приближалась к своему судному дню. Вблизи возникало впечатление хаоса – пустого, бессодержательного, почти растраченного: небесного тела исчезнувшего или исчезающего, наполовину лавы, наполовину сияния.

Доводилось слышать, как эту женщину называли некрасивой, так что я ожидала увидеть резкие, даже грубые, черты – нечто большое, угловатое, землистое, – а увидела тень королевы Вашти: когда-то прекрасная, как ясный день, сейчас она выглядела бледной, словно сумерки, и слабой подобно воску в огне.

Некоторое время – довольно долго – казалось, что на сцене, перед массой зрителей, движется всего лишь человеческая фигура, хотя и уникальная, но постепенно я поняла ошибку. Да, заметила в актрисе то, что не присуще ни женщине, ни мужчине: в каждом ее глазу сидело по дьяволу. Злые силы несли ее сквозь трагедию, поддерживали волю – ведь она всего лишь хрупкое существо. По мере развития действия и углубления сюжета эти силы дико потрясали человеческое естество низменными страстями, написав на высоком чистом лбу слово «ад». Они же наполняли голос страданием и превращали царственное лицо в инфернальную маску. Теперь она предстала воплощением ненависти, убийства и безумия.

Потрясающая картина: великое откровение, низменное, аморальное, ужасное зрелище. Пронзенные бойцы, истекающие кровью на песчаной арене; яростно несущиеся на жертву быки; лошади с безобразно вспоротыми животами оказались бы не столь жестоким испытанием для публики, не столь острой приправой к пресной будничной пище, как Вашти, одержимая семью демонами, причиняющими смертные муки, но не поддающимися изгнанию.

Страдание поразило царицу. Она стояла перед публикой, не сдаваясь, не покоряясь и даже, по большому счету, не возмущаясь, замерев в борьбе, окаменев в сопротивлении. Она была даже не одета, а задрапирована светлой тканью на манер античных красавиц – неподвижная, словно скульптура. Фон, окружение и пол – все было темно-красным и с особым значением выдвигало на первый план фигуру – белую, как гипс, как серебро, но если сказать еще точнее, то как сама смерть.

Куда исчез автор картины «Клеопатра»? Вот кому следовало прийти, сесть и внимательно изучить изображение совсем иного рода! Пусть бы поискал здесь могучую плоть, мышцы, горячую изобильную кровь, сытое тело – все, чему поклонялся. Пусть бы все материалисты бросили кисти и обратились в зрение.

Я сказала, что Вашти не возмущалась своим горем. Нет. Слабость этого слова превращает его в ложь. Для нее все, что доставляло боль, немедленно воплощалось в реальность и представало как вещь, которую можно разрушить, разорвать в клочья. Сама похожая на видение, она отважилась бороться с отвлеченными понятиями. До бедствия держалась словно тигрица: разрывала горести и стряхивала с себя в конвульсивной ненависти. Боль не приносила ей добра, слезы не поливали урожай мудрости. На болезни и даже смерть она смотрела мятежно. Возможно, Вашти была порочна, но в то же время сильна. Сила ее завоевала красоту и победила грацию, превратив обеих в несравненно великолепных и столь же покорных пленниц. Даже в моменты самых безумных всплесков энергии каждое малейшее движение отличалось королевской возвышенностью. Разметавшиеся в боевом порыве волосы все равно оставались ангельскими, сияя подобно нимбу. Падшая, мятежная, изгнанная, она помнила о рае, в котором восстала. Небесный свет пронзал все препоны, проникал в темницу и раздвигал тесные стены.

Поставьте перед Вашти в качестве препятствия Клеопатру или другую лентяйку, и увидите, как она пронзит мягкую массу, словно сабля Саладина[215] – пуховую подушку.

Пусть Питер Пауль Рубенс восстанет из мертвых, скинет погребальный саван и поставит перед Вашти всю армию своих пышных женщин. Дарованные этому хрупкому посоху Моисея магическая мощь и пророческая добродетель позволили бы ему единым взмахом освободить от чар море и затопить тяжеловесную толпу снесшим все укрепления бурным потоком.

Доводилось слышать, что Вашти вовсе не была примерной (а она и не выглядела таковой). Дух ее явился из Тофета[216]. Однако если так много нечестивой силы способно восстать снизу, разве не может однажды сверху пролиться равное количество священной сущности?

Что же думал об этом существе доктор Джон?

Я часто и надолго забывала, что можно посмотреть на него и задать вопрос. Всесильный магнетизм гения сорвал сердце с привычной орбиты. Подсолнух отвернулся от солнца, привлеченный иным светом – огненно-красной, обжигающей вспышкой кометы. Мне доводилось видеть актерскую игру, но никогда ничего подобного: изумляющего надежду и подавляющего желание, обгоняющего порыв и затмевающего осмысление; не просто раздражающего воображение и нервы мыслью о том, что могло быть сделано, но почему-то не сделано, но раскрывающего мощь подобно глубокой, набухшей зимней реке, срывающейся с обрыва грохочущим водопадом и уносящей в пропасть душу, словно невесомый сухой листок.

Со свойственной ей зрелостью суждений мисс Фэншо объявила доктора Бреттона серьезным и подверженным страстям: слишком печальным и впечатлительным, – но я никогда не видела его в таком свете и не смогла бы уличить ни в одном из этих недостатков. Естественный нрав его вовсе не отличался задумчивостью, а расположение духа не было сентиментальным. Впечатлительность Грэхема напоминала: ветер и солнце волновали его, но ни металл, ни огонь не оставляли заметных следов.

Доктор Бреттон умел думать, однако оставался при этом скорее человеком действия, чем человеком мысли; мог чувствовать, причем по-своему живо, но сердце его не обладало струной воодушевления. На яркие, мягкие, приятные впечатления его глаза и губы отзывались так же ярко, мягко и приятно. В эти минуты наблюдение за ним доставляло такую же радость, как созерцание разноцветных летних облаков – розовых и сиреневых, перламутровых и пурпурных, – однако все, что имело отношение к грозе – дикое, чрезмерное, опасное, внезапное, горящее, – не вызывало у него ни симпатии, ни понимания. Когда я на миг опомнилась и взглянула на спутника, то с интересом и легким удивлением обнаружила, что на зловещую и надменную Вашти он смотрел не с восхищением и поклонением, даже не с испугом и волнением, а всего лишь с глубоким любопытством. Ее агония не причиняла ему боли, дикий стон страшнее крика почти его не трогал. Ярость вызывала некоторое отторжение, но вовсе не повергала в ужас. Холодный молодой британец! Бледные скалы родной Англии не смотрят на приливы Ла-Манша с таким же спокойствием, с каким он созерцал пифийское вдохновение того вечера.

Наблюдая за красивым лицом, я жаждала узнать конкретные впечатления и наконец отважилась об этом спросить. При звуке моего голоса Грэхем словно очнулся ото сна, поскольку думал, причем сосредоточенно, о чем-то своем.

– Нравится ли вам Вашти?

– Хм… – последовало вместо ответа, а затем на губах появилась странная улыбка – холодная, неодобрительная, едва ли не бессердечная!

Думаю, что подобные натуры не вызывали у него ни сочувствия, ни симпатии. В нескольких лаконичных фразах он изложил мнение об актрисе, оценивая ее как женщину, а не как художника. Суждение оказалось уничтожающим.

Тот вечер уже отметился в книге моей жизни не белым, а ярко-красным крестом, однако оказалось, что на этом он не закончился: предстояло внести новые заметки, причем столь же незабываемые.

Ближе к полуночи трагедия сгустилась и сконцентрировалась до сцены смерти. Зал затаил дыхание, и даже Грэхем закусил губу, нахмурился и напряженно выпрямился в кресле. Зрители замерли, сосредоточили взгляд и слух на единой точке сцены, где белая фигура содрогалась в битве с последним врагом – ненавистным, побеждающим. Ничего, кроме предсмертных мучительных вздохов и стонов пассивного сопротивления, слышно не было. Непокорная воля заставляла слабое тело бороться с судьбой и смертью, отвоевывать каждый дюйм земли, дорого продавать каждую каплю крови, цепляться за каждую физическую способность: видеть, слышать, дышать, жить до последнего, до той крайней черты, где смерть произнесет свой жестокий вердикт: «Все, дальше ни шагу!»

В этот самый миг за сценой внезапно раздался странный, зловещий шум: топот ног, испуганные крики. Вопрос: «В чем дело?» – задал себе каждый. Ответом послужили пламя и запах дыма.

– Пожар! – пронеслось по верхним ярусам.

– Пожар! – в ужасе повторили ложи и партер.

И тут же – быстрее, чем способно написать перо, – навалилась сокрушительная паника, возник слепой, эгоистичный, жестокий хаос.

А что же доктор Джон? Читатель, я до сих пор вижу его невозмутимое спокойствие и благородное мужество, когда он произнес, взглянув на меня с той же безмятежной добротой, с тем же нерушимым самообладанием, которое я замечала, сидя рядом в уютной гостиной крестной матушки:

– Знаю, что Люси останется на месте.

Да, с таким заклинанием я бы не тронулась с места даже под качающимся утесом, опасаясь доставить ему волнение, нарушить волю или привлечь внимание. Больше того: сидеть неподвижно в данных обстоятельствах требовал мой собственный инстинкт.

Мы находились в партере, и в мгновение ока вокруг возникла ужасная, безжалостная давка.

– Как испуганы женщины! – заметил доктор Джон. – Но если бы мужчины держали себя в руках, можно было бы сохранить порядок. Вижу не менее полусотни эгоистичных типов, каждого из них, если бы оказался рядом, без капли жалости сбил бы с ног. Некоторые женщины храбрее мужчин. Вон там… Боже мой!

Пока Грэхем говорил, грубый здоровяк внезапно оттеснил и швырнул под ноги обезумевшей толпы девушку, только что спокойно и крепко державшую под руку мужчину. На пару секунд она исчезла из виду, и Грэхем бросился вперед, вместе со спутником жертвы – седым, но сильным мужчиной – оттеснил беспорядочную массу. Голова девушки с рассыпавшимися длинными волосами упала на его плечо. Похоже, она потеряла сознание.

– Положитесь на меня, я врач, – произнес Бреттон.

– Если с вами нет леди, я согласен, – ответил седой джентльмен. – Помогите моей дочери, а я постараюсь проложить путь: необходимо выбраться на воздух.

– Со мной леди, однако она не помешает и не обременит, – сообщил доктор Джон, подзывая меня взглядом.

Между нами возникло немалое расстояние, однако, подчиняясь молчаливому приказу, я преодолела живой барьер, пригибаясь и пролезая снизу там, где не могла пройти между людьми или переступить через препятствие.

– Держитесь за меня и ни в коем случае не позволяйте себя оттеснить, – скомандовал Грэхем, и я послушалась.

Наш первопроходец оказался сильным и упорным: с настойчивостью железного клина рассек плотную толпу и, с трудом пробравшись сквозь горячую, задыхающуюся массу тел, вывел нас на свежий, морозный ночной воздух.

– Вы англичанин! – проговорил джентльмен, обращаясь к доктору Бреттону, едва мы выбрались на улицу.

– Да, англичанин. И, кажется, вы мой соотечественник?

– Верно. Будьте добры, постойте с ней пару минут, пока я найду свой экипаж.

– Папа, я не ранена, – прозвучал тонкий девичий голосок. – Но… где же папа?

– Я друг, а ваш отец сейчас придет.

– Скажите ему, что я не пострадала. Вот только плечо… прямо на него наступили!

– Очевидно, вывих, – пробормотал доктор Джон. – Будем надеяться, что ничего более серьезного не случилось. Люси, помогите, пожалуйста.

Мы вместе изменили положение так, чтобы девушке было поудобнее, и теперь она лежала неподвижно и стоически терпела боль.

– Какая легкая. Совсем как ребенок! – заметил Грэхем шепотом и спросил: – Сколько, по-вашему, ей лет, Люси?

– Никакой я не ребенок, а взрослая леди семнадцати лет, – со скромным достоинством заявила пострадавшая и тут же добавила: – Где папа? Скорее бы пришел, а то я начинаю нервничать.

Подъехал экипаж, и отец освободил Грэхема от ноши, но, передавая девушку с рук на руки, мужчины причинили ей боль, и она застонала.

– Прости, дорогая! – нежно произнес ее отец и повернулся к Грэхему: – Вы сказали, сэр, что имеете отношение к медицине?

– Да, я доктор Бреттон из Террасы.

– Очень хорошо. Может, поедете в моем экипаже?

– У меня где-то здесь стоит свой. Сейчас найду его и последую за вами.

– Будьте добры, если не затруднит. Отель «Креси» на рю Креси.

Мы тронулись в путь, и всю дорогу доктор молчал. Происходящее казалось приключением.

Потратив некоторое время на поиски, к месту назначения мы прибыли минут через десять после новых знакомых, хотя экипаж ехал быстро. Отель отличался от местных и представлял собой отдельные корпуса, а не единое здание. Миновав ворота, проехав под огромной аркой и по закрытой аллее, мы оказались на застроенной по периметру площади и остановились.

Служащий указал на широкую красивую лестницу и остановились перед импозантной дверью с номером «два» на площадке второго этажа. Как объяснил Грэхем, весь первый этаж занимал какой-то prince Russe[217]. Слуга в дорогой ливрее, который вышел на звонок, проводил нас и поспешил объявить о нашем прибытии. В гостиной пылал камин, стены сверкали зеркалами. Перед огнем хлопотали две дамы, девушка полулежала в глубоком кресле, перед которым взволнованно ходил седой джентльмен.

– Где Харриет? Пусть придет ко мне, – послышался слабый девичий голосок.

– Позовите же миссис Херст! – раздраженно приказал джентльмен впустившему нас слуге.

– Сожалею, сэр, но ее нет: юная леди отпустила ее до завтра.

– Да-да. Я вспомнила: она отпросилась проведать сестру, – вмешалась девушка. – Как жаль! Эти Манон и Луизон не понимают ни слова из того, что я говорю, и невольно причиняют боль.

Джентльмены обменялись рукопожатиями, и, пока они разговаривали, я подошла к креслу и помогла ослабевшей девушке.

К нам подошел доктор Джон и, внимательно осмотрев поврежденное плечо, сообщил, что справится самостоятельно, но приказал отнести пациентку в ее комнату, а мне шепнул:

– Идите вместе с ними, Люси, а то они слишком медленно соображают. Проследите за их действиями, чтобы не причинили леди боль. Нужно обращаться с ней очень осторожно.

Спальня представляла собой убранное голубыми шторами и легким муслиновым балдахином пространство. Кровать показалась мне сложенной из снега и тумана: безупречно белая, мягкая и пышная. Отстранив служанок, я раздела госпожу без их исполненной благих намерений, но неуклюжей помощи. Не сумев в достаточной степени сосредоточиться, я не обратила внимания на конкретные детали туалета, однако получила общее впечатление изящности, деликатности и абсолютной личной аккуратности. Впоследствии, вспоминая непосредственные впечатления, отметила резкую противоположность привычкам мисс Фэншо.

Девушка оказалась нежной, хрупкой, хотя и безупречно сложенной. Собрав ее пышные, мягкие, блестящие и ухоженные волосы, я увидела совсем юное, бледное, усталое и все же благородное личико: гладкий чистый лоб, четко очерченные, но не резкие, а тающие у висков брови. Глаза природа создала с особой любовью: большие, глубокие, затмевающие все остальные черты, в другой час и при иных обстоятельствах они, должно быть, выражали многое, но сейчас были полны терпеливого страдания. Безупречно чистая кожа была такой тонкой и светлой, что вены на шее и руках нежно просвечивали, словно прожилки на лепестках цветка. Эту изящную внешность покрывал легкий налет ледяной гордости, а плотно сжатые губы – скорее всего, вследствие боли – заставляли думать, что юная леди привыкла считать себя особой значимой.

Ее обращение с доктором Джоном поначалу вызывало улыбку: в целом она проявляла терпение и спокойствие, но все же пару раз резко заявила, что он причиняет боль и следует действовать аккуратнее. Ее огромные глаза смотрели на доктора скорее с недоумением ребенка. Не знаю, почувствовал ли Грэхем этот изучающий взгляд, но если да, то постарался не потревожить и не вспугнуть ответным вниманием. Полагаю, свою работу он исполнил чрезвычайно осторожно и бережно, постаравшись причинить как можно меньше боли. А когда закончил, пациентка признала это словами благодарности, произнесенными все с тем же прямым, серьезным, полным важности и глубокого смысла взглядом:

– Спасибо, доктор, и доброй ночи.

К счастью, травма оказалась неопасной. Отец девушки встретил заверение доктора с улыбкой, сразу вызвавшей симпатию: столько радости и благодарности в ней читалось. Глубокую признательность он выразил сдержанно: со скромностью, характерной для англичанина в обращении с человеком, который ему помог, но пока остался чужим, – и попросил доктора приехать на следующий день.

– Папа, – донесся голос с большой, скрытой пологом кровати. – Не забудь поблагодарить и леди. Она еще здесь?

Я с улыбкой раздвинула шторы и взглянула на нашу пациентку. Сейчас, когда девушке стало лучше, она выглядела очень хорошенькой, хотя и бледной, тонкое лицо, на первый взгляд показавшееся излишне гордым, заметно смягчилось.

– Искренне благодарю вас, леди, – обратился ко мне джентльмен. – Вы проявили необыкновенную доброту к моей девочке. Полагаю, вряд ли стоит говорить миссис Херст, кто ее заменил и выполнил всю работу: ей наверняка станет стыдно.

Итак, прощание состоялось в самом дружеском расположении духа. Гостеприимный хозяин предложил остаться на ужин, но, сославшись на поздний час, мы отказались и покинули отель «Креси».

Обратный путь пролегал мимо театра. Здание было погружено во мрак и тишину. Шумная, обезумевшая толпа рассеялась, от огня не осталось и следа. На следующее утро в газетах сообщалось, что причиной возгорания стала случайно попавшая на чей-то неосторожно оставленный шарф, искра. Пожар был немедленно потушен, так что ущерб оказался незначительным.

Глава XXIV

Месье Бассомпьер

Те, кто живет в уединении, чьи дни проходят в замкнутом пространстве пансионатов, школ или других закрытых учреждений, часто внезапно и надолго выпадают из памяти друзей, обитающих в свободном мире. Необъяснимым образом после периода необычно частого общения – скопления мелких, но волнующих обстоятельств, последствием которых могло бы стать душевное сближение, – внезапно наступает пауза, бессловесная тишина, долгий период забвения. Затянувшееся молчание никогда не прерывается краткими встречами, оставаясь целостным и необъяснимым. Еще недавно бывшая регулярной переписка замирает. Частые визиты становятся все реже и, наконец, прекращаются. Книги, газеты, приглашения перестают поступать.

Эти события неизменно имеют свои причины, вот только жаль, что отшельник о них не подозревает. В то время как он уныло сидит в своей келье, забывчивые друзья по-прежнему вращаются в вихре жизни. Для него молчание тянется так долго, что, кажется, стрелки часов то и дело застывают на месте, а бескрылые минуты плетутся, словно усталые путники. В представлении друзей тот же самый период наполнен событиями, а потому пролетает стремительно и неуловимо.

Во время суровой долгой зимы отшельник – если, конечно, он разумный – проглотит грустные мысли и запрет на замок чувства. Осознав, что судьба предназначила ему существование зверька сони, он утешится этой мыслью, свернется клубком, забьется в норку и доверится метели, которая заботливо занесет его снегом и в дремотном состоянии сохранит до весны.

Наверное, в утешение он скажет себе: «Все правильно, так и должно быть, поскольку иначе быть и не может».

И правда: не исключено, что в один прекрасный весенний день снежный склеп откроется, подует теплый южный ветерок, в норку заглянет солнечный луч. Пробуждение листвы, щебет птиц, журчание освободившихся ото льда ручьев призовут к воскрешению, но может случиться и иначе: мороз проникнет в его сердце и больше никогда не уйдет, а весной ворона или сорока вытащит из норки клочок меха и жалкие косточки. Только и в этом случае все произойдет правильно, в соответствии с законом природы. Следует предположить, что каждый мудрый зверек понимает, что смертен и однажды – кто-то раньше, кто-то позже – тоже разделит участь любой плоти.

После знаменательной поездки в театр настали семь таких же пустых, как листы чистой бумаги, недель. Никто меня не навещал, никто не писал, как и из-под моей руки не появилось ни единого слова, ни единого знака.

Примерно в середине безрадостного периода я решила, что у друзей из Террасы что-то случилось. Для одинокого человека середина одиночества всегда протекает особенно болезненно: нервы напряжены от долгого ожидания; прежние сомнения наваливаются с новой, почти мстительной силой, ночь становится самым сложным временем суток: сон ведет себя недружественно – то внезапно прерывается, то возвращается в сопровождении ужасных видений, а порой покидает мстительно и безжалостно. Несчастный отшельник! Он из последних сил старается держаться храбро, однако, несмотря на упорные попытки, все равно остается слабым, беспомощным и одиноким.

В последнюю из этих долгих семи недель я признала то, что ревниво отвергала в течение шести предыдущих: убеждение в неизбежности пустоты, в том, что одиночество – следствие обстоятельств, указание судьбы, часть моей жизни и – превыше всего – предмет, о происхождении которого невозможно задавать вопросы, а о болезненных результатах нельзя упоминать даже шепотом. Разумеется, я не корила себя за страдания, поскольку, слава богу, обладала достаточным чувством справедливости, чтобы не впасть в экстравагантность самобичевания. Что же касается обиды на друзей за долгое молчание, то умом понимала, что люди просто заняты собственными делами, а сердцем чувствовала их невиновность, однако путь все равно оставался тяжелым и печальным, и я мечтала о лучших днях.

Пробовала разнообразные способы заполнения пустоты: начала плести особенно замысловатое кружево, прилежно занялась немецким языком, принялась смиренно читать самые толстые и скучные книги, какие только нашлись в библиотеке. Во всех попытках проявляла особое, свойственное мне упорство. Совершила ли где-то ошибку? Вполне возможно. Но результат оказался таким, словно я глодала напильник, чтобы утолить голод, и пила рассол, чтобы заглушить жажду.

Час доставки почты превратился в час пытки. К сожалению, я слишком хорошо его знала и напрасно старалась себя обмануть, чтобы избежать мучительного ожидания и горького разочарования, изо дня в день встречавших и провожавших знакомый звук колокольчика.

Должно быть, животные, которых держат впроголодь, точно так же ждут пищи, как я ждала письма. О, если говорить честно, отбросив уже ставший невыносимым фальшиво-спокойный тон, то за эти семь недель я пережила жуткий страх и острую боль, странный внутренний разлад, утрату последней надежды и невыносимое отчаяние, которое порой подступало так близко, что его ледяное дыхание пронзало насквозь. Я ощущала его как гибельное дуновение или смертельный вздох. Оно проникало глубоко, останавливало сердце или, наоборот, заставляло биться чаще. Письмо, которого я так ждала, не приходило, а другой радости в моей жизни не существовало.

От безысходности я снова и снова возвращалась к маленькому свертку в шкатулке: к пяти драгоценным письмам. Каким чудесным казался тот месяц, когда небеса созерцали восход этих пяти звезд! Я доставала письма каждый вечер. Не осмеливаясь так часто просить свечу у кухарки, купила свою и вдобавок спички, чтобы в час занятий уединяться в спальне и пировать корочкой от угощения Бармецида[218]. Только вот беда: корочка не насыщала, я худела и бледнела, так что скоро превратилась в тень, хотя и была физически здорова.

Однажды, зачитавшись допоздна, я почувствовала, что уходят последние силы. От частого повторения письма утратили жизненные соки и значение, золото потускнело перед глазами, и я с трудом пережила разочарование. Внезапно на лестнице послышались легкие торопливые шаги – знакомая походка мисс Фэншо. Тем вечером Джиневра ужинала в городе, очевидно, только что вернулась, и сейчас поднималась в спальню, чтобы оставить в шкафу шаль и прочие вещи.

Вот она вошла: в ярком шелковом платье, в спадавшей с плеч шали, с развившимися от вечерней сырости, беспечно закрывавшими шею золотистыми локонами – и, едва я успела сложить и запереть свои сокровища, оказалась рядом, причем далеко не в лучшем расположении духа, недовольно заявив:

– Дурацкий ужин, и все они глупцы!

– Кто? Миссис Чолмондейли? Но вы же всегда находили ее дом очаровательным.

– При чем здесь миссис Чолмондейли? Я была не у нее.

– Неужели? Появилось новое приятное знакомство?

– Приехал мой дядя Бассомпьер.

– Дядюшка Бассомпьер! И вы не рады? Мне всегда казалось, что вы обожаете своего крестного.

– Ничего подобного! Отвратительный тип. Ненавижу!

– Потому что он иностранец? Или существует другая, столь же веская причина?

– Он вовсе не иностранец, а вполне себе англичанин: еще три-четыре года назад носил самую английскую фамилию, – однако мать его была иностранкой по фамилии Бассомпьер. Кто-то из ее родственников умер, оставив ему наследство, графский титул и это имя. Так дядя стал большим человеком.

– И за это вы его ненавидите?

– Если бы вы знали, что о нем говорит мама! Она терпеть его не может. Он мне не родной дядя: просто женился на маминой сестре. Мама уверяет, что именно он ужасным обращением свел в могилу тетю Джиневру. А выглядит… Ни дать ни взять медведь. Что за неудачный вечер! – Мисс Фэншо глубоко вздохнула и продолжила: – Больше никогда туда не поеду. Только представьте: вхожу в роскошный отель, меня встречает человек лет пятидесяти, бросает мне несколько фраз, поворачивается спиной и уходит. Странные манеры! Думаю, его замучила совесть. У нас дома все говорят, что я – точная копия тети Джиневры. Мама постоянно твердит, что сходство поразительное.

– Вы были единственной гостьей?

– Единственной гостьей? Да. Правда, еще была мисси, моя кузина: избалованное, изнеженное создание.

– У месье Бассомпьера есть дочь?

– Да, да. Хватит мучить вопросами. О боже! До чего же я устала!

Она зевнула, бесцеремонно плюхнулась на мою постель и добавила:

– Несколько недель назад мадемуазель едва не раздавили во время паники в театре, когда начался пожар.

– А, понимаю. Должно быть, они живут в большом отеле на рю Креси?

– Верно. Откуда вам известно?

– Была там.

– О, неужели? Подумать только! В последнее время, смотрю, куда только не ездите. Полагаю, вас возила матушка Бреттон. Они с эскулапом постоянно бывают у Бассомпьера. Кажется, доктор лечил мисси после ранения. Впрочем, какое там ранение – чепуха, чистое притворство! Вряд ли маленькую воображалу стиснули сильнее, чем она того заслуживает за свое высокомерие. А потом у них возникли близкие отношения: что-то насчет старого доброго времени и тому подобного. До чего же все они глупы!

– «Все»? Но ведь вы сказали, что были единственной гостьей!

– Правда? Значит, просто забыла о старухе и ее дорогом мальчике.

– Доктор и миссис Бреттон гостили сегодня у месье Бассомпьера?

– Ну, да, собственными персонами. А мисси изображала хозяйку. Что за самовлюбленная кукла!

Мрачная и апатичная, мисс Фэншо постепенно раскрывала причину своего подавленного состояния, которая заключалась в резком сокращении количества воскуренного фимиама, отвлечении или полном отсутствии внимания, исчезновении прежнего поклонения. Кокетство потерпело поражение, тщеславие понесло урон. Она лежала на моей кровати, вне себя от досады и раздражения.

– Надеюсь, мисс Бассомпьер полностью выздоровела? – осведомилась я.

– Здорова, как мы с вами: сомневаться не приходится, – но жеманница не устает притворяться больной, чтобы привлечь к себе внимание. Вы бы видели, как старый вдовец укладывает дочку на диван, а наш доктор хлопочет над ней: мол, нельзя то, утомительно это – и все в том же роде. Фу! Отвратительное зрелище!

– Уверена: все предстало бы в ином свете, будь на месте мисс Бассомпьер вы.

– Еще чего! Ненавижу сына Джона!

– «Сын Джон»? Почему вы так называете Грэхема? Матушка доктора Бреттона никогда не обращается к нему так.

– В таком случае ей придется: он самый настоящий Джон – наполовину клоун, наполовину медведь.

– Говоря так, вы грешите против истины, а поскольку терпение мое окончательно иссякло, я категорически требую, чтобы вы немедленно встали с кровати и покинули комнату.

– О, сколько страсти! Сейчас лицо ваше пылает как мак! Интересно, что делает вас такой вспыльчивой a l’endroit du gros Jean?[219] Джон Андерсон, мой Джо, Джон! Ах, до чего изящное имя!

Дрожа от гнева и понимая, что попытаться его выплеснуть так же глупо, как вступить в борьбу с невесомым пером или легкокрылой бабочкой, я задула свечу, заперла бюро и сама покинула мисс Фэншо, поскольку она не пожелала тронуться с места. Даже некрепкий эль порой становится невыносимо кислым.

Настало утро четверга – дня, вторая половина которого объявлялась свободной. После завтрака я удалилась в первый класс. Приближался жуткий почтовый час, и я ждала его, как провидец ждет своего призрака. Понимая, что сегодня письмо еще менее вероятно, чем обычно, я надеялась на чудо и упорно ждала. С каждой минутой беспокойство и страх становились острее. В этот день дул зимний восточный ветер, а с некоторых пор я вступила в печальную дружбу с ветрами и их переменой – такой неведомой, такой непостижимой для здоровых натур. Северный и восточный ветры оказывали на меня жестокое влияние: обостряли любую боль и углубляли печаль. Южный ветер успокаивал, а западный даже вселял бодрость – конечно, если оба не приносили на своих крыльях тяжелые грозовые облака, под весом и теплом которых умирала любая энергия.

Помню, как, несмотря на холод и тьму январского дня, вышла из класса, с непокрытой головой побежала в самый дальний конец сада и спряталась среди голых кустов, решив, что не услышу звонка почтальона. Возможно, таким способом удалось бы защититься от трепета, невыносимого для источенных безжалостным клыком навязчивой идеи нервов. Там я оставалась столько, сколько позволял страх привлечь внимание долгим отсутствием, для верности закутав голову передником и заткнув уши, чтобы не слышать мучительного звона, за которым последовала бы пустая, безнадежная тишина. Наконец отважилась вернуться в первый класс, по-прежнему остававшийся пустым, поскольку еще не было девяти. На моем столе лежал белый предмет. Да, белый плоский предмет. Почта уже пришла, и я действительно ее не услышала. Розин навестила мою келью и, подобно ангелу, оставила яркий знак своего присутствия. Сияющее нечто на столе оказалось письмом – самым настоящим письмом. Это я увидела уже с расстояния трех ярдов, а поскольку на всей земле для меня существовал единственный корреспондент, письмо могло прийти только от него. Грэхем все-таки вспомнил обо мне. Мощный порыв благодарности наполнил сердце новой жизнью.

Подойдя ближе и склонившись в трепетной, но почти определенной надежде увидеть знакомый почерк, я обнаружила доселе неизвестный автограф – легкую женственную руку вместо твердой и мужественной. Решив, что судьба обошлась со мной слишком неласково, я посетовала вслух:

– Как это жестоко, – но все-таки преодолела душевную боль.

Жизнь есть жизнь, несмотря на мучительные моменты. Глаза, уши и способность ими пользоваться остаются с нами даже тогда, когда исчезают приятные картины и утешительные звуки.

Узнав наконец почерк, я развернула листок и поняла, что письмо написано вчера в Террасе.

«Дорогая Люси! Хочу спросить: чем ты занималась последние два месяца? Впрочем, не сомневаюсь, что не испытаешь ни малейшей трудности в отчете о собственных делах. Осмелюсь предположить, что была так же занята и так же счастлива, как мы в Террасе. Что касается Грэхема, то его профессиональная популярность возрастает с каждым днем: доктора Бреттона так часто приглашают для консультаций и вызывают для неотложной помощи, что опасаюсь, как бы он не поддался тщеславию. Как и подобает хорошей матери, стараюсь почаще спускать сына с небес на землю. Сама знаешь, что лести от меня он не слышит. И все же, Люси, должна признаться, что Джон Грэхем остается славным парнем: при взгляде на него материнское сердце радуется. Несмотря на то что весь день носится по городу, становится свидетелем множества всяческих настроений и капризов, а порой даже причиной жестоких страданий, по вечерам он возвращается домой в таком добром расположении духа, что я словно живу в другом полушарии: темными январскими вечерами в моем доме наступает день, когда на остальных людей опускается ночь.

Тем не менее мальчик постоянно нуждается в наблюдении, опеке и наставлении, так что я исправно этим занимаюсь, однако характер сына настолько гибок, что основательно расстроить или рассердить его невозможно. Стоит подумать, что наконец-то удалось его обидеть, как он обращается ко мне с какой-нибудь шуткой. Однако ты прекрасно знаешь и самого доктора Бреттона, и особенности его натуры, так что, превращая сына в основного героя письма, я поступаю как глупая старуха.

Что касается меня, то приезд из Бреттона давнего агента заставил с головой погрузиться в дела. Мечтаю вернуть сыну хотя бы часть оставленного отцом наследства. Он презрительно смеется над моими хлопотами; уверяет, что способен прекрасно обеспечить нас обоих, спрашивает, чего мне не хватает, намекает на небесно-голубой тюрбан; обвиняет в стремлении носить бриллианты, держать ливрейных слуг, иметь собственный отель и устанавливать моду среди обосновавшихся в Виллете англичан.

Кстати, о небесно-голубых тюрбанах: жаль, что тебя не было с нами позавчера вечером. Грэхем вернулся домой по-настоящему усталым и после чая со свойственной ему бесцеремонностью занял мое кресло, причем, к моему восторгу, сразу уснул (ты ведь знаешь, как он любит дразнить меня – меня, хотя днем я никогда и глаз не сомкнула). Я смотрела на сына и восхищалась его красотой. Глупо, конечно, гордиться собственным ребенком, но что поделаешь? Вряд ли найдется хоть один мужчина, способный с ним сравниться. В Виллете таких не существует. Я решила подшутить над красавцем: достала сказочный тюрбан и с величайшей осторожностью водрузила на его великолепную голову. Уверяю: получилась чрезвычайно органичная картина. Грэхем выглядел истинным восточным шейхом – конечно, если не считать цвета волос и кожи. Впрочем, сейчас уже никто не назовет его рыжим. Волосы стали по-настоящему каштановыми: да, темными и блестящими. А когда я накинула на него свою кашемировую шаль, получился вылитый бей или паша. Жаль, что ты не видела.

Да, развлечение получилось замечательным, вот только хотелось разделить его с тобой.

Через некоторое время милорд проснулся, и зеркало над камином сообщило о постигшей его участи. Нетрудно представить, что с тех пор жизнь моя протекает под угрозой страшного возмездия.

Однако пора вернуться к цели письма. Знаю, что по четвергам на рю Фоссет вторая половина дня свободна. Будь готова к пяти: я пришлю за тобой экипаж и буду ждать в Террасе. Непременно приезжай. Возможно, встретишь давних знакомых. До свидания, мудрая, милая, серьезная крестная дочь.

С искренними пожеланиями всего наилучшего

Луиза Бреттон».

Стоит ли говорить, что это искреннее, подробное письмо быстро привело меня в чувство? Возможно, я прочитала его с грустью, однако вскоре успокоилась: нельзя сказать, что обрадовалась, но испытала облегчение. Обитатели Террасы жили благополучно и счастливо. С Грэхемом ничего не случилось, крестная матушка не заболела – именно эти воображаемые несчастья терзали мою душу. Их чувства ко мне оставались… прежними. И все же странно было читать о том, как провела это время миссис Бреттон, и сравнивать ее семь недель с моими! Мудры те оказавшиеся в особых условиях люди, которые умеют держать язык за зубами и не жалуются на горькую жизнь! Мир способен в достаточной степени понять смерть от недостатка пищи, но мало кто сумеет проникнуться сочувствием к несчастному, обезумевшему от одиночного заточения. Вырвавшийся на свет узник представляется маньяком или идиотом! Чувства покинули его: поначалу напряженные нервы претерпели безымянную агонию, а затем покорились параличу. Процесс разложения личности слишком сложен для изучения, слишком абстрактен для общего понимания. Говорить об этом – почти то же самое, что выйти на рыночную площадь любого европейского города и начать произносить туманные изречения на том языке, на котором царственный ипохондрик Навуходоносор общался со своими сбитыми с толку халдеями. Долго еще останутся малочисленными и редкими умы, способные сочувственно принять подобные мысли и переживания. Долго будет считаться, что внимания заслуживают только физические лишения, а все остальное – не больше чем досужий вымысел. Когда мир был моложе и здоровее, чем сейчас, моральные страдания представлялись еще более глубокой тайной: возможно, во всей земле Израиля лишь Саул испытал душевные муки. И наверняка единственным, кто смог его понять и утешить, стал Давид.

Наступил день. Пронзительный, но безветренный холод утра сменился резким дыханием бескрайних русских равнин: ледяной воздух проник в умеренную зону и быстро ее заморозил. С севера приползли тяжелые, несущие зиму тучи и замерли над притихшей в напряженном ожидании Европой. После полудня пошел снег. Я боялась, что экипаж не приедет: так свирепо бушевала метель, – но крестную матушку ничем не испугать! Пригласив, она непременно получит свою гостью! Около шести сильные руки кучера достали меня из экипажа, пронесли по уже заметенным снегом ступеням шато Терраса и поставили возле двери.

Пробежав по холлу и поднявшись в гостиную, я обнаружила там миссис Бреттон – воплощение летнего дня. Даже если бы замерзла в два раза сильнее, добрый поцелуй и сердечное объятие сразу бы согрели. После долгой жизни среди голых полов, черных скамеек, парт и печей голубая гостиная показалась волшебной. Один лишь по-рождественски щедро пылавший камин ошеломил своим великолепием.

Подержав меня за руку, осмотрев со всех сторон и отругав за то, что со времени последней встречи я похудела и побледнела, крестная матушка заметила, что метель растрепала волосы, и отправила наверх, приказав привести прическу в порядок и снять шаль.

Поднявшись в свою маленькую комнатку цвета морской воды, там я тоже обнаружила веселый камин и горящие свечи. По обе стороны от большого зеркала стояли высокие подсвечники, а между ними перед зеркалом приводило себя в порядок какое-то воздушное, невесомое существо – маленькое, легкое, белое зимнее привидение.

Признаюсь, на миг я вспомнила о Грэхеме с его теорией призрачных иллюзий и, недоумевая, отметила мельчайшие подробности нового образа: белое, в мелкую алую крапинку платье; красный пояс; в волосах что-то похожее на блестящие изумрудные листья; маленький невянущий венок. В облике существа – призрачного или реального – не было ничего пугающего, и я подошла.

Существо быстро обернулось, и на меня, вторгшуюся в чужое пространство, из-под длинных темных ресниц остро взглянули огромные глаза.

– Ах, вы приехали! – мягко, спокойно выдохнуло существо, медленно улыбнулось и внимательно на меня посмотрело.

Теперь я узнала. Однажды увидев это лицо с тонкими изящными чертами, не узнать его было невозможно.

– Мисс Бассомпьер.

– Нет-нет! Для вас не мисс Бассомпьер!

Я не стала спрашивать, кто же тогда, а решила дождаться, когда она скажет сама.

– Вы изменились, но по-прежнему остались собой, – заметила юная леди, подходя ближе. – Хорошо вас помню: фигуру, цвет волос, черты лица…

Я подошла к камину, а она встала напротив и погрузилась в созерцание. С каждой секундой изящный облик все яснее выражал мысль и чувство, пока наконец чистый взор не затуманился.

– Погружаясь в далекое прошлое, едва не плачу, – призналась она. – Но не от грусти или излишней сентиментальности: напротив, я очень рада встрече.

В полном недоумении я не знала, что сказать, наконец пробормотала:

– Кажется, до того вечера, несколько недель назад, когда вы пострадали в театре, мы не встречались…

Девушка улыбнулась:

– Значит, забыли, как держали меня на коленях, носили на руках и даже клали в свою постель? Не помните ту ночь, когда капризное дитя пришло к вам в слезах, и вы предложили свою подушку? Не запомнили, как утешили и успокоили меня в минуту отчаяния? Вернитесь мыслями в Бреттон и постарайтесь вспомнить мистера Хоума.

Наконец-то я все поняла.

– Значит, вы та самая маленькая Полли?

– Полина Мэри Хоум де Бассомпьер.

До чего же могущественно время! В мелких бледных чертах, легком сложении, богатстве выражений крошечного личика малышки Полли читалось обещание привлекательности и грации, но Полина Мэри выросла красавицей. Ее красота не поражала подобно румяной изящной розе, в ней не было ничего напоминавшего пышные льняные прелести светловолосой кузины Джиневры. Семнадцать лет жизни принесли юной леди тонкое, нежное очарование, никак не связанное с внешностью, хотя кожа ее была чиста и свежа, черты отличались миловидностью, а фигура уже прекрасно оформилась. Душа ее излучала приглушенное сияние и освещала все вокруг. Это была не матовая фарфоровая ваза, пусть и очень дорогая, а чисто горящая лампа, хранящая от исчезновения, но не скрывающая от поклонения живое целомудренное пламя. Описывая достоинства мисс Бассомпьер, я вовсе не сгущаю краски: она действительно произвела глубочайшее впечатление. Не важно, что все в миниатюрной особе было очень маленьким. Необыкновенный аромат придавал белой фиалке совершенство, недостижимое ни для самой крупной камелии, ни для самой пышной далии.

– Ах, так вы помните давнее время в Бреттоне?

– Возможно, даже лучше, чем вы: помню в мельчайших деталях не только само время, но и дни его, и часы тех дней.

– Должно быть, кое-что все-таки забыли.

– Полагаю, совсем немногое.

– Тогда вы были чувствительным ребенком: десять прошедших лет наверняка стерли впечатления от радости и печали, привязанности и утраты.

– Думаете, забыла, кого и в какой степени любила в детстве?

– Резкость должна смягчиться, так же как острота и терпкость. Глубокий отпечаток должен стереться и потускнеть.

– У меня отличная память.

Полина Мэри посмотрела так, словно сказанное было правдой. Глаза эти могли принадлежать только обладательнице прекрасной памяти, чье детство не улетучилось как сон, а юность не исчезла, как солнечный луч. Она не принимала жизнь отдельными несвязанными частями, не позволяла одному периоду ускользнуть лишь потому, что переходила в следующий, а сохраняла и добавляла, часто возвращалась к началу и оттого из года в год росла в гармонии и постоянстве. И все же я не могла поверить, что все кружившиеся вокруг меня картины представлялись ей с той же ясностью: нежная привязанность; игры и проказы с любимым другом; терпеливая, глубокая преданность детского сердца; страх и деликатная сдержанность; переживания и последняя пронзительная боль расставания… Вспомнив все, чему десять лет назад стала невольной свидетельницей, я не могла поверить, что все это помнит и она.

– Во мне, семнадцатилетней, по-прежнему живет семилетний ребенок, – словно в ответ на мои сомнения, заявила Полина.

– Вы безмерно обожали миссис Бреттон, – заметила я, чтобы испытать собеседницу, проверить степень искренности, и она тут же меня поправила:

– Нет, не безмерно обожала. Миссис Бреттон мне просто нравилась. Я уважала ее, как должна уважать и сейчас. По-моему, она очень мало изменилась.

– Да, миссис Бреттон осталась почти такой же, – согласилась я.

Несколько минут мы молчали, потом Полина посмотрела по сторонам и заметила:

– Кое-что из вещей я видела в Бреттоне – узнаю вот эту подушечку для булавок и зеркало.

Судя по всему, она не преувеличивала свойства своей памяти – во всяком случае, пока.

– Значит, вы считаете, что смогли бы узнать миссис Бреттон даже при случайной встрече? – не унималась я.

– Конечно. Я отлично запомнила черты ее лица, смуглую кожу, черные волосы, высокий рост, походку, голос.

– Чего не скажешь о докторе Бреттоне: его вы восприняли как незнакомца.

– Поначалу – да, действительно.

– Как же произошло узнавание между ним и вашим отцом? – уточнила я.

– Они обменялись карточками. Фамилии Бреттон и Хоум де Бассомпьер вызвали вопросы и объяснения. Это произошло во время второго визита, но я начала что-то подозревать чуть раньше.

– В каком смысле?

– Мне вообще странно, что большинство очень плохо чувствуют правду! – воскликнула Полина. – Не видят, не понимают, а именно чувствуют! Когда доктор сидел возле меня и говорил, когда я видела его взгляд, движение рта, форму подбородка, посадку головы и все прочее, что мы неизменно замечаем в собеседнике, – разве можно было не связать его образ с Грэхемом Бреттоном? Конечно, тогда он был тоньше, легче, ниже ростом. Лицо его было нежнее, волосы длиннее и светлее, а голос выше – почти как у девочки. И все же это был самый настоящий Грэхем, как я – маленькая Полли, а вы – Люси Сноу.

Я думала точно так же, однако с удивлением восприняла сходство восприятия: есть определенные ситуации, в которых мы настолько редко встречаем родство душ, что совпадение кажется чудесным.

– Когда-то вы с Грэхемом любили играть вместе.

– Неужели вы это помните? – в свою очередь, уточнила Полина Мэри.

– Не сомневаюсь, что и он тоже помнит, – заверила я.

– Не осмелилась спросить. Мало что удивило бы меня так же, как это. Полагаю, он по-прежнему весел и беспечен?

– Разве раньше было так? Таким он вам запомнился?

– Почти не помню Грэхема в другом настроении. Порой, когда занимался, он выглядел серьезным, иногда веселился, но если читал или играл, то всегда думал о книгах или игре, а не о тех, с кем учился или развлекался.

– Но к вам относился очень тепло.

– Тепло ко мне? О нет! У него были друзья-одноклассники. Я ничего для него не значила, разве что по воскресеньям. Да, по воскресеньям он казался добрым. Помню, как по утрам мы за руку ходили в церковь Святой Марии, как он помогал найти нужное место в моем молитвеннике, а по вечерам был добрым и спокойным, очень мягким для гордого живого мальчика, терпеливо исправлял мои ошибки в чтении и оставался таким преданным, таким надежным! Я постоянно боялась, что Грэхем примет какое-нибудь приглашение и уйдет, но он этого не делал – словно даже не хотел. Сейчас, конечно, все иначе. Наверное, по воскресеньям доктор Бреттон дома не обедает?

– Дети, спускайтесь! – послышался снизу голос миссис Бреттон.

Полина не спешила, но я решила, что надо идти, и мы спустились.

Глава XXV

Маленькая графиня

Несмотря на природную жизнерадостность крестной матушки и твердое намерение оставаться веселой ради нашего веселья, настоящий праздник в тот вечер не начался до тех пор, пока сквозь завывание метели не послышались долгожданные звуки. Как часто, сидя в тепле возле уютного камина, женщины и девушки забывают о себе. Их сердца и мысли уносятся во тьму ночи, испытывают капризы погоды, противостоят ударам метели, ждут в грозу возле одиноких ворот, прислушиваются и вглядываются, не возвращается ли домой сын, отец или муж.

Наконец в шато приехали и отец, и сын, поскольку в тот вечер граф Бассомпьер сопровождал доктора Бреттона. Не помню, кому из нас троих причудился стук копыт. Суровость погоды заставила бегом броситься вниз, чтобы встретить долгожданных всадников, однако те приказали держаться подальше, поскольку представляли собой снежные сугробы. Едва заметив нарушение порядка, миссис Бреттон распорядилась немедленно спрятаться в кухне и запретила ступать на застеленную ковром лестницу, не скинув костюмов Санта-Клауса, в которых оба предстали. Мы с Полиной, конечно, пошли следом. Это была просторная старинная голландская кухня – весьма живописная. Маленькая белая графиня танцевала вокруг столь же белого отца, хлопала в ладоши и восторженно кричала:

– Папа, папа, ты похож на огромного полярного медведя!

Полярный медведь встряхнулся, и воздушная фея упорхнула подальше от ледяного дождя, но тут же, впрочем, вернулась, чтобы помочь ему освободиться от арктического облачения. Наконец-то сняв плотное пальто, граф сделал вид, что намерен стряхнуть льдинки на дочку, но та не испугалась, а, напротив, поддразнила:

– Ну, давай!

Однако, едва туча возникла над головой, с легкостью серны она ускользнула.

Движения юной леди отличались природной мягкостью, бархатной грацией котенка. Смех звенел чище серебряно-хрустального колокольчика. А когда она начала растирать замерзшие руки отца и привстала на цыпочки, чтобы поцелуем дотянуться до его губ, голову окружил нимб любовного восторга. Серьезный, почтенный господин взглянул на озорницу так, как мужчины смотрят на главное сокровище своей жизни.

– Миссис Бреттон, – обратился он к хозяйке. – Что мне делать с этой дочерью… нет, дочуркой? Не растет ни умом, ни статью. Не кажется ли вам, что за десять лет она ничуть не изменилась и осталась все тем же непослушным ребенком?

– Она не больше ребенок, чем мой взрослый мальчик, – возразила крестная матушка, недовольная сыном, отказавшимся последовать совету переодеться с дороги.

Доктор Джон, стоявший возле голландского буфета, со смехом предложил, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки:

– Ну же, мама: в качестве компромисса и ради повышения внешней и внутренней температуры давайте устроим пирушку прямо здесь, возле печки, и выпьем за старую добрую Англию!

И вот, пока граф грелся у огня, а Полина Мэри танцевала, наслаждаясь простором кухни, миссис Бреттон подробно объяснила Марте, какие специи необходимо положить в эль и как нагреть чашу, потом перелила горячий напиток в фамильный графин Бреттонов и принялась угощать всех по очереди из маленького серебряного сосуда, в котором я узнала крестильную чашечку Грэхема.

– За доброе старое время! – провозгласил граф, высоко подняв сверкающий кубок, а потом взглянул на миссис Бреттон и с чувством пропел:

Побольше кружки приготовь

И доверху налей.

Мы пьем за старую любовь,

За дружбу прежних дней.

За дружбу старую —

До дна!

За счастье юных дней!

По кружке старого вина —

За счастье юных дней[220].

– Шотландский язык, шотландский! – восторженно закричала Полина. – Папа поет по-шотландски. Он ведь наполовину шотландец. Мы, Хоумы и Бассомпьеры, каледоны и галлы!

– Уж не шотландский ли рил ты танцуешь, фея из Хайленда? – с улыбкой спросил отец. – Миссис Бреттон, скоро посреди вашей кухни вырастет зеленый круг. Не готов отвечать за хитрость своей Полли: слишком необычное создание.

– Папа, попроси Люси потанцевать со мной. Это же Люси Сноу!

Мистер Хоум (в гордом графе Бассомпьере по-прежнему оставалось многое от простого мистера Хоума) протянул руку и мягко проговорил, что хорошо меня помнит, но даже если бы память подвела, это имя не сходило с губ дочери. Пришлось выслушать длинные восторженные заверения в том, что он считает меня давней знакомой.

Уже все отведали эля из серебряного сосуда, кроме Полины: никому и в голову не пришло прервать волшебный танец мирским напитком, – однако она не пожелала остаться без земного угощения и потребовала, обращаясь к Грэхему, как только тот поставил чашку на верхнюю полку буфета:

– Дайте попробовать!

Миссис Бреттон и мистер Хоум увлеклись беседой, зато доктор Джон не оставил волшебный танец без внимания, причем не просто смотрел, а смотрел с нескрываемым удовольствием. Помимо мягкости и красоты движений, доставивших любителю грации глубокое наслаждение, свобода и раскованность девушки очаровала доктора Бреттона, освободив и расковав его самого. Он опять увидел в ней Полли, свою маленькую подружку. Мне хотелось услышать, как Грэхем будет с ней разговаривать: пока еще он ни разу не обратился непосредственно к юной гостье, – и первые же слова доказали, что я оказалась права и прежнее время благодаря детской беспечности этого вечера вернулось.

– Ваша светлость желает пригубить из кружки?

– Но ведь я уже сказала и, кажется, выразилась достаточно ясно.

– Ни в коем случае не могу совершить столь предосудительную вольность. Сожалею, но никак.

– Почему? Я уже здорова, а от пары глотков ключица не сломается и плечо не вывихнется. Это вино?

– Нет, но и не роса.

– Не хочу росу. Не люблю росу. Что это?

– Эль. Крепкий эль. Очень выдержанный. Должно быть, стоял с моего рождения.

– Как интересно! Хороший?

– Необыкновенно хороший.

Грэхем взял чашу, налил себе вторую порцию живительного эликсира, и, хитро изобразив блаженство, торжественно водрузил чашу на полку.

– Хочу немного попробовать, – заявила Полина, провожая сосуд завистливым взглядом. – Никогда еще не пила старинный эль. Он сладкий?

– Невероятно.

Она сейчас напоминала ребенка, жаждущего запретной сладости, и доктор наконец сжалился: снял чашу с полки и, не выпуская из рук, доставил себе удовольствие, позволив ей попробовать. Желая продлить себе радость от созерцания процесса, он наклонил чашу таким образом, что касавшиеся края розовые губки могли получать нектар лишь по капле.

– Еще чуть-чуть! – попросила Полина и нетерпеливо коснулась пальцем руки, требуя наклонить сосуд. – Пахнет пряностями, но не могу понять вкуса. Вы такой скупой!

Грэхем уступил, но, спрятав улыбку, предупредил:

– Только не говорите матушке и Люси: они не одобрят.

(Весьма ценное замечание, если учесть, что мы стояли рядом.)

– И я тоже не одобряю, – заключила и сама мисс Бассомпьер. (Как только эль был распробован, тон и манера ее изменились, словно напиток развеял чары и уничтожил магию). – Вовсе и не сладкий, скорее горький, к тому же горячий и перехватывает горло. Ваш старый эль казался желанным только до тех пор, пока оставался запретным. Спасибо, больше не надо.

С легким поклоном – небрежным, но столь же грациозным, как и танец, – фея упорхнула прочь, к отцу.

Думаю, она была права: в юной леди семнадцати лет по-прежнему жила семилетняя девочка.

Грэхем в недоумении посмотрел ей вслед, да и весь вечер потом то и дело поглядывал в ее сторону, однако она его словно не замечала.

Когда всех пригласили в гостиную к трапезе, мисс Бассомпьер туда отправилась под руку с отцом: ее место было рядом с ним, взгляд и слух обращены к нему. Главными собеседниками в нашей маленькой компании оставались граф и миссис Бреттон, а Полина успешно исполняла роль преданного слушателя: внимательно следила за ходом разговора и даже время от времени вставляла пару слов, уточняя некоторые подробности. «А где ты был в это время, папа? Что ты тогда ответил? Расскажи миссис Бреттон, что случилось дальше», – таким образом побуждая графа к продолжению беседы и создавая видимость участия.

К бурному веселью она больше не вернулась: искра детской непосредственности угасла, – держалась мягко, задумчиво, как воспитанная леди. Особенно мило она желала доброй ночи: в общении с Грэхемом держалась с достоинством графини: легкая улыбка, спокойный поклон – так что и ему не оставалось ничего иного, кроме как принять самый серьезный вид и торжественно поклониться в ответ. Я видела, что он никак не может соединить в сознании танцующую фею и утонченную юную леди.

На следующий день, когда, свежие и дрожащие после холодного утреннего умывания, все мы собрались за завтраком, миссис Бреттон провозгласила, что в такую ужасную погоду ее дом сможет покинуть лишь тот, кого выгонит на улицу крайняя необходимость.

И правда, добровольный исход казался практически невозможным: нижнюю половину окон замело. Приложив усилия, можно было увидеть лишь сумрачное небо и битву ветра со снегом. Снегопад уже прекратился, однако выросшие за ночь сугробы разметало порывами ветра, кружило и затем они снова оседали, принимая фантастическую форму.

Юная графиня поддержала хозяйку, устраиваясь возле отцовского кресла:

– Папа никуда не поедет. Я прослежу. Ты ведь не поедешь в город, правда, папа?

– И да, и нет, – лукаво ответил мистер Хоум. – Если вы с миссис Бреттон будете добры ко мне: ласковы и внимательны, – если проявите заботу и уважение, то, возможно, после завтрака и задержусь на часок: посмотрю, не утихнет ли свирепый ветер. Но пока вы не предлагаете даже завтрак, вынуждаете не только мерзнуть, но и умирать с голоду!

– Быстрее! Пожалуйста, миссис Бреттон, налейте кофе! – умоляюще воскликнула Полина, подыграв отцу, – а я тем временем позабочусь о его других потребностях. Став графом, он требует очень много внимания.

Она взяла пару булочек, разрезала пополам и намазала маслом.

– Вот, папа, «пистолеты» заряжены. А здесь мармелад: тот самый, который подавали в Бреттоне. Тогда ты сказал, что он так хорош, словно изготовлен в Шотландии.

– Тот самый, который ваша светлость просила для моего мальчика. Помните? – заметила миссис Бреттон. – Забыли, как подходили ко мне, трогали за рукав и шептали: «Пожалуйста, мэм, дайте мне для Грэхема что-нибудь сладкое – немного мармелада, меда или джема?»

– Нет, мама, – возразил доктор Бреттон со смехом, но все-таки заметно покраснев, – ничего такого не было. Я не мог это любить.

– Что скажете, Полина? – обратилась миссис Бреттон к графине.

– Любил, да еще как, – подтвердила та.

– Не краснейте, Джон! – поддержал молодого человека мистер Хоум. – Лично я готов честно признаться: всегда любил сладкое и сейчас люблю. А Полли лишь проявила заботу о друге, что очень похвально. Это я научил ее хорошим манерам и не позволяю их забывать. Будь добра, Полли, передай вон тот кусочек языка.

– Пожалуйста, папа. Но помни, что ухаживаю я за тобой так старательно только для того, чтобы ты поддался на уговоры и на весь день остался в Террасе.

– Миссис Бреттон, – отозвался граф, – хочу вот избавиться от дочери, отправить ее в школу. Вы не знаете, есть здесь хорошие?

– Да вот, школа мадам Бек, где работает Люси, – ответила хозяйка.

– Мисс Сноу работает в школе?

– Да, учительницей, – подтвердила я, обрадовавшись возможности хоть что-то сказать, поскольку чувствовала себя неловко.

Миссис Бреттон и ее сын знали о моих обстоятельствах, однако граф и его дочь понятия не имели. Услышав о скромном положении в обществе, они могли слегка изменить свое сердечное отношение ко мне. Я говорила открыто и прямо, однако слова вызвали к жизни клубок неожиданных и непрошеных мыслей, заставивших невольно вздохнуть. Почти две минуты мистер Хоум не поднимал глаз от тарелки и молчал: возможно, не находил нужных слов или считал, что после признания подобного рода вежливость не допускает комментариев. Шотландцы известны своей гордостью. Каким бы скромным, простым в привычках и вкусах ни казался мистер Хоум, всегда чувствовалось, что и он не лишен изрядной доли национального характера. Была ли это ложная гордость? Было ли это истинное достоинство? В широком смысле оставляю вопрос без ответа, а лично от себя хочу заметить: и тогда, и всегда граф оставался истинным джентльменом.

Природа наделила его способностью чувствовать и думать, однако меланхолия накинула на чувства и мысли мягкое покрывало, после перенесенной утраты превратившееся в тучу. Он мало знал о Люси Сноу, а то, что знал, понимал не совсем верно. Порою ошибочные представления о моем характере вызывали у меня улыбку, особенно когда мой жизненный путь виделся на темной стороне холма. Он отдавал мне должное за попытки двигаться честно и прямо: при необходимости обязательно бы помог, – но, даже не имея возможности доказать расположение, все равно желал добра: смотрел только по-доброму, говорил неизменно добрым голосом.

– Нелегкая у вас работа, – проговорил он наконец. – Дай вам бог здоровья и сил. Желаю успеха.

Его дочь встретила новость не столь сдержанно: устремив на меня широко раскрытые глаза, полные удивления и едва ли не смятения, горячо воскликнула:

– Так вы учительница? Понятия не имела, чем вы занимаетесь, а спросить даже не догадывалась. Для меня вы всегда были просто Люси Сноу.

– А кем стала теперь? – не удержалась я.

– Да кем были, тем и остались. Но неужели вы преподаете здесь, в Виллете?

– Да.

– Вам нравится?

– Не всегда.

– А почему же тогда работаете?

Отец метнул на нее молниеносный взгляд, и я испугалась, что сейчас последует резкое распоряжение замолчать, однако он лишь сказал:

– Продолжай, Полли, продолжай свой катехизис. Покажи всем, какая ты умная. Если бы мисс Сноу покраснела и смутилась, мне пришлось бы приказать тебе придержать язык, и тогда мы оба провели бы остаток завтрака в позоре. Но поскольку она лишь улыбается, можешь продолжать свой перекрестный допрос. Итак, мисс Сноу, ответьте юной леди, почему вы продолжаете работать.

– Боюсь, главным образом ради тех денег, которые получаю.

– Разве не исключительно из филантропических убеждений? Мы с Полли сочли бы эту гипотезу самым приемлемым объяснением вашей эксцентричности.

– Нет. Нет, сэр. Скорее ради крыши над головой и спокойного сознания, что, работая на себя, я избавлена от унижения стать обузой для кого-то.

– Папа, можешь говорить что угодно, а мне жаль Люси.

– Возьмите свою жалость, мисс Бассомпьер, возьмите ее обеими ладонями, как неоперившегося цыпленка, который без разрешения выбрался из корзинки, верните в теплое гнездо сердца, откуда она выбралась, и откройте уши для моих слов. Если бы моей Полли довелось испытать неопределенную природу этого мира, то я бы хотел, чтобы она поступила так же, как Люси: стала работать на себя, чтобы не стать никому обузой.

– Да, папа, – покорно согласилась маленькая графиня и задумчиво добавила: – Ах, бедная Люси! Я всегда думала, что она богата, как и ее друзья.

– Ты просто маленькая глупышка, а вот я никогда так не думал. Если была возможность наблюдать за Люси, что удавалось нечасто, я всегда замечал, что она привыкла защищать, а не принимать защиту, действовать, а не ждать, пока ей помогут. Полагаю, эти качества оказали ей неоценимую помощь, и за них она еще не раз поблагодарит судьбу. Но вернемся к школе, – продолжил граф, оставив серьезный тон. – Как по-вашему, мисс Люси, мадам Бек примет мою Полли?

Я ответила, что, скорее всего, да: мадам обожает английских учениц, – и добавила:

– Если вы, сэр, сегодня же отвезете мисс Бассомпьер на рю Фоссет в своем экипаже, не сомневаюсь, что консьержка Розин не замедлит ответить на ваш звонок, а мадам поспешит надеть лучшую пару перчаток, чтобы принять вас в гостиной.

– В таком случае не вижу необходимости тянуть, – заключил мистер Хоум. – Миссис Херст сможет отправить следом то, что называет вещами своей молодой леди, а Полли уже сегодня сядет за учебники. Надеюсь, что вы, мисс Люси, не откажетесь время от времени присматривать за девочкой и сообщать мне, как она успевает. Надеюсь также, что вы, графиня Бассомпьер, одобряете мое решение.

Юная леди долго молчала, но наконец в некотором изумлении проговорила:

– Мне казалось, что я уже закончила образование.

– Это доказывает лишь то, что мы способны заблуждаться. Я придерживаюсь иного мнения, как и все, кто сегодня утром был свидетелем вашего глубокого знания жизни. Ах, моя девочка! Тебе еще предстоит столько узнать, так многому научиться! Собирайся, милая: мы сейчас же отправляемся к мадам Бек. Смотри: ветер стих, а я как раз закончил завтракать.

– Но, папа!.. А как же препятствие?

– Какое же? Я не вижу ни единого.

– Огромное препятствие, папа, и преодолеть его невозможно. Такое же большое, как ты в своем пальто, с сугробом на голове и плечах.

– Так оно и растает, как сугроб.

– Нет, слишком оно основательное. Это ты сам. Мисс Люси, предупредите мадам Бек, чтобы не реагировала на просьбы папы принять меня, потому что в итоге придется принять и его. Раз он меня дразнит, я тоже расскажу кое-что занятное, слушайте: примерно пять лет назад, когда мне исполнилось двенадцать, папа решил, что излишне меня балует и расту я не приспособленной к жизни и все такое прочее, и что спасти меня сможет только школа. Я плакала и просила сжалиться, однако месье Бассомпьер проявил каменную твердость и все-таки отправил меня в закрытое заведение. И что же в результате? Самым восхитительным образом он и сам поступил в школу: едва ли не каждый день приезжал меня навестить. Мадам Агреду ворчала, однако напрасно. В конце концов нас с папой вежливо попросили освободить почтенное учреждение от своего присутствия. Люси может рассказать мадам Бек об этой маленькой особенности: думаю, директриса имеет право знать, чего следует ждать от новой ученицы и ее папочки.

Миссис Бреттон спросила мистера Хоума, что тот может сказать в свое оправдание. Поскольку убедительных аргументов не последовало, против него было выдвинуто обвинение, и Полина восторжествовала.

Однако помимо лукавства и наивности она обладала и другими чертами. После завтрака, когда старшие ушли – должно быть, чтобы обсудить дела миссис Бреттон, – а Полина, Грэхем и я на короткое время остались втроем, детство мгновенно ее покинуло. В более близкой своему возрасту компании мисс Бассомпьер сразу превратилась в леди, даже лицо изменилось: то, что в общении с отцом придавало ему подростковое очарование, уступило место задумчивости и спокойствию.

Грэхем, несомненно, тоже заметил перемену. Несколько минут он провел возле окна, глядя на снег, а потом подошел к камину и присоединился к нам, однако уже без прежней легкости, поскольку найти подходящие темы для беседы оказалось нелегко. Доктор выбирал их осторожно, придирчиво и в конце концов туманно заговорил о Виллете, его жителях и достопримечательностях. Мисс Бассомпьер ответила вполне по-женски: в умной, не лишенной индивидуальности манере. Время от времени тон, взгляд, жест – скорее оживленный и быстрый, чем сдержанный и умеренный, – выдавали прежнюю маленькую Полли. И все же в облике и манерах появилось столько элегантности и даже блеска, столько спокойствия и светской грации, покрывавших все особенности слоем золота, что человек не столь чувствительный, как Грэхем, не осмелился бы принять их за важные признаки, ведущие к искренней непосредственности.

Оставаясь сдержанным и внешне спокойным, доктор Бреттон не переставал наблюдать. Ни один из мелких импульсов и естественных порывов не остался без его внимания. Он не пропустил ни единого характерного движения, ни единого сомнения в словах, ни единой неточности в произношении. Временами, когда говорила быстро, Полина все еще немного шепелявила, однако сразу спохватывалась и, краснея, старательно, по-ученически, столь же забавно, как сама небольшая ошибка, повторяла слово правильно.

Всякий раз, когда это случалось, доктор Бреттон улыбался. Постепенно в процессе общения скованность с обеих сторон отступала: если бы беседа продолжалась, то, полагаю, скоро бы стала простой и искренней. На лицо Полины уже вернулась живая, с ямочками, улыбка, а пару раз она даже забыла исправить неверно произнесенный звук. Не знаю как, но изменился и доктор Джон: нет, не стал веселее, не проникли в серьезный, внимательный взгляд ни насмешливость, ни легкомыслие, – однако обстановка стала казаться ему более располагающей, что немедленно отразилось в непосредственности реакции и обходительности речи. Как и десять лет назад, этим двоим было о чем поговорить: время не сузило жизненный опыт и не обеднило сознание. К тому же существуют натуры, взаимное влияние которых таково, что чем дольше они беседуют, тем больше общих тем находят. В дальнейшем из общения возникает близость, а близость перерастает в слияние.

Скоро доктору Бреттону надо было ехать: профессия не допускала ни послабления, ни отсрочки. Он вышел из комнаты, но потом вернулся, и, я уверена, вовсе не для того, чтобы забрать из ящика стола какие-то бумаги или карточку, а чтобы напоследок убедиться, что Полина и в самом деле такова, какой он ее запомнил, а не представил в искусственном, пристрастном свете, что не совершил продиктованной чувством ошибки. Нет! Впечатление оказалось верным! Возвращением он скорее приобрел, чем потерял: унес с собой прощальный взгляд – застенчивый, но очень мягкий, такой же прекрасный и невинный, как у олененка из зарослей папоротника или у ягненка – из луговой травы.

Оставшись вдвоем, мы с Полиной некоторое время молчали: обе достали рукоделие и прилежно занялись работой. Прежняя деревянная шкатулка графини сменилась новой, инкрустированной драгоценной мозаикой и обрамленной золотом. Едва справлявшиеся с иглой крошечные дрожащие пальчики по-прежнему остались крошечными, но приобрели проворство и мастерство, однако сосредоточенная линия бровей, легкое изящество манеры, быстрота движений, если приходилось поправить выбившийся локон или стряхнуть с шелковой юбки воображаемую пылинку, сохранились.

Тем утром мне не хотелось говорить: суровая мгла зимнего дня повергла в благоговейное молчание. Белая, бескровная страсть января еще не выплеснулась окончательно: метель бушевала, не теряя силы. Если бы рядом со мной в комнате сидела Джиневра Фэншо, то ни за что бы не позволила молча размышлять и слушать завывание ветра. Тот, кто только что лишил нас своего общества, послужил бы объектом неистощимого обсуждения. Как подробно, со всех сторон, она рассматривала бы представившуюся тему! Как настойчиво одолевала бы вопросами и предположениями! Как упорно донимала бы, терзая комментариями и признаниями, которых я не хотела слушать и мечтала избежать!

Полина раз-другой смерила меня спокойным, но проницательным взглядом темных глубоких глаз, губы ее приоткрылись было, словно хотели что-то сказать, но она деликатно заметила мою нерасположенность к беседе и сомкнула их.

Это ненадолго, сказала я себе, потому что редко приходилось встречать в представительницах своего пола способность к самоконтролю или готовность к самоотречению. Насколько я могла судить, возможность посплетничать – не важно, о чем или о ком – не ведала отказа.

Маленькая графиня оказалась приятным исключением: шила, пока не устала, а потом взяла книгу, причем по чистой случайности – с полки Грэхема. Это был старый фолиант – богато иллюстрированное изложение естественной истории. Десять лет назад мне часто доводилось видеть, как малышка стояла возле Грэхема, который держал книгу на коленях, и читала вслух, а когда урок заканчивался, умоляла рассказать о картинках.

Сейчас я внимательно наблюдала за юной леди: вот настоящая проверка той памяти, которой она хвасталась. Помнила ли она книгу?

Помнила ли? Несомненно. С каждой перевернутой страницей на лице появлялось новое выражение, и самым простым в бесконечной череде оказалось искреннее приветствие прошлого. Вернувшись к титульной странице, Полина посмотрела на написанное рукой школьника имя, и не просто посмотрела, а нежно провела по буквам кончиком указательного пальца, сопровождая действие бессознательной нежной улыбкой, превратившей прикосновение в ласку. Ей было очень дорого прошлое, однако она умела чувствовать, не изливая чувство потоком слов.

Почти час она стояла возле книжного шкафа: снимала с полок том за томом и заново знакомилась с каждым, – а закончив, без единого слова опустилась на низкую скамеечку, подперла щеку кулачком и задумалась.

Звук открывшейся внизу двери, поток холодного воздуха и голос отца, разговаривавшего в холле с миссис Бреттон, заставили ее вспорхнуть и улететь вниз.

– Папа, папа! Ты уезжаешь?

– Да, дорогая, мне нужно в город.

– Но там ведь ужасный холод!

Я услышала, как месье Бассомпьер демонстрирует дочери полную готовность противостоять стихии: убеждает, что наймет экипаж и спрячется от ветра, – и уговаривает не волноваться.

– Но обещай вернуться до темноты, и вместе с доктором Бреттоном, в экипаже. Ездить верхом сейчас опасно.

– Хорошо. Если встречу доктора Бреттона, непременно передам приказ леди позаботиться о драгоценном здоровье и вернуться домой не только как можно раньше, но и под моим присмотром.

– Да, непременно так и скажи: «Леди». Он подумает, что это матушка, и послушается. Папа, приезжай быстрее: я буду ждать, смотреть и слушать.

Дверь закрылась, экипаж мягко покатил по снегу, а Полина вернулась в гостиную в раздумьях и тревоге.

Весь день и вечер она ждала, смотрела и слушала, бесшумно вышагивая по гостиной, лишь время от времени прерывая бархатную поступь, чтобы, склонив голову, вслушаться в звуки, а точнее в тишину, так как ветер наконец стих. Освобожденное от снежного обвала небо выглядело обнаженным и бледным: мы хорошо видели его сквозь черные ветви аллеи вместе с полярным великолепием новогодней луны – белого ледяного шара. Экипаж вернулся, когда было еще не поздно, и Полина в этот вечер не исполнила приветственного танца. Едва отец вошел в комнату, она немедленно и безоговорочно взяла его в плен, заставив сесть на самое удобное место, и принялась осыпать нежными, прямо-таки медовыми, похвалами за то, что он не забыл про ее просьбу и приехал так рано. Казалось, этот сильный человек безоговорочно отдался во власть дочерней любви.

Грэхем вернулся через несколько минут после графа. Услышав шаги, Полина обернулась, и они перекинулись парой слов. Пальцы их на миг соприкоснулись, но девушка осталась возле отца, а доктор занял кресло в противоположном конце комнаты.

Хорошо, что миссис Бреттон и мистер Хоум могли разговаривать бесконечно: запас воспоминаний и рассуждений не иссякал, – иначе тем вечером в гостиной царило бы молчание.

После чая Полина устроилась возле лампы с иглой в руке и очаровательным золотым наперстком на пальце, однако говорить ей не хотелось, как и смотреть по сторонам. Грэхем, видимо, так вымотался за день, что тоже предпочитал больше слушать, чем говорить, и не сводил глаз с золотого наперстка, казавшегося не то яркой бабочкой, не то головой маленькой, юркой желтой змейки.

Глава XXVI

Похороны

С этого дня жизнь моя наполнилась разнообразием. Я теперь часто покидала школу, поскольку мадам Бек безоговорочно одобряла круг моих знакомств и с легкостью меня отпускала. Почтенная директриса с первого дня относилась ко мне не иначе как с уважением, а узнав, что я часто получаю приглашения из шато и роскошного отеля, сменила уважение на исключительное почтение, хотя нельзя сказать, что демонстрировала это чрезмерно. Особа светская до кончиков ногтей, она ни в чем не проявляла слабости: неизменно знала меру даже в преследовании собственных интересов, а самое корыстное стяжание выгоды сопровождала спокойствием и учтивостью. Не вызывая моего презрения приспособленчеством и подхалимажем, мадам Бек однажды тактично заметила, что радуется, когда связанные с ее заведением люди имеют друзей, способных улучшать и возвышать характер, а не портить и подавлять. Она никогда не хвалила ни меня, ни моих знакомых: лишь раз, когда сидела в саду с чашкой кофе и газетой, а я подошла попросить разрешения отлучиться вечером, милостиво высказалась: «Oui, oui, ma bonne amie: je vous donne la permission de coeur et de gré. Votre travail dans ma maison a toujours été admirable, rempli de zèle et de discrétion: vous avez bien le droit de vous amuser. Sortez donc tant que vous voudrez. Quant à votre choix de connaissances, j’en suis contente; c’est sage, digne, laudable»[221].

Она замолчала и вернулась к газете.

Читатель не осудит слишком строго одно удивительное обстоятельство: примерно в это же время запертый на три ключа пакет с пятью письмами исчез из моего бюро. Естественно, что, обнаружив пропажу, я поддалась жестокому отчаянию, однако уже в следующий момент сказала себе: «Терпение! Не говори ни слова, просто жди. Письма обязательно вернутся».

И они действительно вернулись: погостив в комнате мадам и пройдя авторитетное освидетельствование, оказались на месте целыми и невредимыми. Я обнаружила их уже на следующий день.

Интересно, что она подумала о моей переписке? Какую оценку дала эпистолярным способностям доктора Бреттона? В каком свете увидела часто очень глубокие мысли, неизменно здоровые, а порой оригинальные мнения, высказанные без претензий, в легком и живом стиле? Одобрила ли доброжелательный, полный мягкого юмора тон, доставлявший мне так много радости? Что подумала о немногих ласковых словах, разбросанных по страницам не густо, как бриллианты в долине Синдбада, а скупо – так же, как драгоценные камни лежат в невоспетых тайниках? О, мудрая властительница! Какое впечатление произвели на вас неброские достоинства искусно добытых золотых слитков?

Полагаю, пять писем заслужили благосклонную оценку. Однажды, после того как некая высшая сила позаимствовала их у меня (говоря о столь обходительной особе, следует употреблять осторожные выражения), я почувствовала на себе сосредоточенный, внимательный, слегка озадаченный, но вовсе не злобный взгляд. Произошло это во время перемены, когда ученицы на пятнадцать минут вышли во двор, чтобы немного размяться. Мы с мадам Бек остались в первом классе вдвоем. Когда взгляды встретились, она проговорила, выразив присущие гибкому уму оригинальные мысли:

– Il y a quelque chose de bien remarquable dans le caractère Anglais[222].

– Как это, мадам?

– Je ne saurais vous dire «как», mais, enfin, les Anglais ont des idées a eux, en amitié, en amour, en tout. Mais au moins il n’est pas besoin de les surveiller[223].

Объяснившись столь изысканным способом, она встала и, словно пони, бодро выбежала из класса.

Значит, можно надеяться, что в будущем мои письма останутся на месте, подумала я.

Увы! Что-то стремительно увлажнило мои глаза, затуманило зрение, стерло из виду и класс, и сад, и яркое зимнее солнце. Да, я просто вспомнила, что больше никогда не получу писем, подобных тем, какие она читала. Последнее пришло давно. Благословенная река, на берегах которой я недолго нежилась, отведав несколько капель живительной влаги, выбрала новое русло, оставив мою хижину и поле засыхать в одиночестве, и понесла свое богатство в далекие края. Изменение настолько понятное, справедливое и естественное, что в голову не приходило ни единого осуждающего слова. Но я любила свой Рейн, свой Нил, почти поклонялась своему Гангу и жалела, что могучий поток прокатится мимо, исчезнет, словно мираж. Обладая немалой выдержкой, я все-таки не отличалась железным характером: руки и стол быстро намокли от слез. Плакала я недолго, но бурно и горько, а потом «надежда, которую ты оплакиваешь, страдала сама и заставляла много страдать тебя. Она не умерла, пока время не пришло окончательно: после такой долгой агонии смерть должна казаться желанной».

Я старалась примирить надежду с мыслью о кончине. Действительно, долгая боль превратила терпение в привычку. Не оставалось ничего иного, кроме как закрыть надежде глаза, набросить на лицо покрывало и скрестить ее руки в положении вечного покоя.

И все же следовало убрать письма подальше от чужих глаз. Те, кто пережил потерю, всегда ревностно собирают и прячут воспоминания: невозможно бесконечно и постоянно страдать, когда каждую секунду сердце пронзает горькое сожаление.

В один из четвергов, в наполовину свободный день, я обратилась к своим сокровищам, чтобы окончательно решить, куда их спрятать, и обнаружила – причем теперь уже с острым раздражением, – что они опять побывали в чужих руках. Сверток оставался на месте, однако ленточку явно развязывали, да и другие признаки указывали на то, что шкатулка подверглась осмотру.

Чаша терпения переполнилась. Мадам Бек отличалась редкой проницательностью, к тому же обладала ясным умом и здравомыслием. То, что ей хотелось знать, что хранится в моей шкатулке, и ознакомиться с содержанием писем, казалось неприятным, но все-таки терпимым условием школьной жизни. Маленький инквизитор из ордена иезуитов, она могла увидеть происходящее в правильном свете и понять в неискаженном смысле, но то, что она делилась полученной таким сомнительным способом информацией и даже, возможно, с кем-то обсуждала священные для меня строки, стало бы жестоким ударом. И все же серьезные основания для опасения существовали; я даже догадывалась, кто именно разделил интерес госпожи. Родственник, месье Поль Эммануэль, провел вчерашний вечер в гостях у мадам. Она имела обыкновение постоянно с ним советоваться и обсуждать вопросы, которые больше никому не доверяла. Сегодня утром, в классе, джентльмен одарил меня взглядом, который вполне мог позаимствовать у Вашти. Тогда я не поняла смысла зловещего огня, однако сейчас смогла осознать в полной мере. По моему мнению, месье Эммануэль не был склонен относиться ко мне справедливо, судить объективно и доброжелательно. Я всегда ощущала в нем подозрение и предвзятость. Мысль, что дружеские письма уже побывали и снова могли оказаться в чужих руках, ранила душу.

Что делать, чтобы избежать унизительной слежки? В каком углу странного дома искать безопасность и надежность? Где ключ сможет защитить, а замок окажется барьером?

На чердаке? Нет, чердак мне совсем не нравился, к тому же все стоявшие там комоды и ящики покрылись плесенью и не запирались. Крысы прогрызли истлевшее дерево, а мыши свили гнезда среди грязного содержимого. Мои волшебные письма (по-прежнему драгоценные, хотя и оскверненные чужими руками) могли послужить пищей грызунам и пасть жертвой сырости. Нет, чердак не годился. Но тогда что же?

В глубокой задумчивости сидела я в спальне на подоконнике. Стоял ясный морозный день. Уже клонившееся к закату зимнее солнце спокойно освещало верхушки деревьев и кустов запретной аллеи. Огромная старая груша – «груша монахини» – возвышалась подобно скелету дриады: серому, костлявому, неприкрытому. Внезапно в голову пришла одна из тех причудливых идей, которые порой посещают одиноких людей, и я, надев пальто и шляпу, отправилась в город, в старинный квартал, таинственные темные улицы которого не раз неосознанно выбирала в минуты меланхолии. Проблуждав некоторое время по кривым переулкам, я пересекла пустынную площадь и внезапно оказалась перед неким подобием ломбарда – маленькой лавкой, торговавшей старинными вещами. Мне требовалась металлическая коробка, которую можно было бы запечатать, или какая-то герметично закрывающаяся емкость: кувшин или бутылка. Среди множества разнообразных причудливых предметов нашелся подходящий стеклянный сосуд.

Я смастерила из писем небольшой рулон, завернула его в промасленный шелк, перевязала бечевкой и попросила старого торговца-еврея заткнуть бутылку пробкой и запечатать воском. Исполняя просьбу, он то и дело с подозрением поглядывал на меня из-под густых снежно-белых бровей: наверное, подозревал, что готовится черное дело. Мне же процедура доставляла странное, жуткое чувство: нет, не удовольствие, а скорее удовлетворение, хоть и горькое. Порыв, заставивший это сделать, и настроение, в котором я находилась, напомнили мне вечер исповеди. В пансионат я вернулась уже затемно, но к ужину успела. В семь взошла луна. В половине восьмого пансионерки и учительницы занялись приготовлением уроков, а мадам Бек скрылась на своей половине вместе с матушкой и детьми. Приходящие ученицы разъехались по домам; и Розин, покинув боевой пост, ушла из вестибюля. Когда все в доме наконец-то стихло, я закуталась в шаль, взяла запечатанный сосуд, прокралась через первый класс в беседку, а оттуда вышла в запретную аллею.

Мафусаил в виде груши стоял в дальнем конце сада, неподалеку от моей скамейки, величественно и мрачно возвышаясь над кустами и молодыми деревьями. Несмотря на почтенный возраст, дерево оставалось очень крепким, и только внизу, возле корней, образовалось глубокое пустое пространство – нечто вроде дупла. Я знала о тайнике, скрытом от посторонних глаз плющом и другими вьющимися растениями, и решила спрятать сокровище именно здесь. Больше того: вместе с письмами следовало предать земле и свое горе, над которым проливала слезы, заворачивая его в промасленный шелк.

Я раздвинула плющ и нашла дупло – достаточно просторное, чтобы спрятать сосуд, – и засунула бутылку как можно глубже. В дальнем конце сада, в сарае, хранились остатки материалов от недавнего ремонта. Я принесла оттуда плитку, прикрыла ею дупло, укрепила цементом, забросала углубление землей и наконец вернула на место плющ. Закончив работу, прислонилась к дереву, чтобы, подобно любому скорбящему, побыть возле свежей могилы.

Вечерний воздух оставался очень тихим, хотя и мутным от странного тумана, превратившего лунный свет в серебряную дымку. То ли сам воздух, то ли туман обладал неким свойством – возможно, электрическим, – подействовавшим на меня особым образом. Я почувствовала себя так же, как той ночью год назад в Англии, когда небо осветилось северным сиянием. Тогда, затерявшись в полях, я остановилась, чтобы увидеть боевой сбор поднявших знамена войск, волнение сомкнутых копий, быстрое восхождение гонцов из-под Полярной звезды к темному высокому замковому камню небесного свода. Я ощущала себя не счастливой – вовсе нет, – но наполненной новой, многократно укрепленной силой.

Если жизнь – война, то мне предстояло воевать в одиночку. Сейчас я думала о том, как покинуть зимние квартиры, как оставить лагерь, бедный едой и теплом. Возможно, ради благой перемены предстояло вновь сразиться с судьбой. Если так, то я не боялась битвы: терять все равно было нечего, – но что, если Богом предназначена победа? Какая дорога открыта, какой план надежен?

Я все еще искала ответ на этот вопрос, когда недавно тусклая луна внезапно прояснилась и засияла ярче. Передо мной лег белый луч, очертив отчетливую тень. Я присмотрелась, желая понять причину неожиданно возникшего в темной аллее силуэта. Спустя секунду он приобрел контраст белого и черного цветов и мгновенно трансформировался. Я стояла в трех ярдах от высокой, одетой в черный саван женщины с белоснежным покрывалом на голове.

Прошло пять минут. Я не убежала и не вскрикнула, и поскольку она не двигалась, решилась спросить:

– Кто вы? И зачем приходите ко мне?

Она молчала. Лица не было, не было черт: все пространство ниже лба скрывала белая вуаль, – однако глаза пристально смотрели на меня.

Я ощутила если не отвагу, то отчаяние – а отчаяние часто способно заменить мужество, – шагнула вперед и вытянула руку, чтобы прикоснуться к ней. Монахиня отступила. Я сделала еще несколько шагов, и беззвучное отступление превратилось в бегство. Между мной и странным объектом преследования возникла масса кустов, вечнозеленых растений – лавров и густых тисов. Преодолев препятствие, я оглянулась, но ничего не увидела, и немного подождав, произнесла:

– Если у вас есть послание к людям, вернитесь и передайте его.

Ответа не последовало.

В этот раз рядом не оказалось доктора Джона, чтобы попросить помощи; не оказалось никого, чтобы можно было бы шепнуть: «Я опять видела монахиню».

Полина Мэри часто приглашала меня на рю Креси. В прежние времена, в Бреттоне, хотя она и не проявляла особой привязанности, мое присутствие стало для нее чем-то вроде неосознанной необходимости. Стоило мне уйти в свою комнату, как она тут же бежала следом, приоткрывала дверь, заглядывала и безапелляционным тоном приказывала: «Спускайтесь. Почему сидите здесь одна? Пора вернуться в гостиную!»

В том же духе юная леди командовала и сейчас: «Оставьте рю Фоссет. Переезжайте сюда и живите с нами. Папа даст вам намного больше, чем вы получаете у мадам Бек».

Мистер Хоум действительно предлагал сумму, в три раза превышающую мое нынешнее жалованье, если соглашусь занять место бонны при его дочери, но я отказалась, и думаю, что отказалась бы, даже если бы была еще беднее, обладала куда более скудными возможностями и жалкими видами на будущее, потому что не испытывала стремления участвовать в чужой жизни. Я умела учить, умела давать уроки, но служить то ли частной гувернанткой, то ли компаньонкой не могла. Вместо того чтобы занять подобную должность в богатом доме, скорее согласилась бы работать горничной: купила бы пару плотных перчаток и принялась подметать лестницы и спальни, чистить камины и мыть окна – в покое и независимости. Чем служить компаньонкой, лучше штопать рубашки и голодать. Я не видела себя в роли тени блестящей мисс Бассомпьер. Часто натура склоняла меня к уединению и застенчивости: нрав мой отличался скромностью, – но незаметность и пассивность требовали доброй воли – такой, чтобы прочно удерживала за учительским столом среди теперь уже привычных учениц первого класса школы мадам Бек. Эта воля помогала оставаться в одиночестве – будь то в постели в общей спальне или в саду, на скамейке, которая уже стала называться моей. Данные природой и развитые трудом способности и умения не обладали свойством гибкости и податливости, не могли превратиться в оправу любой драгоценности, фон любой красоты, придаток любого величия христианского мира. Не сближаясь, мы с мадам Бек отлично друг друга понимали. Я не стала ни ее компаньонкой, ни гувернанткой ее детей. Она сохранила мне свободу, не привязав ни к себе самой, ни даже к своим интересам. Однажды, когда болезнь близкой родственницы заставила ее на две недели покинуть школу, она вернулась в тревоге за судьбу своего детища и с удивлением обнаружила, что все по-прежнему шло по раз и навсегда заведенному порядку, без нарушений и явной безответственности. В знак признательности за преданность она сделала подарок каждой из учительниц, а ко мне явилась в полночь и заявила, что подарка не приготовила, откровенно пояснив: «Благодарность за верность необходима таким, как Сен-Пьер. Если же я попытаюсь отблагодарить вас, то между нами возникнет непонимание, а возможно, и холодность. Могу, однако, сделать для вас кое-что приятное: оставить наедине со свободой: c’est-ce que je ferai»[224].

Мадам Бек сдержала слово и с этого момента устранила все оковы, даже самые мелкие. Таким образом, я получила удовольствие добровольного соблюдения правил, радость удвоенной работы и удвоенного усердия в отношении учениц своего класса.

Что же касается Полины Мэри де Бассомпьер, то я с удовольствием ее навещала, хотя и не соглашалась жить в непосредственной близости. Скоро эти визиты убедили меня в том, что – даже временное и добровольное – мое присутствие ненадолго останется для нее необходимым. Однако месье Бассомпьер оставался глухим к важному предположению, слепым к возможности. Подобно своевольному ребенку, он отказывался замечать признаки, симптомы, начальные проявления процесса, который не смог бы одобрить на заключительной стадии.

Я пыталась понять, насколько искренне граф принимал то, что происходило у него на глазах. Трудно сказать. Много времени он уделял научным интересам, неизменно сохраняя остроту восприятия, прилежание и даже некоторую склонность к полемике, однако оставался чересчур доверчивым и наивным в житейских вопросах. По-моему, до сих пор он считал свою «доченьку» ребенком и не допускал мысли, что другие могут видеть ее в ином свете, любил порассуждать о том, что произойдет, когда Полли станет взрослой и превратится в истинную леди. Стоя возле кресла отца, Полина Мэри иногда с улыбкой сжимала его голову и целовала седые кудри, а порой надувала губки и недовольно встряхивала локонами, но ни разу не сказала: «Папа, я уже взрослая».

С каждым из нас она держалась по-разному. С отцом по-прежнему вела себя по-детски: нежно, игриво и весело. В общении со мной выглядела серьезной и настолько женственной, насколько позволяли чувства и мысли. С миссис Бреттон оставалась послушной и доверчивой, но не открытой. С Грэхемом была застенчивой, подчас даже слишком, временами старалась казаться холодной, а порой пыталась отстраниться. Звук его шагов заставлял ее вздрагивать, появление в комнате повергало в молчание. Когда он к ней обращался, ответам недоставало свободы. Когда уходил, она испытывала раздражение и недовольство собой. Даже граф заметил эту особенность:

– Моя маленькая Полли, ты ведешь слишком замкнутую жизнь. Если вырастешь такой стеснительной, то вряд ли легко найдешь свое место в обществе. С доктором Бреттоном держишься как чужая. Почему? Разве забыла, что в детстве питала к нему самые теплые чувства?

– Ты прав, папа, – подтвердила мисс Бассомпьер своим суховатым, но все же милым и простым тоном.

– Разве теперь он тебе не нравится? Что нужно сделать, чтобы это исправить?

– Ничего. Он мне немного нравится, но мы отдалились друг от друга.

– Значит, уничтожь возникшее расстояние, Полли. Не стесняйся и говори свободно, как ты умеешь.

– Доктор Бреттон и сам мало говорит. Может, боится меня? Как ты думаешь, папа?

– Какой же мужчина не испугается такой суровой молчаливой леди?

– Тогда скажи ему, чтобы не обращал на это внимания, объясни, что таков мой характер и никакого умысла здесь нет.

– Характер, маленькая болтушка? Да ничего подобного – просто каприз!

– Хорошо, папа. Постараюсь исправиться.

На следующий день я наблюдала за попыткой юной леди с очаровательной грацией любезно побеседовать с доктором Бреттоном на светские темы. Неожиданная разговорчивость мисс Бассомпьер вызвала на лице гостя умиротворение. Внимательно ее выслушав, он ответил так мягко и нежно, словно в воздухе висела тонкая паутинка счастья, которую ничего не стоило повредить слишком глубоким дыханием. Невозможно отрицать, что робкая, но искренняя попытка завязать дружбу была очень трогательной.

После ухода доктора Полина подошла к креслу отца.

– Доволен, папа? Я вела себя правильно?

– Моя Полли держалась как королева. Если процесс совершенствования продолжится, скоро начну ею гордиться. Через некоторое время увидим, с каким спокойным, величавым достоинством она принимает моих гостей. Нам с мисс Люси придется отточить свои манеры, чтобы не оказаться в тени. И все же, дорогая, иногда в твоей речи появляется легкая дрожь, запинки и даже шепелявость, как будто тебе все еще шесть лет.

– Нет, папа! – возмущенно возразила девушка. – Не может быть!

– Что же, пусть мисс Люси нас рассудит. Разве, отвечая на вопрос доктора Бреттона, видела ли она дворец князя Буа л'Этанга, Полли не сказала, что была там «нешколько раж»?

– Папа, ты надо мной смеешься! Я давно уже произношу все звуки так же чисто, как ты. Но признайся: ты заставляешь меня проявлять особую вежливость к доктору Бреттону, потому что он тебе очень нравится?

– Несомненно. Ценю его как давнего знакомого. Кроме того, он прекрасный сын, добрый человек и отличный специалист. Так что есть за что похвалить парня.

– Парня! Ах, шотландец! Папа, а у тебя эдинбургский акцент или абердинский?

– И тот и другой, дорогая. Конечно, есть немного и от Глазго. Именно это помогает мне так хорошо говорить на местном наречии: настоящий шотландец всегда быстро учит франкский.

– Франкский! И опять по-шотландски. Неисправимый горец! Тебе тоже необходимо учиться!

– Что же, Полли, поручаю тебе уговорить мисс Люси взять нас обоих в ученики: тебя научить правильно себя вести, а меня – правильно говорить по-английски.

Мнение, почему-то составленное месье Бассомпьером о «мисс Люси», казалось мне чрезвычайно любопытным. Какие противоречивые свойства мы обнаруживаем в собственном характере, воспринимая его глазами окружающих! Мадам Бек считала меня сухим «синим чулком»; мисс Фэншо видела язвительной, ироничной и даже циничной; мистер Хоум возвел на пьедестал в качестве образцовой учительницы – воплощения спокойного благоразумия, – возможно, слишком традиционной, строгой и щепетильной, но все равно идеально подходившей на роль гувернантки. Профессор Поль Эммануэль, в свою очередь, никогда не упускал возможности подчеркнуть вспыльчивость и безрассудство моей натуры – авантюрной, непокорной и дерзкой. Все эти характеристики казались всего лишь забавными. Если кто-то знал меня по-настоящему, то только маленькая Полина Мэри.

Поскольку я отказалась стать официальной оплачиваемой компаньонкой, хотя и находила общество мисс Бассомпьер приятным и гармоничным, она убедила меня вместе заниматься, чтобы общаться часто и регулярно, а в качестве предмета предложила немецкий язык, который, подобно мне, считала трудным. Мы договорились брать уроки у приглашенной на рю Креси учительницы и, таким образом, каждую неделю проводить вместе несколько заранее определенных часов. Месье Бассомпьер встретил инициативу с одобрением: совместные занятия вполне соответствовали его желанию как можно чаще видеть мадемуазель Минерву Серьезную в обществе горячо любимой дочурки.

Другой судья-самозванец, профессор с рю Фоссет, каким-то тайным шпионским способом обнаружил, что я уже не сижу безвылазно в школе, а ухожу регулярно, в определенные дни и часы, и не смог отказать себе в удовольствии организовать наблюдение. Ходили слухи, что месье Поль Эммануэль вырос среди иезуитов. Я бы с готовностью приняла эту версию, если бы наблюдатель лучше замаскировал маневры. В данном случае возникали сомнения. Трудно было представить более простодушного интригана, более наивного и бесхитростного сплетника. Он имел обыкновение анализировать собственные махинации, тщательно разрабатывать козни, а потом хвастаться, объясняя их достоинства. Однажды утром подошел ко мне и торжественным шепотом заявил, что не спускает с меня глаз, так как считает необходимым исполнить дружеский долг и не может оставить без присмотра. Мои действия в настоящее время казались ему очень сомнительными: он не знал, как следует их понимать, и считал кузину Бек виновной в непоследовательном поведении учительницы ее школы. Разве может особа столь серьезного призвания, как педагогика, общаться с графами и графинями, проводить время в отелях и шато? Я казалась ему абсолютно en l’air[225], так как, по его наблюдениям, покидала стены пансионата едва ли не шесть дней в неделю.

– Месье преувеличивает, – ответила я. – Действительно, в последнее время появилась возможность немного разнообразить жизнь, но исключительно в меру необходимости, ни в коем случае не злоупотребляя привилегией.

– Необходимость! Что еще за необходимость? Надеюсь, вы в добром здравии? Необходимо разнообразие, подумать только!

Мне было предложено обратиться к католическим святым и почитать жития. Целомудренные отцы церкви не просили разнообразия.

Не знаю, какое выражение появилось на моем лице во время рассуждений профессора, однако он нашел повод для новых обвинений: на сей раз я была уличена в безрассудстве, светскости и эпикурействе; в стремлении к роскоши и лихорадочной жажде пустой, суетной жизни. Оказалось, что в характере моем нет ни dévouement[226], ни récueillement[227]. Кроме того, в нем отсутствуют такие добродетели, как праведность, вера, самопожертвование и самоунижение. Понимая бесполезность ответа, возражения или оправдания, я молча продолжала проверять тетради.

Профессор заявил, что не видит во мне ничего христианского: подобно многим протестантам я погрязла в гордыне и своеволии язычества.

Я слегка отвернулась и еще глубже забилась под крыло молчания.

Заскрипев зубами, месье издал неопределенный звук. Разумеется, это не могло быть juron[228], однако могу поручиться, что услышала слово «sacré»[229]. Должна с горечью сообщить, что тот же самый эпитет повторился с недвусмысленным добавлением тысячи разнообразных наименований, когда, два часа спустя, я прошла мимо него, направляясь на рю Креси, на урок немецкого языка. В некоторых отношениях месье Поля следовало считать лучшим человеком на свете, но в то же время трудно было найти более злого, язвительного деспота.

Нашей преподавательнице немецкого языка, фрейлейн Анне Браун, сердечной женщине лет сорока пяти, наверное, стоило бы жить во времена королевы Елизаветы, так как и на первый, и на второй завтрак она предпочитала пиво и бифштекс. Кроме того, прямая, откровенная немецкая душа испытывала жестокие мучения в условиях, как она говорила, нашей английской сдержанности, хоть мы и старались вести себя как можно сердечнее. Нет, конечно, не хлопали учительницу по плечу, а если и научились целовать в щеку, то спокойно, без громкого взрывного чмоканья. Эти упущения чрезвычайно огорчали и удручали фрейлейн, однако в целом мы прекрасно ладили. Привыкнув обучать иностранных девушек, которые ни за что в жизни не стали бы заниматься самостоятельно, не подумали бы преодолеть трудности с помощью усердия и размышления, она не уставала поражаться нашим успехам – весьма, впрочем, скромным. В ее представлении мы были парой удивительных существ: холодных, гордых и сверхъестественно умных.

Возможно, юная леди и правда отличалась некоторой гордостью и привередливостью: впрочем, обладая природной утонченностью и красотой, она имела право на такие черты, – однако считаю, что приписывать их мне было бы грубой ошибкой. Я никогда не уклонялась от теплого приветствия, в то время как Полина при любой возможности его избегала. В моем оборонительном арсенале не числилось такого оружия, как холодное презрение, а Полина всегда держала его остро отточенным, поэтому любая грубая немецкая шутка немедленно натыкалась на металлический блеск клинка.

Честная фрейлейн Анна в некоторой степени ощущала разницу. Испытывая благоговейный страх перед графиней Бассомпьер – подобием неземной нимфы Ундины, – она обращалась за утешением ко мне, как к существу смертному и более доступному.

Нашей любимой книгой для чтения и перевода стал сборник баллад Шиллера, и Полина скоро научилась прекрасно их читать. Фрейлейн слушала ее с широкой довольной улыбкой и говорила, что голос звучит словно музыка. Переводила графиня также очень хорошо: живым, естественным языком, окрашенным тонким поэтическим чувством. Щеки ее расцветали румянцем, губы трепетали в нежной улыбке, прекрасные глаза то вспыхивали ярким светом, то туманились легкой дымкой. Любимые стихи Полина учила наизусть и часто декламировала, когда мы оставались вдвоем. Особенно ей нравилась «Жалоба девушки»: она с удовольствием повторяла слова, чувствуя в звучании красивую печальную мелодию. Правда, смысл баллады ее не устраивал. Однажды вечером, сидя у камина, графиня пробормотала:

Du Heilige, rufe dein Kid zurück,

Ich habe genossen dasirdische Glück,

Ich habe gelebt und geliebet![230]

– Отжила, отлюбила, – повторила Полина. – Разве в этом заключена вершина земного счастья, смысл жизни – в любви? Не думаю. Любовь может принести глубокое несчастье, оказаться пустой тратой времени и бесплодным мучением. Если бы Шиллер сказал «была любима», то надежнее приблизился бы к правде. Люси, разве быть любимой не лучше, чем любить?

– Возможно, так и есть. Но зачем рассуждать на эту тему? Что для вас любовь? Что вы о ней знаете?

Она густо покраснела – то ли от негодования, то ли от стыда – и воскликнула:

– Нет, Люси! От вас я этого не потерплю! Папа может видеть во мне ребенка: меня такое отношение вполне устраивает, – но вы-то знаете и не откажетесь подтвердить, что скоро мне исполнится девятнадцать!

– Да хотя бы двадцать девять! Невозможно предварять чувства обсуждением и беседой. Не станем говорить о любви.

– Конечно, конечно! – горячо и поспешно возразила Полина. – Можете сколько угодно меня сдерживать. Но в последнее время я уже говорила о любви, причем не раз. И даже слышала презрительные суждения, которых вы бы не одобрили.

Раздосадованная, торжествующая, очаровательная, непослушная юная графиня рассмеялась. Я не поняла, что она имела в виду, но спрашивать не стала, пребывая в глубоком замешательстве. Заметив, однако, в выражении лица абсолютную невинность в сочетании с мимолетным упрямством и раздражением, все же уточнила:

– Кто это говорит о любви презрительно? Кто из ваших близких знакомых осмелился?

– Люси, эта особа иногда доводит меня до отчаяния. Не хочу с ней общаться, не хочу даже видеть.

– Но кто же это, Полина? Право, теряюсь в догадках.

– Это… это кузина Джиневра. Всякий раз, когда ее отпускают к миссис Чолмондейли, она приезжает сюда и, застав меня одну, начинает рассказывать о поклонниках. Любовь, тоже мне! Вы бы слышали, что она говорит о любви!

– Слышала, – сказала я холодно. – В целом, наверное, вам она говорила то же самое, что и мне. Не стоит сожалеть: ничего страшного не случилось, – и все же нельзя позволять Джиневре влиять на вас. Смотрите поверх ее головы и ее сердца.

– Она очень плохо на меня влияет: у нее прямо-таки талант разрушать счастье и ломать взгляды на жизнь. Ранит прямо в сердце, причем в качестве оружия использует самых дорогих мне людей.

– Но что же говорит мисс Фэншо, Полина? Поделитесь хотя бы в общих чертах. Может, еще не поздно что-то исправить.

– Унижает людей, которых я давно и высоко ценю: не жалеет никого – ни миссис Бреттон, ни… Грэхема.

– Согласна, но, полагаю, каким-то образом связывает их обоих со своей… любовью?

– Джиневра высокомерна и, по-моему, лжива. Вы знаете доктора Бреттона. Точнее, мы обе его знаем. Он может казаться беспечным или гордым, но разве когда-нибудь вел себя униженно или рабски? А Джиневра изо дня в день рассказывает, что он едва ли не ползает перед ней на коленях, преследует словно тень. Она оскорбляет его и отвергает, а он все равно влюбленно умоляет. Люси, разве это может быть правдой?

– Не исключено, что когда-то доктор Бреттон действительно считал Джиневру красивой. Мисс Фэншо по-прежнему выдает его за своего поклонника?

– Да, и утверждает, что может выйти за него замуж, как только сочтет нужным: хоть завтра, – а он преданно дожидается ее согласия.

– Должно быть, подобные выдумки и послужили причиной замеченной мистером Хоумом холодности вашего поведения.

– Скорее заставили усомниться в характере Грэхема. Однако безоговорочного доверия рассказы Джиневры не внушают. По-моему, она значительно преувеличивает и даже фантазирует. Вот только не знаю, до какой степени.

– А что, если испытать мисс Фэншо на правдивость? Дать ей возможность продемонстрировать ту силу, которой она хвастается?

– Можно сделать это уже завтра. Папа пригласил на ужин нескольких ученых джентльменов. Среди них и Грэхема. Оказывается, он тоже ученый, причем занимается сразу несколькими серьезными вопросами. Конечно, мне будет трудно сидеть за столом одной в такой компании: вряд ли я смогу найти общие темы с парижскими академиками, и все светские манеры окажутся под угрозой. Вы с миссис Бреттон должны мне помочь, Джиневра не упустит такого момента – ей достаточно одного слова.

– Да. В таком случае передам приглашение, и она получит возможность подтвердить свой невероятный успех.

Глава XXVII

Отель «Креси»

Следующий день оказался более оживленным и наполненным событиями, чем мы – или, по крайней мере, я – ожидали. Королевство Лабаскур праздновало день рождения одного из принцев – кажется, старшего, герцога Дидонно. В его честь отменили занятия в школах и в главном Атенеуме. Студенты этого заведения сочинили поздравительный адрес, вручение которого должно было состояться в зале, где ежегодно проводились экзамены и распределялись призы. После торжественной церемонии предполагалось выступление одного из профессоров.

Несколько ученых друзей месье Бассомпьера имели отношение к Атенеуму и ожидались на мероприятии наряду с глубоко почитаемым руководителем муниципалитета месье Стасом, бургомистром, а также с родителями и родственниками студентов Атенеума. Друзья пригласили на торжество месье Бассомпьера, а составить компанию отцу предстояло его очаровательной дочери. Полина, в свою очередь, прислала записочку с просьбой составить компанию ей нам с Джиневрой.

Когда мы переодевались в спальне на рю Фоссет, мисс Фэншо неожиданно рассмеялась.

– В чем дело? – спросила я, когда Джиневра вдруг неожиданно замолчала и с интересом посмотрела на меня.

– Так странно. Мы с вами внезапно оказались на одном уровне: вращаемся в общем кругу, среди общих знакомых, – ответила она с обычной наполовину честной, наполовину дерзкой прямотой.

– Что ж, пожалуй. Ваши недавние связи не вызывали уважения: миссис Чолмондейли и ее компания никогда бы меня не устроили.

– Кто же вы на самом деле, мисс Сноу? – спросила Джиневра с таким откровенным и нескрываемым любопытством, что я тоже не удержалась от смеха. – Когда-то называли себя гувернанткой. Действительно: начинали с того, что сидели с детьми мадам Бек. Собственными глазами видела: словно нянька, носили на руках маленькую Жоржетту. И вот теперь мадам Бек проявляет к вам больше уважения, чем к парижанке Сен-Пьер, а маленькая гордячка, моя кузина, видит в вас лучшую подругу.

– И правда удивительно! – согласилась я, немало развеселившись от ее искреннего недоумения. – Действительно, кто же я на самом деле? Не исключено, что некий замаскированный персонаж. Жаль только, внешность не соответствует статусу.

– Вам такая честь совсем не льстит, – продолжила Джиневра. – Принимаете все невозмутимо, со странным спокойствием. Если и в самом деле, как я считала раньше, вы ничего собой не представляете, то, должно быть, невероятно сильны.

– Ничего собой не представляю, как вы раньше считали! – повторила я и почувствовала, что неумолимо краснею, хотя и не рассердилась: разве важно, что школьница неумело и бестактно использует слова «кто-то» и «никто»?

Я ограничилась замечанием, что едва ли могу принять откровение в качестве любезности, и спросила, считает ли она правильным вгонять собеседника в краску.

– Невозможно не удивляться некоторым обстоятельствам, – не унималась мисс Фэншо.

– Удивляться чудесам собственного изобретения – похвальное умение. Вы готовы?

– Да. Позвольте взять вас под руку.

– Это ни к чему. Лучше пойдемте рядом.

Мисс Фэншо имела обыкновение обрушивать на спутника весь свой вес. Не будучи ни джентльменом, ни тем более ее поклонником, я старалась этого избежать.

– Ну вот опять! – воскликнула Джиневра. – Предлагая пойти под руку, я хотела выразить одобрение вашему платью и внешнему виду. Надеялась сделать комплимент.

– Неужели? Иными словами, собирались продемонстрировать, что не стыдитесь показаться со мной на улице? Что, если миссис Чолмондейли будет ласкать собачку возле окна или полковник Амаль ковырять в зубах на балконе, и оба случайно нас заметят, не сгорите от позора за свою спутницу?

– Да, – подтвердила мисс Фэншо с прямотой, составлявшей лучшее свойство ее характера и придававшей честную простоту любым глупостям. В этом заключалась соль, единственная скрепляющая черта характера, во всем остальном непригодного к существованию.

Право прокомментировать это «да» я предоставила выражению собственного лица. Точнее, нижняя губа добровольно опередила язык. Разумеется, среди тех чувств, которые выразил мой взгляд, не нашлось ни почтения, ни торжественности.

– Презрительное, насмешливое создание! – продолжила возмущаться мисс Фэншо, когда мы пересекли большую площадь и вошли в тихий парк, через который пролегал кратчайший путь к рю Креси. – Никто и никогда не обращался со мной столь несносно!

– Отнесите претензии на свой счет, а меня оставьте в покое. Имейте разум соблюдать тишину, и я вас не побеспокою.

– Как будто можно оставить в покое такую странную, такую загадочную особу!

– Странность и загадочность всего лишь порождение вашей фантазии, причуда, ни больше ни меньше. Будьте добры, держите их от меня подальше.

– И все же, кто вы такая? – не отставала Джиневра, упрямо пытаясь взять меня под руку, в то время как я старалась этого не допустить.

– Трудно сказать. Карабкаюсь вверх по социальной лестнице: когда-то служила компаньонкой у пожилой леди, потом работала гувернанткой и вот наконец добралась до места школьной учительницы.

– Нет, так не пойдет! Отвечайте, кто вы. Немедленно! – потребовала спутница, с невероятной цепкостью ухватившись за мудрую версию инкогнито, которую вбила себе в голову.

Ей все же удалось схватить меня за руку, и нам пришлось остановиться посреди парка, поскольку она никак не успокаивалась и продолжала допытываться. Всю дорогу Джиневра выдвигала самые причудливые версии и догадки, доказывая тем самым неспособность понять, как без родословной, связей или богатства можно чего-то добиться. Ей было непонятно, что мне вполне достаточно и того, что о моем существовании знали там, где это необходимо. Все остальное не имело особого значения: происхождение, социальное положение, материальные блага занимали в моих интересах и мыслях примерно одинаковое место, считались неимущими жильцами, которым полагалась лишь маленькая гостиная и крошечная темная спальня. Даже если столовая и парадные покои пустовали, я никогда не допускала их туда, считая скромное жилье более подходящим, однако, как вскоре выяснилось, окружающие думали иначе. Не сомневаясь в верности их взглядов, я все-таки считаю, что не совсем ошибаюсь в своих принципах.

Довольно многих людей низкое социальное положение подавляет морально, утрата связей означает для них потерю самоуважения. Разве они не имеют права придавать особое значение тому положению и тем отношениям, которые защищают от унижения? Если человек чувствует себя уязвленным в собственных глазах оттого, что всем известно, что его предки были простыми, а не благородными, бедными, а не богатыми, рабочими, а не капиталистами, справедливо ли строго судить его за попытки убрать негативное обстоятельство с глаз долой, за страх, трепет, дрожь перед возможностью разоблачения? Чем дольше мы живем, тем более обширный опыт приобретаем, тем менее склонны судить ближнего и сомневаться в мудрости мира. Везде, где встречаются мелкие попытки защиты воображаемого достоинства – будь то добродетели жеманницы или респектабельности светского франта, – эти попытки необходимы.

Когда мы пришли в отель «Креси», Полина уже была готова к выходу. В сопровождении миссис Бреттон и месье Бассомпьера мы отправились в зал торжественных собраний и устроились на хороших местах; в удобной удаленности от трибуны. Перед нами прошествовали студенты Атенеума; члены муниципалитета во главе с бургомистром расположились на почетных местах, в королевской ложе появились юные принцы вместе с наставниками, а зал наполнился аристократами и уважаемыми столичными бюргерами.

Личность профессора, удостоенного привилегии прочитать публичную лекцию, меня вовсе не заботила. В сознании промелькнуло смутное предположение, что один из ученых мужей встанет и произнесет формальную речь, состоящую из поучений студентам Атенеума и лести королевским отпрыскам.

Когда мы вошли, трибуна пустовала, однако спустя десять минут над красной поверхностью внезапно возникла голова, а следом явились плечи, грудь и руки. Эту голову я сразу узнала: ее цвет, форма, постановка, выражение лица были отлично известны не только мне, но и мисс Фэншо. Черные, коротко подстриженные волосы; обширность бледного лба; горящие праведным огнем голубые глаза – все эти черты так прочно отложились в памяти и получили так много причудливых ассоциаций, что нынешнее их появление едва не спровоцировало смех. Честно говоря, я не смогла удержаться и расхохоталась, но постаралась спрятаться от посторонних глаз, опустив голову и скрывшись за носовым платком и вуалью.

Наверное, увидев месье Поля, я обрадовалась. Думаю, образ показался скорее приятным, чем наоборот: пылкий и искренний, темный и прямой, раздражительный и бесстрашный, он предстал столь же величественным, как на кафедре в классе. Присутствие профессора стало сюрпризом: встретить его здесь я не ожидала, хотя знала, что мэтр преподает литературу в коллеже. Появление месье Эммануэля на торжественной трибуне гарантировало отсутствие как формализма, так и лести, но я никак не ожидала того потока красноречия, который внезапно, стремительно и неудержимо обрушился на наши головы. К принцам, аристократам, членам городского собрания и бюргерам профессор обращался с той же отточенной холерической серьезностью, с какой привык рассуждать перед тремя отделениями на рю Фоссет. Со студентами Атенеума разговаривал не как со школярами, а как с будущими гражданами и юными патриотами. Еще ничто не предвещало будущих изменений в Европе, так что идеи месье Эммануэля показались мне новыми. Кто бы мог подумать, что жирная земля Лабаскура способна породить политические убеждения и национальные чувства, которые сейчас излагались столь ярко? Не стану останавливаться на сути речи, однако позвольте признаться, что выступление оратора показалось не только серьезным, но и справедливым. Огненный темперамент не мешал ему оставаться суровым и разумным, он безжалостно топтал утопические теории, с презрением отрицал необоснованные мечты, однако стоило ему заглянуть в лицо тирании, как глаза вспыхнули новым, невиданным прежде светом, а стоило заговорить о несправедливости, как голос изменился и напомнил мне трубу из духового оркестра, звуки которой по вечерам доносились из парка.

Сомневаюсь, что публика в целом могла принять и разделить душевный огонь во всей чистоте, но некоторые из студентов коллежа, несомненно, воспламенились, услышав красноречивый рассказ о собственном пути и свершениях на благо родной страны и Европы. Когда профессор закончил выступление, они ответили долгими аплодисментами и громкими приветственными криками: при всей своей непредсказуемой ярости месье Поль Эммануэль оставался для них любимым учителем.

Когда наша небольшая компания выходила из зала, он стоял возле двери. Увидев меня, узнал и приподнял шляпу, а когда я оказалась рядом, предложил руку и произнес:

– Qu’en dites vous?[231]

Даже в момент триумфа профессор проявил один из недостатков сложного характера – отсутствие того качества, которое я назвала бы желанным самоконтролем. Ему не следовало спрашивать, что думаю я или кто-то другой, но месье Полю хотелось немедленно услышать ответ. Он слишком уж непосредственный, чтобы спрятать свое желание; слишком импульсивный, чтобы его сдержать и подавить. Ну что ж! Даже обвиняя профессора в чрезмерном самолюбовании, не могу не умиляться почти детской наивности. Я была готова восхвалять его; восхищение переполняло сердце, – однако, увы, губы не ведали хвалебных слов. Я пробормотала какую-то неуклюжую банальность и искренне обрадовалась, когда другие люди подошли и рассыпались в пространных поздравлениях, прикрыв мою скудость своим изобилием.

Некий джентльмен представил профессора графу Бассомпьеру, и тот, также весьма польщенный, пригласил месье Эммануэля присоединиться к его компании и отужинать в отеле «Креси». От застолья профессор решительно отказался, поскольку всегда избегал общества богатых и знатных, сохраняя стойкую независимость – ненавязчивую, но достаточно заметную при ближайшем знакомстве с характером, – но пообещал зайти позднее вместе со своим другом – членом Французской академии месье N.

За ужином и Джиневра, и Полина выглядели великолепно – каждая по-своему. Первая воплощала земное, материальное очарование, в то время как вторая сияла тонким духовным светом: завораживая глубиной и выразительностью глаз, грацией манер, неотразимым разнообразием выражений. Ярко-красное платье Джиневры подчеркивало золотистый шелк локонов и гармонировало с цветением, достойным розы. Наряд Полины – безупречный по фасону, но простой и чисто белый, без ярких деталей – позволял по достоинству оценить деликатность сложения, мягкое воодушевление лица, нежную прелесть глаз, пышную волну темно-каштановых волос – более темных, чем у англо-саксонской кузины, так же как брови, ресницы, радужная оболочка и большие подвижные зрачки. Во внешности мисс Фэншо природа лишь слегка и не очень старательно отметила тонкие черты, в то время как в мисс Бассомпьер проработала их особенно старательно и тщательно.

Общество ученых мужей внушило Полине благоговейный трепет, однако дара речи не лишило. Она принимала участие в беседе скромно, не без усилия, но с такой естественной свежестью, с таким глубоким и точным проникновением в суть вопроса, что отец не раз прерывал собственный разговор, чтобы прислушаться, и смотрел на дочь с нескрываемым восторгом. Ее вовлек в диалог месье Z – светило науки, но в то же время весьма общительный джентльмен, – и меня порадовал безупречный французский графини – правильный, с точными идиомами и идеальным произношением. Джиневра не могла с ней сравниться, хоть и провела половину жизни на континенте. Не то чтобы мисс Фэншо не хватало слов, но она так и не достигла настоящей четкости и чистоты речи. В этом отношении месье Бассомпьер также испытал законную гордость, так как относился к языку крайне придирчиво.

Среди присутствующих находился и еще один пристрастный наблюдатель, из-за непредсказуемости своей профессии немного опоздавший к ужину. Усаживаясь за стол, доктор Бреттон спокойно, но внимательно посмотрел на обеих леди, и впоследствии еще не раз обращал к ним заинтересованный взор. Его появление воодушевило мисс Фэншо, до этого откровенно скучавшую. Она оживилась, заулыбалась и начала что-то говорить, хотя сказанное редко достигало цели, да и сама цель оказывалась огорчительно ниже общего уровня. Наверное, этот легкий бессвязный лепет когда-то умилял Грэхема. Возможно, радовал и сейчас. Наверное, было бы необоснованной фантазией считать, что, в то время как взгляд наслаждался, а слух наполнялся, острый интерес и живой ум не испытывали приятных ощущений. Несомненно, что, каким бы безусловным ни оказалось требование к вниманию, он вежливо и в полной мере его удовлетворил. В манерах Грэхема не ощущалось ни тени уязвленного самолюбия или холодности: Джиневра сидела рядом, и во время ужина все внимание доктора Бреттона принадлежало исключительно ей. В гостиную она вышла в прекрасном настроении, но, едва мы оказались в дамской компании, мгновенно опять помрачнела и, упав на диван, объявила беседу заумной, а сам обед скучным, и спросила кузину, как той удается выдерживать общество зануд, которых собрал отец. Впрочем, как только послышались шаги джентльменов, настроение ее опять изменилось: мисс Фэншо вскочила, подлетела к фортепиано и с воодушевлением ударила по клавишам. Доктор Бреттон появился одним из первых и подошел к инструменту, но я была уверена, что на этом месте он задержится ненадолго: скорее всего, предпочтет слишком громкой музыке удобное кресло возле камина.

Тем временем в гостиную вошли остальные. Грация и живой ум Полины очаровали глубокомысленных французов: их национальный вкус пленяла тонкость красоты, мягкая любезность манер, незрелая, но врожденная тактичность. Ученые мужи окружили юную графиню вовсе не для того, чтобы поговорить о науке – столь специфическая тема немедленно обрекла бы ее на молчание, – а чтобы коснуться многих аспектов литературы, искусства и жизни, о которых, как скоро выяснилось, она могла рассуждать со знанием дела. Я слушала с интересом. Не сомневаюсь, что, стоя поодаль, Грэхем тоже наблюдал и слушал, причем еще внимательнее. Я знала, что доктор Бреттон внимательно следит за беседой, и чувствовала, что течение ее не только вполне его устраивает, но доставляет едва ли не болезненное наслаждение.

В Полине таилось больше силы, чувства и характера, чем казалось почти всем, кто с ней общался, больше, чем представлял Грэхем, чем она показывала тем, кто не умел и не желал видеть. Честно говоря, читатель, не существует ни правдивой красоты, ни безупречной грации, ни настоящего изящества без силы столь же надежной, столь же истинной, столь же полной. Надеяться на очарование слабой, вялой натуры все равно что искать яркие цветы и спелые фрукты на высохшем дереве без корней. Некоторое – очень, впрочем, недолгое – время слабость может окружать цветущее подобие красоты, но оно не выдержит порывов ветра и скоро побледнеет даже в тихую солнечную погоду. Грэхем удивился бы, услышав, что столь хрупкое существо обладает редкой жизненной стойкостью, однако я хорошо знала Полину еще маленькой девочкой, а потому понимала, какие мощные корни связывают ее с твердой почвой реальности.

Пока доктор Бреттон слушал и дожидался просвета в магическом круге, взгляд его время от времени беспокойно скользил по комнате и однажды случайно остановился на мне. Я сидела в укромном уголке неподалеку от крестной матушки и месье Бассомпьера, по обычаю увлеченных тем, что мистер Хоум назвал бы разговором без свидетелей, а граф обозначил как тет-а-тет. Грэхем подошел, приветливо улыбнулся, спросил, как дела, и отметил мою бледность. Я же улыбнулась собственным мыслям: миновало ровно три месяца с тех пор, как он в последний раз со мной разговаривал, – отрезок времени, которого даже не заметил. Усевшись рядом, доктор дал понять, что желает не разговаривать, а смотреть. Джиневра и Полина одновременно предстали перед его заинтересованным взором, так что он мог беспрепятственно их рассматривать и сравнивать.

После ужина появились новые гости – как дамы, так и джентльмены. Могу вскользь заметить, что среди джентльменов я увидела маячивший в отдалении строгий темный профессорский силуэт. Месье Эммануэль знал многих ученых мужей, но, кажется, не был знаком ни с одной из дам, кроме меня. Взглянув в сторону камина, он меня увидел и, что вполне естественно, решил подойти, но, когда заметил доктора Бреттона, передумал. Если бы этим все и ограничилось, то обсуждать было бы нечего, однако он недовольно нахмурился, надулся и вообще принял настолько неприятный вид, что я предпочла отвернуться. Месье Жозеф Эммануэль прибыл вместе с суровым братом и в эту самую минуту сменил мисс Фэншо за фортепиано. Какое мастерское исполнение последовало за ее школьным бренчанием! Какими благородными, благодарными звуками инструмент встретил руки истинного мастера!

– Люси, – начал доктор Бреттон, с улыбкой нарушив молчание, когда Джиневра, бросив на него быстрый взгляд, проплыла мимо, – мисс Фэншо, несомненно, очень красивая.

Я не могла не подтвердить, и он продолжил:

– Разве здесь есть другая, столь же прелестная?

– Думаю, есть: причем не только не менее красивая, но еще и умная.

– Согласен с вами, Люси. Мы часто сходимся во мнениях и вкусах. Или, по крайней мере, в суждениях.

– Разве? – усомнилась я.

– Пожалуй, будь вы мужчиной – крестным сыном моей матушки, – мы смогли бы стать добрыми друзьями: наши взгляды во многом совпадают.

Он, конечно, иронизировал: в глазах мерцали лукавые искорки, лицо освещала улыбка. Ах, Грэхем! Как много одиноких минут посвятила я размышлениям о вашей оценке Люси Сноу: всегда ли она добра и справедлива? Если бы, внутренне оставаясь собой, Люси обладала дополнительными достоинствами в виде богатства и положения, неужели ваше отношение к ней и ваша оценка нисколько бы не изменились? И все-таки в этом вопросе нет обвинительной ноты. Порой вы могли доставлять мне огорчение и даже печаль, но склонность к депрессии – свойство моего характера: я грустила, даже если облако закрывало солнце. Не исключено, что в глазах суровой беспристрастности я окажусь более виновной, чем вы.

Стараясь спрятать терзавшую сердце боль оттого, что, посвящая другим самый основательный, серьезный мужской интерес, Грэхем не находил ничего, кроме легкой шутки для Люси – доброй старой подруги, – я спокойно осведомилась:

– В каких же именно вопросах мы достигаем столь полного согласия?

– Оба обладаем способностью к наблюдению. Возможно, вы не признаете во мне это качество, но оно существует.

– Однако вы говорили о вкусах. Разве нельзя видеть одно и то же, но оценивать по-разному?

– Давайте проверим. Разумеется, вы не можете не оценить достоинства мисс Фэншо. А что думаете о других присутствующих – например, о моей матушке, или вон тех львах, месье N и месье Z, или, предположим, о бледной маленькой леди, мисс Бассомпьер?

– Что я думаю о вашей матушке, вы прекрасно знаете. О месье N и месье Z не думаю ровным счетом ничего.

– А о графине?

– Полагаю, она действительно бледная маленькая леди, но бледная в данный момент – от усталости и перевозбуждения.

– Не помните, какой она была в детстве?

– А помните ли вы?

– Нет, забыл, однако интересно, что ускользнувшие из памяти обстоятельства, люди, даже слова и взгляды в определенных условиях и определенных состояниях ума способны оживать и восстанавливаться.

– Вполне возможно.

– И все же, – продолжил доктор Бреттон, – возрождение несовершенно и до того похоже на мечту или фантазию, что нуждается в подтверждении, требует свидетельства очевидца. Вы не гостили у нас в Бреттоне десять лет назад, когда мистер Хоум привез матушке свою дочку, которую мы называли маленькой Полли?

– Ну как же: была и в тот вечер, когда она приехала, и в то утро, когда уехала.

– Она казалась необычным ребенком, не правда ли? Как я с ней обращался? Любил ли детей? Была ли в бесшабашном мальчишке хотя бы капля доброты? Но, конечно, вы этого не помните?

– В Террасе висит ваш портрет, который точно передает внешность, а что касается манер, тогда они были точно такими же, как сейчас.

– Но, Люси, что вы имеете в виду? Столь туманный ответ лишь распаляет любопытство. Каков я сегодня? И каким был десять лет назад?

– И тогда, и сейчас вы великодушны ко всему, что нравится, не ведаете злобы и жестокости.

– В этом ошибаетесь: вот к вам я относился, похоже, едва ли не грубо.

– Грубо! Нет, Грэхем, я не стала бы это терпеть.

– Помню, что к тихой Люси Сноу у меня не было благосклонности.

– Как и жестокости.

– Будь я самим Нероном, не смог бы мучить безобидное и незаметное, словно тень, существо.

Подавив стон, я улыбнулась: хотелось, чтобы он прекратил унизительные сравнения, – и оттолкнула от себя обидные эпитеты, которыми меня наградил. Тихая Люси и «безобидное незаметное существо» – полетели обратно, но не с презрением, а с крайней усталостью от их свинцового холода. К счастью, Грэхем переключился на другую тему:

– Какие отношения связывали меня с малышкой Полли? Если память не подводит, мы вовсе не были врагами.

– Как-то туманно выражаетесь. Возможно, память «малышки Полли» окажется более точной?

– О! Давайте больше не будем говорить о Полли: теперь она мисс Бассомпьер, и, разумеется, столь высокопоставленная и гордая особа вряд ли помнит Бреттон. Посмотрите на эти большие глаза, Люси. Способны ли они прочитать хотя бы слово на странице памяти? Остались ли теми же, которые я направлял на строчки букваря? Она не знает, что я учил ее читать.

– По Библии, воскресными вечерами?

– Теперь у нее спокойный, точеный, красивый профиль, а когда-то это личико казалось таким подвижным и забавным! Как непостоянны детские предпочтения, как мимолетны! Можете поверить, что когда-то эта леди меня обожала?

– Думаю, это была дружеская симпатия, – сдержанно возразила я.

– Значит, не помните! Я и сам вроде бы забыл, а сейчас вот вспомнил. Я нравился ей больше всего, что было в Бреттоне.

– Вам так казалось.

– Ничего подобного, отлично помню! Так хочется рассказать ей о прошлом. Точнее, чтобы кто-нибудь – например вы, Люси, – подошел сзади и нашептали ей на ухо, а я отсюда смог бы наблюдать, как меняется выражение ее лица. Можете это сделать, Люси, заслужив мою вечную благодарность?

– Для того чтобы заслужить вашу вечную благодарность – нет, не могу.

Я ощутила боль от крепко переплетенных пальцев, в душе поднялась горячая волна стойкого сопротивления. Я не собиралась помогать доктору Джону в этом деле, с непререкаемой очевидностью осознав, насколько ошибочно он понимал мой характер и склад ума, если пытался навязать чуждую мне роль. Природа заставляла упорно сопротивляться, но он даже не догадывался о моих чувствах: не пытался заглянуть в глаза, в лицо, обратить внимание на жесты, хотя не сомневаюсь, что все во мне прямо и откровенно говорило правду.

Склонившись ко мне, Грэхем тихо, с мольбой в голосе проговорил:

– Ну пожалуйста, Люси, согласитесь.

И я бы, наверное, согласилась, или по крайней мере объяснила, что к чему, и потребовала больше не поручать мне роль услужливой горничной в чужой любовной драме, однако вслед за бархатным шепотом доктора мой слух пронзило язвительное шипение:

– Petite chatte, doucerette coquette! Vous avez l’air bien triste, soumis, rêveur, mais vous ne l’êtes pas: c’est moi qui vous le dis. Sauvage! La flamme à l’âme, l’éclair yeux![232]

– Oui, j’ai la flamme a l’âme, et je dois l’avoir![233] – ответила я, обернувшись в праведном гневе, но, прошипев оскорбительные слова, профессор Эммануэль тут же исчез.

Хуже всего было то, что доктор Джон, чей слух отличался редкой остротой, не пропустил ни слова из гневной тирады и, закрыв лицо платком, безудержно расхохотался и пробормотал сквозь смех:

– Отлично, Люси! Гениально! «Маленькая кошка, сладострастная кокетка!» Нет, надо непременно рассказать матушке! Это правда, Люси, или только полуправда? Полагаю, правда: вы покраснели и стали такого же цвета, как платье мисс Фэншо. О, теперь вижу, что это тот же самый сердитый джентльмен, который яростно отчитывал вас на концерте. Да-да, конечно! И сейчас он сгорает от гнева, потому что видит, как я смеюсь. О, надо как следует его подразнить!

Подчиняясь склонности к озорству, Грэхем продолжал смеяться, шутить и шептать до тех пор, пока терпение мое не истощилось, а глаза не наполнились слезами. Тогда он вдруг стал серьезным.

Возле мисс Бассомпьер образовалось свободное место: окружающая ее плотная группа поклонников начала наконец редеть, и это не ускользнуло от глаз Грэхема, внимательных даже во время бурного смеха. Он встал, собрался с духом, пересек комнату и воспользовался удобным случаем. Всю жизнь доктору Джону везло, удача благоволила ему. Почему? Да потому что умел вовремя заметить возможность начать действовать и, проявив упорство, безупречно завершить начатое дело. Никакая деспотичная страсть не могла его отвлечь, никакие склонности и слабости не загромождали путь. Как прекрасен он был в этот момент! Когда джентльмен подошел, Полина подняла голову, и взгляд ее наткнулся на встречный – воодушевленный, но скромный. Лицо доктора Джона мягко сияло. Он предстал перед мисс Бассомпьер мужественным и в то же время скромным, мягким и ненавязчивым, однако целеустремленным и преданным. Все это я поняла с одного взгляда. Продолжать наблюдение не стала: время не позволяло, – даже если бы такое желание присутствовало. Вечер затянулся, а нам с Джиневрой уже следовало вернуться на рю Фоссет. Я встала и пожелала доброй ночи крестной матушке и графу Бассомпьеру.

Не знаю, заметил ли месье Эммануэль мое неприязненное отношение к насмешкам доктора Бреттона, понял ли, что я обижена и что вечер в целом не принес легкомысленной любительнице наслаждений мадемуазель Люси безусловной радости, но, когда выходила из гостиной, он поднялся и спросил, есть ли кому меня проводить. Профессор говорил вежливо и даже почтительно, с видом кающегося грешника, но я не поверила в его вежливость и не приняла раскаяние с легкомысленной забывчивостью. Прежде я никогда не относилась к внезапным выпадам серьезно и не отвечала на яростные обвинения холодностью, однако сегодня месье Эммануэль повел себя недопустимо. Поскольку крайнее неодобрение следовало выразить как можно спокойнее, я просто сказала, что не стоит беспокоиться.

И это было правдой, поскольку нам с Джиневрой предстояло вернуться на рю Фоссет в экипаже. Я прошла к выходу с тем скромным и почтительным видом, с каким проходили мимо кафедры покидавшие класс ученицы.

Накинув шаль, я вышла в вестибюль и увидела стоявшего возле двери, словно в ожидании, месье Эммануэля. На его замечание, что ночь великолепна, я отозвалась заслуживающим аплодисментов ледяным тоном:

– Неужели?

Мне так редко удавалось изобразить холодность и сдержанность в моменты грусти и боли, что можно было гордиться удачной попыткой. Это мое «неужели?» прозвучало именно так, как его произносят светские дамы: доводилось слышать сотни подобных скупых, усеченных, сухих фраз из надутых коралловых губ десятка хладнокровных, самоуверенных мисс и мадемуазелей. Я знала, что продолжение подобного диалога невозможно, однако месье Эммануэль, несомненно, заслужил лаконичный, сжатый образец стиля. Полагаю, он и сам так думал, поскольку спокойно принял дозу и, взглянув на мою шаль, отметил ее легкость, на что я решительно возразила, что одеваюсь так, как хочу, и, приняв отрешенный вид, отошла подальше, прислонилась к перилам лестницы и сосредоточила взгляд на омрачавшей стену угрюмой религиозной картине.

Джиневра, похоже, не торопилась уходить, и месье Поль по-прежнему стоял в вестибюле, а потом подошел ближе. «Ну вот, сейчас опять зашипит!» – подумала я, с трудом сдерживаясь, чтобы заранее не заткнуть уши пальцами. Только не всегда наши ожидания совпадают: в надежде на воркование или шепот мы слышим крик хищника или жертвы, а опасаясь пронзительного вопля и гневной угрозы, встречаем дружеское приветствие, тихое и ласковое. Вот и месье Поль не оправдал ожиданий, заговорив очень мягко и доброжелательно:

– Друзья не ссорятся из-за слов. Скажите, это я или ce grand fat d’Anglais[234] (этими оскорбительными словами он описал доктора Бреттона) увлажнил ваши глаза и заставил щеки пылать так, что они до сих пор не остыли?

– Не заметила, чтобы сам месье или кто-то другой вызвал те чувства, которые вы описали, – парировала я, опять пересилив себя и отважившись на аккуратную, холодную ложь.

– Неужели я сказал что-то обидное? В гневе даже забыл, что говорил. Напомните мои слова.

– Они были таковы, что лучше не вспоминать! – невозмутимо возразила я.

– Значит, это я вас оскорбил? Считайте, что ничего не было. Позвольте забрать все сказанное, и примите извинения.

– Я не сержусь, месье.

– Значит, все еще хуже: печалитесь и грустите. Простите меня, мисс Люси.

– Месье Эммануэль, я вас прощаю.

– Позвольте услышать, как вы произносите своим настоящим, а не чужим голосом: «Mon ami, je vous pardonne»[235].

Я не удержалась от улыбки. Да и как можно было не улыбнуться наивности, простоте, честности?

– Bon! – воскликнул он. – Voilà que le jour va poindre! Dines donc, «mon ami»[236].

– Monsieur Paul, je vous pardonne[237].

– Не приму «месье». Произнесите другое слово, иначе не поверю в вашу искренность. Последнее усилие: mon ami. Или, так и быть, по-английски.

«Мой друг» звучало не так помпезно, как «mon ami», и не заключало в себе домашней, интимной нежности. Я не могла обратиться к профессору со словами «mon ami», а вот произнести «мой друг» смогла, причем без затруднения. Он не почувствовал разницы и вполне удовлетворился, даже улыбнулся. Вам, читатель, следовало бы увидеть улыбку и заметить разницу между выражением лица в эту минуту и полчаса назад. Не могу утверждать, что прежде наблюдала на губах и в глазах месье Поля довольную, счастливую или добрую улыбку. Сотни раз натыкалась на иронию, сарказм, презрение, кипение страсти, однако выражение более теплых и мягких чувств оказалось для меня абсолютно новым. Вместо обычной маски внезапно появилось настоящее человеческое лицо. Глубокие морщины разгладились, и даже кожа стала чище и свежее. Выдававший испанскую кровь смуглый, желтоватый южный оттенок сменился другим, более светлым. Уверена, что больше ни разу не видела, чтобы лицо человека настолько изменилось от простой улыбки. Профессор проводил меня к экипажу, и в ту же минуту вышел месье Бассомпьер вместе с племянницей.

Мисс Фэншо пребывала в глубоком расстройстве: вечер не принес ей ничего, кроме разочарования. Едва мы сели и дверь закрылась, она поддалась дурному настроению и уступила бесконтрольной мрачности. Измышления против доктора Бреттона сочились ядом. Поняв, что не способна ни очаровать его, ни уязвить, она обратилась к ненависти как к единственному доступному ресурсу, причем выражала ее в таком неумеренном, зловещем количестве, что мое чувство справедливости наконец не выдержало и запылало. Последовал взрыв: ведь я тоже умела проявлять страсть, особенно в обществе прекрасной, но полной недостатков спутницы, которой удавалось поднять со дна души мутный осадок. Хорошо, что колеса безбожно громыхали по вымощенной брусчаткой мостовой. Могу заверить читателя, что в экипаже не царило мертвое молчание, но и не журчал прозрачный, спокойный ручеек мирного диалога. Наполовину по велению души, наполовину сознательно я постаралась утихомирить спутницу. Из отеля на рю Креси она вышла в неистовом гневе. Следовало привести Джиневру в чувство еще до возвращения на рю Фоссет, для чего было абсолютно необходимо продемонстрировать истинную ценность и высокие достоинства ее натуры, причем сделать это посредством языка, точность и простота которого смогли бы выдержать конкуренцию с комплиментами Джона Нокса в адрес Марии Стюарт[238]. Подобное обращение всегда действовало на мисс Фэншо благотворно и вполне ей подходило. Не сомневаюсь, что после добротной моральной порки красавица легла в постель умиротворенной и уснула крепким здоровым сном.

Глава XXVIII

Лента для часов

Во время своих уроков месье Поль Эммануэль крайне болезненно воспринимал любую помеху, по какой бы причине та ни возникала. В такой ситуации пройти по классу – как ученице, так и учительнице – можно было лишь ценой собственной жизни.

Сама мадам Бек отваживалась на опасное приключение только при крайней необходимости, да и то пробегала как можно быстрее и незаметнее, подняв юбки и минуя кафедру, как корабль – опасную скалу. Что же касается привратницы Розин, то на ее плечах лежала страшная обязанность каждые полчаса вырывать учениц из кратера вулкана и провожать на занятия музыкой в часовню, большую или маленькую гостиную, столовую или другую снабженную фортепиано комнату. После второй или третьей попытки бедняжка едва не лишалась дара речи от ужаса – чувства, вызванного испепеляющими взглядами сквозь сверхъестественно мерцающие стекла очков.

Однажды утром я сидела в холле и трудилась над вышивкой, которую одна из учениц начала, но отложила на неопределенное время. Покуда пальцы неустанно летали над узором, уши не дремали, а прислушивались к угрожающему нарастанию доносившегося из соседнего класса голоса, с каждой минутой становившегося все более громким и зловещим. От надвигающейся грозы меня отделяла надежная стена. Кроме того, имелось доступное средство спасения через ведущую во двор стеклянную дверь – на тот случай если вихрь устремится в мою сторону. Наверное, именно по этой причине опасные симптомы вызывали не столько тревогу, сколько любопытство. А вот бедной Розин повезло куда меньше: в то благословенное утро ей пришлось четырежды ступить на опасную тропу. И вот сейчас, в пятый раз, выпал жестокий жребий выхватить горящую головешку из огня – точнее, ученицу из-под самого носа месье Поля.

– Mon Dieu! Mon Dieu! – причитала привратница. – Que vais-je devenir? Monsieur va me tuer, je suis sûre; car il est d’une colère![239]

С мужеством отчаяния она открыла дверь.

– Mademoiselle La Malle, au piano![240] – послышался призыв.

Прежде чем Розин успела ретироваться и плотно закрыть дверь, из класса донесся голос:

– Dès ce moment! La classe est défendue. La premiere qui ouvrira cette porte, ou passera par cette division, sera pendu – fut-ce Madame Beck elle-même![241]

Однако не прошло и десяти минут с момента провозглашения сурового закона, как по коридору вновь прошлепали домашние туфли Розин.

– Мадемуазель, – обратилась она ко мне, – я не открою эту дверь даже за пять франков: очки месье ужасны, – но из Атенеума прибыл посыльный с сообщением. Я сказала мадам, что не отважусь войти, и она посоветовала обратиться за помощью к вам.

– Ко мне? Нет, это слишком несправедливо! Я здесь совершенно ни при чем. Смелее, смелее, Розин! Несите свой крест. Не бойтесь еще раз испытать судьбу!

– Я, мадемуазель? Невозможно! Сегодня уже пять раз его сердила. Пусть мадам наймет жандарма. Ouf! Je n’en puis plus![242]

– Значит, струсили. Что за сообщение?

– То самое, которое понравится месье меньше всего: требование срочно явиться в Атенеум, так как туда прибыл официальный посетитель – инспектор или еще кто-то подобный – и месье непременно должен с ним встретиться. Вы же знаете, как он ненавидит слово «должен».

Да, я отлично знала, что своенравный человечек ненавидит как шпоры, так и узду, неизменно противясь всему срочному и необходимому, и все же согласилась исполнить опасную миссию – разумеется, не без страха. Однако страх смешался с другими чувствами, среди которых присутствовало и любопытство. Я открыла дверь, вошла и как можно быстрее и тише – насколько позволила дрожавшая рука – закрыла за собой дверь. Проявленная медлительность или поспешность, неосторожный стук или невнимательно оставленная щель могли вызвать последствия более страшные, чем основное преступление. Я стояла, а профессор сидел в откровенно плохом настроении – можно сказать, в самом плохом. Он давал урок арифметики, поскольку преподавал любые подсказанные воображением предметы. Арифметика казалась ему сухой наукой, а потому не нравилась, и, соответственно, рассуждения о цифрах заставляли учениц трепетать. Месье Эммануэль сидел за столом согнувшись и не находил сил поднять голову на звук, означавший прямое нарушение его воли и установленного закона. Меня это положение устраивало: можно было пройти по длинному классу и встретить гнев в непосредственной близости, а не испытывать угрозу на расстоянии.

Возле подиума, напротив профессора, я остановилась. Конечно, сразу обратить на меня внимание он не мог и продолжал урок. Отступление казалось невозможным: он должен был услышать сообщение и немедленно дать ответ.

Не обладая достаточным ростом, чтобы посмотреть поверх высоко стоявшего на подиуме стола, и оттого испытывая неудобство, я отважилась заглянуть сбоку, чтобы для начала просто увидеть лицо, которое поразило живописным сходством с головой черно-желтого тигра. Дважды мне удавалось дерзко зайти сбоку, оставаясь при этом невидимой. В третий раз глаз едва преодолел препятствие в виде стола, как был пойман и пронзен насквозь через зрачок – очками. Розин оказалась права: этот полезный оптический прибор внушал непреодолимый ужас, помимо изменчивого ужаса незастекленных глаз его обладателя.

Здесь выяснилось, что непосредственная близость наделена особыми преимуществами: компенсирующие близорукость очки оказались бесполезными для определения преступника под самым носом месье. Он тут же их снял, и положение наше стало почти соизмеримым.

Я рада, что не боялась месье Поля по-настоящему: что, стоя рядом, вообще не испытывала ужаса, – поэтому, как только профессор потребовал веревку и виселицу, чтобы привести в исполнение недавний приговор, тут же снабдила его ниткой для вышивания, причем сделала это с такой безупречной вежливостью, что часть чрезмерного раздражения немедленно улетучилась. Разумеется, я не проявила услужливость на глазах всего класса, а, прикрывшись углом стола, привязала нитку к решетчатой спинке профессорского стула.

– Que me voulez-vous?[243] – прорычал месье Эммануэль голосом, музыкальность которого осталась замкнутой в его груди и горле, так как говорил он сквозь стиснутые зубы, словно дав себе клятву, что ничто на свете не вырвет из его уст улыбку.

Ответ мой начался бескомпромиссно:

– Monsieur, je veux l’impossible, des choses inouïes[244].

Решив не медлить, а нанести удар сразу, я передала сообщение из Атенеума, при этом цветисто преувеличив срочность исполнения.

Конечно, профессор не пожелал ничего слышать и заявил, что не пойдет и не прервет урок, даже если его позовут все чиновники Виллета; ни на дюйм не отступит от своего расписания даже по распоряжению короля, кабинета министров и обеих палат парламента, вместе взятых.

Однако я понимала необходимость подчинения: и долг, и личный интерес требовали немедленной явки, – поэтому просто стояла молча, как будто ничего не слышала. Профессор осведомился, чего я жду.

– Только ответа, который смогу передать посыльному.

Он нетерпеливо отмахнулся.

Я отважилась протянуть руку к феске, лежавшей на подоконнике в угрюмом бездействии. Он проследил за этим движением взглядом, в котором раздражение смешалось с изумлением перед проявленным нахальством, и пробормотал:

– Ах если мисс Люси заинтересовалась феской, то почему бы ей самой не надеть шляпу, не притвориться юношей и великодушно не отправиться в Атенеум?

С огромным уважением я положила феску на профессорский стол и увидела, как зловеще кивнула кисточка.

– Напишу записку с извинениями! Вот что я сделаю! – воскликнул месье Эммануэль, все еще мысленно склоняясь к отказу.

Уверенная в недопустимости такого поступка, я осторожно придвинула головной убор ближе к его руке. Подчинившись приданному ускорению, феска скользнула по полированному склону стола, подтолкнула вперед легкие очки в металлической оправе, и те – страшно сказать! – упали на подиум. Десятки раз мне доводилось наблюдать, как подобное не приносило ни малейшего вреда, но сейчас, словно назло Люси Сноу, обе прозрачные линзы превратились в сетку из крупных и мелких трещин.

В эту минуту меня охватило отчаяние вкупе с сожалением и раскаянием. Я знала цену этим стеклам: для месье Эммануэля подобрать очки было очень сложно, а эти вполне подходили. Не раз доводилось слышать, как он называл их своим главным сокровищем. Дрожащей рукой подняла я разбитые, бесполезные стекла и в глубочайшем страхе оценила причиненный ущерб. И все же сочувствие и унижение пересилили страх. Несколько секунд я не осмеливалась взглянуть в лицо обездоленного профессора. Он заговорил первым:

– Là! Me voilà veuf de mes lunettes![245] Думаю, теперь мадемуазель Люси согласна, что веревка и виселица вполне заслуженны: не случайно дрожит в ожидании страшной участи. Ах, коварная предательница! Решили сделать меня слепым и беспомощным!

Я подняла глаза. Вместо того чтобы исказиться злобой и потемнеть от ярости, лицо профессора расцвело той самой улыбкой, которую я уже видела в вестибюле отеля «Креси». Нет, месье Эммануэль не гневался и даже не горевал. Пережив серьезную утрату, он проявил смирение и милосердие, принял провокацию с терпением святого. Казавшееся столь неудачным событие, способное лишить последнего шанса на успех, неожиданно пришло мне на помощь. Упрямый и неподатливый, пока я не причинила никакого вреда, месье Поль проявил любезную уступчивость по отношению к кающейся грешнице.

Все еще бормоча что-то насчет une forte femme, une Anlaise terrible, une petite casse-tout[246], он заявил, что не смеет ослушаться ту, которая только что продемонстрировала свою опасную отвагу. Точно так же великий император разбил вазу, чтобы вызвать отчаяние. Затем, наконец увенчав голову феской, профессор забрал уничтоженные очки, пожал мне руку в знак прощения и дружбы, поклонился и в наилучшем настроении отправился в Атенеум.

После столь любезного завершения драматичной сцены читатель опечалится, узнав, что еще до наступления вечера я вновь поссорилась с месье Эммануэлем. Да, так случилось. Избежать неприятности не удалось.

Профессор имел обыкновение – крайне похвальное и желанное – по вечерам являться без предупреждения, врываться в спокойный, отведенный для занятий час, нарушать его мерное течение, заставлять нас убирать книги и доставать рукоделие. После этого открывал толстый том и заменял вялое «религиозное чтение» какой-нибудь сонной ученицы великой трагедией в великом исполнении и не менее великим представлением в лицах. Надо сказать, что лично я редко вникала в достоинства произведения, поскольку месье Эммануэль превращал авторский текст в сосуд, наполняя его собственной энергией и страстью, как наполняют чашу живительным напитком. Иногда профессор освещал нашу привычную тьму отблеском большого яркого мира, демонстрируя образцы современной литературы, читая отрывки из прелестной новеллы или последний остроумный фельетон, вызвавший смех в парижских салонах. При этом он неизменно брал на себя труд твердой, безжалостной рукой убирать из трагедии, мелодрамы, новеллы или эссе все строчки, фразы или слова, по его мнению, непригодные для слуха девушек. Я не раз замечала, что в тех случаях, когда сокращение оставляло в тексте бессмысленную пустоту или ослабляло стиль, он импровизировал целые абзацы – не менее впечатляющие, чем безукоризненные. Внедренные им диалоги и описания часто оказывались намного лучше удаленных.

В тот вечер, о котором я рассказываю, мы сидели молча, словно монашки. Ученицы занимались, учительницы шили или вышивали.

Я хорошо помню свою работу. Это был легкий плод фантазии, причем не лишенный смысла. Я не просто убивала время, а хотела собственными руками сделать подарок. День вручения приближался, и потому пальцы мои двигались проворно.

Внезапно раздался громкий, требовательный звонок, а затем послышались хорошо знакомые быстрые шаги. Едва все губы одновременно шепнули «месье», двустворчатая дверь стремительно, как всегда, распахнулась, чтобы его впустить (слово «открылась» не отражает энергии движения), и профессор оказался среди нас.

В комнате стояли два длинных стола со скамейками по обе стороны, над каждым висела лампа, под ней сидела учительница, а по правую и левую руку от нее располагались ученицы. Старшие и наиболее примерные девочки получали удобные места ближе к лампе, или к «тропикам», как их называли, а младшие и ленивые довольствовались далекими территориями возле «полюсов». Как правило, месье вежливо предлагал стул одной из учительниц – обычно старшей преподавательнице мадемуазель Сен-Пьер, – а затем занимал освободившееся место, таким образом обеспечивая себя светом «рака» и «скорпиона», в котором нуждался из-за близорукости.

Как обычно, Сен-Пьер живо вскочила и широко улыбнулась, продемонстрировав сразу все зубы. Эта странная улыбка протягивалась от уха до уха в виде тонкой изогнутой линии, не распространяясь по лицу, не оставляя ямочек на щеках и не освещая глаз. Полагаю, месье не заметил торопливого движения или сделал вид, что не заметил, потому что отличался склонностью к капризам, которую обычно приписывают женщинам. Кроме того, очки (он уже приобрел новые) служили надежным оправданием любых недосмотров и оплошностей. Как бы там ни было, он миновал мадемуазель Сен-Пьер, подошел к противоположной стороне стола и, прежде чем я успела вскочить и освободить место, прошептал:

– Ne bougez pas[247].

После этого месье уверенно вторгся между мной и мисс Фэншо, которая всегда устраивалась рядом и тыкала локтем в бок, хотя я то и дело повторяла: «Джиневра, лучше бы вы отправились куда подальше».

Легко было сказать: «Не беспокойтесь», – но что делать мне? Я должна была освободить место, попросить учениц подвинуться, чтобы смогла подвинуться я. Джиневра любила прижиматься – «чтобы согреться», как она говорила, – при этом не давая покоя постоянным ерзаньем и толчками. Иногда, чтобы защититься от вездесущего локтя, я даже втыкала в пояс булавку. Не смея так бесцеремонно обращаться с месье Эммануэлем, я собрала рукоделие, чтобы освободить место для его книги, и отодвинулась не больше чем на ярд. Любой здравомыслящий человек счел бы такое расстояние удобным и почтительным, однако месье Эммануэль никогда не проявлял здравого смысла. Кремень и кресало – вот что он собой представлял! И сейчас мгновенно воспламенился и прорычал обиженно:

– Vous ne voulez pas de moi pour voisin. Vous vous donnez des airs de caste; vous me traitez en paria. Soit! Je vais arranger la chose![248]

Грозно нахмурившись, профессор принялся за дело и обратился к ученицам:

– Levez vous toutes, Mademoiselles![249]

Девушки поднялись и по приказу перешли к другому столу. Затем месье Эммануэль посадил меня на самый край скамьи, услужливо принес корзинку с рукоделием, ножницы, кусок шелка и прочие мелочи, а сам устроился на противоположном конце.

Ни одна живая душа не осмелилась засмеяться при виде этого абсурдного поступка. Все понимали, что последствия неосторожного поведения будут ужасны. Что же касается меня, то я восприняла перемещение хладнокровно: продолжила тихо сидеть в отрыве от человеческого общения и спокойно заниматься своей работой, вовсе не страдая от одиночества.

– Est ce assez de distance?[250] – осведомился профессор.

– Monsieur en est l’arbitre[251], – ответила я.

– Vous savez bien que non. C’est vou qui avez crée ce vide immence: moi je n’y ai pas mis la main[252].

После этого справедливого утверждения профессор принялся за чтение.

К своему несчастью, он выбрал французский перевод того, что назвал un drame de Williams Shakespeare; le faux dieu[253], а затем добавил:

– De ces sots païens, les Anglais[254].

Вряд ли стоит говорить, что в хорошем настроении он представил бы автора совсем по-другому.

Конечно, французский перевод оказался очень слабым. Я даже не пыталась скрыть презрение, вызванное некоторыми особенно вопиющими неточностями. Нет, не произнесла ни слова, однако порой глаза выражают то, что не позволено высказать словами. Очки профессора не дремали; он замечал каждый неосторожный взгляд, – и не думаю, что хотя бы одно неодобрительное выражение ускользнуло от его внимания. В результате месье Эммануэль снял очки, чтобы позволить глазам беспрепятственно метать искры, и в своем добровольном изгнании на «северный полюс» разогрелся так, как не удалось бы даже под вертикальным лучом лампы.

Когда чтение подошло к концу, возник вопрос, удалится ли профессор вместе со своим гневом или выплеснет его немедленно. Сдержанность не была ему свойственна. И все же существовал ли конкретный повод для открытого осуждения? Я не произнесла ни звука и не могла справедливо подвергнуться наказанию лишь за то, что позволила мышцам вокруг глаз и губ двигаться чуть более свободно, чем обычно.

Подали ужин: булочки и разбавленное теплой водой молоко. Из почтения к профессору стаканы так и остались на подносе, хотя обычно сразу передавались по кругу.

– Приступайте к ужину, дамы, – позволил месье Поль, сосредоточенно делая пометки на полях книги Шекспира.

Все повиновались. Я тоже взяла свою порцию, однако, увлеченная работой, осталась сидеть на прежнем месте: продолжая вышивать, неторопливо жевала булочку и маленькими глотками пила молоко. Способность к хладнокровию и спокойному самообладанию стала для меня приятной новостью. Казалось, близкое присутствие такого нервного, раздражительного, колючего человека, как месье Эммануэль, словно магнит притянуло все лихорадочные, тревожные переживания и оставило лишь умиротворение и гармонию.

Профессор встал. Неужели уйдет, так ничего и не сказав? Да, шагнул к двери.

Нет, вернулся, но, кажется, лишь для того, чтобы забрать со стола забытый пенал, а еще вытащил карандаш, но тут же засунул обратно, сломав при этом грифель, закрыл пенал, положил в карман и… направился прямиком ко мне.

Ученицы и учительницы собрались вокруг второго стола и свободно разговаривали, как всегда во время еды. Привыкнув быстро и громко обсуждать новости, не потрудились понизить голос и сейчас.

Месье Поль подошел, остановился за моей спиной и спросил, что я делаю. Я ответила, что вышиваю ленту для карманных часов.

– Для кого? – уточнил он.

– Для джентльмена, одного из моих друзей.

Месье наклонился и принялся, как пишут авторы романов – в данном случае абсолютно точно, – шипеть мне на ухо обидные слова.

Сказал, что из всех знакомых ему женщин я единственная умею вести себя столь отвратительно, что поддерживать со мной дружеские отношения невозможно, и я обладаю несносным, невозможно упрямым характером. В чем заключается причина, он не знает, однако, с какими бы мирными и благими намерениями ни подошел ко мне человек, я тут же меняла согласие на противоречие, добродушие на враждебность. Он, месье Поль, всегда желал мне только добра. Ни разу не причинил зла – во всяком случае, сознательно и преднамерено, – поэтому считал, что по меньшей мере заслуживает права считаться нейтральным знакомым, невиновным во враждебных чувствах. И все же с какой немыслимой жестокостью я с ним обращаюсь! С какой язвительной колкостью! С какой мятежной дерзостью! С какой неистовой несправедливостью!

Здесь я не смогла удержаться: вытаращила глаза и потрясенно переспросила:

– Колкость? Дерзость? Несправедливость? Право, не знаю…

– Chut! à l’instsnt![255] Вот опять – vive comme la poudre![256]

Он сожалел, горько сожалел о несчастной особенности характера. Эта emportement[257], эта chaleur[258] – возможно, благотворная, но чрезмерная – способна принести огромный вред. Очень жаль. В душе он верил, что я не полностью лишена благих качеств. Если бы прислушивалась к добрым советам, была бы более сдержанной, более умеренной, менее кокетливой, не витала бы в облаках, не стремилась к внешним эффектам, к показной браваде, к вниманию и одобрению людей, примечательных исключительно высоким ростом, des couleurs de poupée[259], un nez plus ou moins bien fait[260] и огромным количеством глупости, то вполне могла бы стать полезным, даже образцовым человеком. Но сейчас…

Здесь голос профессора не выдержал накала чувств и сорвался.

В этот момент надо было бы ласково взглянуть, взять за руку, сказать несколько утешительных слов, но я боялась, что если шевельнусь, то засмеюсь или закричу от трогательной абсурдности сцены.

Казалось, месье Эммануэль закончил речь, но нет: уселся, чтобы продолжить обвинения с удобством.

Рассуждая на болезненные темы, месье Поль отважился ради моего же блага вызвать гнев и коснуться замеченных изменений в одежде. На первых порах, при редких случайных встречах в этом отношении я вполне его удовлетворяла. Серьезность и строгая простота платья вселяли надежду на высшие интересы. Чье пагубное влияние заставило прикрепить к полям шляпки цветы, предпочесть des cols brodes[261] и даже однажды появиться в алом платье, он догадывался, но пока не хотел говорить открыто.

Я снова прервала красноречивый монолог, и в этот раз в голосе прозвучали негодование и ужас.

– В алом, месье Поль? Платье было вовсе не алым, а розовым, причем бледно-розовым! К тому же под черной кружевной накидкой!

Розовое или алое, желтое или пунцовое, зеленое или небесно-голубое – какая разница? Все это легкомысленные, игривые цвета. А что касается упомянутой кружевной накидки, то она оказалась colifichet de plus[262]. Профессор вздохнул. К сожалению, он не мог коснуться темы так подробно, как желал бы: не зная точных названий всех этих babioles[263], опасался небольших словесных оплошностей, способных подвергнуть его потоку сарказма и неблагоприятному взрыву бурного темперамента, – поэтому решил ограничиться лишь общим замечанием, в точности которого не сомневался: что в последнее время костюм мой приобрел черты des façons mondaines[264], что глубоко его ранило.

Какой именно светский фасон профессор заметил в моем зимнем шерстяном платье с простым белым воротником, я так и не поняла, а когда спросила, он ответил, что все рассчитано на эффект. К тому же разве у меня на шее не было ленты или бантика?

– Если осуждаете ленту или бантик для леди, месье, то, несомненно, не одобрите такого подарка джентльмену? Я подняла вышитую золотом шелковую ленту, над которой работала, но ответом мне послужил стон, вызванный, полагаю, бесконечным легкомыслием собеседницы.

Посидев несколько минут молча, глядя на ленту, над которой я трудилась особенно прилежно, профессор спросил, вызовет ли все сказанное абсолютное и непримиримое отвращение к его персоне.

Не помню своего ответа: возможно, его вообще не последовало, – однако знаю, что нам удалось проститься вполне дружески. Подойдя к двери, месье Поль обернулся и объяснил, что не желает, чтобы его слова были восприняты как полнейшее осуждение алого платья. («Розового, розового!» – поправила я.) Он не имел намерения отрицать его достоинства (дело в том, что профессор решительно предпочитал яркие цвета), а всего лишь хотел посоветовать, чтобы я носила платье так, как будто материал был bure[265], а оттенок – gris de poussière[266].

– А цветы на шляпке, месье? – спросила я. – Они такие маленькие…

– Пусть цветы так и останутся маленькими, – ответил профессор. – Не позволяйте им распуститься полностью.

– А как же бантик, месье? Кусочек ленты?

– Va pour le ruban![267], – последовал благосклонный ответ.

С этими словами месье Поль Эммануэль удалился.

«Браво, Люси Сноу! – мысленно воскликнула я. – Навлекла на себя отповедь, праведный гнев сурового ученого, а все из-за порочного стремления к мирской суетности! Кто бы мог подумать? А ведь считаешь себя меланхоличной скромницей! Да и мисс Фэншо не напрасно зовет тебя Диогеном. А месье Бассомпьер недавно вежливо сменил тему, когда разговор коснулся неистового таланта актрисы Вашти, потому что, как он тактично заметил, «мисс Сноу выглядит смущенной». Доктор Бреттон называет тебя тихой Люси, существом незаметным и безобидным, словно тень. Ты слышала его слова, что неблагоприятные обстоятельства в судьбе мисс Сноу возникают из-за чрезмерной серьезности во вкусах и манерах; из-за недостатка цвета в характере и костюме. Таковы твои собственные впечатления и впечатления друзей. И вот пожалуйста! Появляется маленький человечек и грозно обвиняет в легкомыслии, ветрености, непостоянстве и страсти к ярким цветам. Этот строгий аскет, этот безжалостный судья собирает воедино жалкие крохи твоего тщеславия – несчастное розовое платье, маленький букетик на шляпке, кусочек ленточки, клочок кружева – и призывает ответить за каждую мелочь в отдельности и за все вместе. Ты привыкла скромно прятаться в темном уголке, и вдруг приходит кто-то и прикрывает глаза ладонью, потому что ты ослепила его слишком ярким лучом».

Глава XXIX

Именины месье Поля Эммануэля

Следующим утром я проснулась за час до рассвета, чтобы закончить ленту для часов. Для этого пришлось встать на колени в центре спальни, возле тумбы, и поймать последний свет ночника.

Весь запас золотых ниток и бисера закончился до того, как лента приобрела длину и богатство рисунка, к которым я стремилась. Я сделала ее двойной, поскольку знала: согласно закону противоположностей для одобрения адресата была абсолютно необходима максимальная эффектность подарка. В качестве последнего штриха требовалась маленькая золотая пряжка. К счастью, именно такая нашлась на застежке моего единственного ожерелья. Я аккуратно ее сняла и прикрепила на новое место, потом свернула готовую ленту в плотный рулон и положила в специально купленную яркую шкатулку, сделанную из тропической раковины алого цвета и украшенную блестящими голубыми камнями. Внутри, на крышке, концом ножниц нацарапала инициалы того, кому собиралась преподнести скромный сувенир.

Читатель, должно быть, помнит описание праздника мадам Бек. Не забыл и о том, что каждый год школа собирала деньги на добротный подарок. Ритуал праздника составлял привилегию самой мадам и, в измененном виде, ее родственника и советчика месье Эммануэля. В последнем случае честь была оказана непосредственно, а не задумана и рассчитана заранее, еще раз доказывая, что, несмотря на привередливость, раздражительность и вспыльчивость, профессор литературы пользовался любовью и уважением учениц. Ценных предметов не дарили: он ясно дал понять, что не примет ни столового серебра, ни ювелирных изделий, – а вот скромные подношения все же любил. Стоимость в денежном выражении его не прельщала: торжественно врученное кольцо с бриллиантом или помпезно преподнесенная золотая табакерка порадовали бы гораздо меньше, чем подаренный с искренним чувством цветок или рисунок. Такой была натура творческого человека. Возможно, он не заслуживал звания главного мудреца своего поколения, однако вполне мог рассчитывать на дочернюю симпатию.

Праздник в честь именин месье Поля пришелся на четверг, первое марта. День выдался солнечным, как и утро, когда по обычаю все посещали мессу. К тому же во второй половине дня можно было выходить в город и наносить визиты. Вкупе эти обстоятельства стали причиной всеобщей яркости и свежести нарядов. В моду вошли чистые воротнички, а обычные скучные школьные платья сменились более светлыми и яркими. Мадемуазель Сен-Пьер даже надела robe de soie[268], считавшееся в экономном Лабаскуре предметом опасной роскоши и расточительства. Больше того, было замечено, что утром послала за парикмахером и сделала прическу. Бедная мадемуазель Сен-Пьер! В это время она нередко повторяла, что смертельно устала от замкнутой трудовой жизни; что мечтает о средствах и времени на отдых, о том, чтобы кто-нибудь работал на нее; чтобы муж оплачивал бесконечные долги (она прискорбно погрязла в долгах), пополнял гардероб и в то же время предоставлял достаточно свободы, чтобы, как она выражалась, «goûter un peu les plaisirs»[269]. Давно поговаривали, что парижанка положила глаз на месье Эммануэля. Да и сам месье Эммануэль нередко на нее поглядывал: мог сидеть и несколько минут подряд пристально рассматривать. Однажды я наблюдала, как профессор смотрел на мадемуазель Сен-Пьер в течение пятнадцати минут, в то время как ученицы прилежно писали сочинение, а сам он без дела восседал на подиуме. Мадемуазель Сен-Пьер неизменно чувствовала чрезмерное внимание василиска и, польщенная и озадаченная, заливалась краской. Месье понимал ощущения жертвы, порой проявляя пугающую проницательность. В некоторых случаях он обладал инстинктом безошибочного проникновения в самую суть потаенной мысли, умел срывать цветистые покровы и обнажать голое чувство со всеми извращенными склонностями и тайными фальшивыми уловками. Он замечал в людях все, что не хотели знать они сами: искривленный позвоночник, врожденное искажение конечности или, что гораздо хуже, самостоятельно навлеченное пятно уродства. Месье Эммануэль мог простить любой честно признанный недостаток, но если пронзительный взгляд натыкался на лукавое отрицание, если безжалостное исследование находило обманчивую скрытность – о, тогда мэтр становился жестоким и даже свирепым: торжествующе срывал с несчастной жертвы все покровы, вытаскивал ее на всеобщее обозрение и демонстрировал то, что так долго и тщательно пряталось. Сам он считал, что поступает справедливо, однако я сомневаюсь, что человек имеет право творить подобную справедливость по отношению к другому человеку. Не раз я проливала горькие сочувственные слезы над несчастными жертвами и не жалела гневного упрека для него самого. Он заслуживал порицания, однако продолжал настаивать на справедливости и необходимости жестоких действий.

После завтрака и мессы прозвенел звонок. Все собрались в классе, представив чудесную картину: ученицы и учительницы сидели в скромном ожидании, причем каждая держала в руке поздравительный букет. Свежие весенние цветы наполняли воздух нежным ароматом. Одна лишь я не приготовила букета: не люблю срезанные цветы. Они перестают радовать, кажутся мертвыми, а видимые остатки жизни навевают тоску. Никогда не дарю цветы тем, кого люблю, и не хочу получать букеты из дорогих рук. Мадемуазель Сен-Пьер сразу заметила отсутствие подарка и не смогла поверить, что я так страшно провинилась. Взгляд снова и снова исследовал меня в надежде найти спрятанный цветок, пусть даже символический: маленький пучок фиалок или что-то еще, способное заслужить похвалу за тонкий вкус и оригинальность. Но лишенная воображения англичанка превзошла ожидания парижанки: сидела при полном отсутствии цветения и даже зеленого листочка – словно голое зимнее дерево. Убедившись в поражении чужестранки, мадемуазель довольно улыбнулась и гордо продемонстрировала великолепный веник, неискренне похвалила:

– Как мудро вы поступили, сэкономив деньги, мисс Люси! А вот я выбросила два франка на букет из оранжереи!

Но, тише! Послышались шаги, те самые, которых все так ждали – как всегда, быстрые, – однако мы тешили себя надеждой, что спешка вызвана не просто нервной возбудимостью и целеустремленностью. Нам казалось, что сегодня утром профессорская поступь (если говорить высоким стилем) обещала дружественное настроение. И мы не ошиблись.

Месье Поль вошел в настроении, сделавшим его новым ярким лучом в хорошо освещенном первом классе. Игравшее среди наших растений, резвившееся на стенах утреннее солнце получило от великодушного приветствия новый импульс. В истинно французском стиле (впрочем, не знаю, почему я так говорю, ведь по происхождению своему он не принадлежал ни к Франции, ни к Лабаскуру), профессор оделся соответственно обстоятельствам. Контуры его персоны не были скрыты бесформенными, зловещими, конспиративными складками черного как сажа пальто. Напротив, фигуру (такую, какой она была; я ничего не приукрашиваю) уважительно представляли благородный сюртук и приятный глазу шелковый жилет. Провокационная языческая феска исчезла. Профессор появился перед нами с обнаженной головой, но в затянутой в перчатке руке держал христианскую шляпу. Невысокий господин выглядел хорошо, как никогда. Голубые глаза сияли чистым мирным светом, а добродушие смуглого лица вполне заменяло красоту. Никто не желал замечать, что нос, хотя далеко не маленький, не имел определенной формы; что щеки выглядели слишком худыми, а квадратный лоб излишне выдавался вперед; что рот мало походил на бутон розы. Все воспринимали месье Эммануэля таким, каким он был, и не считали его присутствие ни подавляющим, ни, напротив, незначительным.

Профессор подошел к столу, положил шляпу и перчатки и произнес тоном, заставившим некоторых из нас забыть грозные крики и дикое рычание:

– Bon jour, mes amies[270].

Это был не веселый тон славного парня и тем более не маслянистый голос священника, а его собственный голос – тот, который звучал, когда движением губ управляло сердце. Сердце умело говорить: пусть и раздражительный, орган оставался живым, а не окостеневшим. В глубине мерцал огонек несвойственной мужчинам нежности. Теплый свет смирял гордыню перед маленькими детьми и привлекал к девушкам и женщинам, с которыми, несмотря на вспыльчивость, мэтр держался любезно – во всяком случае, заметно лучше, чем с мужчинами.

– Все мы желаем месье доброго дня и просим принять поздравления с именинами, – провозгласила мадемуазель Сен-Пьер, назначив себя главной среди присутствующих, и, изобразив не больше жеманных ужимок, чем требовалось для осуществления движения, положила на стол свой дорогой букет.

Профессор учтиво склонился над подарком.

Затем последовала долгая череда подношений: одна за другой ученицы прошли мимо стола характерным для иностранок скользящим шагом и оставили цветы. Каждая из девушек умудрилась так ловко положить букет, что последний оказался вершиной цветочной пирамиды – столь обширной и высокой, что в конце концов герой торжества скрылся из виду. Завершив церемонию, все чинно вернулись на свои места и в ожидании ответной речи погрузились в почтительное молчание.

Думаю, тишина оставалась нерушимой не меньше десяти минут – не прозвучало ни шороха.

Многие из присутствующих, несомненно, спросили себя, чего ждет профессор. Вопрос напрашивался сам собой. Незримый и неслышный, недвижимый и бессловесный, месье прятался за горой цветов.

Наконец донесся далекий, словно из ямы, голос:

– Est-ce là tout?[271]

Мадемуазель Сен-Пьер оглянулась и спросила учениц:

– Все подарили букеты?

Да, каждая из них преподнесла свои цветы: от самой старшей до самой младшей, от самой высокой до самой миниатюрной. Главная учительница доложила об исполнении процедуры.

– Это все? – Вопрос, и в первый раз прозвучавший глубоко, повторился несколькими нотами ниже.

– Месье, – произнесла мадемуазель Сен-Пьер, поднявшись и продемонстрировав сладкую улыбку. – Имею честь сообщить, что за единственным исключением все присутствующие подарили свои букеты. Что касается мисс Люси, то месье любезно учтет особые обстоятельства: как иностранка, она, должно быть, не знает наших обычаев или не сознает их важность. Мисс Люси сочла церемонию слишком фривольной для своего участия.

– Великолепно! – пробормотала я сквозь зубы. – А ты умеешь неплохо говорить, когда захочешь.

Мадемуазель Сен-Пьер получила ответ в виде вознесшейся над пирамидой руки. Этот жест осуждал слова и призывал к молчанию.

За рукой вскоре последовал и сам месье: вышел из-за пирамиды, остановился на краю подиума и, устремив неподвижный взор на висевшую на противоположной стене карту мира, провозгласил в третий раз, теперь уже истинно трагическим тоном:

– Это все?

Я могла исправить ситуацию, подойдя и вложив ему в руку ту самую маленькую красную шкатулку, которую в эту минуту сжимала в руке. Собственно говоря, именно так я и собиралась поступить, однако поначалу комичное поведение профессора заставило помедлить, а затем демонстративное вмешательство Сен-Пьер спровоцировало упрямство. Читатель, до сих пор не имевший причины заподозрить мисс Сноу даже в малейшей претензии на совершенство, вряд ли удивится, узнав, что она не испытывала ни малейшего желания защищаться от обвинений парижанки. К тому же месье Эммануэль так искренне обиделся, так серьезно воспринял мое вероотступничество, что своим наивным поведением заслужил немного раздражения, поэтому я продолжала сидеть с каменным спокойствием, крепко сжимая шкатулку и сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Что ж, хорошо! – наконец заключил месье Поль.

После этой лаконичной фразы лицо его исказилось сильнейшей судорогой: волна гнева, презрения, решимости прокатилась по лбу, искривила губы и покрыла морщинами щеки. Мучительно проглотив дальнейший комментарий, профессор перешел к обычному выступлению.

Не могу вспомнить, чему именно была посвящена речь. Я ее не слушала. Процесс подавления обиды, волевого пресечения досады и раздражения внушил чувство, почти уравновесившее комический эффект трижды произнесенного вопроса «это все?».

Под конец выступления произошел забавный случай, вновь привлекший мое заинтересованное внимание.

Из-за неловкого движения я уронила наперсток и, наклонившись, чтобы поднять необходимую в рукоделии вещицу, ударилась головой об острый угол стола. Подобные приключения (к тому же всегда крайне болезненные) естественным образом производят легкий шум. Месье Поль мгновенно разгневался, сбросил маску спокойствия, забыл о достоинстве и самоконтроле, которыми подолгу никогда себя не утруждал, и впал в более естественное состояние.

Не знаю, как именно в ходе выступления он умудрился пересечь пролив Ла-Манш и высадиться на британской стороне, однако именно там я его обнаружила, начав слушать.

Окинув помещение быстрым циничным взглядом, призванным мгновенно испепелить неугодное существо, профессор яростно напал на les Anglaises.

Никогда в жизни я не слышала, чтобы с английскими женщинами обращались так, как тем утром с ними расправился месье Эммануэль. Он не пожалел ничего: ни их ума, ни морали, ни манер, ни внешности. Особенно запомнилось безжалостное порицание высокого роста, длинной шеи, тонких рук, небрежной одежды, педантичного образования, нечестивого скептицизма, невыносимой гордости, притворной добродетели. Профессор злобно скрежетал зубами и вообще вел себя так, словно, если бы пренебрег правилами приличия, готов был перейти на личности. Говорил он ядовито, язвительно, хищно и выглядел при этом до отвращения уродливо – что вполне естественно.

«Мерзкий, гадкий коротышка! – подумала я. – Неужели унижусь до страха рассердить тебя или оскорбить твои низменные чувства? Нет уж, ты мне безразличен точно так же, как самый невзрачный букет в твоей пирамиде».

С грустью признаюсь, что не смогла полностью исполнить принятое решение. В течение некоторого времени оскорбление Англии и англичан меня не трогало: примерно пятнадцать минут я стоически выдерживала атаку, – однако шипящий василиск твердо вознамерился уязвить и принялся говорить такие вещи – нападая не только на наших женщин, но и на лучших людей страны, оскорбляя герб Британии и оскверняя государственный флаг, – что в конце концов я почувствовала себя глубоко уязвленной. С гадким удовольствием он выбрал самые едкие исторические измышления континентального толка – трудно представить что-нибудь более оскорбительное. Мадемуазель Сен-Пьер и все ученицы дружно расплылись в мстительно-восторженных улыбках, ибо любопытно, до какой степени клоуны Лабаскура тайно ненавидят Англию. Не выдержав издевательства, я хлопнула ладонью по столу, открыла рот и громко крикнула:

– Да здравствует Англия с ее историей и героями! Долой Францию с ее обманом и глупцами!

Класс был ошеломлен. Кажется, все решили, что я сошла с ума. Профессор прикрыл лицо платком, чтобы спрятать дьявольскую ухмылку. Маленькое зловещее чудовище! Конечно, он решил, что одержал победу – ведь я вышла из себя – и уже через секунду снова стал добродушным и милым: любезно заговорил о подаренных цветах; принялся поэтично восхвалять их изящество, аромат, чистоту и прочие достоинства; не преминул чисто по-французски сравнить цветы с сидящими перед ним jeunes filles[272]: наградил мадемуазель Сен-Пьер полновесным комплиментом за красоту дорогого букета, а закончил обещанием в первый же по-настоящему теплый, благоуханный весенний день подарить всему классу сельский завтрак, добавив с особым значением:

– Во всяком случае, тем из класса, на чью дружбу могу положиться.

– Donc je n’y serai pas[273], – невольно выпалила я.

– Soit![274] – воскликнул профессор, собрал цветы и выбежал, громко хлопнув дверью.

Я же торопливо спрятала рукоделие, ножницы, наперсток и несчастную красную коробочку в стол и бросилась наверх. Уж не знаю, испытал ли месье Эммануэль жар и гнев, но о себе честно скажу, что едва не сгорела.

И все же, просидев на краю кровати около часа в странном эфемерном раздражении, вспоминая его слова, взгляды, манеры, я начала улыбаться. Сцена показалась забавной и даже комичной. Вот только было немного жалко, что так и не удалось вручить подарок. Очень хотелось порадовать месье, однако судьба распорядилась иначе.

Во второй половине дня я вспомнила, что стол в классе ни в коем случае не представляет собой надежного места хранения. Кроме того, решила спрятать коробочку из-за нацарапанных на крышке инициалов «П. К. Д. Э.» (Поль Карлос Давид Эммануэль – так звучало полное имя профессора, ведь иностранцам зачем-то необходимо иметь длинную цепочку крестильных имен), поэтому спустилась в класс.

Комната отдыхала в тишине и покое. Дневные ученицы разъехались по домам, пансионерки вышли на прогулку, учительницы – все, кроме дежурной – отправились в город с визитами или за покупками. Учебные помещения пустовали, как и большой зал с подвешенным в центре огромным торжественным глобусом, парой многорожковых люстр и почтенным роялем – сейчас, в будний день, закрытым и молчаливым. Увидев дверь первого класса приоткрытой, я удивилась: обычно после занятий эту комнату запирали, а собственными ключами обладали лишь две обитательницы дома: сама мадам Бек и я. Еще большее удивление вызвали очевидные, хотя и смутные, признаки жизни: шаги, звуки отодвигаемого стула и открываемого ящика стола.

После мгновенного размышления я решила, что мадам Бек проверяет свои владения. Приоткрытая дверь позволила проверить справедливость предположения. Я заглянула. И что же? Увидела вовсе не шпионское одеяние мадам – шаль и чистый чепчик, – а темный костюм и темную, коротко остриженную мужскую голову. Этот человек сидел на моем стуле. Оливковая рука открыла ящик, а нос уткнулся в мои бумаги. Не составляло труда узнать нарушителя даже со спины. Церемониальный наряд уже сменился обычным, заляпанным чернилами пальто, а своенравная феска лежала на полу, словно выпав из преступно деятельной руки.

Я уже давно заметила, что месье Эммануэль чувствовал себя в моем столе не менее свободно, чем в собственном бюро: поднимал и опускал крышку, ворошил и снова приводил в порядок содержимое, действуя почти так же уверенно, как я сама, даже не пытаясь скрывать факт вторжения, оставляя очевидные, несомненные признаки самовольного присутствия, – однако до этого момента я ни разу не заставала его на месте преступления. Как ни старалась, не могла поймать момент нарушения границы. В оставленных на ночь ученических тетрадях невидимый домовой добросовестно исправлял ошибки; проявлял причудливую, но благую волю приятными свежими сюрпризами: между старым словарем и потрепанной грамматикой магическим образом появлялась интересная современная книга или классическое произведение, зрелое и сладкое в своем почтенном возрасте. Из рабочей корзинки вдруг выглядывал модный любовный роман, а под ним прятался новый памфлет или журнал, в то время как вчерашнее чтение исчезало. Источник этих сокровищ не оставлял сомнений: даже в отсутствие прочих доказательств одна предательская особенность снимала все вопросы – запах сигар. На первых порах я приходила в ужас: с грохотом распахивала окна и брезгливо, двумя пальцами, вытаскивала греховные брошюры на свежий воздух, – но однажды раз и навсегда избавилась от снобизма. Случилось так, что месье застал меня за проветриванием книги, понял значение процесса, мгновенно завладел неугодным экземпляром и собрался швырнуть его в печь, но поскольку книга очень меня заинтересовала, я проявила неслыханное проворство и спасла том, выхватив из злонамеренного плена. Однако больше рисковать я не посмела, хотя так ни разу и не увидела эксцентричное, дружелюбное, предпочитающее сигары привидение в действии.

И вот наконец свершилось: домовой собственной персоной сидел на моем стуле, а из губ его вился голубоватый дымок индийской роскоши. Да, читатель! Он курил в мой стол, чем себя и выдавал. Возмущенная своевольным поведением и в то же время обрадованная возможностью удивить пришельца (наверное, с таким же смешанным чувством хозяйка обнаруживет в своей кухне странного маленького помощника), я неслышно подкралась, остановилась за его спиной и осторожно заглянула через плечо.

Представьте, как дрогнуло мое сердце. После утренней враждебности и оскорбившей чувства, ранившей душу небрежности с моей стороны готовый все простить и забыть месье Поль принес два превосходных тома, название и авторство которых гарантировало интересное чтение. Сейчас, склонившись над столом, он перебирал содержимое ящика, однако работал бережно, осторожно, слегка нарушая порядок, но не причиняя вреда. Гнев мой растаял. В эту минуту, незаметно наблюдая за профессором Эммануэлем, пока тот сидел в забытьи, не помня обиды и желая только добра, я не испытывала к нему ни тени неприязни.

Думаю, он услышал мое дыхание, потому что резко обернулся. Несмотря на нервный темперамент, месье Поль обладал редкой твердостью характера, никогда не вздрагивал и редко краснел.

– Думал, вы ушли в город вместе с остальными учительницами, – проговорил профессор, силой воли задержав стремившееся ускользнуть самообладание. – Но пусть так. Думаете, расстроюсь из-за того, что попался? Ничуть. Я часто навещаю ваш стол.

– Мне известно это, месье.

– Время от времени находите брошюру или книгу, но не читаете из-за этого запаха? – указал он на сигару.

– Согласна: лучше они не становятся, – но читаю все, что получаю.

– Без удовольствия?

– Месье не допускает возражений.

– Они вам нравятся, хотя бы некоторые? Кажутся достойными внимания?

– Месье сто раз заставал меня за чтением своих книг и знает, что у меня не так много развлечений, чтобы недооценивать те, которые предоставляет он.

– Делаю это с добрыми намерениями. А если понимаете, что хочу добра, и получаете от моих усилий небольшую радость, то почему мы не можем стать друзьями?

– Фаталист сказал бы: потому что не можем.

– Сегодня утром, – продолжил месье Поль, – я проснулся в чудесном настроении и пришел в класс счастливым. А вы испортили мне день.

– Но, месье, всего лишь час или два, да и то не намеренно.

– Не намеренно? Нет? Сегодня мои именины. Все желали мне счастья, кроме вас. Даже маленькие девочки из третьего отделения подарили по крошечному букетику фиалок и пролепетали пару теплых слов. А вы… вы ничего: ни веточки, ни листика, ни строчки стихов.

– Я не желала вас обидеть.

– Значит, действительно не знали нашего обычая? Не подготовились? Добровольно расстались бы с несколькими сантимами и купили цветок, чтобы доставить мне радость, если бы знали, что так принято? Подтвердите; обида мгновенно растает, а боль утихнет.

– Я знала, как принято, и подготовилась, но это не цветы.

– Хорошо, что говорите честно, а то возненавидел бы вас, услышав лесть и ложь. Лучше сразу заявить: «Paul Carl Emmanuel, je te deteste, mon garçon!»[275] – чем заинтересованно улыбаться, нежно смотреть, а в душе оставаться фальшивой и холодной. Вы не фальшивая и не холодная, но совершаете огромную жизненную ошибку. Суждения ваши искажены: вы равнодушны там, где следует испытывать благодарность, и, возможно, преданны и влюблены там, где надо оставаться холодной, как ваше имя[276]. Не думайте, что жду от вас страсти, мадемуазель! Dieu vous en guarde![277] Почему вы вздрогнули? Потому что я произнес слово «страсть»? Могу его повторить. Существует такое слово и даже то, что оно означает, но, хвала небесам, не в этих стенах! Вы не ребенок, чтобы молчать о том, что существует, но я лишь выговорил слово: сущность же далека от моей жизни и моих взглядов. Она умерла в прошлом, а в настоящем покоится в земле. Могила ее глубока и уже много зим скрывается под высокой насыпью. Для утешения собственной души надеюсь на будущее воскресение, но тогда все изменится: и форма, и чувство. То, что смертно, обретет бессмертие и восстанет не для этого мира, а для небес. Вам же, мисс Люси Сноу, говорю лишь одно: следует обращаться с профессором Эммануэлем прилично.

Возразить против всплеска красноречия было нечего, и я промолчала.

– Назовите день своих именин, – продолжил месье Поль, – и я не пожалею нескольких сантимов на маленький подарок.

– В этом случае поступите так же, как я, месье. Вот этот подарок стоит больше нескольких сантимов, и мне нисколько не жаль ни денег, ни усилий.

Я достала из открытого стола маленькую шкатулку и, вложив ему в руку, объяснила:

– Сегодня утром сувенир лежал у меня на коленях. Если бы месье проявил больше терпения, мадемуазель Сен-Пьер не вмешалась столь бесцеремонно, а сама я оказалась спокойнее и мудрее, то отдала бы его тогда же.

Профессор посмотрел на коробочку: чистый теплый цвет и яркое лазурное кольцо порадовали взгляд, – а когда я предложила открыть, воскликнул, показывая на буквы на обратной стороне крышки:

– Мои инициалы! Но кто сказал вам, что меня зовут Карл Давид?

– Маленькая птичка чирикнула, месье.

– Она летает от меня к вам? Тогда при необходимости к лапке можно привязать записку.

Он достал ленту для часов – пустяковую по цене, но блестящую шелком и сияющую бисером – и восхитился безыскусно, как ребенок.

– Это мне?

– Да, вам.

– Та самая вещь, над которой вы трудились вчера вечером?

– Та самая.

– А закончили сегодня утром?

– Да.

– Задумали подарок специально для меня?

– Несомненно.

– Чтобы подарить на именины?

– Да.

– И ни разу не усомнились в цели, пока шили?

– Ни разу.

– В таком случае нет необходимости отрезать часть с мыслью, что она принадлежит не мне, что предназначалась кому-то другому?

– Ни в коем случае. Не только нет необходимости, но было бы несправедливо.

– Неужели вся лента моя?

– Ваша, целиком и полностью.

Месье немедленно распахнул пальто и горделиво украсил подарком грудь, стараясь оставить на виду как можно бо́льшую его часть. Ему и в голову не приходило спрятать то, что казалось красивым и вызывало восхищение. Что же касается шкатулки, то он провозгласил ее отличной бонбоньеркой. Кстати, профессор обожал конфеты, а поскольку имел обыкновение делиться тем, что любил сам, то раздавал сладости так же щедро, как книги. Забыла упомянуть, что среди оставленных домовым подарков я не раз обнаруживала в своем столе пакетики с фруктами в шоколаде. В этом отношении его вкусы оставались вполне южными и такими, какие мы называем детскими. Простой завтрак часто ограничивался булочкой, да и ту он делил с какой-нибудь малышкой из третьего отделения.

– Подарок c’est un fait accompli[278], – заявил профессор, запахивая пальто, и больше мы этот вопрос не обсуждали.

Месье Поль просмотрел принесенные два тома и вырезал перочинным ножом несколько страниц. Он всегда сокращал книги, прежде чем передать, особенно романы: порой, когда сокращения прерывали развитие сюжета, строгость цензуры обижала, – затем встал, поднял с пола феску и вежливо пожелал доброго дня.

«Теперь мы друзья, – подумала я. – До следующей ссоры».

Возможность поссориться представилась тем же вечером, но мы впервые не использовали ее в полной мере, что удивительно.

Месье Поль в очередной раз удивил всех неожиданным появлением в час занятий. После утренней встречи мы не мечтали увидеть его вечером, однако не успели усесться под лампами и взяться за дело, как мэтр предстал собственной персоной. Признаюсь, я обрадовалась до такой степени, что даже не сдержала приветливой улыбки, а когда месье решительно направился к тому самому месту, из-за которого вчера возникло глубокое непонимание, постаралась не оставлять ему слишком много места. Он бросил ревнивый косой взгляд, проверяя, насколько далеко отодвинусь, но я этого не сделала, хотя скамья оставалась достаточно свободной. Первоначальное стремление убежать и спрятаться начало ослабевать. Став привычными, пальто и феска больше не казались неудобными и отталкивающими. Я уже не сидела возле него «asphyxiée»[279], как он говорил: шевелилась когда хотела, при необходимости кашляла и даже зевала, когда уставала, – короче говоря, вела себя естественно, слепо полагаясь на снисходительность соседа. И правда, в этот вечер моя безрассудная смелость не получила заслуженного наказания. Месье держался терпеливо и добродушно. Глаза не метнули ни единого сурового взгляда, а губы не произнесли ни одного резкого или необдуманного слова. До конца вечера профессор ни разу ко мне не обратился, и все же я ощущала дружеское расположение. Молчание бывает разным и таит множество смыслов. Никакие слова не смогли бы передать то приятное чувство, которое внушало молчаливое, но теплое присутствие. Когда же явился поднос с едой и возникла обычная перед ужином суета, профессор поднялся и, пожелав на прощание доброй ночи и приятных снов, ушел. Должна признаться, что ночь действительно оказалась доброй, а сны приятными.

Глава XXX

Месье Поль Эммануэль

И все же не советую читателю спешить с благоприятными выводами или с поспешным милосердием предполагать, что с этого дня месье Поль изменился, превратившись в симпатичного покладистого джентльмена, и перестал метать громы и молнии. Нет. Природа наделила его непредсказуемым характером. Переутомившись, что нередко случалось, профессор становился особенно раздражительным. К тому же в жилах его текла темная настойка белладонны – эссенции зависти. Я имею в виду не мягкую зависть сердца, а гнездящееся в голове мрачное неукротимое раздражение.

Порой месье Эммануэль сидел нахмурившись, выпятив губу, и наблюдал за каким-нибудь моим занятием, не имевшим столько недостатков, сколько ему хотелось, ибо он любил, когда у меня что-то не получалось: скопление ошибок было для него таким же сладким, как горсть засахаренных орехов. В такие минуты я часто думала, что он похож на Наполеона Бонапарта. Да и сейчас так думаю. Великого императора он напоминал бесстыдным пренебрежением, великодушием и благородством. Месье Поль мог поссориться с двумя десятками ученых дам, без зазрения совести выстроить целую систему мелких препирательств и обвинений с представителями столичного светского круга, при этом ничуть не беспокоясь о потере достоинства. Он отправил бы в ссылку полсотни мадам де Сталь[280], если бы те обидели, оскорбили, в чем-то превзошли его или просто осмелились противоречить.

Хорошо помню бурный эпизод с некой мадам Панаш – дамой, временно нанятой мадам Бек для преподавания истории. Она была умна, то есть много знала и обладала способностью представить свои знания в самом выгодном свете, к тому же отличалась бойким владением речью и безграничной уверенностью в себе. Внешность мадам Панаш вовсе не страдала от отсутствия преимуществ. Полагаю, многие назвали бы ее впечатляющей женщиной. И все же в пышных прелестях, как и в шумном демонстративном присутствии, было что-то такое, с чем тонкий, капризный вкус месье Поля смириться не мог. Отзывавшийся эхом звук трубного голоса приводил его в состояние странной тревоги. Демонстративно свободная, раскованная походка – почти танец – нередко заставляла поспешно собрать бумаги и моментально ретироваться.

Однажды он со злым умыслом решил явиться на урок новой учительницы без приглашения. Быстро, как молния, он проник в суть метода преподавания и, решив, что система далека от идеала, не затрудняя себя ни церемониями, ни вежливостью, немедленно указал на те моменты, которые определил как ошибки. Не знаю, ожидал ли профессор покорности и внимания, однако встретил яростное сопротивление, приправленное суровым выговором за бесцеремонное вмешательство.

Вместо того чтобы с достоинством удалиться, пока не поздно, месье Поль бросил перчатку, а воинственная, словно Пентесилея, мадам Панаш немедленно приняла вызов и, щелкнув пальцами перед носом обидчика, обрушила на него шквал гневных измышлений. Если месье Эммануэль считался образцом красноречия, то мадам Панаш превзошла бы любого в способности говорить без перерыва, не давая собеседнику и слова вставить. Последовало непримиримое противостояние. Вместо того чтобы посмеяться в рукав над больным честолюбием и шумной самоуверенностью соперницы, профессор всерьез ее возненавидел, почтил искренней яростью и принялся мстительно, непримиримо преследовать, отказавшись от спокойного сна, регулярного приема пищи и даже любимой сигары до тех пор, пока не выжил из школы. Да, месье Поль Эммануэль победил, однако не могу утверждать, что лавровый венок этой победы достойно украсил темные, коротко остриженные волосы. Однажды я отважилась намекнуть на сомнительное обстоятельство, и, к моему великому удивлению, он признал мою правоту, но добавил, что, столкнувшись на жизненном пути с представительницей грубого, надменного племени (а именно такой особой и была мадам Панаш), он терял контроль над собственными страстями: невыразимое и непримиримое отвращение толкало к войне до победного конца, к битве на уничтожение.

Три месяца спустя, узнав, что из-за отсутствия работы поверженная противница столкнулась с серьезными трудностями и находится на грани отчаяния, профессор забыл о недавней ненависти и, в равной степени настойчивый как в мести, так и в стремлении вершить добро, перевернул небо и землю, но нашел ей место. Мадам Панаш явилась, чтобы поблагодарить профессора, однако прежний голос (слишком громкий), прежняя манера (слишком напористая) подействовали таким образом, что уже спустя десять минут он встал, сухо поклонился и в нервном раздражении покинул комнату.

Если продолжить смелое сравнение, то в любви к власти, в неумеренном стремлении к превосходству месье Эммануэль также напоминал Бонапарта. Этому человеку не всегда следовало безропотно подчиняться, а порой просто необходимо было противостоять, причем в самом прямом смысле: стоять перед ним навытяжку и, глядя в глаза, четко проговаривать, что его требования выходят за рамки разумного, а абсолютизм граничит с тиранией.

Проблески, первые ростки появившегося на его горизонте и под его руководством таланта странным образом возбуждали и даже тревожили месье Поля. Не спеша поддерживать, он хмуро наблюдал за развитием и продвижением нового существа, возможно, даже говорил мысленно: «Продолжай, если хватит сил», – однако не помогал рождению.

И даже когда боль и муки борьбы за жизнь победно заканчивались, когда первое дыхание поддерживало сердце, когда легкие успешно расширялись и сокращались, когда глаза наполнялись светом, он не предлагал заботы и поддержки.

«Докажи свою истинность, и тогда жди от меня внимания» – таков был его девиз. Но до чего же трудным становилось доказательство! Каких только колючек, шипов, острых камней не разбрасывал он на пути не привыкших к грубой тропинке ног! А потом без капли сочувствия наблюдал за тяжким процессом преодоления препятствий, равнодушно шел по кровавым следам, мрачно, с полицейской дотошностью выслеживая израненного пилигрима. Когда же наконец позволял отдохнуть, прежде чем сон сомкнет веки, безжалостно удерживал их пальцами, чтобы сквозь зрачки заглянуть в сознание в поисках тщеславия, гордости или лжи в любой, пусть даже самой тонкой форме. Если же позволял новобранцу уснуть, то лишь на миг, а потом внезапно будил, чтобы вызвать на новое испытание, и отправлял спотыкающегося от усталости новичка в утомительный путь: испытывал его нрав, благоразумие, здоровье. И только когда все самые сложные испытания были пройдены, а самые опасные яды закалили организм и дали иммунитет, профессор признавал подлинность таланта и, по-прежнему в угрюмом молчании, ставил на нем глубокое клеймо одобрения.

Все эти бедствия я в полной мере испытала на себе.

До того самого дня, на котором заканчивается последняя глава, месье Поль не был моим учителем и не давал мне уроков, однако примерно в это время, случайно услышав признание в невежестве в одной из отраслей образования (кажется, в арифметике), которое, как он справедливо заметил, опозорило бы ученика благотворительной школы, профессор взял меня в свои крепкие руки, подверг экзаменовке, обнаружил полную несостоятельность, дал учебники и определил задание.

За дело он взялся с удовольствием и с нескрываемым энтузиазмом; даже снисходительно заявил, что я bonne et pas trop faible[281], иными словами, настроена положительно и не окончательно лишена мыслительных способностей, но в силу, как он полагал, неблагоприятных обстоятельств, нахожусь на «плачевно низком уровне умственного развития».

В начале занятий я действительно отличалась сверхъестественной глупостью. Даже на этапе общего ознакомления не могла проявить хотя бы среднюю сообразительность. Переход к каждой новой странице познания давался с невероятным трудом.

Пока продолжался этот переход, месье Поль оставался очень добрым, очень понимающим, очень терпеливым наставником: видел, какую острую боль, какое жестокое унижение я испытываю из-за собственной беспомощности. Трудно подобрать слова, чтобы описать его мягкость и снисходительность. Когда к моим глазам подступали слезы стыда, его глаза увлажнялись слезами сочувствия. Несмотря на усталость, он посвящал мне едва ли не половину свободного времени, однако потом произошла странная метаморфоза.

Едва холодный, тяжелый рассвет начал перерастать в ясный день, едва природные способности освободились от пут замкнутости и стеснительности, едва пришло время энергии и свершений, едва я добровольно начала вдвое, втрое, а то и вчетверо превышать установленную норму упражнений, наивно желая порадовать наставника, все сразу изменилось. Доброта превратилась в строгость. Лучи света в глазах стали слепящими вспышками. Профессор раздражался, гневался, властно усмирял излишний пыл. Чем больше я старалась, чем упорнее работала, тем меньше радости доставляла. Немыслимый сарказм озадачивал и оскорблял. Затем пошли в ход едкие измышления относительно «гордости интеллекта». Я услышала смутные угрозы неведомой кары в том случае, если осмелюсь преступить приличную своему полу границу и проявлю предосудительную жажду неженского знания. Увы! Подобной жажды я не испытывала. То, что мне нравилось, доставляло чистое наслаждение усилия и успеха, однако благородное стремление к абстрактной науке, богоподобный порыв к открытию были знакомы лишь редкими вспышками.

И все же презрение месье Эммануэля возбудило желание вкусить запретный плод, несправедливость породила честолюбивые стремления, создала мощный стимул для движения вперед, расправила крылья вдохновения.

Поначалу, пока я не понимала причин враждебности, необъяснимое глумление унижало и обижало, вызывая сердечную боль, однако впоследствии лишь согревало кровь и ускоряло пульс. Какими бы ни казались мои силы – женскими или иными, – их послал Бог, и я решительно не собиралась стыдиться ни единого его дара.

На некоторое время битва приобрела эпический размах. Казалось, я утратила расположение наставника: он обращался со мной странным образом. В один из самых несправедливых моментов даже обвинил в притворстве: будто бы я обманула его, представившись faible[282] – иными словами, некомпетентной, что намеренно скрыла способности, – а потом внезапно заподозрил в самом злостном обмане и невозможном плагиате, утверждая, что мои знания почерпнуты из книг (о которых я даже не слышала, а если бы сумела их достать, то уснула бы над страницами глубоким сном Евтихия).

Однажды, не выдержав бессмысленных нападок, я восстала: вытащила из ящика стола все его книги, погрузила в передник и, выбросив возле подиума, заявила гневно: «Заберите, месье Поль, и больше не пытайтесь меня учить. Я никогда не просила вас об этом, но вы заставили почувствовать, что наука не приносит счастья».

Вернувшись к своему столу, я опустила голову на сложенные руки, а потом два дня с ним не разговаривала. Профессор не просто оскорбил и унизил, а причинил острую боль. Его симпатия доставляла радость, дарила новое, не испытанное прежде наслаждение, но теперь, когда отношения изменились, стали открыто враждебным, и уроки потеряли не только притягательность, но и смысл.

Книги, однако, не удалились, а аккуратно вернулись на свое место в ящике стола, а сам профессор как ни в чем не бывало явился на урок в назначенное время и постарался помириться. Я с чрезмерной готовностью пошла навстречу. Надо было держаться упорнее, однако, когда он выглядел таким добрым, хорошим и дружески протягивал руку, память отказывалась с должной силой воспроизводить оскорбительное поведение. К тому же примирение всегда так сладко!

Однажды утром крестная матушка прислала устное приглашение на интересную лекцию в уже описанный зал. Доктор Джон сам пришел сообщить об этом и передал через Розин. Та не постеснялась войти в первый класс вслед за месье Эммануэлем, самоуверенно остановилась перед моим столом и, засунув руки в карманы передника, громко, развязно передала слова Грэхема, а потом еще и поделилась своими впечатлениями:

– Qu’il est vraiment beau, mademoiselle, ce jeune docteur! Quels yeux, quel regard! Tenez! J’en ai le coeur tout ému![283]

Как только привратница ушла, профессор потребовал ответить, почему я позволила cette fille effrontee, cette creature sans pudeur[284] разговаривать таким тоном.

Ответа не нашлось. И тон, и слова оказались теми, которые Розин – молодая особа, в чьем мозгу были слабо развиты участки, отвечающие за тактичность и воспитанность, – привыкла использовать постоянно. К тому же все сказанное о докторе Бреттоне вполне соответствовало действительности. Грэхем и правда был хорош собой, а глаза его прямо-таки завораживали, поэтому я честно подтвердила:

– Elle ne dit que la vérité[285].

– Ah, vous trouvez?[286]

– Mais, sans doute[287].

Урок, который мы получили в тот день, доставил огромную радость своим финалом. Дрожащие от страха ученицы бросились прочь из класса. Я тоже направилась к выходу, однако меня остановил требовательный голос. Я пробормотала, что остро нуждаюсь в свежем воздухе: печь топилась, и в классе было душно, – однако тот же неумолимый голос призвал к молчанию, и саламандра, которой ни одно самое жаркое место не казалось жарким, уселась между моим столом и печью, где должна была бы зажариться живьем, но почему-то избежала роковой участи, а вместо этого продолжила уничтожать меня… цитатой на греческом языке!

Душу месье Эммануэля терзало хроническое подозрение: он почему-то считал, что я знаю и греческий, и латынь. Существует мнение, что обезьяны обладают способностью говорить, но молчат из страха, как бы дар речи не обратили против них. Так же и мне приписывали хитро, умело спрятанный багаж знаний. Распространился слух о моем якобы «классическом образовании»: будто бы в свое время я наслаждалась щедрыми дарами горы Гиметт[288], и с тех пор сохраненный в памяти золотой запас тайно поддерживал мои усилия и питал разум.

Чтобы разоблачить лицемерие, месье Поль прибегал к разообразным уловкам: пытался выманить секрет лестью, угрозами, страхом; иногда подкладывал в стол греческие и латинские книги, а затем следил за мной, точно так же как тюремщики искушали Жанну д’Арк воинским снаряжением и ждали от нее действий; то и дело принимался цитировать античных авторов и, с удовольствием выговаривая звучные строки – классические изречения музыкой лились с его губ, ибо он обладал хорошим голосом с богатыми модуляциями и несравненной выразительностью, – устремлял на меня пронзительный, бдительный и часто злобный взгляд. Несомненно, профессор ожидал бурной реакции, которой, однако, никогда не встречал: ничего не понимая, я не могла испытывать ни удовольствия, ни возмущения.

Сбитый с толку, едва ли не разъяренный, он упрямо держался за идею фикс: моя впечатлительность была провозглашена мраморной, а лицо неподвижным, словно маска. Казалось, он не мог смириться с безыскусной правдой и принять меня такой, какой я была. Мужчинам – да и женщинам тоже, хоть и в меньшей степени, – необходимы иллюзии. Не находя таковых в поле зрения, они создают их силой собственного воображения.

Мне порой отчаянно хотелось, чтобы эти подозрения имели более серьезные основания. Временами я даже была готова отдать правую руку в обмен на те сокровища, которые приписывал мне профессор. За свои нападки он заслуживал серьезного наказания. Было бы славно поразить злопыхателя ярким оправданием худших подозрений. Я была бы счастлива потрясти его до глубины души внезапной и яркой, словно молния, вспышкой знаний. Ах, почему в то время, когда я еще могла учиться, никто не объяснил, что можно было бы одним великолепным, нечеловеческим откровением, одним холодным, жестоким, непревзойденным триумфом навсегда лишить Поля Карла Давида Эммануэля желания насмехаться и терзать!

Увы! Теперь это оказалось невозможным. Как обычно, цитаты не возымели воздействия, и профессор применил иную тактику. Следующей его темой стали «умные женщины». Здесь он чувствовал себя во всеоружии. Скоро я услышала, что умная женщина – это своего рода ошибка природы, несчастный случай, существо, которому нет места в подлунном мире, которое никому не нужно ни как жена, ни как работница. Главное достоинство женщины – красота. Месье Поль свято верил, что прелестная, тихая, пассивная, женственная посредственность – единственная мирная лужайка, где способна обрести отдохновение многострадальная мужская мысль. А что касается работы, то только мужской ум способен трудиться плодотворно. Не так ли?

Это «не так ли?» несло вопросительную ноту, призванную спровоцировать несогласие или открытое возражение, но я ограничилась скромным замечанием:

– Cela ne me regarde pas, je ne m’en soucie pas[289]. – И тут же добавила: – Можно мне уйти, месье? Уже прозвенел звонок ко второму завтраку.

– Ну и что? Разве вы голодны?

Я ответила, что ничего не ела с семи утра, и если пропущу ленч, то останусь голодной до обеда, то есть до пяти.

Профессор возразил, что и он в таком же положении, но готов поделиться со мной для поддержания сил булочкой, которую прихватил с собой. Поскольку лаял он куда страшнее, чем кусался, я знала, что все еще впереди. От предложенной булочки отказываться было глупо, к тому же хотелось узнать всю глубину его обвинений.

Месье Поль мягко осведомился, действительно ли я полная невежда. Если бы я смиренно ответила безусловным согласием, он протянул бы руку, и мы немедленно стали бы друзьями, однако я выбрала иной путь:

– Не совсем, месье. Могу согласиться, что я невежественна в том знании, которое вы мне приписываете, но кое в чем ощущаю некое собственное знание.

Месье Поль нахмурился и уточнил, что это значит.

Я понимала, что ответить на вопрос коротко и четко не сумею, и попыталась сменить тему. Профессор уже расправился со своей половиной булочки, и я, зная, что невозможно утолить голод такой маленькой порцией, демонстративно вдохнула доносившийся из столовой аромат печеных яблок и осмелилась спросить, ощущает ли его он. Профессор не стал отрицать, и тогда я предложила отпустить меня, чтобы смогла принести целую тарелку этого чудесного угощения. Для большей убедительности я добавила, что оно обязательно окажется восхитительным, так как Готон печет – точнее, тушит – яблоки по собственному рецепту, добавляя немного специй, сахара и стакан-другой белого вина.

– Petite gourmande![290] – воскликнул месье Поль с улыбкой. – Я не забыл, с каким удовольствием вы съели принесенное мной пирожное, и сейчас отлично понимаю, что пойдете за яблоками не только для меня, но и для себя. Идите, но возвращайтесь скорее.

Наконец-то он отпустил меня под честное слово. Я собиралась вернуться, поставить тарелку возле двери и сбежать, отложив последствия до будущего разбирательства, но непостижимо тонкая интуиция профессора нарушила план: он встретил меня на пороге, увлек в класс и, усадив на прежнее место, разделил пополам предназначенную ему порцию и заставил меня съесть свою долю. Я крайне неохотно подчинилась. Раздраженный отсутствием энтузиазма, месье Поль открыл доселе затаенные опасные резервы. Все сказанное прежде следовало считать незначительной шумовой подготовкой. Теперь же началась настоящая атака.

Она заключалась в необоснованном предложении, которое он уже высказывал: чтобы во время следующего открытого экзамена я, иностранка, села вместе с ученицами выпускного класса и на французском языке написала сочинение на одну из заданных тем, причем без словаря и грамматического справочника.

В исходе изощренного экзамена я не сомневалась: природа не наделила меня способностью к импровизации, и даже более того – на людях я не обладала ясностью мысли, да и вообще при полуденном солнце теряла умственную активность. Чтобы отвоевать у творческого импульса свидетельство его присутствия и доказательство силы, мне требовалась утренняя или вечерняя свежесть. Капризный импульс всегда вел себя как самый непредсказуемый диктатор: представал в виде божества, порой не желавшего отвечать даже при благоприятных обстоятельствах, неготового слышать, когда его спрашивали, и являться, когда призывали. Божество стояло молча, словно холодная гранитная статуя с каменными губами, пустыми глазницами и напоминавшей надгробие грудью, а потом внезапно, от необъяснимого звука, далекого рыдания ветра, невидимого электрического потока непредсказуемый демон пробуждался к жизни и, подобно встревоженному дракону, покидал свой пьедестал; несмотря на неурочный час, призывал поборника к жертвоприношению; требовал крови или дыхания – в зависимости от обстоятельств. Демон воодушевлял жертву вероломным обещанием пророчества и даже наполнял сознание неясным бормотанием оракула, однако не придавал значения судьбоносным ветрам и жалел отчаявшемуся слушателю даже крошечного кусочка вдохновения, как будто каждое слово было каплей бессмертной крови из его собственных темных вен. Этого безжалостного, сумасбродного тирана мне предстояло покорить, призвать на школьный подиум, усадить за парту рядом с Матильдой и Корали, чтобы на виду у мадам Бек, ради удовольствия лабаскурских богачей заставить его импровизировать сочинение на заданную тему!

Мы с месье Полем уже не раз вступали в непримиримую битву по данному поводу – с возгласами принуждения и отказа, наступления и отпора.

В тот день мне досталась особенно щедрая порция праведного гнева. Выяснилось, что в моей натуре сконцентрировалось упрямство моего пола, что я обладала orgueil ge diable[291], что боялась провала! Какая разница, провалюсь я или нет? Кто я такая, чтобы обязательно побеждать? Неудача, напротив, пойдет на пользу, тем более он мечтал видеть меня поверженной (об этом я знала).

– Готовы ли вы проявить благоразумие и согласиться? – продолжил месье Поль, после того как перевел дух.

– Никогда. Не существует закона, способного принудить меня к унизительному согласию. Скорее заплачу штраф или пойду в тюрьму, чем залезу на подиум на всеобщее обозрение и сяду писать по принуждению сочинение.

– Способны ли вас убедить более тонкие мотивы? К примеру, во имя дружбы согласитесь?

– Ни на йоту, ни на волос. Ни одна на свете дружба не имеет права требовать столь жестокого компромисса, к тому же если дружба истинная, то не станет выдвигать унизительных условий.

Тогда месье Поль предположил (со своей особой презрительной ухмылкой, когда кривились губы, раздувались ноздри и глаза превращались в щелки), что существует один-единственный способ меня убедить, но он ему неподвластен.

– При определенном обращении с определенной стороны я je vous vois d’ici[292] готовой с радостью принести жертву и страстно вооруженной ради необходимого усилия…

– Чтобы предстать перед двумя сотнями мамаш и отцов Виллета дурочкой, посмешищем и предупреждением на будущее, – продолжила я и, потеряв терпение, едва ли не в лихорадке, отчаянно закричала, что хочу свободы, хочу выйти на воздух.

– Прекратите! – оборвал безжалостный мучитель. – Это всего лишь повод сбежать. Я сижу спиной к печке, и мне не жарко. Разве может быть жарко вам, если я загораживаю вас от огня?

Я не понимала его конституции, поскольку не знала, как устроены саламандры. Сама же была флегматичной островитянкой, и сидеть в печи мне не нравилось, поэтому попросила разрешения хотя бы сходить за стаканом воды – после сладких яблок очень хотелось пить.

– В таком случае я сам принесу.

Месье Поль отправился за водой. Конечно, я не упустила представившейся возможности, ведь дверь за моей спиной была закрыта только на щеколду. До возвращения хищника полуживая жертва все-таки спаслась бегством.

Глава XXXI

Дриада

Приближалась весна, потеплело, и резкая перемена погоды вызвала у меня, как и у многих других, временный упадок сил. Даже небольшое напряжение порождало усталость, а дневная вялость сменялась ночной бессонницей.

Как-то в воскресенье, после того как прошла полторы мили до протестантской церкви, я вернулась настолько уставшей, что спряталась в любимом убежище – в первом классе, – села за стол и с радостью склонила голову на руки. До слуха моего доносилось мирное гудение пчел в беседке. Сквозь стеклянную дверь и нежную весеннюю листву было хорошо видно, как мадам Бек гуляет по центральной аллее сада в веселой компании друзей, приглашенных на обед после утренней мессы. Фруктовые деревья осеняли их чистыми и теплыми, как горный снег на рассвете, цветами.

Мое внимание привлекла красивая девушка, которую я уже замечала среди гостей мадам Бек. Поговаривали, что она доводилась месье Эммануэлю крестной дочерью: будто бы когда-то профессора связывали особые отношения с ее матушкой, или тетушкой, или какой-то другой родственницей. Сегодня месье Поль не участвовал в воскресной прогулке, однако прежде мне уже доводилось видеть девушку с ним рядом. Насколько позволяло судить стороннее наблюдение, она относилась к профессору с легкой искренней симпатией – именно так, как и должна подопечная относиться к опекуну: подбегала, брала под руку и весело увлекала за собой. Однажды, когда она поступила таким образом, меня поразило странное чувство, похожее на неприятное подозрение. Тогда я не пожелала ни задуматься, ни проанализировать впечатление. Глядя на мадемуазель Совер и наблюдая, как мелькает среди ветвей ее яркое шелковое платье (она всегда была прекрасно одета, так как, по слухам, обладала огромным богатством), я поддалась очарованию дневной неги, щебета птиц, жужжания пчел, смежила веки и незаметно уснула.

Два часа пролетели тихо и незаметно. Когда я проснулась, солнце уже спряталось за высокими домами, сад и комната погрузились в полумрак, пчелы улетели домой, а цветы начали закрываться. Веселая компания исчезла, и все аллеи опустели.

Открыв глаза, я ощутила себя свежей и отдохнувшей. Мне не было холодно, как следовало ожидать после двухчасового сидения, щека и руки не затекли от жесткой поверхности стола. Впрочем, ничего удивительного: вместо голого дерева под руками сейчас я обнаружила мягкую, аккуратно свернутую шаль, а плечи и спину согревала вторая шаль (обе явно взяли в коридоре, где хранились такие вещи).

Кто это позаботился обо мне? Учительница? Ученица? Никто, кроме мадемуазель Сен-Пьер, не питал ко мне неприязни, но чтобы проявить столь нежное душевное благородство… Кто из обитательниц дома обладал поступью столь легкой, а рукой столь бережной, что во сне я не услышала и не почувствовала, как она ко мне приблизилась?

Джиневра Фэншо? Нет, это блестящее юное создание вовсе не отличалось нежностью, а если бы взялось ухаживать, то, скорее всего, сбросило бы меня со стула. В результате глубокого раздумья я пришла к выводу, что забота – дело рук самой мадам Бек. Скорее всего, директриса вошла в класс, увидела меня спящей и подумала, что могу простудиться. Все ясно: считает меня полезным приспособлением, отвечающим своему назначению, а потому не хочет подвергать напрасному риску. Успокоенная найденным объяснением, я решила прогуляться: свежий, но не холодный вечер манил в сад, – и, открыв стеклянную дверь, вышла в беседку, а оттуда направилась в свою любимую аллею.

В темноте и даже в сумерках вряд ли осмелилась бы на отважный поступок, так как еще не забыла пережитую несколько месяцев назад странную иллюзию призрака (если встреча действительно была иллюзией), но лучи заходящего солнца еще золотили серый шпиль церкви Иоанна Крестителя, и не все птицы утихли в скрытых в зарослях кустов и плюща гнездах. Прогуливаясь по аллее, я погрузилась в те же раздумья, которые владели мной в ту ночь, когда навеки затаился в земле сосуд с драгоценными письмами. Попыталась представить, как пойду по дороге жизни, как сделаю еще один шаг к независимому существованию. Подобное направление мысли, в последнее время слегка подзабытое, не было окончательно заброшено. Всякий раз, когда единственный в мире взгляд отворачивался, а лицо темнело от несправедливости и равнодушия, я сразу обращалась за утешением к мыслям о собственном одиноком пути, так что мало-помалу выработала некий план.

«В экономном Виллете жить дешевле, – сказала я себе. – Люди здесь куда благоразумнее, чем в старой доброй Англии: намного меньше беспокоятся о внешности, не стараются пустить пыль в глаза. Никто не стыдится своих экономности и бережливости, если в них есть необходимость. Жилье здесь тоже может быть не очень дорогое. Когда накоплю тысячу франков, сниму квартиру с одной большой комнатой и двумя-тремя маленькими. Большую отведу под класс: поставлю несколько столов, скамеек, черную доску с губкой и мелом, учительский подиум со столом и стулом. Начну с приходящих учениц и постепенно создам собственную школу. Мадам Бек, судя по ее собственным рассказам, начинала почти так же. А сейчас? Прекрасный особняк с садом принадлежит ей и куплен на ее деньги. Она обеспечила себе безбедную старость и создала процветающее заведение, которое со временем передаст детям.

Мужайся, Люси Сноу! Самоотречение, скромность в потребностях и упорный труд приведут к цели. Не пытайся сетовать на то, что цель слишком эгоистична, мелка и скучна. Добивайся независимости, пока не получишь желанный приз, а вместе с ним право поднять голову. Но неужели не будет в жизни ничего другого: ни настоящего дома, ни ценности большей, чем ты сама, способной рождать нежность и преданность? Ничего такого, что позволило бы сбросить груз эгоизма и с радостью принять благородный труд и жизнь ради кого-то? Полагаю, Люси Сноу, сфера твоего существования не достигнет безупречности полнолуния. С тебя достаточно и фазы серпа. Очень хорошо. Множество тебе подобных находятся не в лучшей ситуации. Огромное количество мужчин и еще больше женщин ограничивают свою жизнь условиями отречения и нужды. Так почему же ты должна оказаться среди привилегированного меньшинства? Верь, что даже самую суровую участь освещают лучи надежды и солнца. Верь, что эта жизнь не предел. Не начало и не конец. Верь, трепещи и плачь».

Итак, вопрос решен окончательно. Надо время от времени смело проверять счета собственной судьбы и честно их оплачивать. Напрасно обманывает себя тот, кто пытается выдать желаемое за действительное и заносит в графу «счастье» то, что на самом деле приносит горе. Назови боль болью, а отчаяние отчаянием. Запиши и то и другое ровными буквами, твердым почерком: так полнее заплатишь долги. Попробуй обмануть: напиши «привилегия» там, где должна числиться «боль», и сразу узнаешь, допустит ли могучий кредитор мошенничество и примет ли фальшивую монету. Предложи самому сильному и самому мрачному из всех Божьих ангелов воду вместо желанной крови. Примет ли он чашу? Нет, даже целое светлое море не сойдет за единственную алую каплю. Я оплатила другой счет.

Остановившись перед Мафусаилом – гигантом и патриархом сада, прислонившись лбом к узловатому стволу и поставив ногу на маленький надгробный камень у корней, я вспомнила похороненное здесь чувство, вспомнила доктора Джона, свою горячую преданность, веру в его совершенство, поклонение безгрешной доброте. Что случилось со странной, неравноценной дружбой – наполовину мраморной, наполовину живой, лишь с одной стороны искренней, а с другой, скорее всего, ироничной?

Умерло ли это чувство? Не знаю. Но было похоронено. Иногда могила казалась преждевременной, словно сквозь щели гроба пробивались живые золотистые волосы.

Не поспешила ли я? Вопрос этот с жестокой остротой вставал всякий раз, когда удавалось случайно поговорить с доктором Джоном. Он по-прежнему смотрел так ласково, так тепло сжимал ладонь, так нежно выговаривал мое имя. Ни один человек на свете не умел произнести «Люси» так же красиво, как Грэхем Бреттон, но я вовремя поняла, что добродушие, сердечность, романтика ни в малейшей степени мне не принадлежали, оставаясь частью его натуры. Это был мед его характера, бальзам щедрой души, который он источал так же свободно, как спелый фрукт награждает сладким нектаром надоедливую пчелу. Доктор Джон распространял вокруг себя обаяние, как цветы – аромат. Разве персик любит пчелу или птицу, которую кормит? Разве роза эглантерия влюблена в воздух?

Доброй ночи, доктор Джон. Вы добры и прекрасны, но мне не принадлежите. Доброй ночи. Да благословит вас Господь!

На этом я завершила размышления, но пожелание доброй ночи неосторожно сорвалось с губ: я услышала их звучание и сразу, совсем близко, уловила эхо.

– Доброй ночи, мадемуазель. Точнее, доброго вечера: солнце едва зашло. Надеюсь, хорошо спали?

Я вздрогнула, но тут же успокоилась, узнав и голос, и говорившего.

– Спала, месье? Но когда? Где?

– Похоже, вы перепутали день с ночью, а стол с подушкой. Довольно неуютное спальное место, не так ли?

– Кто-то сделал его вполне приемлемым. Как я теперь понимаю, это невидимое, щедрое на дары существо, которое навещает стол, вспомнило обо мне. Не важно, как я уснула: главное, что проснулась на мягкой подушке и в тепле.

– Согрелись?

– Еще бы! Ждете благодарности?

– Пока спали, вы казались очень усталой, бледной и одинокой. Скучаете по дому?

– Чтобы скучать по чему-то, это необходимо иметь.

– Значит, вам нужен заботливый друг, как никому другому. Вам жизненно необходима твердая рука: контроль, руководство и ограничение.

Идея ограничения никогда не покидала сознание месье Поля. Даже самое привычное подчинение не избавило бы от нее. Ну и пусть. Разве это что-то значило? Я слушала и не утруждала себя попытками проявить покорность. Если бы не оставила повода для ограничения, ему нечем было бы заняться.

– За вами следует присматривать, вас следует охранять, – продолжил профессор. – Хорошо, что я это понимаю и стараюсь по мере сил исполнять обе миссии. Постоянно наблюдаю за вами, да и за всеми остальными тоже. Чаще и пристальнее, чем кажется. Видите вон то светящееся окно? – Он показал на решетчатую раму в одном из жилых корпусов коллежа. – Эту комнату я снял якобы для занятий, а на самом деле в качестве наблюдательного пункта. Там подолгу сижу и читаю: таков мой обычай, мой вкус. Книга моя – этот сад. Содержание – человеческая натура, причем женская. Всех знаю наизусть: вас, парижанку Сен-Пьер, даже кузину Бек.

– Это нехорошо, месье.

– Нехорошо? По чьим меркам? Неужели какая-то из догм Кальвина или Лютера осуждает подобное внимание? Только мне-то что? Я не протестант. Мой богатый отец (да, я родился в богатой семье, хоть мне и довелось познать бедность и целый год в Риме жить на чердаке, довольствуясь куском хлеба) был добрым католиком, а учителем для меня выбрал священника-иезуита. Хорошо помню мудрые уроки. Великий боже! К каким только открытиям они не привели меня!

– Открытия, достигнутые нечестными методами, не могут считаться достоверными.

– Пуританка! И все же поясню, как работает моя система. Вы ведь знаете мадемуазель Сен-Пьер?

– Немного.

Профессор рассмеялся.

– Верно говорите: «немного», – зато я знаю ее как свои пять пальцев. В этом и заключается разница. Она старалась мне понравиться: ухаживала, льстила, притворялась пушистой кошечкой с бархатными лапками. Увы, не могу устоять перед женской лестью – вопреки разуму. Она никогда не отличалась красотой, но поначалу умела казаться молодой, подобно соотечественницам владела искусством одеваться, к тому же ей была свойственна светская уверенность и холодность, избавлявшая меня от смущения.

– Вы способны смущаться? Ни за что не поверю.

– Мадемуазель, вы плохо меня знаете. Смущаюсь, и еще как: ни дать ни взять маленькая пансионерка. В моем характере таятся неисчерпаемые запасы скромности и застенчивости.

– Никогда не замечала, месье.

– И тем не менее это так.

– Но, месье, я не раз наблюдала за вами в разных ситуациях: на трибуне, за кафедрой, перед знатными и даже коронованными особами, – и всегда вы держались с той же свободой, что и в классе, во время урока в третьем отделении.

– Мадемуазель, знатность и корона не тревожат моей застенчивости, а на сцене и на трибуне чувствую себя великолепно и дышу свободно, и все же, все же… В общем, существует чувство, активное вот в этот самый момент. Презираю его воздействие. Если бы я мог жениться (о чем даже не думаю, так что можете избавить себя от любых презрительных предположений на этот счет) и счел необходимым спросить леди, готова ли она увидеть во мне будущего мужа, тогда сразу стало бы ясно, что я именно таков: скромен и застенчив.

Теперь я вполне ему поверила, а поверив, прониклась уважением, глубоким до сердечной боли.

– Что же касается Сен-Пьер, – продолжил месье Поль, взяв себя в руки, ибо голос его заметно дрогнул, – однажды она вознамерилась стать мадам Эммануэль. Не знаю, до чего бы я дошел, если бы не маленькое освещенное окошко. Ах, это мудрое окно! На какие чудесные открытия оно способно! Да, я видел ее злобу, тщеславие, ветреность: не только здесь, но и повсюду, – видел то, что надежно защищает от посягательств с ее стороны. Я в безопасности от бедной Зели!

Помолчав, профессор продолжил:

– А мои ученицы? Такие милые и тихие девушки, а носятся и скачут словно сорванцы. Даже скромницы из скромниц срывают со стен виноградные гроздья, трясут груши. Но вот появилась учительница английского языка, и я сразу обратил на нее внимание: заметил любовь к тихой аллее и склонность к уединению, наблюдал за ней еще до того, как мы познакомились и начали беседовать. Может быть, помните, как однажды я неслышно подошел и преподнес букетик белых фиалок?

– Отлично помню. Я эти цветы засушила, и они по-прежнему со мной.

– Мне понравилось, что вы приняли букет со спокойным достоинством, без тени жеманства и притворной стыдливости. Я всегда опасаюсь вызвать эти чувства, а заметив во взоре или жестах, мстительно презираю. Однако к теме. За вами наблюдал не только я – еще один заботливый ангел часто – особенно в сумерках – неслышно присутствовал рядом. Вечер за вечером кузина Бек осторожно спускалась с этих ступеней и тайно, незаметно следовала за вами.

– Но, месье, в темноте вы не могли видеть из этого окна, что происходит в саду!

– Света луны вполне достаточно при наличии подзорной трубы, а кроме того, я всегда могу выйти в сад. Внизу, в сарае, есть дверь, через которую можно выйти во двор пансиона, и ключ от нее всегда со мной. Сегодня днем вот пришел и увидел, что вы спите в классе, да и сейчас воспользовался той же привилегией.

Я не сдержалась и воскликнула:

– Будь вы порочным, коварным интриганом, какой ужас внушило бы ваше откровение!

Не обратив внимания на это замечание, профессор зажег сигару и затянулся, прислонившись спиной к дереву и глядя на меня с холодным интересом, как всегда, если пребывал в спокойном расположении духа. Я же сочла необходимым продолжить проповедь.

Профессор часто отчитывал меня по часу и дольше, так почему бы и мне хоть раз не высказать все, что думаю, – например, поделиться впечатлениями от иезуитской системы?

– Знание достается вам слишком дорого, месье. Эти тайные появления и исчезновения подрывают достоинство.

– Достоинство! – со смехом повторил профессор. – Видели хотя бы раз, чтобы я беспокоился насчет достоинства? Это вы, мисс Люси, обладаете чувством собственного достоинства. Как часто в вашем высоком присутствии я с удовольствием позволял себе топтать то, что вы изволили назвать этим словом: рвать его и разбрасывать по ветру в безумных порывах, которые вы созерцали с неподражаемым высокомерием, считая подобием игры третьесортного лондонского актера.

– Месье, уверяю, что каждый взгляд из этого окна наносит вред лучшей части вашей собственной души. Изучать человеческую природу таким способом – то же самое, что тайно, богохульственно пировать яблоками Евы. Как жаль, что вы не протестант!

Равнодушный к моим словам, профессор продолжал невозмутимо курить, а после задумчивого, хотя и не лишенного улыбки молчания, неожиданно проговорил:

– Видел я и кое-что другое.

– Что именно?

Он бросил в кусты недокуренную сигару, и она еще несколько мгновений светилась во мраке.

– Посмотрите, разве она не похожа на наблюдающий за нами глаз?

Он немного прошелся по аллее, но вскоре вернулся и продолжил:

– Я видел однажды нечто совершенно непонятное и потом всю ночь искал разгадку, но, признаюсь, до сих пор не нашел объяснения.

Я вздрогнула, и месье Поль заметил это.

– Испугались? Но чего: моих слов или ревнивого красного глаза?

– Просто замерзла: уже поздно, темно, да и воздух стал сырым. Пора вернуться в дом.

– Всего лишь начало девятого, но я не стану вас задерживать, только ответьте на один вопрос.

Я кивнула, но он не спешил его задавать. В саду действительно быстро темнело, к тому же вместе с сумерками пришли тучи и сквозь листву деревьев проникли первые капли дождя. Я надеялась, что месье Эммануэль обратит внимание на перемену погоды, однако он выглядел слишком сосредоточенным.

– Мадемуазель, протестанты верят в сверхъестественные явления? – заговорил он наконец.

– На этот счет у протестантов, как и у представителей других вероисповеданий, теория расходится с жизнью, – ответила я. – Почему вы об этом спрашиваете, месье?

– А почему вы ежитесь и отвечаете так робко? Страдаете суеверием?

– Наверное, у меня не очень крепкие нервы, да и говорить на такие темы не люблю, оттого…

– Оттого что верите?

– Нет, но кое-что смутило…

– Уже после того, как сюда приехали?

– Да, несколько месяцев назад.

– Здесь, в этом доме?

– Да.

– Отлично! Очень рад. Почему-то я знал ответ еще до того, как его услышал, и чувствовал, что между нами существует связь. Вы терпеливы, а я холерик; вы спокойны и бледны, а я вспыльчив и смугл; вы – строгая протестантка, а я – мирской иезуит, и все же мы похожи. Между нами есть сходство. Разве вы не замечаете этого, глядя в зеркало? Не видите, что ваш лоб имеет такую же форму, как мой, да и разрез глаз похож? Не слышите, что в вашем голосе звучат мои интонации? Не замечаете множества моих черт? А я вот все вижу, а потому полагаю, что вы родились под моей звездой. Да, именно так! Трепещите, ибо нити судьбы трудно распутать! Случаются узлы и зацепки, а внезапные разрывы наносят паутине вред. Но вернемся к «впечатлениям», как вы выразились с английской осторожностью. У меня тоже есть свои впечатления.

– Поделитесь, месье.

– Именно это я и намерен сделать. Вам известна легенда об этом доме и саде?

– Да, известна. Вроде бы много лет назад у подножия старого дерева, вот в этой самой земле, заживо похоронили монахиню.

– И в прежние времена ее призрак бродил по саду.

– Месье, а что, если он и сейчас здесь появляется?

– Нечто странное определенно происходит. По ночам здесь появляется фигура, не похожая ни на кого из обитателей пансиона и вообще на живое существо. Я не раз видел явление собственными глазами, в странном одеянии, похожем на монашеское!

– Месье, я тоже видела.

– Так я и думал. Не важно, состоит ли она из плоти и крови или представляет собой то, что остается, когда кровь высыхает, а плоть истлевает, – скорее всего, мы оба нужны ей. Что же, значит, необходимо выяснить, в чем дело. Пока я в тупике, однако намерен…

Внезапно умолкнув, профессор поднял голову, в тот же миг я повторила его движение, и мы оба посмотрели в одну точку: на высокое дерево, нависшее над большой беседкой. Оттуда донесся странный, необъяснимый звук, как будто естественное существование дерева подверглось испытанию, а крона всей массой обрушилась на массивный ствол. Ветра почти не было, но мощное дерево содрогалось в конвульсиях, в то время как кусты вокруг стояли неподвижно. Несколько минут продолжалась борьба дерева с самим собой, а потом, несмотря на темноту, я заметила, как от ствола отделилось что-то черное и более плотное, чем тень ветвей. Наконец агония стихла. Чем же закончились родовые муки? Что за дриада появилась из плоти дерева? Мы сосредоточенно смотрели. Внезапно из дома донесся колокольный звон – призыв к молитве, – и в тот же миг из беседки на нашу аллею вышло привидение в черно-белом одеянии. Мимо нас быстро, словно в сердитой спешке, проскользнула монахиня! Никогда еще мне не доводилось видеть ее так ясно. Она выглядела высокой, а двигалась стремительно, почти яростно. Зарыдал ветер, полил холодный дождь. Так ночь отозвалась на ее появление.

Глава XXXII

Первое письмо

Пришла пора рассказать, как обстояли дела у Полины Мэри Хоум де Бассомпьер. На некоторое время мое общение с обитателями роскошного отеля «Креси» прервалось из-за их отсутствия: месье и мисс Бассомпьер посвятили несколько недель путешествию по Франции и жили то в провинции, то в столице.

Как-то теплым днем я гуляла по тихому бульвару, наслаждаясь мягким апрельским солнцем и довольно приятными размышлениями, и вдруг увидела: посреди широкой, ровной липовой аллеи остановились три всадника: джентльмен средних лет, юная леди и молодой красивый мужчина, – словно для того, чтобы обменяться приветствиями. Манеры леди отличались грациозностью, амазонка и аксессуары радовали взгляд элегантностью, а внешность восхищала изысканностью и благородным достоинством. Вглядевшись повнимательнее, я почувствовала, что знаю этих людей, а подойдя поближе, поняла, что не ошиблась: граф Хоум Бассомпьер собственной персоной с дочерью и доктор Бреттон.

Каким воодушевлением светилось лицо Грэхема! Какую глубокую, горячую и в то же время сдержанную радость оно выражало! Сочетание обстоятельств одновременно привлекало и сковывало, возбуждало и подавляло доктора Джона. Жемчужина, которой он восхищался, сама по себе обладала огромной ценностью и безупречной чистотой, однако он не относился к тем легковерным личностям, которые готовы созерцать лишь сокровище, забывая об оправе. Если бы он встретил Полину в таком же расцвете юности, красоты и грации, но пешком, без сопровождения и в простом платье, в образе простой работницы, почти гризетки, то всего лишь счел бы ее хорошенькой, мысленно одобрил приятность черт и легкость движений, но не был бы покорен и завоеван, не попал в сердечную зависимость без ущерба и даже с пользой для собственной мужской чести. Доктор Джон соединил в себе черты человека глубоко светского: собственного удовлетворения ему не хватало; требовалось одобрение общества. Мир должен был восхищаться его поступками, иначе он считал их неудачными и тщетными. Его властительница должна была обладать всеми видимыми достоинствами: печатью благородного происхождения и воспитания, надежностью бережной и авторитетной защиты, а также всеми свойствами, которые диктует Мода, покупает Богатство и одобряет Вкус. Эти условия выдвинул его дух, прежде чем покориться, и здесь они присутствовали в полной мере. В эту минуту гордый, исполненный страсти, но робкий доктор Бреттон признал Полину прекрасной дамой своего сердца, и глаза ее сияли мягкой улыбкой чувства, а не высокомерным сознанием собственного могущества.

В следующее мгновение я поняла, что они прощались. Грэхем промчался мимо меня, едва ощущая землю под копытами своего коня и не замечая ничего вокруг. Как же он был красив сейчас: пылкое осознание цели придало чертам новую энергию.

– Папа, это же Люси! – донесся до меня звонкий девичий голосок. – Люси, дорогая Люси, скорее идите сюда!

Я поспешила подойти. Полина подняла вуаль и наклонилась в седле, чтобы меня поцеловать.

– Собиралась завтра вас навестить, но теперь лучше приглашу к себе!

Она назвала время, и я безропотно согласилась.

Следующим вечером я пришла в «Креси», мы с Полиной закрылись в ее комнате. Во время последней встречи разговор шел о притязаниях Джиневры Фэншо, а сейчас она хотела поделиться впечатлениями от долгого путешествия. Без посторонних Полина рассказывала воодушевленно и подробно, ярко и убедительно, однако благодаря простоте выражения и чистоте мягкого голоса никогда не казалось, что она слишком многословна или очень быстро говорит. Мое внимание вряд ли истощилось бы в ближайшее время, однако она сама захотела сменить тему и скоро закончила рассказ. Причина столь резкого завершения выяснилась не мгновенно: последовало молчание – беспокойное, но не лишенное признаков задумчивости, – наконец Полина повернулась ко мне и застенчиво, умоляюще проговорила:

– Люси…

– Да, я здесь, рядом.

– Кузина Джиневра по-прежнему в школе мадам Бек?

– Да, ваша кузина все еще там. Должно быть, мечтаете о встрече?

– Нет, не очень.

– Хотите пригласить ее провести здесь еще один вечер?

– Нет… Она все еще говорит о замужестве?

– Только не в отношении тех, кто может вас интересовать.

– Это вы о докторе Бреттоне? Вряд ли ее мнение могло измениться, ведь два месяца назад оно было таким определенным.

– Это ничего не значит: вы же видели их отношения.

– В тот вечер определенно ощущалось непонимание. Она выглядит несчастной?

– Ничуть. Позвольте спросить: во время своего отсутствия вы получали известия о Грэхеме или от него самого?

– Папа получил пару писем – полагаю, деловых. Он задумал один проект, который требовал внимания во время нашего отсутствия, и доктор Бреттон с радостью согласился помочь.

– Да. Вчера вы встретили его на бульваре и, должно быть, заметили, что, судя по внешности, о состоянии его здоровья беспокоиться не стоит.

– Папа вполне с вами согласен. Обычно он не слишком наблюдателен, потому что думает о чем-то своем, но, как только доктор Бреттон уехал, сказал: «До чего же приятно видеть энергию и воодушевление этого мальчика!» Да, он назвал доктора Бреттона мальчиком, поскольку до сих пор считает его таковым, так же как меня – девочкой. Папа не обращался ко мне, а так – заметил вслух. Люси…

Опять эта умоляющая интонация… Полина Мэри встала с кресла, подошла и села на низкую скамеечку у моих ног.

Она мне очень нравилась. В этой книге я нечасто отзываюсь о знакомых одобрительно, так что читатель не обвинит меня в предвзятости. Близкое общение и внимательное наблюдение открывали в Полине искренность, душевную тонкость и ум, поэтому я относилась к ней с глубокой симпатией. Поверхностное восхищение могло бы проявиться открыто, мое, однако, оставалось спокойным и незаметным.

– О чем-то хотите спросить? Не бойтесь, говорите.

Зардевшись до корней волос, Полина опустила глаза, но все же сумела выдавить:

– Люси, мне важно ваше мнение… о докторе Бреттоне. Пожалуйста, скажите, если знаете: какова у него репутация и склонности…

– Репутация доктора выше всяческих похвал, и вполне заслуженно.

– А характер? Расскажите об этом – вы ведь хорошо его знаете?

– Очень хорошо.

– Знаете, каков он дома, видели, как относится к матушке. Какой он сын?

– Прекрасный: надежда и утешение матушки, гордость и радость.

Полина держала меня за руку и каждое доброе слово неосознанно сопровождала легким пожатием.

– А чем еще хорош доктор Бреттон?

– Он истинный джентльмен: великодушный и благородный, – его доброта распространяется на всех, независимо от социального статуса или вероисповедания.

– Да, папины друзья говорили о нем то же самое, а еще рассказывали, что бедных пациентов он лечит бесплатно в отличие от своих черствых самовлюбленных коллег.

– И это правда: однажды он разрешил пойти с ним, так что я видела все сама.

Полина подняла глаза, и взгляд ее осветился нежной благодарностью. Она собиралась еще что-то сказать, однако, похоже, усомнилась в уместности продолжения разговора. Уже стемнело, в камине остались лишь красные угли, но мне казалось, что ее это только радовало, поскольку позволяло скрыть смущение.

– Как спокойно и уютно! – заметила я, чтобы ее поддержать.

– Да, наверное: вечер тихий, и никто нас не потревожит – сегодня папа обедает в гостях.

Завладев моей рукой, Полина принялась играть пальцами, то украшая их своими кольцами, то обвивая прекрасными локонами, потом прижала ладонь к горячей щеке, откашлялась, хотя голос и так оставался чистым, как у жаворонка, и произнесла:

– Должно быть, вам кажется странным, что я говорю о докторе Бреттоне, задаю много вопросов, проявляю интерес, но…

– Ничего странного, вполне естественно: он же вам нравится.

– А если так, – продолжила она поспешно, – достаточная ли это причина, чтобы говорить о нем? Наверное, считаете и меня взбалмошной, как кузина Джиневра?

– Если бы я находила в вас хотя бы малейшее сходство с мадемуазель Фэншо, то не сидела бы здесь, наслаждаясь беседой, а давно вскочила бы и прочитала вам длинную скучную лекцию, так что продолжайте.

– Я и собираюсь, – ответила Полина с вызовом. – Что же еще, по-вашему?

Сейчас она напомнила мне маленькую Полли из Бреттона: обидчивую и раздражительную.

– Если бы доктор Джон нравился мне так, что была бы готова умереть от своего чувства, даже это не дало бы права нарушить ваше молчание, Люси Сноу, – горячо возразила Полина. – Вы это знаете, как и то, что стали бы презирать меня, утрать я самообладание и начни ныть.

– Верно, потому что не считаю достойными уважения тех, кто хвастает победами или жалуется на поражения. Но вас, Полина, искренне готова выслушать, так что поведайте все, что считаете нужным, так что прошу вас.

– Вы любите меня, Люси?

– Да, Полина, люблю.

– А я люблю вас. Общение с вами мне всегда доставляло радость, даже в детстве, когда была непослушной, надоедливой девочкой. Мне так нравилось тогда обрушивать на вас свои капризы и прихоти, а сейчас хочется доверять тайны. Так что слушайте, Люси.

Полина прислонилась плечом к моей руке, но не так, как почтенная госпожа Фэншо: без напора и навязчивости.

– Несколько минут назад вы спросили, получали ли мы известия от Грэхема во время путешествия, и я ответила, что пришло два деловых письма для папы. Это правда, но далеко не полная.

– Что-то утаили?

– Схитрила и уклонилась от прямо ответа, а сейчас хочу открыть всю правду. Уже темнеет, и в темноте легче говорить откровенно. Папа часто позволяет мне самой открывать почтовый ящик и отдавать ему корреспонденцию. И вот однажды, примерно три недели назад, среди дюжины писем, адресованных месье Бассомпьеру, оказалось одно, адресованное мисс Бассомпьер. Я сразу его заметила, потому что почерк показался знакомым. Хотела было уже сказать: «Папа, вот еще одно письмо от доктора Бреттона», – однако слово «мисс» лишило дара речи. Я впервые получила письмо от джентльмена. Наверное, надо было сразу показать его папе, попросить открыть и прочитать первым, но я не смогла. Папины идеи относительно меня хорошо известны: он забывает, сколько лет его дочери, и все еще считает школьницей, не осознавая, что остальные видят во мне взрослую, достигшую расцвета девушку, – поэтому со странным смешением чувств – смущения, стыда и неописуемого трепетного ожидания – я отдала папе его двенадцать писем, целое стадо овец, а себе оставила одно-единственное. Во время завтрака оно лежало у меня на коленях и вызывало почему-то странное ощущение двойственности существования: ребенка в глазах дорогого родителя и взрослой – в собственных. Выйдя из-за стола, я поднялась к себе, для безопасности заперла дверь на ключ и принялась изучать свое сокровище, не сразу решившись вскрыть конверт. Хорошо защищенную крепость не возьмешь мгновенным штурмом: она требует длительной осады и хорошо обдуманных действий. Почерк Грэхема похож на него самого, очерчен так же решительно и в то же время мягко, как и печать: чистая, четкая и круглая – вовсе не небрежное пятно воска, а полноценная, прочная, уверенная капля и красивый ясный отпечаток, – а внутри прячутся вовсе не оскорбляющие зрение острые углы неровных букв. Вам известен его автограф?

– Приходилось видеть. Продолжайте.

– Печать показалась слишком красивой, чтобы просто сломать, и я аккуратно вырезала ее ножницами, но читать начала не сразу: искры в бокале так красивы, что захотелось еще немного полюбоваться, прежде чем попробовать напиток. В этот момент внезапно вспомнила, что перед завтраком не помолилась: услышала, что папа спускается немного раньше, чем обычно, и, чтобы не заставлять его ждать, едва одевшись, поспешила в утреннюю комнату, – подумав, что молитву можно немного отложить. Кто-то скажет, что надо было прежде послужить Богу, а уже потом человеку, но не думаю, что это такой уж грех. Внутренний голос заявил, что мною двигало не дочернее чувство, а какое-то другое. Оно-то и заставило помолиться, прежде чем осмелиться прочитать то, что так хотелось прочитать: отказать себе в исполнении желания, чтобы прежде исполнить долг. Такие импульсы владели мной с раннего детства. Я отложила письмо и помолилась, закончив обращение к Господу горячей клятвой: что бы ни случилось, не причинять папе огорчений и, думая о других, не забывать о нем. Стоило лишь подумать о подобной возможности, стало так больно, что я заплакала, но все же почувствовала, что папе все равно придется узнать правду и научиться ее принимать.

Я прочитала письмо. Говорят, что жизнь полна разочарований, но меня таковое не постигло. Сердце мое не просто колотилось, а трепетало, дрожало, словно приникшее к роднику мучимое жаждой существо. Живительный источник оказался щедрым: полноводным и восхитительно чистым. В золотистой его глубине я увидела лишь отражение солнца, но ни соринки, ни мошки, ни травинки, ни чего-либо еще постороннего.

Говорят, кому-то жизнь приносит много боли. Доводилось читать биографии путников, переходивших от страдания к страданию. Надежда летела перед ними слишком быстро, не приближаясь и не задерживаясь настолько, чтобы можно было ее схватить. Пахари сеяли в слезах и не могли убрать урожай в радости, так как колосья уничтожали паразиты или губила буря. Увы! Некоторые из этих страдальцев встречали зиму с пустыми закромами, гибли от голода и нужды во тьме и стуже.

– Была ли их вина, Полина, в том, что они умерли так, как вы говорите?

– Не всегда. Некоторые проявляли старание и даже настойчивость. Я же не настойчива и не очень хороша, однако Господь позволил расти в тепле, уюте и любви: окруженной защитой, заботой, вниманием и лаской дорогого папы, – а теперь… теперь наступает новое счастье: Грэхем любит меня.

Сокровенные слова прозвучали хоть и просто, но так весомо, что мы обе надолго умолкли, но потом я тихо спросила:

– Знает ли об этом ваш отец?

– Грэхем относится к папе с глубоким уважением, но признался, что пока не осмелился заговорить на эту тему, решив, что сначала должен убедиться в собственной состоятельности: прежде чем предпринимать определенные шаги, счел необходимым узнать, как отношусь к нему я.

– И что же вы ответили?

– Ответила коротко, но отказом не оскорбила, и все же едва не дрожала от страха, что ответ получится слишком сердечным: Грэхем так привередлив. Переписывала трижды, всякий раз сдерживая пыл и оттачивая слог, пока наконец не довела письмо до состояния немного приправленной сахаром льдины. Только тогда отважилась запечатать и отправить.

– Великолепно, Полина! Интуиция вас не обманула: вы понимаете доктора Бреттона.

– Но меня терзает вопрос: что же делать с папой?

– Не делайте ничего: просто ждите, – но не продолжайте переписку до тех пор, пока не получите одобрение месье Бассомпьера.

– А это возможно?

– Время покажет. Ждите.

– Доктор Бреттон прислал еще одно письмо: поблагодарил за спокойный лаконичный ответ, – но я опередила ваш совет и сообщила, что, хотя чувства мои остаются прежними, без папиного позволения продолжать переписку не могу.

– Вы поступили именно так, как следовало. Доктор Бреттон сумеет оценить благородное достоинство вашего поведения; оно усилит и его гордость за вас, и его любовь – если такое возможно. Поверьте, Полина: тот свежий, нежный иней, который окружает чистое пламя, – бесценный дар природы.

– Как видите, я чувствую характер Грэхема и понимаю, что никакая деликатность не может оказаться для него чрезмерно изысканной.

– Вы доказали, что, безусловно, его понимаете. Но даже если бы доктор Бреттон ожидал иного, более открытого и смелого приема, вы бы все равно отнеслись к отцу искренне, честно и нежно.

– Люси, до чего же хочется все время поступать только так! О как трудно будет пробудить папу ото сна и объяснить, что я уже не ребенок!

– Не спешите, Полина. Доверьтесь времени и своей доброй судьбе. Я тоже заметила ее благосклонность. Не сомневайтесь: она великодушно создаст условия и безошибочно назначит час. Да, я думала о вашей жизни – точно так же, как думали о ней вы, – и находила сравнения, подобные тем, о которых вы упомянули. Будущее неизвестно, но прошлое выглядит благосклонным.

Ребенком вы внушали мне страх своей необыкновенной хрупкостью. Трудно было представить существо более уязвимое. В пренебрежении и грубости ни ваша внешность, ни сущность не расцвели бы до нынешней полноты. Боль, страх, борьба исказили бы черты лица, нарушили их гармонию, растерзали нервы до состояния привычного раздражения. Вы утратили бы здоровье и жизнерадостность, грацию и прелесть. Провидение защитило и выпестовало вас не только ради собственного блага, но и ради блага Грэхема. Он тоже родился под счастливой звездой: для проявления лучших качеств его натуры необходима такая подруга, как вы. И вот вы готовы и должны соединиться. Я поняла это в тот самый вечер, когда увидела вас рядом в Террасе. Во всем, что касается будущего союза, мне видится план, обещание, гармония. Не думаю, что солнечная молодость обоих предвещает великие бури. Уверена, что свыше предписано, чтобы вы жили вместе в любви и гармонии: не как ангелы, а как избранные смертные, которым выпало редкое счастье. Некоторые жизни получают благословение: такова воля Господа, подкрепленная свидетельством рая, – другие же с самого начала следуют иным путем. Путники встречают капризную, ветреную, суровую погоду, уступают буре, слабеют и сдаются на милость ранней зимней ночи. Ничто на свете не свершается без Высшей воли. Точно знаю, что среди бесконечных трудов Небесного Отца где-то кроется секрет конечной справедливости судьбы. Знаю, что его сокровища таят доказательство и обещание милости.

Глава XXXIII

Месье Поль исполняет обещание

Все мы – двадцать пансионерок и четыре учительницы – получили приказ первого мая проснуться в пять утра, к шести собраться и явиться под команду профессора Эммануэля, которому предстояло возглавить наш исход из Виллета, ибо именно в этот день он решил исполнить обещание и организовать для нас сельский завтрак. Как, возможно, помнит читатель, поначалу, когда экскурсия только возникла в планах, я не удостоилась приглашения, скорее наоборот, однако, вскользь упомянув о данном обстоятельстве, ощутила столь крепкое прикосновение к уху, что не осмелилась создавать дальнейшие трудности.

«Je vous conseille de vous faire prier»[293], – заявил месье Поль, властно угрожая другому уху. Одного комплимента в духе Наполеона оказалось достаточно, чтобы я приняла решение присоединиться к компании.

Утро выдалось по-летнему спокойным, с пением птиц в саду и предвещавшей жару легкой росой. Мы дружно решили, что день будет чудесным, с удовольствием убрали теплую одежду и нарядились так, как требовала солнечная погода. Чистое свежее ситцевое платье и легкая соломенная шляпа, сшитые и украшенные так, как это умеют только французские мастерицы, соединяя простоту с изяществом, стали этим ясным утром законодателями моды. Никто не явился в выцветшем шелке, никто не надел что-то старое и надоевшее.

Ровно в шесть весело прозвенел колокольчик. Мы спустились по лестнице, миновали холл, прошли по коридору и оказались в вестибюле. Здесь уже стоял профессор, но не в обычном устрашающем пальто и суровой феске, а в свободной подпоясанной блузе и жизнерадостной соломенной шляпе. Он любезно пожелал всем доброго утра, мы же ответили благодарными улыбками, по команде парами построились в колонну и отправились в путь.

Улицы еще оставались тихими, а бульвары – свежими и мирными, словно поля. Думаю, все были счастливы, ибо предводитель обладал особым умением дарить счастье – так же как, находясь в противоположном настроении, умел внушать трепет и страх.

Месье Поль не выступал во главе колонны и не замыкал процессию, а свободно двигался вдоль линии, замечая каждую, беседуя с теми, кому благоволил, и даже не обходя вниманием тех, кого не любил. Я оказалась в паре с мисс Фэншо и сразу ощутила тяжесть далеко не худенькой руки этого ангельского создания. Джиневра была дама упитанная, и могу заверить читателя, что выдержать груз ее прелестей оказалось нелегко. Сколько раз в течение этого дня я желала, чтобы очарование заключалось в более скромной оболочке! По определенной причине стараясь избегать высочайшего расположения и пыталась извлечь пользу из приятного соседства, я то и дело, заслышав шаги месье Поля, переходила налево или направо, в зависимости от того, с какой стороны был он, чтобы красавица оказывалась между нами. Тайный мотив для маневра заключался в новом розовом платье. В обществе месье Поля я чувствовала себя примерно так же, как в красной шали на лугу, где пасется бык.

Некоторое время система перемещений и манипуляций черным шелковым шарфом оправдывала себя, однако вскоре месье Поль заметил, что, с какой бы стороны ни подошел, всегда оказывался рядом с мисс Фэншо. Его отношения с Джиневрой никогда не складывались настолько гладко, чтобы при звуке ее английского акцента нежная душа франкофона не испытывала мучительных терзаний. Их характеры и склонности не совпадали ни в одной точке: при каждом малейшем контакте возникало жесткое трение. Профессор считал ученицу пустой и манерной, она же обвиняла его в грубости, нетерпимости и упрямстве.

Наконец, получив все тот же нежеланный результат в шестой раз, месье Поль вытянул шею, поймал мой взгляд и нетерпеливо призвал к ответу:

– Qu’est-ce que c’est? Vous me jouez des tours?[294]

Однако не успели слова слететь с губ, как с обычной проницательностью он уловил суть происходящего: напрасно я расправляла бахрому и выставляла конец черного шарфа – и прорычал:

– A-a-a! C’est la robe rose![295]

Этот возглас подействовал на меня так же, как если бы я услышала внезапный рев короля пастбища, поэтому поспешила оправдаться:

– Это всего лишь ситец: очень дешевый, к тому же практичный.

– Et Mademoiselle Lucie est coquette comme dix Parisiennes[296], – возразил месье Поль. – A-t-on jamais vu une Anglaise pareille. Regarder plutôt son chapeau, et ses gants, et ses brodequins![297]

Все эти предметы гардероба были точно такими же, как у других обитательниц дома на рю Фоссет: ничуть не лучше, если не хуже, – но месье уже попал в колею, и теперь мне предстояло выслушать достойную проповедь. Однако она миновала так же мягко, как порой летним днем прекращается гроза. Молния сверкнула всего лишь раз в виде добродушной усмешки, а потом месье заметил:

– Courage! à vrai dir je ne suis pas fâché, peut-être même suis je content qu’on s’est fait si belle pour ma petite fête[298].

– Mais ma robe n’est pas belle, Monsieur – elle n’est que propre[299].

– J’aime la propreté[300], – ответил профессор.

Иными словами, он не разгневался. В это благоприятное утро возобладало солнце добродушия, подавив надвигавшиеся тучи, прежде чем им удалось затмить сияющий диск.

Мы уже были за городом: в тех местах, которые здесь называли «les bois et les petits sentiers»[301]. Уже спустя месяц эти деревья и дорожки предоставили бы сомнительное, пыльное уединение, однако сейчас, в майской зелени и утренней свежести, выглядели весьма привлекательно.

Мы дошли до колодца, заключенного, как это принято в Лабаскуре, в аккуратное кольцо лип. Здесь военачальник объявил привал. Нам было приказано сесть на зеленый холм. Месье устроился в центре и призвал всех к себе. Те, в ком симпатия к нему победила страх, подошли ближе – главным образом малышки; те, кто боялся больше, чем любил, остались поодаль; те же, кто почувствовал особую пикантность в окрашенных преданностью остатках страха, сохранили самую значительную дистанцию.

Профессор начал рассказывать, что делал просто замечательно: в той манере, которая нравится детям и вызывает зависть у ученых мужей, – простой в своей силе и сильной в своей простоте. Коротенькая история изобиловала волшебными подробностями, искрами нежного чувства и оттенками красочного описания, которые запали мне в душу и не померкли со временем. Месье Поль нарисовал сумеречную картину – я до сих пор ясно ее представляю, – которой никогда не создавала кисть художника.

Мне уже приходилось откровенно признаваться в отсутствии дара импровизации. Возможно, именно сознание собственной ущербности заставляло восхищаться теми, кто обладал редким – и оттого особенно ценным – талантом. Месье Эммануэль не был создан для писательского труда, однако щедро, с бездумной расточительностью делился таким богатством ума и фантазии, какое редко встретишь в книгах. Его рассказы стали моей библиотекой, и когда зал открывался, я входила туда с тихим восторгом. Интеллектуальная ограниченность не позволяла прочесть все сокровища: большинство напечатанных и переплетенных томов утомляли и мозг, и глаза, – однако кладовая мысли действовала благотворно, словно целительный бальзам: когда ее сокровища открывались, внутреннее зрение очищалось и усиливалось. Я часто представляла, с какой радостью тот, кто полюбил бы неистового профессора больше, чем себя, собрал бы и сохранил безрассудно брошенные на холодный ветер небес пригоршни золотой пыли.

Закончив рассказ, месье Поль подошел к небольшому пригорку, где сидели мы с Джиневрой, но на расстоянии друг от друга, и с обычной бесцеремонностью потребовал оценки (ему никогда не хватало терпения дождаться добровольной похвалы).

– Вам было интересно?

В своей привычной сдержанной манере я ответила коротко:

– Да.

– Это было хорошо?

– Очень хорошо.

– И все же я не смог это записать.

– Но почему же, месье?

– Ненавижу механический труд: сидеть неподвижно, склонившись над листом бумаги, – но с удовольствием продиктовал бы текст личной секретарше. Согласится ли мадемуазель Люси записать мой рассказ, если попрошу?

– Но месье слишком порывист: непременно будет торопить и сердиться, если перо не поспеет за его губами.

– Давайте как-нибудь попробуем и посмотрим, каким чудовищем я способен стать в подобных обстоятельствах. Однако сейчас речь не о диктовке. Вы нужны мне для другой работы. Видите вон тот сельский дом?

– В окружении деревьев? Да.

– Там нам предстоит позавтракать. Добрая фермерша сварит в котле кофе с молоком, а тем временем вам с пятью помощницами, которых я назначу, предстоит намазать маслом полсотни булочек.

Снова построив нас в колонну, он возглавил атаку на ферму, которая, увидев девичье войско, капитулировала без сопротивления.

Получив чистые ножи и тарелки, а также свежее масло, полдюжины избранных профессором счастливиц принялись под его руководством готовить к завтраку целую корзину булочек, специально для нас заранее доставленных на ферму пекарем. Кофе и шоколад уже ждали на плите. Сливки и свежие яйца дополняли угощение. Неизменно щедрый месье вознамерился потребовать ветчину и конфитюр, однако самые сознательные из нас заявили, что это стало бы безрассудной тратой провизии. Он осудил экономность, назвав нас des ménagères avares[302], однако мы позволили ему говорить что душе угодно, по-своему распорядившись продуктами.

Каким довольным, каким счастливым месье Поль стоял на сельской кухне и наблюдал за нашей работой! Ему доставляло удовольствие видеть вокруг себя радость и веселье, чувствовать движение, воодушевление, энергию, изобилие. Мы спросили, где он желает сесть, и профессор ответил, что он наш раб, а мы – его властительницы, и сами это знаем, а посему не осмелится выбрать место без нашего соизволения. Тогда мы поставили во главе длинного стола огромное хозяйское кресло и усадили в него счастливого «раба».

Несмотря на безумные страсти и безжалостные ураганы, в минуты миролюбия и великодушия мы очень любили месье Эммануэля, а сейчас настала именно такая минута. Дело в том, что даже в самом страшном гневе бушевали лишь его нервы, а характер был вполне покладистый. Стоило его успокоить, понять, приласкать, и грозный тигр превращался в кроткого ягненка, неспособного обидеть и мухи. Лишь для глупых, черствых, испорченных он представлял некую – не слишком, впрочем, серьезную – опасность.

Отдавая дань религиозному обряду, перед завтраком месье Поль призвал младших девочек произнести слова молитвы, и сам перекрестился истово, как женщина. Мне еще ни разу не доводилось видеть, как он отдает дань Господу, а сейчас это произошло так искренне и просто, с такой детской верой, что, наблюдая, я не смогла сдержать улыбку умиления. Месье Поль заметил одобрение, раскрыл дружественную ладонь и проговорил:

– Donnez-moi la main![303] Вижу, мы поклоняемся одному Богу и в одном расположении духа, хотя посредством разных церемоний.

Большинство ученых собратьев месье Поля отличались свободомыслием, неверием и атеизмом, и жизнь их не выдержала бы пристального критического наблюдения, однако сам профессор напоминал средневекового рыцаря, по-своему религиозного, с безукоризненной репутацией. Рядом с ним и невинное дитя, и юная девушка оставались в полной безопасности. Он обладал живыми страстями, острыми чувствами, однако безукоризненная порядочность и безыскусная набожность обладали высшей властью и умели усыпить львов.

Завтрак проходил в задушевном веселье, но далеко не стихийном: настроение создавал сам месье Поль – вел, сдерживал и развивал застольную беседу. Общительный характер проявлялся во всей привлекательности и незамутненной чистоте. В окружении детей и женщин ничто его не раздражало и не сердило. Он мог в полной мере проявить свою натуру, и натура эта выглядела приятной.

После завтрака вся компания отправилась на луг, чтобы поиграть и порезвиться, и несколько человек остались в доме с намерением помочь хозяйке прибраться. Конечно, я оказалась в их числе, но месье Поль предложил посидеть под деревом, откуда можно было наблюдать за вольным выгоном молодой стаи и почитать вслух, пока он будет курить сигару. Мэтр устроился на грубо сколоченной скамейке, а я села на землю и принялась за предложенную книгу (карманное издание Корнеля, которого я не любила, а он обожал, поскольку видел в тексте неведомые мне достоинства). Месье Эммануэль слушал с очаровательным спокойствием, особенно впечатляющим по сравнению с обычной вспыльчивостью. Глубочайшее счастье наполнило голубые глаза и разгладило широкий лоб. Я тоже испытывала счастье от чудесного дня, но еще большее от его присутствия и высшее – от его доброты.

Спустя некоторое время месье Поль спросил, не желаю ли я побегать вместе со всеми, вместо того чтобы сидеть рядом с ним. Я ответила, что мне больше нравится это времяпрепровождение. Он спросил, смогла бы я довольствоваться таким братом, как он, и я искренне ответила, что была бы только рада. Потом он поинтересовался, опечалилась бы я, если бы он покинул Виллет и уехал в дальние края. Я выронила томик Корнеля и ничего не ответила, тогда он спросил:

– Petite soeur[304], как долго вы помнили бы меня, случись нам расстаться?

– Не могу сказать, месье, потому что не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем перестану помнить все земное.

– Доведись мне уехать за моря на два-три года… на пять лет, вы бы обрадовались моему возвращению?

– Месье, я бы не пережила разлуку.

– Pourtant j’ai été pour vous bien dur, bien exigeant[305].

Я склонилась над книгой, чтобы спрятать слезы, и спросила, почему он так говорит. Он ответил, что больше не будет, и ободрил ласковыми словами, однако странная нежность, с которой профессор Эммануэль обращался ко мне все оставшееся время, вызвала тревогу, показалась чрезмерной и даже скорбной. Лучше бы он оставался резким, эксцентричным, несдержанным – таким, как всегда.

В полдень – ибо, как и ожидалось, день выдался почти по-июньски жарким – пастух собрал своих овечек, увел с пастбища и мягко, но властно направил в сторону дома. Нам предстояло пройти целую лигу (то есть три мили) – так далеко от Виллета располагалась чудесная ферма, где мы завтракали. Все, а особенно младшие, устали от игр. Перспектива долгого пути по пыльной каменистой дороге, под палящим солнцем, многих привела в уныние, однако даже это обстоятельство не ускользнуло от внимания нашего благородного учителя. Выйдя за границы фермы, мы встретили два вместительных экипажа – таких, которые сдаются внаем специально для обслуживания школьных экскурсий, – и уже спустя час месье Поль благополучно доставил подопечных на рю Фоссет. День показался очень приятным, но стал бы великолепным и безупречным, если бы на миг солнце не скрылось за облачком меланхолии.

В тот же вечер горизонт опять омрачился.

На закате я заметила, как месье Эммануэль выходит в сад в сопровождении мадам Бек. Почти час они прогуливались по центральной аллее и серьезно беседовали: он был явно чем-то опечален и встревожен, а она – изумлена, возмущена и пыталась что-то ему доказать.

Весь вечер тема разговора не давала мне покоя, а когда стемнело и мадам Бек вернулась в дом, оставив родственника расхаживать по саду, я сказала себе: «Утром он назвал меня сестричкой. Если бы действительно был братом, как бы хотелось немедленно подойти и спросить, что тяготит душу! Как он стоит, прислонившись спиной к дереву, сложив руки на груди и нахмурившись! Утешение необходимо, причем срочно. Знаю, что мадам не способна утешить, поскольку умеет лишь возражать и убеждать. Так что же дальше?»

Сменив неподвижность на действие, месье Поль быстро и целеустремленно зашагал по саду. Двери холла еще оставались открытыми, и я решила, что он собрался полить апельсиновые деревья в кадках, что иногда делал, однако, войдя во двор, он внезапно свернул в сторону беседки, к двери первого класса, где я и сидела, наблюдая за ним, однако не нашла мужества дождаться приближения. Месье Поль так неожиданно изменил маршрут и сейчас шел так быстро, а выглядел так странно, что, поддавшись трусости, я побледнела, съежилась и, не дожидаясь, пока скрип гравия на дорожке возвестит о его появлении, улетела на крыльях паники.

Я не остановилась до тех пор, пока не нашла убежища в пустой часовне. Притаившись с лихорадочно бьющимся сердцем и безотчетным, смутным предчувствием, услышала, как, нетерпеливо хлопая дверьми, профессор быстро заглянул во все классные комнаты, а потом вошел в притихшую под усыпляющим действием религиозного чтения столовую.

– Où est Mademoiselle Lucie?[306] – донеслось до моего обостренного от волнения слуха.

И вот в тот самый момент, когда я собралась наконец спуститься и сделать то, чего хотела больше всего на свете: встретиться с ним, – металлический голос Сен-Пьер бойко и фальшиво произнес:

– Elle est au lit[307].

Раздраженные шаги месье Поля зазвучали в коридоре, где мадам Бек немедленно захватила его в плен, отчитала, увлекла к парадному крыльцу и выпроводила на улицу.

Едва дверь закрылась, меня молнией пронзило изумление перед собственным диким поведением. С самого начала я знала, что он ищет меня, желает увидеть. Но разве сама не хотела встречи? Что же заставило поспешно убежать, скрыться? Что унесло прочь? Ему требовалось сказать что-то важное, причем именно мне, но, стремясь услышать откровение, я сама сделала беседу невозможной. Жаждая выслушать и успокоить, пока откровение и утешение казались недостижимыми, в тот самый момент, когда возможность внезапно представилась, я испугалась, как испугалась бы нацеленного в грудь смертоносного копья.

Моя безумная противоречивость получила достойную награду. Вместо долгожданного душевного комфорта и бескорыстного удовлетворения, которое я смогла бы обрести, сумев подавить панический приступ и две минуты постоять спокойно, пришлось пережить опустошительное темное сомнение и тоскливую неопределенность.

Я достала свои скудные сбережения, выложила на подушку и боролась с бессонницей всю ночь, пересчитывая деньги.

Глава XXXIV

Малевола

В четверг, в свободное время второй половины дня, мадам Бек подозвала меня и спросила, не соглашусь ли выйти в город и исполнить несколько мелких поручений – а именно, кое-что купить для школы.

Не имея определенных планов, я согласилась и, поступив в полное распоряжение начальницы, тут же получила подробный список необходимых для рукоделия шерстяных и шелковых ниток, а также других столь же важных принадлежностей, оделась в соответствии с угрожающе облачной, душной погодой и уже собралась выйти, даже взялась за ручку двери, когда голос мадам вновь призвал в столовую:

– Простите, мисс Люси! Только что вспомнила еще кое о чем – если, конечно, ваша добрая душа не сочтет себя переутомленной.

Я рассыпалась в заверениях в преданности и готовности помочь. Мадам тут же поспешила в маленькую гостиную и вынесла симпатичную милую корзинку, полную прекрасных тепличных фруктов – красивых, спелых и ароматных – в окружении темно-зеленых восковых листьев и бледно-желтых цветов неведомого южного растения.

– Вот, – пояснила мадам Бек. – Это совсем не тяжело и не испортит ваш аккуратный костюм, как простецкая, достойная служанки деталь. Сделайте одолжение: отнесите эту корзинку мадам Вальравен и передайте поздравление с именинами. Она живет в Старом городе, в доме номер три по рю Маж. Боюсь, путь покажется неблизким, однако в вашем распоряжении несколько часов. Если не успеете вернуться к ужину, распоряжусь оставить вашу порцию, а Готон вас так любит, что непременно добавит что-нибудь особенно вкусное, так что голодной не останетесь, моя дорогая мисс. Ах да! Непременно добейтесь встречи с мадам Вальравен и отдайте корзинку лично в руки, чтобы не вышло ошибки. Эта особа довольно привередлива. Adieu! Au revoir![308]

Наконец удалось выйти из дома. Покупки, конечно, заняли некоторое время: выбирать нужные нитки и иголки всегда скучно, – но я исполнила поручение в полном соответствии со списком. Узоры для домашних туфель, шнуры для колокольчиков, матерчатые сумки были выбраны, застежки и кисточки для дамских кошельков приобретены – одним словом, весь tripotage[309] представлен в наилучшем виде. Оставалось одно: передать фрукты и поздравления.

Перспектива долгого путешествия в недра старинного мрачного Старого города радовала, даже несмотря на то, что вечернее небо над городом напоминало сине-черную крышку с раскаленными докрасна краями.

Сильный ветер всегда пугает, потому что буря требует напряжения сил и немедленного действия, что дается с большим трудом, но внезапный густой снегопад или плотный, темный ливень лишь взывают к смирению, к покорному согласию промокнуть до нитки. Взамен стихия обещает чисто вымытый город, приятный путь по широким свободным улицам. Вечно торопливая столица наполняется восточным очарованием, из Виллета превращается в Фадмор[310]. Так что пусть льет дождь, пусть низвергаются потоки. Только прежде необходимо избавиться от корзинки с фруктами.

Когда я нашла нужную улицу и нужный дом, часы на колокольне неизвестной церкви (голос Иоанна Крестителя остался слишком далеко) пробили без четверти шесть. Впрочем, улица оказалась вовсе не улицей, а скорее частью площади. Здесь стояла тишина, между широкими серыми плитами пробивалась трава, массивные дома выглядели очень старыми, а за ними, намекая на сады, возвышались деревья. Древний квартал дремал; бизнес давно покинул сонное царство. Но когда-то здесь жили богатые люди, и царило великолепие. Нависавшая над площадью темная церковь представляла собой освященное веками и в давние времена процветающее место поклонения трем волхвам, однако богатство и величие давно расправили свои золоченые крылья и улетели в поисках лучшей доли, оставив родные гнезда на волю бедности, а то и разрушительной заброшенности.

Проходя по площади, на плитах которой уже темнели крупные, размером с пятифранковую монету, дождевые капли, я не заметила иных признаков или свидетельств жизни, кроме старого немощного священника, который проходил мимо, опираясь на посох, словно воплощение ветхости и угасания.

Он появился из того самого дома, куда направлял меня адрес, а когда я остановилась возле только что закрывшейся за ним двери и позвонила, он обернулся и внимательно посмотрел. Должно быть, корзинка с фруктами и общее отсутствие налагаемого возрастом достоинства мешали мне вписаться в окружающее пространство. Действительно, если бы дверь открыла молодая румяная горничная, я бы сочла ее чуждой обстановке, однако, увидев очень старую женщину в древнем крестьянском костюме, в безобразном, хотя и дорогом, чепце с длинными лентами из местного кружева, в полотняной юбке и кофте, в деревянных башмаках, больше похожих на маленькие лодки, чем на обувь, сразу успокоилась и поняла, что гармония не покинула это место.

Впрочем, выражение лица служанки оказалось не таким многообещающим, как наряд. Вряд ли доводилось видеть менее приветливое существо в человеческом облике. На вопрос о мадам Вальравен странная особа не ответила, и, наверное, выхватила бы корзинку с фруктами, если бы не помешал священник, который подошел и проявил внимание к немногословной сцене.

Из-за очевидной глухоты он не сразу понял, что мне приказано встретиться с мадам Вальравен и лично передать фрукты. Наконец факт достиг его сознания, как и то, что долг обязывал неукоснительно исполнить предписание. Обратившись к престарелой служанке не по-французски, а на местном наречии Лабаскура, святой отец убедил ее позволить мне переступить негостеприимный порог и сам проводил наверх, в подобие гостиной, где и оставил в одиночестве.

Просторную комнату украшал великолепный старинный потолок, почти церковные окна пропускали свет сквозь витражи, однако помещение казалось пустынным и в тени надвигавшейся грозы странно темным. В дальнем конце виднелась открытая дверь в меньшую комнату, единственное окно которой было закрыто ставнями. Во мраке удалось рассмотреть лишь некоторые подробности обстановки. Особенно заинтересовала картина на стене, но, к моему изумлению, вскоре исчезла: то ли куда-то провалилась, то ли переместилась в иное пространство, – а на ее месте открылась арка, ведущая в сводчатый коридор с мистической винтовой лестницей. И коридор, и лестница сохраняли холод голого камня, без ковров и краски. Сверху, из невидимой башни, вниз по лестнице начали медленно спускаться звуки: тук-тук, словно стук палки, – потом на ступени упала тень, и в конце концов я увидела фигуру.

Но было ли видение настоящей человеческой фигурой или в проеме арки появилось нечто иное?

Непонятный контур приблизился настолько, что я смогла его рассмотреть и начала понимать, где нахожусь. Не случайно старинная площадь была названа в честь волхвов. Не случайно три высокие башни носили имена волшебных мудрецов мертвого и темного искусства. Здесь царствовала ветхая магия. Чары открыли землю эльфов: похожая на келью комната, исчезающая картина, арка со сводчатым коридором, каменная винтовая лестница – все словно пришло из сказки, – но убедительнее всех театральных подробностей выглядела главная героиня: колдунья Гунегонда, злая волшебница Малевола.

Ростом примерно три фута, она казалась бесформенной. Худые руки лежали одна на другой и сжимали золотой набалдашник похожего на волшебную палочку посоха из слоновой кости. Большое неподвижное лицо располагалось не на плечах, а перед грудью: шея отсутствовала. Я бы сказала, что в чертах этого лица застыло столетие, но еще старше казались глаза: злобные, враждебные, с нависшими седыми бровями и мертвенно-бледными веками. Как придирчиво, как неприязненно они меня рассматривали!

Потустороннее создание было одето в ярко-синее, цвета горечавки, но дополненное атласными зелеными листьями парчовое платье. Плечи покрывала дорогая шаль великолепной отделки: такая большая, что разноцветная бахрома стелилась по полу, – но чудеснее всего выглядели украшения. Длинные серьги излучали поистине драгоценное сияние, которое невозможно ни подделать, ни взять взаймы. На костлявых пальцах сверкали кольца: широкие золотые обручи с пурпурными, зелеными и кроваво-красными камнями. Горбатая, крошечного роста, страдающая старческим слабоумием обитательница необыкновенного дома украсила себя подобно языческой королеве.

– Que me voulez-vous?[311] – проговорила она хрипло, скорее голосом старика, чем старухи. (У нее на подбородке и правда блестела седая борода.)

Я передала корзинку и поздравление с именинами.

– Это все? – осведомилась мадам Вальравен.

– Да, все, – ответила я.

– Стоило вас гонять, – проворчала она. – Возвращайтесь к мадам Бек и скажите, что, если захочу, сама смогу купить себе фрукты, et quant à ses félicitations, je m’en moque![312]

С этими словами любезная дама повернулась ко мне спиной.

В этот миг по небу прокатился громовой раскат. Вспышка молнии осветила и гостиную, и будуар. Волшебная сказка продолжилась под аккомпанемент стихии. Попавший в заколдованный замок путник услышал приближение самой настоящей, а не выдуманной, бури.

Что же оставалось думать о мадам Бек? Она поддерживала странное знакомство; посылала поздравления и подарки в неведомое святилище, зловещему нелюдимому существу. Угрюмая Сидония удалилась, трясясь и шатаясь, словно воплощение паралича, стуча костяным посохом по мозаичному полу и бормоча проклятия.

Начался ливень. Небо зловеще опустилось и нависло над городом. Красноватые тучи потемнели и стали черными, а потом внезапно побледнели, словно от ужаса. Несмотря на недавнее хвастливое заверение в покорности дождю, выходить на улицу совсем не хотелось. Вспышки молнии стали частыми и ослепительно-яркими, а гром, казалось, трещит за стеной. Гроза сконцентрировалась непосредственно над Виллетом. Небо над головой то и дело раскалывалось. Потоки воды обрушивались вертикально, а кривые стрелы молний пронзали их насквозь. Красные зигзаги вырывались из черной глубины бездонного котла и переплетались с белыми, как холодный металл, струями.

Покинув неприветливую гостиную мадам Вальравен, я вышла на холодную лестницу, присела на скамейку и решила дождаться, пока буря утихнет. Скоро с галереи донеслись скользящие шаги, опять показался старый священник и заметил:

– Мадемуазель не должна здесь сидеть. Наш благодетель рассердился бы, узнав, что в этом доме так обращаются с незнакомкой.

Он так искренне попросил вернуться в гостиную, что мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Маленькая комната, куда он меня привел, выглядела более уютной и обжитой, чем большая. После того как он приоткрыл ставню и впустил немного света, моему взору предстало помещение, больше похожее на часовню, чем на будуар: очень торжественное место, скорее предназначенное для поклонения и воспоминаний, чем для удобной обыденной жизни.

Добрый пастырь сел, словно хотел составить мне компанию, но, вместо того чтобы начать беседу, достал книгу, устремил взгляд на страницу и принялся шептать нечто похожее на молитву или литанию. Молнии освещали лысую голову, но фигура скрывалась в густой тени. Он сидел неподвижно, словно статуя, и, казалось, совсем забыл обо мне, а взгляд поднимал лишь иногда, при особенно яркой вспышке или особенно громком раскате, но даже в эти мгновения проявлял не страх, а возвышенный трепет. Я тоже испытывала благоговение, а вовсе не рабский ужас; способность мыслить и наблюдать оставалась на свободе.

Честно говоря, уже спустя мгновение мне показалось, что священник напоминает того самого отца Силаса, перед которым я однажды преклонила колени в церкви бегинок. Идея оставалась смутной, поскольку исповедник предстал лишь в сумраке и в профиль, и все же определенное сходство присутствовало, да и голос казался знакомым. Пока я наблюдала, он на миг оторвался от чтения, показав, что чувствует внимание. Пришлось переключиться на созерцание комнаты, не лишенной собственного полумистического интереса.

Рядом с крестом из искусно гравированной, пожелтевшей от времени слоновой кости, над темно-красной, снабженной богатым требником и эбонитовыми четками скамеечкой для молитвы висела картина, та самая, которая отодвинулась вместе со стеной и открыла таинственную лестницу. Поначалу я приняла ее за изображение Мадонны, однако, приглядевшись, поняла, что это портрет женщины в монашеском одеянии. Лицо выглядело не столько красивым, сколько милым: бледное, молодое, омраченное горем или болезнью. Повторяю: изображенная на портрете монахиня не поражала ни красотой, ни даже глубиной интеллекта. Привлекательность образа заключалась в хрупкости, пассивности, непротиворечивости нрава. И все же я смотрела долго и не могла отвести глаз.

Старый священник, сначала показавшийся глухим и слабым, все же сохранил способность восприятия в относительном благополучии: погруженный в чтение, ни разу не подняв головы и не взглянув в мою сторону, безошибочно почувствовал предмет острого интереса и медленно, внятно произнес четыре фразы:

– Она была горячо любима. Она посвятила себя Богу. Она умерла молодой. Ее до сих пор помнят и оплакивают.

– Кто помнит? Пожилая леди, мадам Вальравен? – уточнила я, вообразив, что разгадка отчаянной неблагожелательности этой самой леди кроется в неисцелимом горе утраты.

Священник едва заметно улыбнулся и покачал головой:

– Нет-нет. Любовь знатной дамы к детям своих детей велика и горе от их потери живо, но лишь обрученный жених, которому судьба, вера и смерть отказали в блаженстве любви и союза, безутешно скорбит об утрате и до сих пор оплакивает Жюстин Мари.

Я решила, что святой отец совсем не прочь поговорить, и спросила, кто именно потерял и оплакивает Жюстин Мари, а в ответ услышала пространную романтическую историю, красочно рассказанную под аккомпанемент постепенно стихающей грозы. Должна заметить, что сюжет произвел бы еще большее впечатление, если бы оказался менее французским и тягуче-сентиментальным, в духе Руссо, но более безыскусным, однако учтивый священник явно принадлежал к Франции как по рождению, так и по воспитанию (я все больше убеждалась в его сходстве с моим исповедником), и в то же время оставался истинным сыном Рима, ибо, подняв глаза, искоса взглянул на меня острее и проницательнее, чем предполагал облик семидесятилетнего старца. И все же верю, что он был хорошим человеком.

Героем рассказа стал некий бывший ученик, которого теперь священник называл благодетелем. Бледную Жюстин Мари, дочь богатых родителей, он полюбил в то время, когда его собственные жизненные обстоятельства поощряли стремление получить обеспеченную хорошим приданым супругу. Отец ученика – в прошлом преуспевающий банкир – разорился и умер, оставив после себя долги и нищету. Молодому человеку было строго-настрого запрещено думать о Жюстин Мари. Особенно зверствовала старая ведьма – та знатная дама, которую я только что видела: мадам Вальравен. Она противилась браку с яростью, которой внешнее уродство придало демоническую силу. Добрая Жюстин Мари не обладала ни хитростью, чтобы притворяться и скрывать чувства, ни твердостью духа, чтобы сохранять преданность возлюбленному. Она оставила первого соискателя, но отказала и второму, обладавшему более солидным кошельком. Ушла в монастырь и умерла в послушничестве.

Верным сердцем поклонника овладело бесконечное горе, а правда о любви и страдании была передана в такой живой, яркой манере, что тронула даже меня.

Через несколько лет после смерти Жюстин Мари ее дом также потерпел крушение. Отец-ювелир не брезговал игрой на бирже и однажды запутался в рискованной финансовой схеме. Последовало позорное разоблачение, а разорительные штрафы лишили состояния. Несчастный скончался от раскаяния, горя и стыда. Старая горбатая мать и овдовевшая жена остались в нищете и непременно умерли бы от голода и лишений, однако некогда презираемый и все же преданный жених покойной дочери узнал о положении обездоленных дам и с невиданным благородством пришел на помощь. Гордой заносчивости он отомстил великодушной благотворительностью: обеспечил сирот жильем, заботой и дружбой, причем с готовностью и проворством лучшего из сыновей. Мать покойной невесты – в душе добрая женщина – умерла, благословив его, а странная, безбожная, лишенная любви, но сполна наделенная ненавистью бабка, до сих пор жила за счет самоотверженной помощи безукоризненного рыцаря. К ней, жестоко разрушившей его счастье, убившей надежду, обрекшей на вечную скорбь и горькое одиночество, он относился с уважением, как любящий сын к доброй матери. Поселил ее в этом доме, где, продолжил священник со слезами на глазах, приютил и его, своего старого учителя, и Агнес, давнюю служанку своей семьи. Знаю, что на наше содержание и другую благотворительность бескорыстный помощник отдает три четверти своего жалованья и лишь одну четверть оставляет себе на хлеб и самое скромное жилище. В результате он даже лишился возможности жениться: посвятил себя Богу и своей ангельской невесте, словно став священником, как и я.

Прежде чем произнести эти слова, святой отец вытер слезы, на миг поднял глаза и посмотрел на меня в упор. Несмотря на краткость, я уловила взгляд: мгновенная искра пронзила до глубины души, опалила сердце.

Католики – странные создания. Любой из них, с которым вы знакомы не ближе, чем с последним представителем народа инков или с первым императором Китая, знает вас со всеми вашими заботами и считает себя вправе диктовать собственные взгляды, даже если вы считаете разговор случайным, возникшим экспромтом. Он вполне уверен, что вам необходимо явиться в такой-то день в такое-то место при таких-то обстоятельствах, когда, по вашему грубому разумению, все события представляют собой цепь случайных совпадений или следствие высшей необходимости. Мадам Бек внезапно вспомнила о подарке и поздравлении, и я доверчиво отправилась с поручением на площадь Трех Волхвов. В нужный момент старый священник вышел из дома, но вернулся, чтобы замолвить за меня словечко старой служанке, которая ни за что бы не впустила, а потом опять появился на лестнице, привел в эту комнату и с готовностью рассказал о портрете. Все эти мелкие события казались независимыми друг от друга, случайными, похожими на пригоршню рассыпавшихся бусин, однако игла быстрого, всезнающего взгляда иезуита пронзила их и мгновенно нанизала на длинную бечевку. Так разрозненные бусины превратились в четки, похожие на те, что сейчас лежали на скамеечке для молитвы. Но где же скрывалось соединительное звено, где пряталась крошечная пряжка монашеского ожерелья? Я ощущала связь, но пока не могла найти самый важный элемент, определить способ соединения.

Наверное, глубокая задумчивость показалась святому отцу непонятной, а потому подозрительной, и он осторожно вернул меня к действительности.

– Мадемуазель, надеюсь, вам не придется слишком далеко идти по затопленым улицам?

– Больше половины лиги.

– Вы живете на…

– На рю Фоссет.

– Неужели? – обрадовался святой отец. – В пансионате мадам Бек?

– Именно там.

Он хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Donc, vous devez connaître mon noble élève, mon Paule![313]

– Месье Поля Эммануэля, профессора литературы?

– Верно.

Наступило короткое молчание. Недостающая соединительная пружина внезапно появилась и стала явственно ощутимой; я почувствовала, как она щелкнула, встав на место.

– Значит, вы рассказывали о месье Поле? – наконец спросила я. – Он и есть ваш ученик и благодетель мадам Вальравен?

– Да. Не только ее, но и старой служанки Агнес. Больше того: он был и остается истинным, верным и вечным возлюбленным вознесшейся на небеса невинной девы Жюстин Мари.

– А кто же тогда вы, святой отец? – продолжила я, заранее понимая чрезмерность вопроса, ибо уже предполагала ответ, который услышала.

– Я, дочь моя, отец Силас – тот самый недостойный сын Святой Церкви, которого вы однажды почтили благородным и трогательным доверием, открыв глубину сердца и разума, куда, сказать по правде, я жаждал вложить руководство в единственно истинной вере. Ни на один день не терял вас из виду, ни на один час не ослаблял внимания. Воспитанный в строгой дисциплине Римско-католической церкви, сформированный ее высокой наукой, закаленный ее целительными доктринами, вдохновленный ей одной свойственным усердием, я отчетливо вижу, какой высоты могло бы достичь ваше духовное развитие, какой могла бы стать практическая ценность ясного ума, и ревностно сожалею о доставшейся ереси жертве.

Признание поразило странным сходством: сама я ощущала себя почти в таком же состоянии – воспитанной, сформированной, закаленной, вдохновленной и так далее. «Не в такой степени», – сказала я себе, однако сдержала возражение и промолчала.

– Полагаю, сам месье Поль здесь не живет? – осведомилась я, продолжив тему, более походящую случаю, чем любые дикие, предательские мечты.

– Нет. Приходит иногда, чтобы поклониться своей святой, исповедаться мне и выразить почтение той, кого называет матушкой. Его собственное жилище состоит всего из двух комнат. Он не держит слуг, однако ни за что не допустит, чтобы мадам Вальравен рассталась с теми великолепными украшениями, которые вы видели и которыми она наивно гордится как сокровищами собственной молодости и остатками богатства сына-ювелира.

– Как часто, – пробормотала я, – мне казалось, что месье Эммануэль лишен благородства в мелочах, однако до чего он велик в важных делах!

Признаюсь, что ни акт исповеди, ни поклонение святой не стали для меня свидетельствами величия.

– Сколько лет прошло после смерти этой леди? – спросила я, глядя на Жюстин Мари.

– Двадцать. Она была несколько старше месье Эммануэля, а ему и сейчас едва за сорок.

– Он по-прежнему ее оплакивает?

– Сердце его не утешится, ибо сущность натуры моего Поля заключается в постоянстве.

Слова прозвучали с подчеркнутой значительностью.

Внезапно за окном показалось бледное, водянистое солнце. Дождь еще продолжался, однако буря выплеснула ярость и стихла. Раскаленный небосвод раскрылся и изверг накопившиеся молнии. Дальнейшее промедление грозило возвращением по улицам не только мокрым, но и темным, поэтому я встала, поблагодарила святого отца за гостеприимство и рассказ, получила благосклонный ответ «pax vobiscum»[314], который встретила добродушно, ибо он был добродушно произнесен, однако следующая таинственная фраза: «Дочь моя, вы станете тем, кем станете!» – поставила в тупик.

Мало кто из нас знает наверняка, что его ждет, но вся предшествующая жизнь позволяла надеяться на возможность жить и умереть здравомыслящей протестанткой. Внешняя цветистость и внутренняя пустота «святой церкви» привлекала лишь издали, да и то умеренно. Домой я шла в глубокой задумчивости, размышляя о многом. Что бы ни представлял собой католицизм, среди католиков попадались хорошие люди, и месье Эммануэль казался одним из лучших: не лишенный религиозных предрассудков, испорченный инквизицией и все же наделенный удивительной искренностью веры, религиозной преданностью, самоотречением и безмерным милосердием. Оставалось понять, как Римская церковь через своих агентов распоряжалась таким богатством: лелеяла ради всеобщего блага на радость Господу или же сдавала под проценты и жадно загребала прибыль.

Домой я вернулась в густых сумерках. Готон любезно сохранила ужин, в котором я остро нуждалась, и позвала в маленькую гостиную, куда вскоре явилась мадам Бек с бокалом вина и начала с усмешкой:

– Итак, какой же прием оказала вам мадам Вальравен? Elle est drôlle, n’est pas?[315]

Я подробно рассказала о встрече и дословно передала любезное послание дамы.

– Oh la singulière petite bossue![316] – рассмеялась мадам Бек. – Et figurez-vous qu’elle me déteste, parcequ’elle me croit amoureuse de mon cousin Paul; ce petit dévot qui n’ose pas bouger, à moins que son confesseur ne lui donne la permission![317] К тому же, даже если бы он захотел жениться на мне или на ком-то еще, все равно не смог бы из-за целой толпы нахлебников: матушки Вальравен, отца Силаса, Агнес и еще каких-то безымянных нищих. Только он способен взвалить на свои плечи непосильный груз, добровольно приняв лишнюю ответственность. Он до сих пор хранит романтические идеи о некой бледнолицей Жюстин Мари – personnage assez niaise à ce que je pense[318], – непочтительно отозвалась мадам Бек. – Дама эта вот уже два десятка лет пребывает ангелом на небесах или еще где-то, и он собирается встретиться с ней свободным от земных пут, pure comme un lis, à ce qu’il dit[319]. О, вы бы долго смеялись, узнав хотя бы половину причуд и выходок месье Поля! Однако я мешаю вам ужинать, дорогая мисс, а ведь вы наверняка проголодались. Ешьте, пейте вино, oubliez les anges, les bossues, et surtout, les professeurs, – et bon soir![320]

Глава XXXV

Братство

«Забудьте о профессорах», – именно так сказала мадам Бек. Она хоть и дама мудрая, но произнесла эти слова напрасно, совершила ошибку. В тот вечер следовало оставить меня в одиночестве: спокойной, равнодушной, незаинтересованной, изолированной в самооценке и оценке других людей, – даже мысленно не связанной со вторым человеком, которого предстояло забыть.

Забыть его? Ах, они придумали хитрый план, чтобы заставить его забыть. Умники! Показали, насколько он хорош, превратили моего дорогого маленького тирана в безупречного маленького героя, а потом принялись высмеивать его любовь. Разве прежде я могла знать, способен он любить или нет?

Я видела его ревность, подозрительность; замечала нежность, порывистость; встречала подступающую теплой волной мягкость и проходящее, словно утренняя роса, высыхающее в жаре раздражительности сочувствие, – это все, что мне дано было познать. А они, отец Силас и Модеста Мария Бек (в том, что эти двое действовали сообща, сомневаться не приходилось), открыли сокровищницу горячего сердца, неосторожно показали великую любовь, дитя молодости этого южного человека, рожденное таким сильным и жизнеспособным, что смогло победить саму смерть, разорвать узы плоти, превратиться в непобедимый дух и в течение двадцати лет преданно стоять возле могилы.

Верность не стала пустым потворством сентиментальности. Месье Поль доказал глубину чувств, направив свою лучшую энергию на возвышенную цель, подкрепив усилия бесконечными личными жертвами. Ради тех, кто был дорог любимой, отказался от мести и добровольно принял крест.

Что же касается Жюстин Мари, теперь я знала ее так хорошо, как будто была лично знакома, и глубоко понимала натуру. В школе мадам Бек учились похожие на нее девушки: флегматичные, бледные, медленные, пассивные, но добродушные, лишенные зла и неприметные в благонравии.

Если Жюстин Мари обладала ангельскими крыльями, то я знала, чья поэтическая фантазия их создала. Если лоб сиял отсветом нимба, я знала, в чьих глазах зародился круг священного огня.

Так стоило ли бояться Жюстин Мари? Мог ли портрет бледной усопшей монахини стать вечным препятствием? Что из того, что благотворительность поглощала все его земные блага? Что из того, что сердце поклялось в вечной девственности?

Мадам Бек и отец Силас! Напрасно вы предложили эти вопросы. Они стали глубочайшей тайной, сложнейшим препятствием и мощнейшим стимулом моей жизни. В течение недели я засыпала и просыпалась в сомнениях. Ответа не было в целом мире, если не считать того пространства, где маленький смуглый человек стоял, сидел, ходил, читал лекции в бандитской феске и старом, заляпанном чернилами, пыльном пальто.

После визита на рю Маж мне очень захотелось увидеть его снова. Возникло чувство, что с новыми знаниями облик героя раскроется в ином свете – более полно, ярко и интересно. Захотелось увидеть отпечаток первозданной преданности, признак того полурыцарского, полусвятого благородства, которым отец Силас наделил своего ученика. Месье Поль превратился в моего христианского идола: в этом сияющем свете я и стремилась его увидеть.

Благоприятная возможность не заставила себя ждать: новые впечатления прошли проверку уже на следующий день. Да, мне была дарована беседа с «христианским идолом» – беседа не очень героическая, сентиментальная или библейская, однако по-своему живая.

Примерно в три часа дня безмятежность первого класса, утвердившаяся под мирной сенью мадам Бек, собственной персоной дававшей полезный и приятный урок географии, взорвалась под напором знаменитого пальто. В тот момент в классе не было никого спокойнее меня. Освобожденная от ответственности присутствием мадам Бек, убаюканная ее ровным голосом, удовлетворенная ясным изложением материала (ибо она преподавала хорошо), я сидела, согнувшись над своим столом, и рисовала (точнее, копировала сложную гравюру, старательно доводя копию до совершенства оригинала и видя в этом практический смысл искусства). Должна признаться, кропотливый труд всегда доставлял мне удовольствие, тем более что порой удавалось удивительно точно воспроизвести китайские пластины глубокой печати. Конечно, ценность художественного творчества не превышала ценности любого иного рукоделия, но в те дни я посвящала рисованию немало времени.

Что же произошло? Рисунок, карандаши, драгоценная копия – все мгновенно исчезло из виду в грозном кулаке. Саму же меня вытряхнули из стула, как раздраженный повар вытряхивает из банки одинокий сморщенный соленый огурец. Оказавшись во власти пальто, стул и стол удалились из класса, а я последовала за мебелью. Спустя две минуты мы воссоединились в центре большого зала – соседней комнаты, используемой исключительно для танцев и уроков хорового пения, – воссоединились с решимостью, лишившей малейшей надежды на освобождение.

Частично придя в себя, я увидела двух мужчин – точнее, джентльменов. Один из них был темный, другой – светлый. Один выглядел почти по-военному и был одет в сюртук с галунами. Другой и костюмом, и поведением больше напоминал представителя ученого или художественного сословия. Оба обладали грандиозными усами, бакенбардами и эспаньолками. Месье Эммануэль, стоявший чуть поодаль с чрезвычайно возбужденным видом, вытянув руку в ораторском жесте, произнес:

– Мадемуазель, вам предстоит доказать этим джентльменам, что я не лжец. Постарайтесь как можно обстоятельнее ответить на их вопросы. Кроме того, придется написать эссе на предложенную тему. Кажется, они считают меня беспринципным мошенником: утверждают, что я сам пишу тексты, выдаю их за работы учениц и хвастаюсь успехами. Опровергните это обвинение.

Боже милостивый! Показательное испытание, которого я избегала с таким упорством, все-таки настигло и обрушилось подобно громовому удару. Два холеных, усатых, бородатых, презрительных господина оказались франтоватыми профессорами коллежа. Звали их месье Бойсек и месье Рошмор, причем оба обладали репутацией хладнокровных педантов, скептиков и насмешников. Судя по всему, месье Поль опрометчиво показал им какую-то мою работу, которую сам ни разу не похвалил и даже не упомянул в моем присутствии. Эссе вовсе не было выдающимся, но казалось таковым по сравнению с обычными сочинениями местных школьниц. В английском учебном заведении оно прошло бы незамеченным. Месье Бойсек и месье Рошмор сочли необходимым поставить под сомнение подлинность документа и обвинить коллегу в подлоге. Мне же не оставалось ничего другого, кроме как подтвердить правдивость успеха и подвергнуться экзаменационной пытке.

Последовала запоминающаяся сцена.

Экзамен начался с классики. Чистый лист. Перешли к французской истории. Я с трудом отличила Мирабо[321] от Фарамонда[322]. Пожелали испытать в различных «логиях», однако в ответ я лишь качала головой и твердила:

– Je n’en sais rien[323].

После долгой выразительной паузы почтенные профессора перешли к общим знаниям и затронули пару тем, в которых я прилично ориентировалась и о которых часто думала. Месье Эммануэль, все это время стоявший мрачным, словно дождливый осенний день, заметно приободрился, решив, что теперь наконец покажу себя по меньшей мере не беспросветно невежественной.

Увы, его ждало горькое разочарование. Хотя ответы на вопросы являлись быстро, а ум, словно колодец, наполнялся идеями, слова не приходили. Я то ли не могла, то ли не хотела говорить – сама не понимаю. Думаю, нервы сдали и самообладание отказалось служить.

Я услышала, как один из экзаменаторов – тот, что в сюртуке с галунами, – прошептал, обращаясь к коллеге:

– Значит, она идиотка?

«Да, – подумала я, – идиотка. И для таких, как вы, всегда ею останусь».

Однако я страдала – страдала жестоко. На лбу месье Поля выступил пот, а в глазах застыл страстный, хотя и печальный упрек. Он не мог поверить, что я умственно отсталая, и надеялся, что при желании способна проявить сообразительность.

Наконец, чтобы избавить от мучений его, профессоров и саму себя, я с трудом произнесла:

– Джентльмены, будет лучше, если вы меня отпустите. Все равно ничего не получится. Как вы только что справедливо заметили, я – идиотка.

Если бы только удалось говорить спокойно и с достоинством – а еще лучше, если бы здравый смысл подсказал промолчать, – но предательский язык спотыкался и заплетался! Заметив жесткий триумфальный взгляд судей в сторону месье Эммануэля, услышав дрожь собственного голоса, я безудержно разрыдалась – не столько от горя, сколько от гнева. Будь я сильным мужчиной, немедленно вызвала бы эту пару на дуэль, но эмоции захлестнули, несмотря на то, что я была готова скорее выдержать бичевание, чем проявить слабость.

Некомпетентные судьи! Неужели в том эссе, что назвали подлогом, они не смогли увидеть неопытную руку новичка? Тема была взята из классики. Когда месье Поль продиктовал основную идею, которую требовалось раскрыть, я услышала ее впервые. Сюжет оказался абсолютно новым, и материалом для осмысления я не обладала, однако не поленилась взять книги, внимательно изучить факты, прилежно сконструировать скелет из сухих костей реальности, нарядить их и попытаться вдохнуть жизнь. Надо признаться, что последнее занятие доставило истинное удовольствие. Главная трудность заключалась в поисках, отборе и организации материала. Покоя и отдыха я не знала до тех пор, пока не сумела создать удовлетворительную структуру. Сила внутреннего отвращения к ошибкам и лжи порой позволяла избежать грубых промахов, но готового, зрелого знания в моей голове не существовало: оно не было посеяно весной, заботливо взращено летом, собрано осенью и сохранено зимой. Все, что требовалось, приходилось искать по полям и лугам: рвать дикие травы, приносить домой и свежими кидать в котелок. Этой особенности моего труда почтенные господа Бойсек и Рошмор понять не смогли, а потому приняли эссе за произведение опытного ученого.

Они не позволили мне уйти, приказав немедленно начать писать у них на глазах. В то время как я опустила перо в чернила и полными слез глазами посмотрела на чистый лист, один из мучителей принялся жеманно извиняться за доставленные страдания:

– Nous agissons dans l’intérêt de la vérité. Nous ne voulons pas vous blesser[324].

Гнев придал мне силы, и я резко сказала:

– Диктуйте, месье.

Рошмор назвал тему:

– Социальная справедливость.

Социальная справедливость! Что я могла написать? Пустая, холодная абстракция не отражалась в сознании ни единой мыслью. А рядом, перед ликующими обвинителями, стоял печальный, как Саул, и суровый, как Иоав[325], месье Поль Эммануэль. Я собиралась с духом, чтобы сказать его обидчикам, что не напишу и не произнесу ни слова ради их удовлетворения, что ни их тема, ни их присутствие меня не вдохновляют. И все же тот, кто осмелился бросить тень сомнения на честь месье Эммануэля, осквернил ту самую правду, поборниками которой они себя объявили. Да, я собиралась произнести эти слова, когда внезапно в сознании вспыхнула искра воспоминания.

Выглядывавшие из леса длинных волос, усов и бакенбардов физиономии – два холодных, бесстыдных, скептических, самонадеянных лица, – принадлежали тем сомнительным типам, которые темным вечером после моего приезда в Виллет выскочили из-за колонн портика и пошли следом, напугав до полусмерти. Да, это были те самые бандиты, которые лишили иностранку рассудка и сил, заставив в ужасе пробежать целый квартал.

«Благочестивые наставники! – подумала я. – Достойные воспитатели юношества! Если бы социальная справедливость была такой, какой должна быть, вряд ли вы занимали бы нынешний пост и пользовались нынешним почетом».

Ухватившись за идею, я принялась за работу. Социальная справедливость предстала перед мысленным взором в новом облике – вульгарной старой каргой, принявшей вызывающую позу. Я представила ее в собственном доме – логове порока: слуги приходили за распоряжениями, но не получали их; нищие в ожидании стояли у двери, однако оставались голодными; толпа детей ползала у ног, с криком требуя внимания, сочувствия и заботы, – но падшая женщина, сидевшая у камина, находила радость в короткой черной трубке и бутылке утешительного сиропа миссис Суини и не обращала внимания ни на один из призывов. Она курила, пила и наслаждалась жизнью, а как только вопли страдающих душ начинали раздражать, хватала кочергу или метлу. Если нарушитель спокойствия оказывался слабым, убогим и больным, она ловко заставляла его замолчать, а если вдруг представал сильным, напористым и злым, то ограничивалась угрозами, потом запускала руку в глубокий карман и швыряла пригоршню засахаренных фруктов.

Такое описание социальной справедливости представила я вниманию господ Бойсека и Рошмора. Месье Эммануэль прочитал эссе, заглянув через плечо. Я же, не дожидаясь комментариев и оценки, встала из-за стола, почтила трио реверансом и удалилась.

В тот же день, после уроков, мы с месье Полем встретились снова. Разумеется, поначалу встреча проходила далеко не гладко. Мне было что сказать: насильно навязанный экзамен оставил глубокое впечатление. Диалог на повышенных тонах завершился нелестной характеристикой – une petite moqueuse et sans-coeur[326] и гневным уходом месье.

Не желая, чтобы он удалился окончательно, а лишь собираясь показать, что порывы, подобные сегодняшнему, не могут остаться совершенно безнаказанными, я не расстроилась, когда увидела его работавшим в саду. Он подошел к стеклянной двери класса, я приблизилась со своей стороны, и мы немного поговорили о цветах, которыми он занимался. Потом месье отложил лопату и возобновил беседу, поначалу затронув другие темы и, наконец, перейдя к главному вопросу.

Сознавая, что сегодняшнее происшествие сделало его особенно уязвимым для обвинения в экстравагантности, профессор почти извинился и едва ли не высказал сожаление относительно собственной вспыльчивости, намекнув при этом на необходимость некоторого снисхождения, но потом заявил:

– Впрочем, вряд ли можно ожидать снисхождения от вас, мисс Люси. Вы не знаете ни меня, ни моего положения, ни моей истории.

Ах вот как! Ухватившись за его слова, я произнесла краткий, но эмоциональный монолог:

– Разумеется, месье! Разумеется, вы правы, заметив, что я не знаю ни вашей истории, ни вашего положения, ни ваших жертв, не говоря уже о том, сколько испытаний выпало на вашу долю, о преданности и верности. Нет-нет! Не знаю о вас ровным счетом ничего. Вы для меня совершенно незнакомый человек.

– Что это значит? – пробормотал профессор, вопросительно вскинув брови.

– Как известно, месье, я вижу вас только в классе: суровым, педантичным, властным, нетерпеливым, – а в городе слышу о вас как о человеке излишне эмоциональном и своенравном, творческом, но не поддающемся убеждению и склонном к упрямству. Человек без уз, подобный вам, не может иметь ни привязанностей, ни обязанностей. Все мы, с кем вам приходится иметь дело, для вас всего лишь машины, которыми вы управляете, не заботясь об их чувствах. Ищете радости в обществе, при свете люстр, а эта школа и соседний коллеж остаются для вас не больше чем мастерской, где производите товар под названием «ученики». Не знаю, где вы живете, но естественно принять как данность, что дома не имеете и в нем не нуждаетесь.

– Я осужден, – ответил профессор. – Ваше мнение обо мне именно таково, каким я его представлял. Для вас я не человек и не христианин. Видите меня лишенным чувств и религии, свободным от семьи и дружбы, не ведающим принципов и веры. Все правильно, мадемуазель: такова наша награда в этой жизни.

– Вы философ, месье: философ-циник, презирающий людские слабости, считающий себя выше роскоши, не зависящий от комфорта.

Я посмотрела на его пальто, и он тут же стряхнул ладонью пыль с рукава.

– Et vous, Mademoiselle? Vous êtes proprette et douillette, et affreusement insensible, pas-dessus le marché[327].

– Но, месье, ведь необходимо где-то жить. Скажите, где живете вы и какой штат слуг держите?

Выпятив нижнюю губу с выражением крайнего презрения, он заявил:

– Je vis dans un trou![328] В пещере, куда вы не сунете свой нежный английский нос. Однажды, постыдно испугавшись сказать правду, я упомянул в коллеже о своем кабинете. Так знайте же, что все мое жилище состоит из этого самого «кабинета», который одновременно служит и спальней, и гостиной. Что же касается «штата слуг», – передразнил он мой голос, – то их десять. Вот, полюбуйтесь. – Он мрачно растопырил десять пальцев и свирепо продолжил: – Сам чищу ботинки и пальто.

– Нет, месье, это слишком просто: не может такого быть.

– Je fais mon lit et mon ménage[329]. Обедаю в ресторане, ужинаю где придется. Провожу дни в трудах, но без любви, в одиночестве коротаю долгие ночи, как дикий бородатый монах. Никто из живущих на этом свете меня не любит, кроме нескольких старых сердец – таких же изможденных, как мое, – и кучки несчастных страдальцев, бедных материально и духовно. Земной мир их отвергает, но неоспоримая воля и закон обещают царство небесное.

– Ах, месье, я знаю!

– Что знаете? Верю, что многое, но только не обо мне, Люси!

– Знаю, что вы имеете красивый старинный дом на красивой старинной площади. Так почему же не живете там?

– Вот как! – удивленно пробормотал профессор.

– Мне там очень понравилось, месье. От серых каменных плит к двери поднимаются ступени, а за домом возвышаются деревья – настоящие деревья, а не какие-нибудь кусты: старинные, темные, раскидистые. В часовне-будуаре вы могли бы устроить кабинет: там так спокойно и торжественно!

Он слегка засмущался, покраснел и улыбнулся.

– Откуда вам все это известно? Кто рассказал?

– Никто, но, может быть, приснилось? Как выдумаете?

– Разве мне дано проникнуть в сновидения? Еще меньше, чем угадать мысли женщины.

– Если приснилось, то я видела не только дом, но и его обитателей: священника – старого, согбенного и седого; служанку – тоже старую и живописную; очень странную леди. Голова ее едва достигала моего локтя, а роскошь одеяния не уступала королевской. На ней было лазурное платье и шаль стоимостью не меньше тысячи франков, а таких роскошных драгоценностей мне еще ни разу не доводилось видеть. Только вот фигура ее выглядела так, словно была сломана и согнута пополам. Казалось, удивительная дама пережила обычные человеческие годы и достигла возраста болезней и печалей. Она стала угрюмой, почти злобной. И все же кто-то заботился о ней в немощи и прощал прегрешения в надежде, что и его прегрешения получат прощение. Эти трое живут вместе: госпожа, святой отец и служанка – все старые, все слабые, все собранные под одним добрым крылом.

Месье Поль закрыл ладонью верхнюю половину лица, и мне видны были только скептически изогнувшиеся губы.

– Вижу, вам удалось проникнуть в мои секреты. Но каким образом?

Я поведала о поручении, с которым была послана в Старый город, о задержавшей меня грозе, о суровости леди и доброте священника.

– Пока я сидела, пережидая разгул стихии, отец Силас помогал скоротать время своей историей.

– Историей? Но какой? Отец Силас не отличается разговорчивостью.

– Месье желает, чтобы я повторила то, что услышала?

– Да, и с самого начала. Хотелось бы услышать, как мисс Люси владеет французским языком. Готов простить обилие варваризмов и даже щедрую порцию островного акцента.

– Месье не одобрит амбициозных масштабов истории и зрелища застрявшего в середине пути рассказчика. Но я объявлю название: «Ученик святого отца».

– Вот как! – воскликнул месье Поль, густо покраснев. – Добрый священник не смог найти темы хуже. Это его слабое место. Так что же насчет ученика?

– О, многое.

– Потрудитесь изложить: горю желанием услышать.

– Речь шла о юности и возмужании ученика, о скупости его, неблагодарности, жестокости и непостоянстве. Такой вот ученик, месье: неблагодарный, злопамятный, лишенный благородства!

– Et puis?[330] – спросил месье, доставая сигару.

– А потом, – продолжила я, – ему пришлось пережить несчастье, не вызывая жалости, вынести испытание, не вызывая восхищения, претерпеть страдания, не вызывая сочувствия, а в итоге совершить недостойную христианина месть, обрушив на голову обидчика горящие угли.

– Вы не все рассказали, – заметил профессор.

– Думаю, почти все – во всяком случае, перечислила названия глав в повествовании отца Силаса.

– Забыли еще одну главу: неспособность ученика к любви, его холодное, жестокое, монашеское сердце.

– Да, вы правы, теперь вспоминаю. Отец Силас упомянул, что его призвание сродни высшему долгу, а жизнь связана и определена.

– Но какими узами или обязательствами?

– Прошлыми узами и нынешними благодеяниями.

– Значит, вам известно все?

– Я изложила то, что услышала.

Несколько минут прошло в задумчивом молчании.

– А теперь, мадемуазель Люси, посмотрите на меня и с той правдивостью, которую никогда не нарушите сознательно, ответьте на вопрос. Поднимите же глаза: не сомневайтесь, не бойтесь довериться. Я достоин доверия.

Я выполнила просьбу.

– Теперь, зная мое прошлое, мои обязательства, а также давно имея представление о моих недостатках, готовы ли вы продолжить нашу дружбу?

– Если у месье есть такое желание, я буду только рада видеть в нем друга.

– Я говорю о близкой дружбе – искренней и глубокой, родственной во всем, кроме крови. Станет ли мисс Люси сестрой очень бедного, связанного, обремененного обязательствами человека?

Я с трудом подобрала слова, но, кажется, все-таки ответила. Он взял меня за руку, и сразу стало тепло и спокойно. Дружба месье Поля не была сомнительным, неустойчивым благом, холодной далекой надеждой – чувством настолько хрупким, что его можно разрушить прикосновением пальца. Это была надежная поддержка, как за каменной спиной.

– Говоря о дружбе, я имею в виду истинную, – настойчиво повторил месье Поль, и я с трудом поверила, что слух мой благословили столь серьезные слова, с трудом приняла реальность доброго, встревоженного взгляда.

Если этот человек действительно желал моего доверия и расположения, а взамен был готов подарить свои чувства, то вряд ли стоило ожидать от жизни чего-то большего или лучшего. В этом случае я сразу становилась сильной и богатой, моментально обретала главное счастье жизни. Чтобы утвердиться в мысли, что не ослышалась, я осторожно спросила:

– Месье говорит серьезно? Он действительно нуждается в моей дружбе и готов увидеть во мне сестру?

– Конечно! – воскликнул профессор. – Одинокий мужчина должен радоваться, встретив в женском сердце чистую привязанность.

– Но допустимо ли положиться на благосклонность месье? Можно ли обратиться к нему, когда возникнет потребность?

– Сестренке предстоит все узнать на собственном опыте. Обещаний давать не стану: придется испытывать непутевого брата до тех пор, пока не удастся сделать из него что-то приличное. Хочется верить, что в умелых руках он окажется не таким уж неподатливым материалом.

Пока месье Поль говорил, звук его голоса, ласковое сияние глаз доставляли такую радость, какой я не испытывала ни разу в жизни. Я не завидовала счастью любимой, невесты, жены – вполне хватало добровольно предложенной руки дружбы. Если этот человек окажется надежным – а он выглядел именно таким, – то разве можно желать большего? Но что, если все растает словно сон, как уже однажды случилось?

– В чем дело? – встревожился месье Поль, заметив, что лицо мое омрачилось тенью сомнения.

Я призналась, и после минутной паузы он задумчиво улыбнулся и сказал, что тоже опасается, как бы я не устала от его сложного, вспыльчивого нрава. Страх этот терзал его ум не один день и не один месяц.

Осененная тихим мужеством, я отважилась заверить его в обратном. Заверение было не только терпеливо встречено, но и повторено по горячей просьбе адресата. Возможность подарить ему спокойствие, надежность и душевный мир сделала меня странно счастливой. Еще вчера было трудно представить, что земля таит, а жизнь преподносит моменты, подобные тем, какие довелось переживать сейчас. Много раз приходилось наблюдать, как подступает ожидаемая печаль, но впервые удалось увидеть, как зарождается, растет и с каждой секундой становится все реальнее настоящее счастье.

– Люси, вы видели картину в будуаре старого дома? – не выпуская моей руки, тихо спросил месье Поль.

– Ту, что написана на стенной панели? Видела.

– Портрет монахини?

– Да.

– Слышали ее историю?

– Да.

– А помните, что мы видели тем вечером в беседке?

– Никогда не забуду.

– Вам не приходило в голову связать эти два обстоятельства? Мысль кажется вам нелепой?

– Увидев портрет, первое, о чем я подумала, – это о призраке, – честно призналась я.

– А что, если святая на небесах беспокоится о земной сопернице? Протестанты не склонны к суевериям, но скажите: столь болезненные фантазии вас не посещают?

– Пока не знаю, что об этом думать, однако не сомневаюсь, что рано или поздно мистическое с виду явление получит вполне естественное объяснение.

– Несомненно, несомненно. К тому же ни одна добродетельная женщина, а тем более чистый счастливый дух, не осудит такую дружбу, как наша. N’est il-pas vrai?[331]

Прежде чем я успела ответить, подбежала розовощекая Фифин Бек и объявила, что я срочно нужна маме. Мадам собралась в город навестить английскую семью, пожелавшую отдать дочку в ее заведение, и меня приглашали в качестве переводчицы. Нельзя утверждать, что помеха оказалась несвоевременной: говорят, что зла всегда достаточно для одного дня, а этот час наполнился добром, – и все же хотелось спросить месье Поля, не беспокоят ли его ум те «болезненные фантазии», о которых он меня предупреждал.

Глава XXXVI

Яблоко раздора

Помимо матушки маленькой Фифин Бек еще одна сила желала кое-что сказать месье Полю и мне, прежде чем договор о дружбе смог получить подтверждение. Мы находились под наблюдением недремлющего ока: католическая церковь ревностно следила за своим сыном через то таинственное окошко, возле которого я лишь однажды преклонила колени, в то время как месье Эммануэль делал это регулярно, месяц за месяцем. Я говорю о раздвижной стене исповедальни.

«Почему ты так обрадовалась дружбе с месье Полем? – спросит читатель. – Разве он не стал твоим другом давным-давно? Разве постоянным вниманием не доказал искренность чувств?»

Да, все так, но мне было приятно услышать серьезное признание в истинной дружбе. Нравились скромные сомнения, бережное почтение – то доверие, которое жаждало выражения и с благодарностью воспользовалось удобным случаем. Он назвал меня сестрой, и это было как бальзам на душу, но мог назвать как угодно, лишь бы поверил мне. Я была готова стать его сестрой при условии, что он не попросит включить в отношения и его будущую жену, но, учитывая молчаливый обет безбрачия, эта опасность казалась иллюзорной.

Почти всю наступившую ночь я вспоминала и обдумывала вечернюю беседу. Ждала, когда наступит утро, а потом прислушивалась, не звенит ли колокольчик. Встав и одевшись, торопила время: молитва и завтрак тянулись мучительно долго, так же как все время до единственно важного часа: того, который принесет с собой урок литературы. Хотелось полнее осознать смысл дружеского союза, увидеть в поведении наставника новые, братские черты и проверить собственные сестринские чувства: узнать, способна ли я ощутить мужество сестры, и способен ли он проявить откровенность брата.

Месье Поль явился. Жизнь устроена таким образом, что событие никогда не соответствует ожиданию. За весь день он ни разу ко мне не подошел. Уроки проводил заметно спокойнее, чем обычно, мягче, но в то же время печальнее. По-отечески относился к ученицам, но не по-братски ко мне. Я ожидала если не слова, то хотя бы улыбки, но не получила ничего. Мне достался лишь кивок – поспешный и застенчивый.

Я пыталась доказать себе, что холодность случайна и невольна: стоит проявить немного терпения, и отстраненность развеется сама собой, однако шли дни, а дистанция не только не сократилась, но заметно увеличилась. Я подавила удивление и проглотила другие, более сложные чувства.

Что помешало, приняв предложение братской дружбы, спросить, можно ли рассчитывать на постоянство? Зная себя, месье Поль вполне мог бы отказаться от предложения. Да, он действительно предложил убедиться на собственном опыте, испытать брата. Напрасный совет! Ничтожная, недостижимая привилегия! Некоторые женщины смогли бы ею воспользоваться, однако ни силы, ни интуиция не включили меня в это отважное войско. Оказавшись в одиночестве, я сразу становилась пассивной: отвергнутая – уходила, забытая – не отваживалась напомнить о себе. Казалось, в мои расчеты закралась ошибка, и требовалось время, чтобы ее обнаружить.

Однако настал день, когда месье Поль должен был преподать обычный урок. Один вечер из семи он щедро одаривал меня вниманием, посвящая время проверке приобретенных за неделю знаний по различным предметам и разработке плана на предстоящий учебный период. В подобных случаях классной комнатой мог оказаться любой тихий уголок неподалеку от остальных обитательниц дома; очень часто, когда толпа приходящих учениц разъезжалась по домам, а оставшиеся пансионерки собирались вокруг стола надзирательницы, занятия проходили в просторном втором отделении.

В положенный вечер, услышав, как часы пробили положенный час, я собрала книги, тетради, перо, чернильницу и отправилась в положенное место.

Пустой класс тонул в глубокой тени, однако сквозь распахнутую двойную дверь виднелся залитый лучами заходящего солнца, заполненный ученицами холл. Розовый, словно румянец, свет сиял так живо, что и стены, и разноцветные платья девушек слились в теплом зареве. Ученицы сидели за рукоделием или чтением, а в центре кружка стоял месье Эммануэль и добродушно беседовал с надзирательницей. Темное пальто и черные волосы оказались во власти разнообразных оттенков красного цвета. Повернутое к солнцу испанское лицо ответило на теплый поцелуй ласковой улыбкой. Я села за стол.

Апельсиновые деревья в кадках и еще несколько обильно цветущих растений наслаждались щедростью смеющегося солнца, радовались весь день, а сейчас нуждались в поливе. Месье Эммануэль любил копаться в саду, с радостью ухаживал за растениями. Мне даже казалось, что эта работа: среди кустов, с лопатой или лейкой в руках – успокаивала его раздражительный нрав, дарила отдых и умиротворение. Вот и сейчас, взглянув на апельсиновые деревца, герани и великолепные кактусы, месье Поль сразу же понял, что нужно делать, и принялся за полив, а губы его тем временем крепко сжимали незаменимую сигару, всегда и везде остававшуюся первой необходимостью и главным удовольствием. В сумерках кольца голубого дыма причудливо извивались, словно джинн, выпущенный из бутылки. Ни с ученицами, ни с дежурной учительницей профессор не разговаривал, зато с радостью общался с маленькой спаниелькой, которая хоть и считалась общей, месье Эммануэля любила больше всех и видела в нем хозяина. Воспитанная шелковистая и ласковая собачка постоянно терлась рядом, стараясь заглянуть в лицо выразительными преданными глазами, а если ему вдруг доводилось уронить феску или носовой платок, что иногда случалось во время игры, немедленно ложилась рядом, словно охраняла королевский флаг.

В холле стояло немало растений, а так как добровольный садовник собственными руками носил воду из колодца, работа растянулась на продолжительное время. Большие школьные часы неумолимо тикали, а потом пробили следующий час. Холл и группа девушек утратили закатное освещение. День подходил к концу, и, судя по всему, уроку моему было суждено оказаться очень коротким. Апельсины, кактусы и камелии получили свою долю заботы. Настала ли моя очередь?

Увы! В саду тоже росли цветы: любимые розы и другие счастливые избранницы. Радостный лай маленькой Сильви удалялся в глубину аллеи следом за пальто. Я отложила часть книг, поняв, что все не понадобятся, и погрузилась в ожидание, невольно осуждая коварные сумерки.

Сильви снова показалась неподалеку, а вскоре вернулось и пальто. Выполнив важную функцию, лейка заняла привычное место у колодца. Как же я обрадовалась! Месье вымыл руки в небольшой каменной чаше. Времени для урока совсем не осталось: скоро колокольчик призовет к молитве, но все же мы встретимся, он заговорит, и появится возможность прочитать в глазах причину внезапной отстраненности. Закончив водную процедуру, месье Поль неторопливо поправил манжеты и взглянул на взошедший на опаловом небосклоне, отраженный в витраже церкви бледный рожок молодой луны. Задумчивость господина не понравилась Сильви; она заскулила и подпрыгнула, чтобы нарушить неподвижность. Месье Поль посмотрел вниз.

– Petite exigeante[332], похоже, ты ни на минуту не успокоишься.

Наклонившись, он взял собачку на руки, прижал к груди и, нежно ей что-то нашептывая, неторопливо прошел по двору в ярде от ряда окон, возле одного из которых я сидела. На крыльце остановился, обернулся и опять взглянул на луну, на крыши домов и на тающую в синем море ночного тумана серую церковь, а потом, глубоко вдохнув ароматный вечерний воздух цветущего сада, вдруг быстро окинул взглядом школьное здание. Мне даже показалось, что он поклонился, задержавшись на одном из окон. Если так, то ответить я не успела: в следующее мгновение месье Эммануэль удалился. Залитое лунным светом крыльцо осталось пустым и бледным, не сохранив даже заветной тени.

Собрав все, что лежало на столе, я отнесла бесполезные вещи на место, в третий класс. Колокольчик прозвенел; следовало подчиниться и отправиться на молитву.

Следующим утром профессор на рю Фоссет не появился, поскольку по расписанию в этот день преподавал в коллеже. Я провела свои уроки, скоротала дневное время, а заметив приближение вечера, приготовилась к борьбе с тяжелой, тоскливой скукой. Решать, как провести время: вместе со всеми или в одиночестве, – не пришлось: сразу выбрала второй вариант. Если существовала надежда на минутное утешение, то ни сердце, ни мозг ни одной из обитательниц дома не могли ее оправдать. Утешение скрывалось в ящике стола, пряталось среди страниц книги, покрывало позолотой кончик карандаша, острие пера и окрашивало густую жидкость в чернильнице в черный цвет. С тяжелым сердцем я открыла ящик и принялась перебирать его содержимое.

Одна за другой появлялись знакомые книги: тома в привычных переплетах – и печально возвращались на место. Они больше не таили очарования, не несли утешения. А это что такое? Я еще не видела этой тонкой сиреневой брошюры, хотя только сегодня днем заглядывала в стол. Должно быть, книжица появилась здесь совсем недавно, во время обеда.

Я открыла ее. Что это такое? Что я здесь найду?

Обложка скрывала не сказку, не поэму, не историю и не эссе; текст не пел, не вел повествование, не дискутировал: у меня в руках был теологический трактат, который страстно проповедовал и горячо убеждал.

Я охотно погрузилась в чтение, поскольку небольшое сочинение с первых строк захватило внимание своим доступным толкованием римско-католического вероисповедания, а также призывало к немедленному обращению. Хитрая книжонка обращалась к читателю медоточивым голосом, не скупясь на благочестие и набожность. Здесь не громыхали громы и не сверкали гневные молнии Рима. Протестантку призывали перейти в католичество не столько из страха перед еретическим адом, сколько из стремления к комфорту, снисходительности и любвеобилию Святой Церкви. Брошюра не осуждала и не угрожала, а лишь направляла и советовала, но ни в коем случае не преследовала, не подвергала гонениям.

Добросердечный автор не обращался к опытным и закаленным умам, даже не предлагал сильным сытной пищи. Книжица несла молоко младенцам, дарила нежную материнскую любовь самым маленьким и слабым, обращалась исключительно к тем, в чью голову можно было проникнуть через сердце, не взывала к разуму, а пыталась завоевать любящих их же любовью, покорить сочувствующих их же сочувствием.

Вспоминаю один из убедительных аргументов в пользу вероотступничества: потерявший близкого человека католик мог обрести несказанное утешение, вымаливая умершего из чистилища. Автор не покушался на более прочный мир тех, чья вера вообще отвергала чистилище, но, задумавшись, я выбрала вторую доктрину как более утешительную. Брошюра развлекла и не доставила болезненных переживаний. Лицемерная, сентиментальная, поверхностная проповедь немного развеяла грусть и даже заставила улыбнуться. Ужимки волка в овечьей шкуре, пытающегося подражать блеянию простодушного ягненка, позабавили, а некоторые пассажи напомнили прочитанный в детстве методистский трактат, где фанатизм подавался под сладким соусом воодушевления. Тот, кто написал лживое сочинение в сиреневой обложке, не был плохим человеком: хотя сквозь строчки то и дело проглядывала тренированная хитрость (раздвоенное копыто системы), я бы не обвинила автора в неискренности. Суждения его, однако, нуждались в медицинских средствах поддержки, ибо страдали рахитом.

Я посмеялась над щедрой порцией материнской нежности, расточаемой румяной пожилой леди семи холмов великого Рима, как посмеялась и над собственным нежеланием, если не сказать неспособностью, принять ласки. Взглянув на титульный лист, обнаружила имя отца Силаса, а на форзаце прочитала мелкую, однако четкую карандашную надпись: «Люси от П.К.Д.Э.». Это краткое послание заставило рассмеяться, но совсем не так, как прежде: я воскресла и прозрела, с глаз спала пелена гнетущего недоумения. Тайна сфинкса получила разрешение. Сочетание двух имен – отца Силаса и Поля Эммануэля – стало ключом к разгадке. Все оказалось просто: кающийся грешник посетил своего исповедника, получил позволение ничего не скрывать, не хранить в святости ни единого уголка сердца и души.

Хитрый наставник вытянул мельчайшие подробности нашего разговора: ученик признался, что заключил договор о дружбе, и рассказал о названой сестре. Разве могла церковь признать такой договор и такую сестру? Братский союз с еретичкой! Я почти слышала, как отец Силас отвергает нечестивый союз, предупреждает духовное чадо об опасности, призывает к сдержанности; своей властью и памятью всего, что дорого и свято, заклинает немедленно принять ту новую систему отношений, от которой у меня едва не застыла кровь в жилах.

Далеко не самые радужные предположения все же принесли облегчение. Видение маячившего в тени призрачного недоброжелателя казалось пустяком по сравнению с внезапным изменением в отношении и поведении самого месье Поля.

С расстояния прошедшего времени не могу рассмотреть, насколько описанные выше объяснения принадлежали мне лично, а в какой степени явились со стороны. Помощь не заставила себя ждать.

Тем вечером мы не увидели красивого ясного заката. Запад и восток скрылись в единой огромной туче. Синяя с розовыми проблесками летняя дымка не смягчила окружающего пространства. С болот к Виллету подкрался плотный, вязкий туман. Лейка могла спокойно отдыхать на привычном месте возле колодца. Всю вторую половину дня моросила мелкая сырость, а потом и вовсе перешла в плотный тихий дождь. В такую погоду вряд ли кто-то отважился бы прогуляться по мокрым аллеям, под низко нависшими кронами отяжелевших от дождя деревьев, а потому я вздрогнула, услышав донесшийся из сада радостный, приветственный лай Сильви. Этот полный любви голос мог обращаться к одному-единственному человеку.

Сквозь стеклянную дверь и арку беседки можно было заглянуть в глубину запретной аллеи: оттуда, белея сквозь мрак, словно маленький кустик цветущей калины, выскочила Сильви и принялась скакать и бегать, пугая затаившихся в зарослях пичужек. Я минут пять вглядывалась в сумрак, но подтверждение знамения так и не появилось, и пришлось вернуться к книгам. Лай внезапно прекратился, и я опять подняла голову. В нескольких ярдах от дома, размахивая пушистым хвостом из стороны в сторону, собачка молча следила за движениями лопаты в неутомимых руках. Согнувшись, месье Эммануэль вскапывал мокрую землю под истекающими дождем кустами с таким рвением, словно от успеха работы зависело его дальнейшее существование.

Картина поведала об остром внутреннем конфликте: точно так же в самый холодный зимний день, подгоняемый болезненным переживанием, нервным возбуждением или печальным самобичеванием, мэтр мог целый час перекапывать смерзшиеся сугробы – сдвинув брови, сжав зубы, ни разу не подняв головы и не разомкнув губ.

Сильви, видимо утомившись наблюдать за работой, опять принялась бегать, крутиться волчком, высматривать, принюхиваться, пока наконец не обнаружила в классе меня. Тут же собачка принялась облаивать окна, словно хотела пригласить разделить свой восторг трудолюбием хозяина. Поскольку мы с месье Полем иногда гуляли по аллее, она решила, что, несмотря на дождь, я должна немедленно составить ему компанию.

Собака была так настойчива, что месье Поль наконец поднял голову и, сразу поняв, кто причина ее поведения, свистнул, подзывая, однако Сильви залаяла еще громче, упорно добиваясь, чтобы стеклянная дверь немедленно открылась. Раздосадованный профессор со вздохом отставил лопату, подошел к двери и приоткрыл ее. Сильви бросилась ко мне, вскочила на колени, охватила лапами за шею и принялась восторженно облизывать лицо, одновременно сметая хвостом книги и листы бумаги на пол.

Месье Эммануэль вошел следом и принялся наводить порядок: собрал и вернул на стол книги, а потом ухватил Сильви и засунул под пальто. Собачка сразу успокоилась, пригрелась и притихла, забавно высунув наружу лохматую голову. Это существо было совсем крошечным, с самой симпатичной на свете невинной мордочкой, длинными шелковистыми ушками и черными блестящими глазками. Мне Сильви всегда напоминала маленькую Полли. Простите за сравнение, читатель, но что было, то было.

Месье Поль нежно поглаживал ее, что ничуть меня не удивляло: невозможно отказать в любви такому милому, искреннему, добросердечному существу, – пока не заметил среди только что возвращенных на место книг религиозный трактат. Губы его приоткрылись, но мэтр подавил желание заговорить с трудом, хотя и явно. Неужели с него взяли слово никогда больше со мной не общаться? Если так, то благородная натура сочла возможным нарушить клятву, поскольку уже в следующее мгновение он сделал вторую попытку и заговорил:

– Полагаю, вы не удостоили вниманием эту брошюру?

– Ну почему же, прочла.

Он подождал, словно надеялся, что я выскажу свое мнение без принуждения, но я не собиралась говорить без предложения. Если следовало пойти на какие-то уступки, совершить какой-то ритуал, то это должен был сделать покорный ученик отца Силаса, а не я. Он смотрел на меня с нежностью. Слегка затуманенные грустью голубые глаза светились волнением и заботой. Чувства противоречили одно другому: упрек перетекал в раскаяние. Возможно, в этот момент месье Поль обрадовался бы открытому проявлению чувств, однако я не позволила себе ничего лишнего, а чтобы не выдать смятения, взяла со стола несколько перьев и принялась старательно затачивать, зная, что действие изменит настроение профессора. Он терпеть не мог смотреть, как я точу перья. Ножи всегда оказывались тупыми, а руки неумелыми; и в итоге перья расщеплялись и ломались. На сей раз я превзошла себя и порезала палец – почти нарочно, чтобы вернуть собеседника в естественное состояние, снять напряжение, вызвать непосредственную реакцию.

– Maladroit![333] – воскликнул месье Поль. – Сейчас превратите руки в котлету!

Он опустил Сильви на пол и, приказав охранять феску, забрал у меня перья и принялся точить с проворством и точностью машины и между делом осведомился:

– Понравилась ли вам книжка?

Подавив зевок, я пожала плечами, но он не отступал:

– Ну хоть тронула?

– Скорее навеяла сон.

Профессор немного помолчал, а потом его прорвало:

– Allons donc![334] Бессмысленно разговаривать таким тоном. Какой бы плохой вы ни были – не стану перечислять недостатки, – Бог и природа наградили вас достаточным количеством разума и сочувствия, чтобы не остаться глухой к такому трогательному призыву.

– Вот еще! – тут же оживилась я. – Ни капли не растрогалась. Ничуть! – И в доказательство вытащила из кармана абсолютно сухой, чистый, неразвернутый платок.

На меня тут же вылился поток эпитетов скорее пикантных, чем вежливых. Я слушала с наслаждением. После двух дней противоестественного молчания добрые старые рассуждения и упреки звучали мелодичнее любой музыки, но, внимая громогласным обвинениям, я не забывала утешаться и утешать собачку конфетами из коробочки, которую месье Поль заботливо пополнил. Ему понравилось, что небольшая услуга получила достойную оценку. Посмотрев на нас с Сильви, он отложил нож и, коснувшись моей руки пучком отточенных перьев, попросил:

– Сестренка, скажите честно: что вы думали обо мне в эти два дня?

Ответить я не сумела: помешали слезы, – а чтобы скрыть их, принялась усердно гладить Сильви. Месье Поль перегнулся через стол, наклонился и продолжил:

– Я назвался вашим братом, но сам не знаю, кто я на самом деле: брат или друг. Много думаю о вас, желаю добра, но постоянно должен себя сдерживать: вас следует бояться. Лучшие друзья предупреждают об опасности и призывают проявить осторожность.

– Вы поступаете правильно, слушая друзей: осторожность необходима.

– Протестантская религия – странная, самонадеянная, неуязвимая вера – заковала вас в нечестивые доспехи. Вы хорошая. Отец Силас считает вас хорошей и любит, но ужасный, гордый, непреклонный протестантизм несет опасность. Иногда сквозит во взгляде, а порой внушает такие интонации и жесты, что становится холодно. Вы не склонны к притворству, и все же только что, когда взяли в руки эту книжку… Боже мой! Мне показалось, что Люцифер улыбнулся!

– Истина заключается в том, что книжка не вызвала у меня уважения. И что же дальше?

– Не вызвала уважения? Но это же средоточие истинной веры, любви, милосердия! Я не сомневался, что искренние строки тронут вас сердечным теплом, не оставят равнодушной. С молитвой положил творение отца Силаса в ящик стола, он, должно быть, слишком много грешил, и Небеса не приняли обращения из глубины души. Вы презрели мое маленькое приношение. Oh, cela me fait mal![335]

– Но, месье, я вовсе не презираю книжку – по крайней мере, как ваш подарок. Присядьте лучше, выслушайте и постарайтесь понять. Я не язычница, не дикарка и не опасная вероотступница, как твердят так называемые «друзья». Не собираюсь нападать на вашу религию. Вы верите в Бога, Христа и Библию, и я тоже.

– Но разве вы верите в Библию? Разве принимаете Апокалипсис? Чем ограничивается дикая, безрассудная дерзость вашей страны и веры? Отец Силас смутил меня неясными намеками.

Путем убеждения я заставила приоткрыть суть намеков и выяснила, что измышления сводились к хитрой иезуитской клевете. В тот вечер мы с месье Полем беседовали долго и серьезно. Он умолял и спорил. Я спорить не могла из-за счастливой неспособности: чтобы повлиять на все, на что следовало, требовалось победоносное логическое противостояние, но я умела говорить лишь по-своему. Месье Поль привык к особенностям речи, научился принимать отклонения от темы, заполнять пропуски, прощать странные запинки, которые уже не казались ему странными. В свободном общении я могла убедительно защитить свои мировоззрение и веру. В какой-то степени мне удалось развеять предрассудки. Собеседник ушел неудовлетворенным и вряд ли успокоенным, однако поверил, что протестанты совсем не обязательно те дикие язычники, какими их изображает мудрый отец Силас. Месье Поль кое-что понял об ином способе почитания света, жизни, слова; смог представить, что протестантское поклонение святыням хоть и отличается от того, какое диктует католическая церковь, но все же обладает собственной – возможно, более глубокой – мощью, собственным, не менее торжественным благоговением.

Выяснилось, что отец Силас (повторяю: сам по себе неплохой человек, хотя и защитник плохого дела) мрачно заклеймил протестантов в целом и, соответственно, меня, странными именами: приписал нам странные «измы». Месье Эммануэль рассказал об этом в характерной, не ведающей секретов, откровенной манере, глядя на меня с искренним страхом, едва ли не дрожа от опасения, что обвинения могут оправдаться. Выяснилось, что отец Силас, пристально за мной наблюдая, обнаружил, что я по очереди, без разбора, посещаю все три протестантские церкви Виллета: французскую, немецкую и английскую – то есть пресвитерианскую, лютеранскую и епископальную. В глазах святого отца такая свобода означала равнодушие: якобы тот, кто принимает все, не привязан ни к чему, – однако случилось так, что, часто и тайно размышляя о мелких, незначительных различиях между тремя вероучениями и единстве основных принципов, я не нашла препятствий для будущего слияния их в единый священный союз и научилась уважать все три, хотя в каждом заметила недостатки формы, противоречия и уступки тривиальности. Все свои мысли я честно изложила месье Полю, объяснив, что моим последним прибежищем, судьей и учителем навсегда останется сама Библия, а не что-то иное, будь то вероисповедание, человек или нация.

Профессор удалился успокоенным, а напоследок высказал горячее, словно молитва, пожелание: если я заблуждаюсь, пусть Господь меня просветит. С крыльца до моего слуха донеслось пылкое бормотание – что-то вроде восклицания «Мария, Царица Небесная!», – за которым последовало искреннее пожелание, чтобы его надежда все-таки смогла стать моей надеждой.

Странно! Я вовсе не испытывала лихорадочного стремления отвратить его от веры отцов: хоть и считала католицизм неверным, слепленным из золота и глины, однако замечала, что этот католик с угодной Богу невинностью сердца принимает самые чистые элементы своей религии.

Наш разговор состоялся между восемью и девятью часами вечера на тихой рю Фоссет, в классе, стеклянная дверь которого выходила в уединенный сад, а уже на следующий день, примерно в то же время или чуть позже, содержание теологического спора было дословно передано внимательному слушателю в исповедальне старинной церкви Святых Волхвов. В результате отец Силас нанес визит мадам Бек и, движимый неведомой смесью побуждений, убедил ее на время передать ему духовное руководство англичанкой.

Далее меня обрекли на принудительное чтение – правда, я лишь бегло просматривала предложенные книги: идеи казались слишком далекими, чтобы внимательно читать текст, что-то отмечать, запоминать и осмысливать. К тому же наверху, под подушкой, пряталась книга, определенные главы которой вполне удовлетворяли мою тягу к духовным знаниям, предоставляя такие заповеди и примеры, которые не нуждались в дальнейшем совершенствовании.

Затем отец Силас продемонстрировал доброту и благодеяния католической церкви и призвал судить дерево по плодам его.

В ответ я возразила, что труды эти вовсе не являются плодами католицизма, а представляют собой всего лишь буйное цветение – обещание, которое Святая Церковь демонстрирует миру. Цветение не рождает милосердия; созревшее яблоко несет в себе невежество, унижение и фанатизм. Из горя и привязанности людей куются цепи рабства. Бедность получает пропитание, рубище и кров в обмен на верность «церкви»; сиротство обучается и воспитывается в лоне «церкви»; болезнь находит утешение, чтобы закончиться смертью по правилам «церкви».

Испокон века мужчины надрывались на работе, женщины приносили смертельные жертвы в мире, который Господь создал для блага своих чад, а потом взвалил на плечи сына чудовищной тяжести крест – неужели только ради того, чтобы чада эти могли служить делу католицизма, доказывать его святость, подтверждать его силу и распространять царство тиранической «церкви»?

Ради блага человека было сделано мало, а ради Божьей славы и того меньше. Тысячи путей были открыты ценой боли, кровавого пота, самой жизни. Горы рассекались до основания, камни дробились в пыль – и все ради чего? Ради того ли, чтобы священники могли беспрепятственно шагать вперед и выше, к вершине, и оттуда простирать скипетр пожирающей своих детей «церкви»?

Это невозможно. Бог не принимает католицизма, а если бы Сын Божий поныне испытывал человеческую печаль, разве не оплакивал бы его жестокости и тщеславия, как когда-то оплакивал преступления и несчастья обреченного Иерусалима?

О, любители власти! О, ненасытные претенденты на царство! И для вас настанет час, когда ослабевшие сердца обрадуются, что существует милосердие за пределами человеческого сострадания; любовь сильнее всесильной смерти, которой не избежите даже вы; благодеяние, побеждающее любой грех, в том числе и ваш; жалость, спасающая миры и, больше того, прощающая священников.

Третье испытание заключалось в богатстве католицизма, в великолепии его царства. Меня приводили в церкви по торжественным, праздничным дням, демонстрировали пышные ритуалы и церемонии, и я смотрела.

Многие прихожане – как мужчины, так и женщины, – несомненно, превосходившие меня во многих знаниях и умениях, попадали под очарование красочного представления и утверждали, что, несмотря на протесты разума, воображение покорялось впечатлению. Я не готова в этом поручиться. Ни торжественная литания, ни высокая месса, ни сияние множества свечей, ни аромат и мерное покачивание кадил, ни богатое убранство, ни пышные одежды священников не произвели на меня глубокого впечатления. Все увиденное показалось не величественным, а безвкусным, не поэтически-одухотворенным, а вульгарно-материалистическим.

Я не призналась в этом отцу Силасу. Он был стар и выглядел усталым, в каждом неудачном эксперименте, в каждом разочаровании неизменно сохранял доброе расположение духа, и я не чувствовала себя вправе оскорблять его искреннюю веру, однако вечером того дня, когда меня поставили на балкон великолепного дома, чтобы наблюдать за совместной процессией церкви и армии – священниками с мощами, воинами с оружием, тучными пожилыми архиепископами в парче и кружевах, похожими на серых галок в павлиньих перьях, и толпой фантастически одетых девушек, – высказала свое мнение месье Полю.

– Мне не понравилось. Не уважаю напыщенные церемонии и больше не хочу на них присутствовать.

Облегчив совесть смелым заявлением, я получила возможность продолжить и, выражаясь более внятно и свободно, чем обычно, объяснить, что намерена и впредь придерживаться своей реформированной веры. Чем ближе я знакомилась с католицизмом, тем прочнее привязывалась к протестантизму. Разумеется, у каждой Церкви есть свои ошибки, однако теперь я особенно ясно увидела чистоту своей обители – по контрасту с той, чье распутное накрашенное лицо было открыто с целью вызвать восхищение. Я сказала, что мы соблюдаем значительно меньше формальностей в отношениях с Богом, сохранив лишь те, которых природа человечества в целом требует для должного соблюдения обрядов; призналась, что не могу смотреть на цветы и блестки, на восковые свечи и вышитые полотнища тогда, когда следовало бы поднять взор к тому, чей дом – бесконечность, а существование – вечность; поведала, что, думая о грехе и печали, о земной порочности, смертной греховности, глубокой скорби, не могу восхищаться пением священников и молчаливым участием высокопоставленных особ. Когда бедствия существования и ужасы разложения встают перед мысленным взором, когда надежда и сомнение возникают в сознании с равной четкостью – научное усилие утомляет, а молитва на чужом мертвом языке раздражает. Сердце хочет одного – искренне и горячо воскликнуть: «Господи, будь милосерден ко мне, грешной!»

Честно изложив свою веру, не опасаясь отдалиться от того, к кому обращалась, я наконец-то услышала созвучный голос, ответное эхо, гармоничное дыхание умиротворенной души.

– Что бы ни утверждали священники и полемисты, – пробормотал месье Поль, – Бог добр и любит все искреннее. Верьте так, как можете, и по крайней мере одна наша молитва останется общей. Я тоже прошу: «O Dieu, sois appaisé envers moi qui suis pécheur![336]

Он облокотился на спинку моего стула и после недолгого молчания заговорил снова:

– Какими предстают различия между людьми в глазах того Бога, кто создал мир, кто вдохнул жизнь в землю и сияющие на небе звезды? Если для него не существует ни времени, ни пространства, значит, не существует ни меры, ни сравнения. Мы унижаем себя собственным ничтожеством – и правильно делаем, – однако вполне возможно, что постоянство одного сердца, правдивость и вера одного ума в указанном им свете значат для него так же много, как правильное движение спутников вокруг планет, планет вокруг солнц или солнц вокруг великого, невидимого, непонятного, непознаваемого, лишь великим духовным усилием постижимого центра.

Да направит всех нас Господь! Да благословит Господь вас, Люси!

Глава XXXVII

Солнечный свет

Полина не ошиблась, отложив переписку с Грэхемом до тех пор, пока отец не одобрит их общение, но доктор Бреттон не мог жить в трех милях от отеля «Креси» и не наведываться туда как можно чаще. Полагаю, поначалу влюбленные старались держаться отстраненно: внешне им удалось исполнить намеренье, – однако чувство очень скоро сократило дистанцию.

Все лучшее, что существовало в натуре Грэхема, стремилось к Полине; душевное благородство расцветало в ее присутствии. Во время мимолетного увлечения мисс Фэншо разум дремал, однако сейчас и разум, и утонченный вкус проснулись, оживились и, как все остальные чувства, требовали щедрой пищи и ждали достойного вознаграждения.

Не могу утверждать, что Полина намеренно заводила разговор о книгах, сознательно ставила перед собой задачу призвать доктора Бреттона к размышлению, планировала усовершенствовать его ум или вообще представляла, что этот ум может нуждаться в дальнейшем совершенствовании. Она считала его совершенным, безупречным. Грэхем сам воспользовался случаем и упомянул книгу, которую читал в это время, но, лишь услышав в ответе гармонию интересов, нечто приятное собственной душе, начал разговаривать больше и лучше, чем когда-нибудь рассуждал на подобные темы. Полина слушала с восторгом и отвечала с воодушевлением. В каждом следующем ответе Грэхем улавливал музыку все более сладостную; в каждом слове находил важную, убедительную, магическую ноту, открывавшую прежде неведомую сокровищницу собственной души, непознанную силу ума и, что еще лучше, затаенную доброту сердца. Каждому нравилось слушать, как говорит другой. Голос, интонации, произношение доставляли радость. Каждый дорожил проявлениями остроумия. Они удивительно быстро улавливали намерения друг друга, а мысли нередко совпадали, как совпадают тщательно подобранные жемчужины. Грэхема природа наделила веселым характером. Полина не обладала внутренним запасом жизнерадостности: без внешнего воздействия оставалась задумчивой и пассивной, – однако сейчас казалась веселой, словно жаворонок, а в доброжелательном присутствии возлюбленного сияла мягким теплым светом. Не могу описать, как расцвела юная графиня в своем счастье, однако не переставала ею любоваться. Но куда же делся тот нежный лед, та сдержанность, которыми она отгораживалась от мира? О, Грэхем недолго терпел холод: теплая волна, которую он принес с собой, быстро растопила робкий иней.

Давние дни в Бреттоне стали любимой темой разговоров. Воспоминания начались робко, со смущенными улыбками, но вскоре обрели открытость и постоянно возрастающую уверенность. Грэхем сумел обеспечить полное взаимопонимание и добился независимости от той несущественной помощи, в которой когда-то отказала несговорчивая Люси. Все рассказы о «маленькой Полли» нашли достойное выражение в его собственных приятных интонациях, произнесенных красивыми добрыми губами, значительно убедительнее, чем смогла бы поведать я.

Наедине со мной Полина не раз признавалась, как радовало и удивляло ее богатство воспоминаний, точность и красочность. Казалось, при взгляде на нее картины прошлого естественно оживали в сознании доктора Бреттона. Он рассказал, как однажды она обхватила ручонками его голову и, гладя львиную гриву, воскликнула: «Грэхем, я вас люблю!» – как ставила скамеечку возле его ног, а уже с нее забиралась на колени, а как-то даже признался, что не забыл ощущение маленьких ладошек на своих щеках и в длинных густых волосах. Вспомнил он и нежное, трепетное прикосновение крошечного указательного пальчика к подбородку, детскую шепелявость, взгляд, с которым Полли произносила «симпатичная ямка», а потом смотрела в глаза, спрашивала, почему они такие пронзительные, и утверждала, что у него необычное лицо: намного приятнее, чем у матушки или Люси Сноу.

– Удивляюсь собственной дерзости, – призналась Полина. – Сейчас Грэхем кажется мне священным, неприкосновенным. Да и вообще, когда смотрю на твердый, словно высеченный из мрамора подбородок, на античные черты, становится страшно. Красивыми называют женщин, Люси, но Грэхем не похож на женщину и, значит, не может быть назван красивым. Так каков же он? Окружающие видят его таким же, каким вижу я? Вот, например, вы им восхищаетесь?

– Во-первых, я никогда на него не смотрю: взглянула раза два-три примерно год назад, прежде чем он меня узнал, и закрыла глаза, так что, даже если бы доктор Бреттон прошел передо мной дюжину раз за день, не поняла бы, кто это.

– Люси, что вы хотите этим сказать? – в недоумении воззрилась на меня Полина.

– Лишь то, что ценю дар зрения и боюсь ослепнуть.

Ответ прозвучал резко, но достиг своей цели: больше Полина не терзала меня описаниями красоты возлюбленного, а ее нежные, страстные признания, медом лившиеся с милых губ в уши расплавленным свинцом, прекратились.

И все же говорить о нем она продолжала – порой стыдливо, спокойными короткими фразами; порой с трепетом и музыкальными интонациями в голосе, которые тем не менее едва не доводили меня до отчаяния. В таких случаях я отвечала раздраженным взглядом и суровыми словами, однако безоблачное счастье затуманило свойственную Полине проницательность: ей просто казалось, что Люси почему-то не в духе, и она говорила с улыбкой: «Спартанка! Гордячка! Грэхем называет вас самой необычной капризной особой, какую ему довелось встретить. И все же вы замечательная – мы оба так думаем».

«Вы оба думаете неведомо что, – возражала я. – Будьте добры как можно меньше меня обсуждать. У меня есть собственная жизнь, отдельная от вашей». – «Но наша жизнь чудесна или станет чудесной, и вам предстоит ее разделить».

Я возражала, заявив, что ни с кем не готова разделить жизнь – в том смысле, в котором они это понимают. И потом, я тоже нашла друга, пусть еще и не вполне убеждена в его преданности, а пока не удостоверюсь наверняка, меня устроит и одиночество.

«Но это ведь так печально», – заметила юная леди.

«Да, – не стала я спорить. – Однако разочарование еще печальнее. Терпеть боль разбитого сердца труднее, чем жить в меланхолии». – «Люси, сможет ли кто-нибудь понять вас до конца?»

Те, кто счастлив в любви, одержимы эгоизмом: им необходим свидетель счастья, чьих переживаний они попросту не замечают. Полина запретила переписку, но доктор Бреттон все равно писал и она отвечала – пусть только для того, чтобы пожурить, – и с настойчивостью избалованного ребенка и своеволием богатой наследницы заставляла читать эти послания меня. Это были прекрасные строки: мужественные и нежные; скромные и галантные. Ее ответы наверняка казались ему божественными. Полина не пыталась продемонстрировать свои таланты и, полагаю, еще меньше стремилась выразить любовь, скорее напротив: казалось, она поставила задачу скрыть чувство и охладить пыл возлюбленного. Но разве продиктованные сердцем письма могли служить подобной цели? Грэхем был дорог ей, как сама жизнь, и притягивал к себе словно мощный магнит. Все, что он произносил, писал, думал или выражал взглядом, оказывало непреодолимое влияние. Письма Полины светились невысказанным признанием; оно наполняло строчки, начиная с приветствия и заканчивая прощанием.

«Как я хочу, чтобы папа знал! Чтобы все знали! – восклицала она взволнованно. – Хочу и одновременно боюсь. С трудом удерживаю Грэхема от решающего разговора. Больше всего на свете мечтаю открыться, чтобы получить возможность откровенно проявить любовь, и все-таки прихожу в ужас от одной лишь мысли о кризисе. Точно знаю, что папа рассердится. Боюсь, на некоторое время даже разочаруется во мне. Наши чувства покажутся ему предосудительными, он испытает изумление, если не шок. Представить не могу, что произойдет».

Правда, однако, заключалась в том, что долгое время сохранявший спокойствие отец начал ощущать легкую тревогу; докучливый свет то и дело попадал в глаза.

Полине месье Бассомпьер ничего не говорил, однако, когда дочь не смотрела и, возможно, даже не думала о нем, я замечала, что он наблюдает и размышляет.

Однажды вечером, когда графиня оставила меня в библиотеке наедине с книгой и отправилась в гардеробную, чтобы написать письмо – полагаю, Грэхему, – вошел месье Бассомпьер и сел в кресло. Я хотела было уйти, однако он попросил остаться: вежливо, но твердо, – выдвинул ящик стола, достал нечто вроде записной книжки, долго что-то в ней искал, переворачивая страницы, наконец, отложив, спросил:

– Мисс Сноу, вам известно, сколько лет моей дочери?

– Около восемнадцати, мне кажется.

– Именно так: вот эта старая книжка свидетельствует, что она родилась пятого мая как раз восемнадцать лет назад. Странно, но я думал, что девочке лет двенадцать-четырнадцать: она выглядит совсем ребенком.

– Полина уже взрослая, больше не вырастет.

– Мое маленькое сокровище! – произнес месье Бассомпьер так же искренне и проникновенно, как порой говорила сама Полина, и глубоко задумался.

– Не печальтесь, сэр, – поняв невысказанные чувства, попыталась я его успокоить.

– Она моя единственная жемчужина, – вздохнул он. – И вот теперь другие поймут, насколько она чиста и драгоценна, и начнут ее домогаться.

В тот день доктор Бреттон обедал с нами и буквально блистал остроумием и красотой. Не знаю, что за великолепие буйного цветения украсило его внешность и обогатило речь. Надежда открыла в манерах новые качества, настойчиво требовавшие внимания. Возможно, в этот день он решил объяснить происхождение своих устремлений и указать на предмет желаний. В некотором смысле месье Бассомпьер был вынужден понять прозрачный намек на объект почитания. Медленный в словах, он всегда отличался логичностью суждений: обнаружив конец нити, настойчиво следовал по лабиринту, – поэтому, обратившись ко мне, спросил:

– Где она?

– Наверху.

– Что делает?

– Пишет.

– Пишет? И что, получает ответы?

– Да, но в них нет ничего такого, что нельзя было бы показать мне. И, сэр, она… они давно хотели бы побеседовать с вами.

– Вот уж не думаю, что они помнят обо мне, старом дураке! Только путаюсь под ногами.

– Ах, месье Бассомпьер, не говорите так. Как такое возможно? Только Полина должна обратиться к вам от своего имени, а доктор Бреттон – от своего.

– Слишком поздно: судя по всему, дело зашло достаточно далеко.

– Сэр, без вашего одобрения ничего не произойдет: они всего лишь любят друг друга.

– Всего лишь! – эхом повторил граф.

Назначенная судьбой на роль наперсницы и посредницы, я была вынуждена продолжить увещевания:

– Уже сотни раз доктор Бреттон собирался обратиться к вам с торжественной речью, но, при всем своем мужестве, никак не решится.

– И не зря! Он прикоснулся к лучшему из всего, что у меня есть. Если бы не он, Полина еще на годы осталась бы ребенком. Итак: они что, помолвлены?

– Без вашего позволения это невозможно.

– Очень хорошо, что вы, мисс Сноу, с присущим вам благородным достоинством это понимаете. И все же я опечален: любимая дочка – это все, что у меня есть. Ничто не мешало Бреттону взглянуть в другую сторону. Вокруг порхают десятки богатых хорошеньких женщин, готовых благосклоно принять его внимание, ибо он обладает достоинствами внешности, манер и связей. Неужели его не интересует никто, кроме моей Полли?

– Если бы доктор Бреттон не увидел ее, наверняка заинтересовался бы кем-нибудь еще: например, вашей племянницей мисс Фэншо.

– Ах! С радостью отдал бы ему Джиневру! Но Полли! Ее отдать не могу. Нет, не могу. Он ей не пара, – угрюмо заключил месье Бассомпьер. – Чем он ее заслужил? Я не жаден и не корыстолюбив, однако думать о материальном состоянии принято в обществе. Полли будет богата.

– Да, это не секрет, – подтвердила я. – Виллет знает ее как наследницу огромного состояния.

– Неужели мою девочку обсуждают с этой точки зрения?

– Да, сэр.

Граф глубоко задумался, и я отважилась спросить:

– Сочтете ли вы, сэр, кого-нибудь равным Полине? Предпочтете ли кого-то доктору Бреттону? Повлияет ли состоятельность или высокое положение будущего зятя на ваше к нему отношение?

– Попали в точку, – ответил граф.

– Взгляните на аристократию Виллета. Кто-нибудь вам симпатичен?

– Ни один: ни герцог, ни барон, ни виконт.

– Доводилось слышать, что многие из этих особ думают о вашей дочери, сэр, – набравшись мужества, продолжила я, заметив внимание, а не отвращение. – Так что, если доктор Бреттон получит отказ, сразу придут другие претенденты, медлить не станут, и недостатка в предложениях не будет. Независимо от наследства Полина способна очаровать любого, кто ее увидит.

– Неужели? Каким образом? Моя девочка вовсе не красавица.

– Сэр, мисс Бассомпьер чрезвычайно мила и хороша собой.

– Ерунда! Прошу прощения, мисс Сноу, но вы излишне пристрастны. Я Полли обожаю, но даже мне она никогда не казалась красивой, скорее милой, забавной, похожей на маленькую фею. Возможно, говоря о красоте, вы ошибаетесь?

– Нет, сэр, она очень привлекательна, и на это обстоятельство не влияют ваши положение и богатство.

– Мое положение и богатство! Что, если именно это заинтересовало Грэхема? Если бы я так думал…

– Можете не сомневаться, сэр, что доктор Бреттон во всем отлично разбирается и, как истинный джентльмен, ценит эти обстоятельства точно так же, как, оказавшись на его месте, ценили бы вы, но не они его привлекают. Он глубоко любит вашу дочь, и ее лучшие качества благотворно на него влияют.

– Что это за «лучшие качества», которыми обладает моя малышка?

– Ах, сэр! Вы обратили внимание на ее поведение, когда здесь обедали знаменитые, почтенные ученые?

– Должен признаться, манеры дочери меня поразили, а женственность пролилась бальзамом на душу.

– А заметили, когда в гостиной вокруг нее собрались ученые французы?

– Конечно, но подумал, что все это ради развлечения: решили позабавиться игрой с милым ребенком.

– Сэр, ваша дочь держалась великолепно. Я слышала, как французские джентльмены назвали ее «pétrie d’esprit et de grâces»[337]. Доктор Бреттон придерживается того же мнения.

– Полина действительно хорошая, милая девочка. Верю, что она наделена твердым характером. Вспоминаю, как однажды я серьезно заболел: врачи уже решили, что я умру, – и Полли за мной ухаживала. Чем очевиднее ухудшалось мое здоровье, тем нежнее и в то же время сильнее она становилась, а когда пошел на поправку, она сияла словно луч солнца. Да, играла в моей комнате так же бесшумно и жизнерадостно, как чистый свет. И вот уже ухаживают за ней! Не хочу никому ее отдавать! – воскликнул едва ли не со стоном несчастный отец.

– Вы так давно знакомы с доктором и с миссис Бреттон, – заметила я. – Отдать Полину в их добрые надежные руки вовсе не страшно.

Граф опять впал в мрачную задумчивость и после долгой паузы наконец согласился:

– Верно. Луизу Бреттон я знаю давно: мы с ней старые добрые друзья. В молодости она была очаровательной, доброй, не говоря уж о том, что красавицей: высокая, статная, цветущая, – не то что моя маленькая фея. В восемнадцать лет Луиза обладала осанкой и манерами принцессы, а сейчас превратилась в привлекательную даму. Мальчик похож на мать. Я всегда так думал, любил его и желал добра, а теперь он платит мне ограблением! Моя драгоценность всегда искренне, преданно любила старого папочку. И вот всему конец. Я превратился в препятствие.

В этот момент дверь открылась, и в библиотеку вошла сама «драгоценность», овеянная, если можно так сказать, «вечерней красотой»: глаза и щеки согревало то едва заметное воодушевление, которое иногда приходит с завершением дня. Ласковое солнце оставило на лице легкий загар; локоны мягко спадали на гибкую, словно лилия, шею. Белое платье подчеркивало нежность облика. Думая, что застанет меня в одиночестве, Полина принесла только что законченное письмо: сложенное, но не запечатанное, – и мне следовало его прочитать. Неожиданно увидев отца, она остановилась в растерянности и залилась густым румянцем.

– Полли, – тихо, с грустной улыбкой проговорил месье Бассомпьер. – Ты краснеешь при встрече с папой? Это что-то новое.

– Я не покраснела. Никогда не краснею, – возразила Полина, в то время как из глубины сердца поднялась новая волна и еще ярче окрасила щеки. – Просто думала, что ты еще в столовой, и пришла к Люси.

– Полагаю, думала, что беседую с доктором Джоном Грэхемом Бреттоном? Его только что вызвали к больному. Скоро вернется и сможет отправить твое письмо, так что Мэтью не придется совершать лишний «рейс», как он говорит.

– Я не отправляю писем, – обиженно возразила Полина.

– Что же в таком случае с ними делаешь? Подойди и объясни.

Весь облик юной графини выразил сомнение – что-то вроде «надо ли повиноваться?», – но она все-таки подошла.

– С каких пор ты начала писать письма, Полли? Кажется, совсем недавно, сжимая перо двумя руками, пыхтела над палочками и крючочками.

– Папа, это не те письма, которые относят на почту, а всего лишь скромные заметки, предназначенные одному человеку.

– Полагаю, ты говоришь о мисс Сноу?

– Нет, не она.

– Кто же тогда? Может быть, миссис Бреттон?

– Нет, папа, не миссис Бреттон.

– Так кто же, дочка? Скажи же наконец.

– Ах, папочка! – горячо воскликнула Полина. – Скажу, конечно же, скажу! Рада буду признаться, хотя и трепещу!

Она действительно заметно дрожала: растущее волнение, разгорающееся чувство и укрепляющееся мужество сотрясали хрупкое тело.

– Ненавижу скрывать от тебя свои поступки, папа, потому что боюсь и люблю больше всех на свете, кроме Бога. Возьми письмо, прочитай, но сначала взгляни на адрес.

Полина положила листок на колени месье Бассомпьеру, тот развернул его и внимательно прочитал. Рука его заметно дрожала, а глаза подозрительно блестели, когда он сложил письмо и с нежным и одновременно печальным изумлением взглянул на дочь.

– Неужели так способна писать малышка, еще вчера стоявшая у моих колен? Неужели способна так чувствовать?

– Папа, это плохо? Доставляет тебе страдания?

– Ничего плохого нет, моя невинная Полли, но мне все равно больно.

– Но, папа, послушай! Я не принесу тебе горя. Откажусь от всего… почти от всего. Скорее умру, чем сделаю тебя несчастным. Это было бы слишком жестоко!

Она вздрогнула и тревожно спросила:

– Письмо тебе не понравилось? Его нельзя отдавать? Надо разорвать? Только прикажи, и я сделаю так, как ты захочешь.

– Я ничего никому не собираюсь приказывать.

– Нет, папа, вырази свое желание, только не обижай Грэхема. Этого я не вынесу. Люблю тебя, папочка, но и Грэхема тоже люблю, потому что… потому что его невозможно не любить.

– Этот великолепный Грэхем – молодой разбойник. Таково мое нынешнее мнение о нем. Должно быть, тебя удивит, что я, со своей стороны, ничуть его не люблю. Давно я заметил в глазах этого парня что-то такое, чего не смог до конца понять, чего нет в его матушке: глубину, предупреждающую не заходить слишком далеко. И вот внезапно меня накрыло с головой.

– Нет, папочка, ничего подобного! Ты стоишь на берегу в полной безопасности. Можешь делать все, что заблагорассудится: ты обладаешь абсолютной, деспотической властью. Если пожелаешь поступить жестоко, то можешь завтра же заточить меня в монастырь и разбить Грэхему сердце. Итак, самодержец, пойдешь ли ты на это?

– Отправить бы его в Сибирь вместе с рыжими бакенбардами и всем остальным! Повторяю, Полли: мне парень совсем не нравится. Странно, что нравится тебе.

– Папа, – обиделась дочь, – знаешь ли, что ведешь себя ужасно нехорошо? Никогда в жизни не видела тебя таким несправедливым, вредным, почти мстительным. Даже выражение лица чужое, не твое.

– Долой его! – воскликнул мистер Хоум, действительно раздраженный едва ли не до ожесточения. – Вот только боюсь, что, если прогоню, дочурка соберет узелок и побежит следом. Сердце ее заколдовано и украдено у старика отца.

– Папа, повторяю: нехорошо, решительно неправильно так говорить. Никто – ни один человек – не сможет лишить тебя дочери, как и ее чувства к тебе.

– Выходи замуж, Полли! Соединись с рыжими бакенбардами, и сразу перестанешь быть дочерью, превратившись в жену!

– Рыжие бакенбарды! Не понимаю, о чем ты, папа. Неужели поддаешься предрассудкам? Сам иногда говоришь, что все шотландцы, твои земляки, – жертвы прерассудков. И вот сейчас доказываешь это, не умея отличить рыжего от темно-каштанового.

– Так брось этого старого, полного предрассудков шотландца! Уходи!

С минуту Полина стояла, молча глядя на отца, желая проявить твердость и непреклонность перед насмешками. Зная характер графа с присущими ему немногими слабостями и недостатками, я заранее предвидела нынешнюю сцену. Разговор не застал ее врасплох, она намеревалась выдержать испытание с достоинством, без излишней эмоциональности, однако ничего не получилось: внезапно душа растаяла в глазах, и она бросилась к отцу на шею:

– Не брошу тебя, папа! Никогда не оставлю. Не причиню тебе боли! Ни за что!

– Мой ягненок! Мое сокровище! – пробормотал любящий, хотя и обиженный отец, и больше ничего не сказал: даже эти несколько слов дались ему с трудом.

В комнате стало темно. Я услышала за дверью легкое движение, шаги; подумала, что это может быть слуга со свечами, и осторожно приоткрыла дверь, чтобы предотвратить нежелательное вторжение, – однако в холле стоял вовсе не слуга. Высокий джентльмен снял шляпу, положил на стол и теперь медленно, словно выжидая, стягивал перчатки. Он не произнес ни единого слова, не подал ни единого знака, но глаза внятно сказали: «Люси, может, выйдете?»

Я прикрыла за собой дверь, и он улыбнулся. Никакой другой темперамент не смог бы передать в улыбке то возбуждение, которое владело доктором Бреттоном.

– Месье Бассомпьер там, не так ли? – уточнил Грэхем, кивнув на дверь библиотеки.

– Да.

– Он обратил на меня внимание за обедом? Понял?

– Да, Грэхем.

– Значит, я уже подвергся строгой оценке, и она тоже?

– Мистер Хоум (мы продолжали иногда называть графа так) беседует с дочерью.

– Ха! Ответственный момент, Люси!

Доктор испытывал крайнее волнение. Обычно твердая рука дрожала. Живительное (хотела написать «смертельное», но это слово не подходит к столь полному сил человеку) напряжение то сдерживало, то ускоряло дыхание, но улыбка ни на миг не бледнела.

– Он очень сердит, Люси?

– Она чрезвычайно преданна, Грэхем.

– Что со мной станется?

– Ваша звезда должна принести счастье.

– Должна? Добрая предсказательница! С такой поддержкой дрогнет только слабое сердце. Мне повезло оказаться в окружении только преданных женщин. Я должен их любить и люблю. Матушка не просто добра, а божественна, а вы правдивы и тверды как сталь. Разве не так?

– Так, Грэхем.

– Значит, дайте руку, моя маленькая крестная сестра. Эта рука всегда была дружеской. А теперь вперед, испытаем судьбу. Да пребудет Бог с праведными. Люси, скажите «аминь!».

Доктор Бреттон обернулся, ожидая, когда я произнесу «аминь!», и я послушалась, чтобы его порадовать. Прежнее очарование вернулось. Я искренне желала ему успеха и не сомневалась в нем. Грэхем родился победителем, как другие рождаются побежденными.

– Не отставайте! – послышалась команда, и мы вошли в библиотеку вместе.

– Сэр, готов выслушать приговор, – прямо с порога заявил Грэхем.

Мистер Хоум посмотрел на дочь, она спрятала лицо, поэтому повернулся к гостю:

– Итак, Бреттон, за свое гостеприимство я получил вот такую награду. Я принимал вас, а вы забрали лучшее, что у меня было. Всегда был рад вас видеть, а вы радовались только моему единственному сокровищу. Не могу сказать, что ограбили, но чувствую себя обездоленным: то, что я утратил, приобрели вы.

– Сэр, не ждите раскаяния.

– Где уж! Кто угодно раскается, только не вы – вы же, без сомнения, ликуете. Джон Грэхем, вы – потомок шотландского горца, причем вождя клана. В каждом вашем взгляде, слове и даже в каждой мысли присутствует кельтское начало – хитрость и обаяние, рыжие (хорошо, Полли, каштановые) волосы, лживый язык, коварный ум. Все это черты далеких предков.

– Сэр, я считаю себя достаточно честным человеком, – возразил Грэхем, и чисто английский румянец залил лицо теплой волной смущения. – И все же не стану отрицать, что в некотором отношении обвинение справедливо. В вашем присутствии я постоянно таил мысль, которую не осмеливался выразить. Да, я действительно считал вас обладателем самого ценного сокровища из всех, что способен дать мне мир, желал и добивался его, а теперь, сэр, прошу открыто.

– Джон, вы просите слишком многого.

– Согласен, сэр, и все же обращаюсь к вашей щедрости за подарком, к вашей справедливости за наградой. Заработать такое сокровище я не в силах.

– Эй, слушай, Полли, как говорит шотландский горец! – воскликнул мистер Хоум. – Подними голову, дочка, и прогони этого дерзкого парня!

Полина застенчиво посмотрела на красивого страстного жениха, а потом нежно взглянула на хмурого отца и негромко проговорила:

– Папа, я люблю вас обоих и смогу заботиться об обоих. Не нужно прогонять Грэхема. Пусть живет здесь: он не доставит неудобств.

Юная графиня выразила чувства с той искренней простотой, которая нередко заставляла улыбнуться и отца, и доктора Бреттона. Вот и сейчас оба не сдержали улыбки.

– Напротив, дочка: мне он доставит массу неудобств, – возразил мистер Хоум. – Не хочу его видеть. Он слишком высокий: будет постоянно загораживать свет, – так что вели ему уйти.

– Быстро привыкнешь, папа. Сначала он и мне казался невероятно высоким – почти как башня, на которую приходится смотреть снизу вверх. И все же я не хочу, чтобы он был другим.

– Решительно возражаю, Полли. Зять мне не нужен, прекрасно обойдусь без него. Не пригласил бы на эту роль даже самого лучшего из всех возможных женихов. Отвергни этого джентльмена.

– Но он так давно с тобой знаком, папа, и так хорошо тебе подходит!

– Подходит, еще чего! Да, он притворился, что разделяет мои взгляды и вкусы, и втерся в доверие. Думаю, Полли, нам следует с ним попрощаться.

– Но только до завтра. Пожми Грэхему руку, папа.

– Нет, не стану этого делать. Не хочу с ним дружить. И не надейтесь меня уговорить – вы оба.

– Нет-нет, вы друзья. Грэхем, протяните правую руку. Папа, и ты тоже, пусть ладони соприкоснутся, да не притворяйся каменным, согни пальцы, вот так! Но это не пожатие, а хватка. Папа, ты сдавил Грэхему руку словно тисками! Ему же больно!

Должно быть, боль действительно оказалась ощутимой: граф носил на пальце массивное кольцо с бриллиантами. Острые грани врезались в кожу и поранили до крови, но Грэхем лишь рассмеялся – тревога сменилась улыбкой.

– Пойдемте в кабинет, – наконец обратился мистер Хоум к доктору, и оба удалились.

Состоялся недолгий, но, полагаю, очень важный разговор. Претенденту пришлось пройти испытание по многим пунктам. Даже если порой доктора Бреттона и можно было уличить в лукавстве и неискренности, натура его основывалась на прочном фундаменте. Как я поняла впоследствии, ответы продемонстрировали не только мудрость, но и честность. Он умно управлял собственными делами. Сумел преодолеть трудности. Состояние его находилось в процессе восстановления. Он доказал свое право жениться.

Отец и возлюбленный Полины вернулись в библиотеку. Месье Бассомпьер закрыл дверь и, указав на дочь, торжественно произнес:

– Берите ее, Джон Грэхем Бреттон, и пусть Господь обойдется с вами так, как вы обойдетесь с ней!

Спустя некоторое время – возможно, недели через две – я увидела, как граф Бассомпьер, юная графиня и доктор Бреттон мирно сидят на одной скамейке в тени раскидистого дерева в парке Буа л’Этанг. Они приехали сюда, чтобы насладиться летним вечером. Возле величественных ворот стоял экипаж; вокруг простирались безмятежные зеленые поляны, а вдали, подобно белому утесу, возвышался дворец. Пейзаж освещала первая звезда, цветущие кусты наполняли воздух волшебными ароматами. В этот сладостный, безмятежный час вокруг никого не было.

Полина сидела между двумя джентльменами. Они разговаривали, а ее маленькие руки были заняты каким-то рукоделием. Поначалу мне показалось, что она собирает миниатюрный букет, но нет: выяснилось, что лежавшими на коленях крошечными ножницами она сре́зала локоны с обеих голов и теперь старательно сплетала седую прядь с золотистой волной. Поскольку под рукой не оказалось ни ленты, ни даже нитки, косу пришлось перевязать завитком собственных волос. Полина свернула произведение в клубок, заключила в медальон и, приложив к груди, заявила уверенно:

– Теперь у меня есть амулет, навсегда скрепивший вашу дружбу. Пока он со мной, вы не поссоритесь.

Амулет действительно создал чары, сделавшие вражду невозможной. Полина черпала счастье в обоих, а потом щедро, с избытком возвращала все, что брала, став связующим звеном, залогом согласия.

«Неужели на земле возможна такая гармония?» – подумала я, глядя на объединенных общим благословением отца, дочь и будущего мужа.

Да, возможна, причем без романтического флера и преувеличения. Некоторые земные жизни действительно в течение некоторого времени – будь то дни или годы – предвосхищают небесное блаженство. А если совершенное счастье доступно хорошим людям (к плохим оно никогда не приходит), то его благие последствия никогда полностью не исчезают. Какие бы испытания ни пришлось пережить – страдания, болезни, холод смерти, – луч счастья пробивается сквозь мрак, успокаивая и даря надежду.

Я пойду дальше. Верю, что некоторые люди так рождены, так воспитаны, так защищены от колыбели до спокойной поздней могилы, что ни единое тяжкое страдание не омрачает их судьбу, ни одна грозовая туча не отягощает их путь. Часто это не изнеженные эгоистичные существа, а избранные природой гармоничные и благородные личности: мужчины и женщины искреннего милосердия, добрые исполнители доброй воли Бога.

Не стану умалчивать счастливой правды. Джон Грэхем Бреттон и Полина Мэри Хоум де Бассомпьер обвенчались, и доктор Бреттон проявил себя именно таким исполнителем. С возрастом он не стал хуже. Недостатки характера растворились, а добродетели созрели. Он возвысился в интеллектуальном совершенстве, приобрел высшие моральные ценности. Примеси выпали в осадок и отфильтровались, а настоящее вино осталось ясным и спокойным. Судьбу его чудесной жены также можно смело назвать чистой и ясной. Она сохраняла любовь мужа, помогала ему, поддерживала на пути восхождения, неизменно оставаясь основой семейного счастья.

Эта пара воистину познала благословение, ибо вместе с великим процветанием годы принесли обоим великую доброту. Они отдавали щедрой рукой, но мудро. Несомненно, и на их долю выпали испытания, разочарования и трудности, но вместе эти двое сумели выдержать все. Не раз довелось им заглянуть в лицо того, кого смертный редко способен увидеть и остаться в живых: пришлось отдать дань царю ужаса. В преклонных годах их покинул месье Бассомпьер, в глубокой старости ушла Луиза Бреттон, однажды даже послышались стенания Рахили, но утрату восполнили другие – здоровые и цветущие – дети. Доктор Бреттон повторил себя в прекрасном сыне, унаследовавшем внешность и характер отца. Господь послал ему и дочерей – таких же статных, как он сам. Детей он растил проникновенно, но твердо, и те сумели взять все лучшее и от природы, и от воспитания.

Иными словами, не скажу ничего, кроме правды, если заключу, что, подобно любимому сыну Иакова, Грэхем и Полина познали «благословение небес и благословение бездны, что лежит под ними»[338]. Так было, потому что Господь счел это добром.

Глава XXXVIII

Туча

Однако счастье послано не всем. Что же тогда? Воля его должна быть исполнена независимо оттого, готовы ли мы смириться. Импульс творения доносит ее до нас; видимые и невидимые мощные силы реализуются в неумолимом наблюдении. Требуется представить доказательство будущей жизни, причем при необходимости это доказательство должно быть написано огнем и кровью. Огонь и кровь оставляют следы в природе; огнем и кровью отмечен наш собственный опыт. Страдалец, не слабей от ужаса перед этим горящим свидетельством. Усталый путник, препояши чресла, подними голову и смело шагни вперед. Пилигримы и братья-плакальщики, соединитесь в дружеской компании. Большинство из нас бредут по темному лесу, доверившись узкой извилистой тропинке. Так пусть же шаг наш станет ровным и уверенным; пусть крест станет нашим знаменем, а посохом нам служит обещание того, чье «слово испытано, чей путь праведен». Он дарит нам надежду, протягивая «щит спасения», предлагая «великое добро». Тот, кто «обитает в небесной вышине», дает нам последнее пристанище у своей груди, а в качестве главной награды посылает вечную, безмерную славу. Так давайте же достигнем цели; выдержим испытания, как настоящие воины. Давайте завершим путь, сохранив веру, к любой трудности обратив взгляд победителя и воскликнув: «Разве не Предвечный Творец послал тебя для нашего испытания? Мы не умрем!»

В четверг утром все мы собрались на урок литературы. Час настал, но учителя пока не было. Ученицы первого класса сидели очень тихо, и перед каждой лежало аккуратно переписанное, прилежно приготовленное к занятию сочинение. Обычно профессор быстро проходил по рядам и собирал работы. Июльское утро обещало жаркий день: сквозь распахнутую в сад стеклянную дверь залетал легкий свежий ветерок, цветущие растения склонялись, раскачивались и заглядывали в класс, словно нашептывая приятные новости.

Месье Эммануэль не отличался пунктуальностью, так что небольшое опоздание никого не удивило, однако удивило другое: когда дверь наконец открылась, вместо порывистой, полной огня фигуры профессора появилась спокойная, если не сказать осторожная, фигура мадам Бек.

Она подошла к столу, остановилась и, запахнув укрывавшую плечи легкую шаль, глядя в одну точку, тихо, но твердо произнесла:

– Сегодня урок литературы не состоится.

Второй абзац обращения последовал после паузы продолжительностью в две минуты.

– Возможно, перерыв продлится неделю. Чтобы найти достойную замену месье Эммануэлю, потребуется время. Нам предстоит заполнить пустоту полезными занятиями. Профессор намерен лично попрощаться с вами, однако сейчас не располагает досугом, так как готовится к длительному путешествию. Внезапный и настойчивый голос долга призывает его в далекие края. Он решил покинуть Европу на неопределенное время. Возможно, сам он расскажет подробнее. А сегодня, леди, вместо обычного урока с месье Эммануэлем вам придется заняться английским языком под руководством мадемуазель Люси.

Мадам Бек любезно склонила голову, плотнее запахнула шаль и покинула класс.

Повисла тишина, а через некоторое время возник невнятный шум: кажется, многие заплакали.

Шум, шепот и рыдания становились все громче, и я поняла, что дисциплина уступила место возрастающему беспорядку, как будто ученицы ощутили отсутствие внимания и бдительности. Привычка и чувство долга приказали мне немедленно собраться с духом, встать перед классом, заговорить обычным голосом, призвать к порядку и восстановить спокойствие. Урок английского языка я вела долго и тщательно, посвятив чтению и переводу все утро. Помню свое раздражение при звуке приглушенных рыданий. Чувство не отличалось глубиной – это было всего лишь истерическое возбуждение, о чем я заявила с безжалостной прямотой и строгостью, едва ли не высмеяв плачущих учениц. Правда, однако, заключалась в том, что я не могла вынести слез и судорожных вздохов, не в силах была их стерпеть. Одна не слишком умная, неспособная сосредоточиться девочка продолжала всхлипывать даже после того, как все остальные успокоились. Суровая необходимость вынудила обратиться к ней таким тоном, что она не осмелилась продолжить демонстрацию чувств.

Ученица имела полное право меня возненавидеть, если бы после урока, когда класс опустел, я не попросила ее остаться и не сделала того, чего прежде никогда себе не позволяла: обняла и поцеловала в щеку. Правда, после столь откровенного выражения сочувствия пришлось немедленно ее выпроводить, так как бедняжка зарыдала еще отчаяннее.

В тот день я постаралась занять каждую минуту, и если бы смогла оставить свечу, то просидела бы всю ночь. Ночь, однако, прошла тяжело, оставила дурные последствия и плохо подготовила к невыносимым сплетням наступившего дня. Разумеется, новость стала предметом всеобщего обсуждения. Свойственная первоначальному потрясению сдержанность быстро испарилась, рты открылись, языки заработали. Учительницы, ученицы и даже служанки без устали повторяли имя месье Эммануэля. Тот, чья связь со школой установилась в день ее открытия, исчез мгновенно, без предупреждения и объяснения! Все недоумевали.

Разговоры продолжались так долго, что из многословия суждений, предположений и слухов в конце концов выстроилась некая версия. На третий день я услышала, что месье Эммануэль отплывает через неделю, затем – отправляется в Вест-Индию. Отрицание или подтверждение факта попыталась найти в лице и глазах мадам Бек, пристально изучив ее облик, однако не заметила ничего, кроме обычной невозмутимости. Она заявила, что переживает уход месье Поля как огромную потерю и не знает, кем заполнить вакансию. Родственник стал ее правой рукой, и непонятно, как без него обойтись. Мадам утверждала, что пыталась разубедить кузена, однако тот ответил, что обязан исполнить долг.

Директриса заявила это во всеуслышание, в классе, во время беседы с мадемуазель Сен-Пьер.

Можно было бы спросить, что за долг вынудил месье Поля оставить нас так внезапно. Хотелось остановить мадам Бек, когда та безмятежно проходила мимо, крепко схватить за руку и произнести: «Стоп! Давайте разберемся и сделаем выводы. Что за долг обрекает месье Эммануэля на изгнание?» – однако она неизменно заговаривала с какой-нибудь другой учительницей и никогда не обращала на меня внимания, как будто не предполагала, что тема может представлять некий интерес.

Неделя шла своим чередом. Обещание, что месье Поль лично попрощается с нами, повисло в воздухе. Никто не спрашивал, придет ли он, никто не выражал опасения, что профессор уедет, не сказав нам ни слова. Все беспрестанно болтали о чем угодно, но никто ни разу не коснулся этой жизненно важной темы. Что касается мадам, то она, конечно, с ним встречалась и имела возможность сказать все, что думает. Так зачем же ей заботиться о том, появится ли родственник в классе?

Неделя завершилась, и мы слышали, что дорогой учитель в такой-то день отбывает в Гваделупу, в порт Бас-Тер, по делам, связанным с интересами друга, а не с собственными проблемами. Именно этого и следовало ожидать.

Бас-Тер в Гваделупе. Я почти перестала спать, однако всякий раз, едва погрузившись в дремоту, вздрагивала: казалось, что слова «Бас-Тер» и «Гваделупа» звучали над подушкой или пересекали тьму вспышками красных и фиолетовых букв.

Чувства мои не знали утешения, но разве я могла не чувствовать? В последнее время месье Поль относился ко мне с необыкновенным дружелюбием, и с каждым часом дружба наша крепла. Месяц назад мы уладили теологические разногласия и с тех пор больше не ссорились, не отдалялись друг от друга. Он приходил все чаще, и мы беседовали дольше, чем прежде, час за часом проводя в полном спокойствии и довольстве, в мягкой домашней манере. В наших разговорах стали появляться новые, сердечные темы. Он поинтересовался планами на будущее, и я без ложной скромности о них поведала. Намерение организовать школу так заинтересовало месье Поля, что он попросил повторить мои умозаключения по этому поводу, хотя и назвал мечту воздушным замком. После того как ссоры прекратились; взаимопонимание расширилось и углубилось, в сердце укрепились чувства единения и надежды, перерастая в привязанность, глубокое уважение и доверие.

Как тихо, спокойно проходили уроки! Больше не звучали ни насмешки в адрес моего интеллекта, ни угрозы унизительных публичных проверок. На смену ревнивым порицаниям и еще более ревнивым, почти страстным похвалам пришла молчаливая, снисходительная помощь, а вместе с ней бережное руководство и нежное терпение, умевшее прощать, но не хвалить. Иногда месье Поль подолгу сидел молча, а когда поздний час или дела вынуждали уйти, вставал, не преминув посетовать: «Il est doux, le repos! Il est précieux, le calme bonheur!»[339]

Однажды вечером, всего каких-то десять дней назад, месье Эммануэль подошел, когда я гуляла по своей аллее, и взял за руку. Решив, что он хочет привлечь внимание, я обернулась и посмотрела в лицо, а он проговорил: «Bonne petite amie, douce consolatrice!»[340] Эти слова и прикосновения внушили новую, неожиданную мысль: возможно ли, чтобы этот человек стал не просто другом или братом, выражал ли его взгляд нечто большее, чем братская или дружеская симпатия?

Красноречивый взгляд свидетельствовал о многом, рука влекла, губы трепетали. Нет, не сейчас. В сумеречной аллее возникло зловещее двойственное предупреждение. Мы увидели две полные жизни фигуры: женщину и священника, мадам Бек и отца Силаса.

Образ второго никогда не забуду. С первого взгляда лицо его выразило взволнованную нежной сценой чувствительность в духе Руссо, однако ее тут же затмила религиозная ревность. Ко мне он обратился резко, а на ученика взглянул сурово. Что касается мадам Бек, то она, разумеется, ничего не заметила. Ровным счетом ничего, хотя в ее присутствии родственник держал за руку иностранку, к тому же еретичку, и не только не спешил отпустить, но еще крепче сжимал ладонь.

В свете подобных событий неожиданное объявление об отъезде поначалу показалось невероятным. Только постоянное повторение и уверенность ста пятидесяти умов вокруг заставили принять новость. Как прошла неделя мучительного ожидания, пустых и все же обжигающих дней, помню, но передать не могу.

Настал последний день. Сегодня профессор придет, чтобы проститься, или покинет нас молча, чтобы исчезнуть навсегда.

В альтернативу не верила ни единая живая душа в школе. Все встали в обычный час, позавтракали, как обычно, не упоминая о бывшем наставнике, с привычной флегматичностью занялись привычными делами.

Дом казался таким сонным, таким равнодушным и лишенным ожиданий, что я едва не задохнулась в удушливой атмосфере. Неужели никто ко мне не обратится? Неужели никто не произнесет заветных слов, на которые я смогу ответить «аминь!»?

Я наблюдала полное единодушие в пустяках: в еде, отдыхе, отмене урока. Ученицы не думали о том, чтобы окружить мадам Бек и настойчиво потребовать прощания с учителем, которого, несомненно, любили – по крайней мере некоторые, – так, как умели. Но что значит любовь многих?

Я знала, где он живет, где о нем можно спросить и даже можно с ним связаться. Расстояние не превышало полета брошенного камня, но даже если бы это была соседняя комната, я не смогла бы воспользоваться возможностью. Преследовать, искать, напоминать, звать – все это было для меня неприемлемо.

Месье Эммануэль мог пройти мимо на расстоянии вытянутой руки, но если бы сделал это молча, не привлекая внимания, я бы не двинулась с места и не произнесла ни звука.

Утро миновало, наступил день, и я решила, что все кончено. Сердце трепетало, кровь едва не закипала. Я чувствовала себя больной, с трудом держалась на ногах и ценой огромных усилий выполняла положенную работу, а тесный мирок вокруг продолжал равнодушно жить. Все выглядели веселыми, беззаботными, свободными от страха и даже от мыслей. Те самые ученицы, которые неделю назад истерично рыдали, забыли все: и саму новость, и ее значение, и собственные чувства.

Незадолго до пяти часов, когда занятия подходили к концу, мадам Бек позвала меня к себе, чтобы прочитать и перевести письмо на английском языке, а также написать ответ. Прежде чем приняться за работу, я заметила, что она плотно закрыла дверь комнаты и даже заперла оконные рамы, хотя день выдался жарким, а она всегда настаивала, что в помещении необходимо обеспечить доступ свежего воздуха. Что за предосторожности? Вопрос возник не на пустом месте, а стал следствием острого подозрения, почти яростного недоверия. Неужели она внезапно захотела отгородиться от звуков? Но каких?

Я прислушивалась так напряженно, как еще никогда в жизни. Так, наверное, прислушивается хищник, подстерегающий жертву, к каждому шороху, но мне удавалось одновременно слушать и писать. Примерно в середине письма перо застыло: из вестибюля донеслись шаги, но колокольчик даже не звякнул. Розин – разумеется, исполняя приказ – поджидала посетителя. Мадам увидела, что я остановилась, закашлялась, задвигалась, заговорила громче и поторопила:

– Продолжайте!

Шаги проследовали в классы, однако слух мой так обострился, что рука задрожала, мысли рассеялись.

Классы находились в другом здании и отделялись от жилого корпуса холлом. Несмотря на значительное расстояние и пустое пространство, я услышала, как одновременно поднялось целое отделение.

– Они закончили работу, – пояснила мадам Бек.

Действительно время подошло, но что означал этот краткий шум и почему его сменила тишина?

– Подождите, мадам: пойду посмотрю, в чем там дело.

Я отложила перо и вышла, но директриса не пожелала оставаться в одиночестве и, не в силах меня задержать, словно тень отправилась следом. На последней ступеньке лестницы я обернулась:

– Вы тоже идете?

– Да, – ответила она мрачно, и мы пошли дальше, но не вместе и не рядом: мадам Бек шагала за мной.

Как я и предположила, это пришел месье Поль Эммануэль: войдя в первый класс, я сразу увидела его. Не сомневаюсь: было сделано все, чтобы его не впустить, – но он все-таки пришел.

Девочки стояли полукругом, а профессор медленно шагал вдоль шеренги, прощаясь с каждой, пожимая руки, легонько прикасаясь губами к щекам. Местный обычай допускал подобную церемонию при особенно значимом, особенно торжественном прощании.

Я не могла вынести бесстыдное преследование мадам Бек. Шея и плечи мои пылали от ненавистного дыхания, и с каждым мгновением становилось все хуже.

Он приближался. Полукруг почти завершился. Вот он подошел к последней ученице и обернулся, но мадам внезапно оказалась впереди: выскочила, увеличилась в размерах, распахнула шаль и закрыла меня собой. Я исчезла из виду. Зная мою слабость и неуверенность, она вполне могла оценить степень морального паралича и абсолютного бессилия, способного поразить жертву в критический момент, поэтому бросилась к родственнику, начала что-то громко и настойчиво говорить, завладела вниманием и подтолкнула к двери – к той самой стеклянной двери, которая открывалась в сад. Мне показалось, что месье Поль оглянулся. Если бы глаза наши встретилась, мужество пришло бы на помощь чувству, и тогда, возможно, последовало бы резкое движение, появилась надежда на спасение, но в этот миг полукруг разрушился, ученицы собрались в группы, и я затерялась среди тридцати более внушительных фигур. Мадам прекрасно исполнила задуманное: увела его, не позволив меня увидеть, – а он решил, что я не пришла проститься. Часы пробили пять. Колокол громко оповестил об окончании занятий. Ученицы разошлись, класс опустел.

Некоторое время я провела в одиночестве, в полной темноте и почти безумном отчаянии: в невыразимом горе невыносимой потери. Что делать? О, что же делать, когда надежду всей жизни с корнем вырвали из разбитого, поруганного сердца?

Не знаю, что бы со мной случилось, если бы самая маленькая из девочек не проникла в кипящий, хотя и невидимый кратер вулкана и своей наивной простотой не разрушила стену отчаяния.

– Мадемуазель, – пролепетал тонкий голосок, – я должна передать вам вот это. Месье Поль велел обыскать весь дом, от чердака до подвала, найти вас и вручить лично в руки.

Малышка протянула записку, и на мои колени словно опустился голубь с оливковой веточкой в клюве. Ни адреса, ни имени на послании не было.

«Я не собирался прощаться с вами вместе с остальными: надеялся увидеть вас в классе, – но меня постигло глубокое разочарование. Разговор пришлось отложить, но будьте готовы: прежде чем я поднимусь на палубу, мы должны с вами встретиться и поговорить наедине. Мгновения сочтены и в настоящее время мне не принадлежат. К тому же есть личное дело, о котором никому не могу сказать – даже вам.

Поль».

Быть готовой? Значит, речь идет о сегодняшнем вечере. Разве не завтра ему предстоит отправиться в путь? В этом я не сомневалась, так как читала объявление об отходе его корабля. Я, конечно, подготовлюсь, но возможна ли долгожданная встреча? Времени оставалось совсем мало, а интриганы действовали так хитро, так активно, так враждебно! Путь преграждал охраняемый огнедышащим Аполлионом, глубокий, как пропасть, ров. Сможет ли мой герой преодолеть препятствие? Сможет ли найти меня?

Ответа не было. И все же я ощутила каплю мужества и каплю утешения: показалось, что бесценное сердце бьется в унисон с моим.

Я ждала своего воина. Аполлион явился, волоча за собой ад. Думаю, если бы вечность задумала причинить мучения, то не использовала бы ни огненную дыбу, ни безысходное отчаяние. Скорее всего, в один из бесконечных, не ведающих восхода и заката дней в подземное царство спустился бы ангел, постоял в сиянии, улыбнулся, изрек пророчество условного прощения, вселил сомнительную надежду на грядущее блаженство – не сейчас, а в какой-то неведомый день, – явил величие и безмерность своего обещания, а потом возвысился, превратился в звезду и исчез в небесном просторе, оставив после себя напряженное ожидание – дар страшнее отчаяния.

Весь вечер я ждала, доверившись оливковой ветви, но даже в надежде не переставая испытывать жестокий страх. Давящий, холодный, липкий, он неизменно служил спутником редко ошибавшегося дурного предчувствия. Первые часы тянулись медленно и долго, а потом стрелки на циферблате помчались, словно обрывки туч перед бурей.

Время летело стремительно. Долгий жаркий летний день сгорел так же быстро, как горит в камине рождественское полено. Алый закатный свет погас, и я осталась среди прохладных голубых теней, над бледными пепельными проблесками вечера.

Молитва закончилась, пришло время ложиться спать, и все в доме стихло, однако я по-прежнему сидела в темном первом классе, пренебрегая правилами, которых прежде никогда не нарушала.

Не могу сказать, сколько раз смерила пространство шагами: должно быть, многие часы ходила из конца в конец, проложив собственный маршрут, машинально огибая скамейки и столы, а потом, убедившись, что все в доме уже спят и ничего не слышат, наконец-то заплакала. Доверившись ночи, положившись на одиночество, перестала скрывать слезы и сдерживать рыдания. Страдания переполнили сердце и вырвались на свободу. Но какое горе могло сохранить святость в этом доме?

В начале двенадцатого – для школы на рю Фоссет время очень позднее – дверь тихо, но совсем не воровато, а, напротив, вполне уверенно открылась, и в лунный свет вторгся луч лампы. Мадам Бек вошла с тем же нерушимым самообладанием, с каким являлась в обычный час по заурядному делу, но вместо того, чтобы сразу обратиться ко мне, направилась к своему столу, достала из кармана ключи и сделала вид, будто что-то ищет в ящиках. Представление тянулось долго, а выглядела она слишком спокойной, чтобы в это можно было поверить: мое состояние с трудом допускало фальшь. В отчаянии я уже два часа назад забыла о привычном уважении и страхе: обычно покорная прикосновению и слову, сейчас не стерпела бы ни хомута, ни узды, ни понукания.

– Давно пора спать, – наконец заявила мадам Бек. – Распорядок возмутительно нарушен.

Ответа не последовало, ходить я не перестала, и тогда она преградила мне путь, стараясь говорить мягко:

– Убедительно прошу успокоиться, мисс, и позвольте проводить вас в спальню:

– Нет! – возразила я. – Ни вы, ни кто-либо другой не убедит меня лечь в постель.

– Готон согрела вашу кровать: до сих пор на ней сидит, – так что уложит вас и даст успокоительного.

– Мадам, под вашим спокойствием и внешним приличием скрывается сластолюбие. Согрейте собственную постель, примите успокоительное средство, съешьте что-нибудь вкусное, выпейте любой пряный и сладкий напиток – все, что угодно. Если испытываете горе и разочарование – наверное, так и есть… нет, я точно знаю, что это так, – примите любые меры, любые лекарства, только оставьте меня в покое. Повторяю: оставьте!

– Вынуждена кого-то к вам прислать, мисс. Пусть это будет Готон.

– Не делайте этого и сами поскорее уйдите. Не трогайте меня, не вмешивайтесь в мою жизнь! О, мадам! Рука ваша холодна и ядовита. Вы парализуете и отравляете.

– Что такого я сделала, мисс? Вы не имеете права выйти замуж за Поля, а он не может жениться.

– Собака на сене! – воскликнула я, поскольку знала, что она втайне желает кузена и всегда желала: называла его невыносимым, бранила за набожность, не любила, но все равно хотела выйти за него замуж, чтобы приковать к собственным интересам.

Я глубоко проникла в тайну мадам – сама не знаю как: путем интуиции или неизвестно откуда явившегося прозрения: она непременно начнет соперничать с каждой женщиной, которую не считает хуже себя. И вот сейчас, когда на пути встала я, она вступила в непримиримое соперничество со мной – пусть тайное, тщательно скрываемое безупречным поведением, неведомое никому, кроме нее самой и меня.

Пару минут я стояла над мадам, ощущая полноту власти, так как в состоянии, подобном нынешнему, в восприятии столь остром, как в этот момент, ее обычный маскарадный костюм – маска и домино – казались прозрачными и не скрывали существа бессердечного, эгоистичного и подлого. Мадам Бек спокойно отошла в сторону и негромко, хотя крайне неприязненно, заявила, что, если я не желаю лечь в постель, она вынуждена с неохотой меня покинуть, что и сделала немедленно – возможно, с большей радостью, чем та, которую испытала я, созерцая ее уход.

Это была единственная правдивая, проливающая свет истины стычка между мной и мадам Бек: короткая ночная сцена больше ни разу не повторялась. Ее манеры ничуть не изменились. Мести за свое поведение я не ощутила. Не знаю, стала ли директриса еще больше ненавидеть меня за утрату безупречности, но, думаю, сдерживала порывы тайной философией сильного ума и умела забывать все, что доставляло неудобства.

Ночь прошла, как проходит любая другая – даже беззвездная перед смертью. Около шести, за несколько минут до возвестившего общий подъем удара колокола, я вышла во двор и умылась свежей, холодной колодезной водой, а возвращаясь через холл, увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась: губы и щеки побелели от слез, глаза покраснели и стали стеклянными, веки распухли и потемнели.

Встретившись с остальными, я вдруг поняла, что приковала к себе внимание, сердце открылось, я сама себя выдала. Казалось отвратительно бесспорным, что даже самые маленькие из учениц догадываются о причине отчаяния, столь очевидного.

Подошла Изабель – та самая малышка, которую я когда-то нянчила во время болезни (неужели станет насмехаться?) и проговорила, засунув палец в рот и глядя с глупой задумчивостью, которая в эту минуту показалась прекраснее любого, пусть даже самого острого, ума:

– Que vous êtes pâle! Vous êtes donc bien malade, Mademoiselle![341]

Изабель недолго оставалась одинокой в демонстрации неведения. До конца дня я успела проникнуться благодарностью ко всем обитательницам дома. Выяснилось, что счастливое большинство имеет иные занятия, кроме обсуждения чужих чувств и пересказа сплетен. Кто желает, вполне способен руководствоваться собственным суждением и оставаться собственным тайным властителем. В течение дня я получила множество доказательств того, что не только причина нынешнего состояния сохранилась в тайне, но и все личные переживания последних шести месяцев по-прежнему принадлежали мне одной. Никто не заподозрил и не заметил, что одна жизнь из всех стала мне особенно дорога. Сплетни обошли эту тему стороной. Любопытство не заметило ничего подозрительного. Обе тонкие материи, постоянно паря вокруг, ни разу не сосредоточились на моей персоне. Некоторые организмы способны находиться среди тифозных больных и оставаться невредимыми. Месье Эммануэль приходил и уходил, беседовал со мной и учил меня, то и дело призывал, и я неизменно подчинялась. «Месье Поль зовет мисс Люси». «Мисс Люси беседует с месье Полем» – вполне обычные известия: никому в голову не приходило их комментировать, а тем более осуждать. Никто не намекал, никто не отпускал шуток. Мадам Бек отгадала загадку, но остальные ничего не заподозрили. Мое состояние было объяснено недомоганием, головной болью, и я приняла крещение.

Но какая телесная болезнь могла сравниться с этим страданием: с уверенностью, что он уехал, не простившись, с жестоким убеждением, что судьба и преследование жестоких фурий – женской ревности и лицемерия священника – больше не позволят его увидеть? Удивительно ли, что второй вечер застал меня все в том же состоянии горя и отчаяния, в безутешном одиночестве шагающей по темному классу?

Мадам Бек больше не осмелилась ко мне подойти, чтобы убедить лечь спать, но прислала дипломатическую миссию в лице Джиневры Фэншо. Трудно представить исполнительницу, более подходящую для подобной роли.

– Голова очень болит? – первым делом осведомилась Джиневра, поскольку, как и все остальные, считала, что причина моей невероятной бледности и неукротимого беспокойства заключается в невыносимой головной боли.

Вопрос вызвал желание бежать куда глаза глядят – лишь бы подальше. Последовавшие жалобы на собственную головную боль успешно завершили визит, и я поднялась в спальню, легла в кровать – холодную, жесткую, населенную вездесущими скорпионами, – но не успела пролежать и пяти минут, как явилась следующая посланница. Готон принесла какое-то питье, и, страдая от жажды, я с готовностью приняла заботу. Жидкость оказалась сладкой, но с заметным привкусом лекарства.

– Мадам говорит, что это поможет вам уснуть, Шу-шу, – пояснила добрая женщина, забирая пустую кружку.

Ах, значит, прописано успокоительное средство. На самом же деле, чтобы утихомирить хотя бы на ночь, мне дали крепкий раствор опиума.

Дом уснул. В большой тихой комнате горел ночник. Сон быстро опускался на подушки и легко подчинял своему владычеству не знавшие боли головы и сердца, однако миновал безутешных.

Лекарство подействовало быстро. Не знаю, превысила или занизила мадам дозировку, однако результат оказался противоположным тому, на который она рассчитывала. Вместо ступора пришло возбуждение, а следом явилась новая мысль, новая причудливая мечта. Все способности услышали сигнал к сбору: запели рожки, трубы сыграли несвоевременный призыв. Воображение пробудилось и дерзко, бесстрашно восстало, с презрением взглянув на материальную оболочку, настойчиво потребовало:

«Вставай! Сегодня ночью командовать буду я, а тебе придется подчиняться. Посмотри, какая ночь! Разве можно лежать в постели?»

Я послушно подняла тяжелую ставню на ближайшем окне и увидела царствующую в глубоком спокойном небе величественную луну.

Мрак, теснота, тягостная духота спальни невыносимо давили. Воспаленное воображение приказало покинуть жалкую нору и последовать за ним в росистую прохладу, в свежесть простора, открыв странную картину полночного Виллета. Особенно манил парк: летний парк с длинными, тихими, пустынными, безопасными аллеями. Среди этих аллей прятался обширный каменный фонтан, возле которого я любила стоять: скрытый в тени деревьев, полный прохладной воды, прозрачный, с зеленым лиственным мягким дном. Что из того? Ворота парка закрыты, заперты на замок и охраняются сторожами. Войти туда нельзя.

Нельзя? Об этом стоило подумать. Я машинально оделась. Ощущая полную невозможность спать и даже просто спокойно лежать, что еще я могла сделать, кроме как одеться?

Итак, ворота заперты, и перед ними стоят часовые. Неужели никак нельзя преодолеть препятствие?

Несколько дней назад, проходя мимо парка, я случайно обратила внимание на прореху в заборе: одна доска сломалась. Сейчас память услужливо представила узкую косую щель, хорошо заметную среди стволов ровных, словно колонны, лип. Мужчина не смог бы пролезть сквозь это отверстие, равно как и полная женщина – например, мадам Бек, – а вот мне стоило попробовать. Если удастся, то весь парк станет моим – волшебный, залитый лунным светом полночный парк!

Как крепко все спали! Как спокойно, ровно дышали! Какая тишина царила в доме! Который час? Внезапно остро захотелось узнать. Внизу, в классе, стояли большие часы. Что могло помешать спуститься и посмотреть? При такой луне белый циферблат и черные стрелки будут хорошо видны.

Осуществить план не мог помешать даже скрип петли или стук щеколды. Душными июльскими ночами дверь спальни оставалась открытой настежь. Но выдержат ли мою поступь половицы? Не выдадут ли? Я знала предательскую доску и сумела осторожно обойти опасное место. Дубовая лестница скрипнула под ногами, но очень тихо. И вот я в холле.

Тяжелые двери классов заперты на засовы, но выход в коридор открыт. Классы кажутся огромными, лишенными жизни тюремными камерами, к тому же полными нестерпимо болезненных воспоминаний, а коридор предлагает жизнерадостный путь в вестибюль, откуда можно беспрепятственно выйти на улицу.

Но что это? Часы бьют и вопреки глубокой тишине монастыря возвещают всего лишь одиннадцать. Прислушиваясь к мерному звуку, улавливаю далекий отголосок столицы: нечто вроде колоколов или духового оркестра, голос которого передает радость победы и горе поражения. Если бы можно было подойти к этой музыке поближе, услышать ее, стоя в одиночестве возле каменной чаши фонтана! Если бы удалось вырваться на свободу! Что же мешает выйти на улицу, что держит здесь?

В коридоре, на крючке, висит садовый наряд: соломенная шляпа и шаль. Огромная тяжелая входная дверь запирается не на ключ, а на засов, который невозможно открыть снаружи, но изнутри ничего не стоит бесшумно отодвинуть. Справлюсь ли? К счастью, железная скоба поддается с благожелательной готовностью. Дверь открывается без сопротивления, словно сама собой. Удивляясь легкости побега из тюрьмы, переступаю порог и выхожу на улицу. Кажется, невидимая сила сметает на пути все препятствия: остается приложить лишь небольшое усилие.

Тихая рю Фоссет! Здесь царствует та самая восхитительная летняя ночь, которую я представляла в мечтах. Над головой парит луна, воздух полон влажной свежести, но медлить нельзя: убежище призраков слишком близко. Стоя под башней, слышу стоны узников. Я не ищу этого мрачного покоя и вряд ли смогу его выдержать. Неподвижное небо несет образ мировой смерти. В парке тоже будет слишком тихо – знаю, что сейчас там царит неподвижность, и все же решаю отправиться в парк.

Хорошо знакомым маршрутом я направилась к великолепному монаршему Верхнему городу: именно оттуда недавно доносились звуки. Сейчас квартал дремал, однако мог в любую минуту проснуться. Я продолжала путь, не слыша ни оркестровой, ни колокольной музыки. Ее заменил другой шум, напомнивший рокот прибоя, усиливающийся рев потока. Появился свет, стало заметно движение, зазвонили колокола. Куда я попала? Выйдя на главную площадь, внезапно, с магической легкостью оказалась вовлеченной в оживленную, веселую, ликующую толпу.

Виллет сиял тысячей огней; мир растворился, небо и луна исчезли. При свете собственных факелов город любовался красотой и богатством: улицы наполнились нарядными платьями, элегантными экипажами, прекрасными лошадьми и галантными всадниками. Я увидела десятки масок. Странное зрелище – еще более причудливое, чем бывает во сне. Но где же парк? Должен быть где-то рядом. В тени деревьев можно будет спрятаться от толпы, фонарей и факелов.

Я думала об этом, когда мимо проехал полный знакомых лиц открытый экипаж. Толпа сдерживала движение; взволнованные кони рвались вперед, однако не смели ослушаться твердой руки. Я ясно увидела всех сидевших в экипаже, хотя они не могли меня заметить, а тем более узнать в соломенной шляпе и шали (в пестрой толпе ни один наряд не выглядел чересчур странным). Перед моим взором проплыл граф Бассомпьер, элегантно одетая, миловидная и жизнерадостная крестная матушка и Полина Мэри в тройном сиянии красоты, юности и счастья. Привлеченный прелестью свежего личика и сиянием глаз наблюдатель забывал обратить внимание на изящество костюма. Я заметила лишь ослепительную белизну воздушного покрова. Напротив Полины сидел Грэхем Бреттон, и глаза его излучали тот свет, который отражался в глазах возлюбленной.

Невидимо следовать за добрыми знакомыми оказалось приятно – тем более что они направлялись в парк. Я увидела, как все четверо покинули экипаж, вошли в открытые, увенчанные сияющей аркой ворота, и осторожно проникла следом. Где же оказались они? Где оказалась я?

В волшебной стране. В пышном саду. В усеянной сверкающими метеорами долине. В лесу с расцвеченной пурпурным, рубиновым и золотым огнем листвой. В пространстве, заполненном не деревьями и тенями, а причудливым архитектурным богатством: храмовым алтарем, пирамидой, обелиском, сфинксом. Удивительно, но парк Виллета внезапно предстал собранием чудес и символов Египта.

Не важно, что уже через пять минут секрет раскрылся, ключ к загадке нашелся, а иллюзия развеялась. Не важно, что не составило труда определить материал внушительных, впечатляющих сооружений: дерево, картон и краску всевозможных цветов. Неизбежные открытия не смогли полностью разрушить очарование необыкновенной ночи. Не важно, что вскоре само собой явилось объяснение грандиозного торжества – праздника, в котором монастырь на рю Фосет не принял участия, хотя всеобщее ликование началось еще утром и во всем блеске продолжалось даже сейчас, около полуночи.

История гласит, что в давние времена Лабаскур постигло ужасное испытание, грозившее доблестным гражданам потерей прав и свобод. Поползли слухи о войне, на улицах поднялась суматоха: появились баррикады, завязались драки, кое-где даже послышались выстрелы. Патриоты пали смертью храбрых, и в старинном Нижнем городе существует глубоко чтимый монумент, где хранятся священные останки погибших героев. В память апокрифических жертв раз в году устраивается шумный праздник: утром в церкви Иоанна Крестителя проходит торжественная месса, а вечером весь город предается веселью, в центре которого, сама того не ведая, я оказалась.

Заинтересовавшись венчавшей колонну фигурой белого ибиса и перспективой освещенной аллеи, в конце которой возвышался величественный сфинкс, я потеряла из виду компанию, за которой шла из центра обширной площади. Точнее говоря, компания растворилась подобно группе призраков, да и все вокруг казалось призрачным: формы расплывались, движения теряли определенность, голоса напоминали насмешливое эхо. Я уже не могла с уверенностью утверждать, что действительно видела Полину, Грэхема, месье Бассомпьера и миссис Бреттон, однако не жалела о потере, так как не рассчитывала ни на помощь с их стороны, ни тем более на защиту от неприятных неожиданностей.

В эту праздничную ночь даже ребенок мог гулять по городу без опаски. Из окрестностей Виллета в центр съехались крестьяне. Почтенные бюргеры надели лучшие наряды и вышли на улицы. Не привлекая внимания, моя соломенная шляпа затерялась среди шапок и кепок. Из осторожности я опустила на цыганский манер широкие поля, закрепила их дополнительной лентой и почувствовала себя в полной безопасности.

Теперь уже ничто не мешало свободно ходить по аллеям и внедряться в гущу толпы. Оставаться неподвижной и пассивно наблюдать было выше моих сил. Я веселилась вместе со всеми, упиваясь прохладой ночного воздуха, какофонией звуков, мерцанием вспыхивающих и гаснущих огней. Счастье и надежда крепко держали за руки. В эти минуты я презирала отчаяние.

Я бродила в поисках каменного фонтана с его чистой водой и зеленым обрамлением: об этой прохладе и свежести мечтала со страстной жаждой неосознанного жара. Среди блеска, суеты, толчеи и шума я тайно и упорно желала найти круглое хрустальное зеркало и увидеть в глубине жемчужное отражение лунного лика.

Я знала маршрут, однако постоянно отвлекалась: интересные виды, необычные звуки манили заглянуть в одну аллею, пройти в другую. Я уже увидела обрамляющие фонтан высокие деревья, когда справа донесся звук настолько прекрасный, что показалось, будто улыбнулись небеса. Эта музыка могла парить над долиной Вифлеема в святую ночь.

Песня возникла вдали, стремительно понеслась на широких крыльях, и воздух наполнился гармониями неслыханной мощи: если бы я не прислонилась к дереву, то, наверное, упала бы. Звучали бесчисленные голоса и инструменты, среди которых не составило труда узнать охотничий рог, горн и трубу. Морские волны объединились в едином дыхании.

Прибой подступил совсем близко и откатился, а я пошла следом. Звуки привели к зданию в византийском стиле – подобию павильона в центре парка, вокруг которого ради импровизированного концерта собралась многотысячная толпа. Я услышала старинную охотничью песню, а ночь, окружение и собственное настроение усилили звук и его воздействие.

В причудливом свете собравшиеся дамы выглядели особенно красивыми: некоторые платья привлекали взгляд прозрачной легкостью, другие отражали сияние атласным блеском. Трепетали цветы и светлые кудри, а вуали на шляпах развевались в дрожавшем от могучей песни воздухе. Дамы занимали легкие парковые стулья, а за их спинами и рядом стояли джентльмены. Внешняя часть толпы состояла из горожан, крестьян и полицейских.

Я встала с краю и с радостью почувствовала себя молчаливой, неизвестной и, следовательно, никому не интересной соседкой короткой юбки и деревянных башмаков, издали наблюдающей за шелковыми платьями, бархатными плащами и шляпами с плюмажем. Мне нравилось находиться в гуще радостного оживления и в то же время оставаться в полном одиночестве. Не имея ни желания, ни сил пробиваться сквозь плотную людскую массу, я предпочла стоять в сторонке, откуда все было слышно, но почти ничего не видно.

– Мадемуазель выбрала плохое место, – послышался незнакомый мужской голос.

Кто это осмелился обратиться ко мне, не расположенной к общению? Я обернулась: скорее для того, чтобы оттолкнуть, чем ответить, и увидела бюргера, на первый взгляд совершенно незнакомого, но уже в следующий момент оказавшегося торговцем, который исправно снабжал школу книгами и канцелярскими принадлежностями. Человек этот славился чрезвычайной резкостью и раздражительностью даже в обращении с нами – постоянными покупательницами, но я испытывала к нему симпатию и всегда находила вежливым, а порой и добрым. Однажды он даже помог мне в сложном подсчете иностранных денег и сделал скидку. Месье Мире был умным и честным купцом, а под суровой внешностью скрывалась добрая душа, и некоторыми чертами характера он напоминал месье Эммануэля (которого хорошо знал: я часто видела, как профессор у его прилавка просматривал новейшие публикации). Возможно, моя симпатия объяснялась именно этим сходством.

Странно, что месье Мире узнал меня под опущенными полями соломенной шляпы и плотно запахнутой шалью, взял за руку, и несмотря на возражения, провел сквозь толпу в более удобное место. Когда он принес откуда-то стул, я в очередной раз убедилась, что самые своенравные люди далеко не всегда оказываются худшими представителями рода человеческого, а скромное социальное положение вовсе не влечет за собой бедность чувств. Великодушный торговец не увидел в моем одиночестве ничего предосудительного, а лишь счел необходимым проявить сдержанное, но полезное внимание. Обеспечив меня доступным комфортом, он тут же исчез без единого лишнего вопроса, бестактного или двусмысленного замечания. Ничего удивительного, что профессор Эммануэль любил посидеть с сигарой в магазине месье Мире: эти два господина прекрасно подходили друг другу.

Уже через пять минут я обнаружила, что случай и заботливый бюргер снова предоставили возможность наблюдать за знакомой группой: непосредственно передо мной расположились Бреттоны и Бассомпьеры. На расстоянии вытянутой руки – если бы я пожелала ее вытянуть – сидела королева фей в белоснежном, украшенном лилиями наряде. Крестная матушка тоже оказалась так близко, что если бы я наклонилась, то дыхание пошевелило бы ленту на шляпе. Столь близкое соседство чрезвычайно меня смутило: только что узнанная малознакомым человеком, за спиной друзей я почувствовала себя крайне неуверенно.

Внезапно миссис Бреттон повернулась к мистеру Хоуму и тоном благожелательного воспоминания произнесла:

– Интересно, что сказала бы обо всем этом моя серьезная маленькая Люси? Как жаль, что мы не взяли ее с собой. Ей бы здесь очень понравилось.

– Непременно понравилось бы, хотя не так, как всем остальным, а в присущей ей особой манере. Я тоже жалею, что не пригласил мисс Сноу на праздник, – согласился добрый джентльмен и добавил: – Так не хватает ее спокойного одобрения.

Случайно услышанные слова согрели мою душу тогда, согревают и сейчас воспоминаниями о неизменной благожелательности. Ни один из собеседников не ведал о невыносимой боли, заставившей Люси выйти на улицу почти бессознательно, на грани безумия, под воздействием опасного зелья. Я едва удержалась, чтобы не наклониться и не ответить на доброту благодарным взглядом. Месье Бассомпьер плохо меня знал, однако я глубоко чтила его благородство, искреннюю прямоту, нежную любовь и неосознанное воодушевление. Возможно, я бы заговорила, но в этот момент Грэхем обернулся в своей величественной манере, не имевшей ничего общего с быстрыми движениями низкорослых мужчин. Его окружала бесчисленная толпа, тысячи глаз встретили бы его взгляд и с готовностью разделили внимание. Почему же он сосредоточился на мне? Почему именно меня подавил силой настойчивого взора? Почему не удовлетворился одним беглым взглядом, а повернулся, положил локоть на спинку стула и нескромно уставился в упор? Он не видел моего лица, так как я наклонилась и почти отвернулась, и не мог меня узнать. Грэхем встал, каким-то образом сумел подойти ближе и уже через две минуты раскрыл бы тайну: моя личность оказалась бы в его – нет, не деспотичных, но всегда властных – руках. Оставался один-единственный способ предотвратить провал: выразительным жестом я показала, что умоляю оставить меня в покое. Продолжая настаивать далее, он, скорее всего, увидел бы разгневанную Люси. Ничто из того значительного, доброго, хорошего, что составляло суть характера доктора Бреттона (а Люси чувствовала абсолютно все достоинства), не помогло бы ей остаться тихой, пассивной и незаметной словно тень. Он посмотрел, но сдержался, покачал красивой головой, но промолчал; вернулся на место и больше не обернулся и не потревожил вниманием, кроме единственного раза, когда бросил в мою сторону скорее заботливый, чем любопытный взгляд, успокоивший сердце подобно «умиротворившему землю южному ветру». В конце концов, Грэхем думал обо мне не с ледяным безразличием. Верю, что в величественном дворце его сердца остался крошечный уголок под крышей, где Люси смогла бы найти приют, если бы постучалась. Конечно, уголок этот не пытался сравниться с просторными комнатами, где проходили дружеские встречи; не соперничал с залом, где осуществлялась благотворительность; не спорил с библиотекой, где царствовала наука, и уж точно ничем не напоминал роскошные покои, где во всем богатстве раскинулся свадебный пир. И все же постепенно, неизменной ровной добротой Джон Грэхем Бреттон доказал, что держит наготове маленький чуланчик, на двери которого значится: «Комната Люси». Я тоже приготовила для него особое место, которое так и не смогла измерить. Думаю, пространство напоминало шатер пери Бану. Всю свою жизнь я носила шелковый полог свернутым, но, если бы пришлось его развернуть, жилище оказалось бы достойным обитателя.

Подозрения доктора Бреттона не позволили остаться на прежнем месте: пришлось немедленно покинуть опасное соседство. Я выбрала удобный момент, встала и незаметно удалилась. Он мог догадываться и даже предполагать, что под шалью и шляпой скрывалась Люси, однако удостовериться не мог, так как не видел лица.

Вполне разумно представить, что беспокойство духа получило удовлетворение, жажда приключений исчерпала себя, а страх разоблачения увлек в сонную тишину дома на рю Фоссет. Ничего подобного. Я по-прежнему ненавидела свою кровать в общей спальне больше, чем можно описать словами, и стремилась любым способом рассеять мысли. Больше того, возникло ощущение, что ночная драма только началась и прозвучали лишь слова пролога. Над сценой витала тень тайны, за кулисами прятались неожиданные актеры и события. Я знала, что предчувствие меня не обманывает.

Блуждая без цели, подчиняясь каждому случайному толчку чужого локтя, я попала туда, где зеленые насаждения несколько рассредоточили публику и придали толпе более свободный характер. Эта часть парка находилась в удалении от музыки и даже от фонарей, однако звуки долетали сюда в достаточной степени, чтобы успокоить, а полная луна позволяла обходиться без дополнительного освещения. Здесь расположились семейные группы, супружеские пары бюргеров, причем некоторые, несмотря на поздний час, в окружении детей, которых не захотели вести в шумный центр праздника.

Три высоких дерева, стволы которых почти соприкасались, простирали кроны над зеленым холмом, увенчанным скамейкой, где без труда разместились бы несколько человек, однако сидел лишь один, а все остальные члены удачно завладевшей уютным уголком компании почтительно стояли вокруг. Удивительно, что среди стоявших присутствовала дама, которая держала за руку маленькую девочку.

В ту минуту, когда я посмотрела, озорница крутилась на пятке, пытаясь вырвать ладошку, дергалась из стороны в сторону и вообще всячески демонстрировала нетерпение. Фантастические движения привлекли внимание и показались странно знакомыми. При ближайшем рассмотрении знакомым показался и наряд девочки: шелковое сиреневое платьице, маленькая горжетка из лебяжьего пуха и белая шляпка – сочетание, достойное херувима, но в данном случае характерное для головастика по имени Дезире Бек. Если это была не она, то не кто иной, как бесенок в ее обличье.

Можно было бы сказать, что открытие поразило словно удар молнии, однако гипербола стала бы преждевременной. Прежде чем достичь кульминации, удивление возросло еще на несколько градусов.

Из чьей ладони милая Дезире могла так своевольно вырываться, чью перчатку столь беззаботно трепать, а руку безжалостно дергать? Подол чьего платья она так непочтительно испытывала на прочность? Ответ ясен: терпеть выходки своевольной дочери могла только матушка. Действительно, рядом с девочкой, в индийской шали и светло-зеленой креповой шляпе, стояла сама мадам Бек – как всегда свежая, дородная и жизнерадостная.

Удивительно! Я нисколько не сомневалась, что обе давно спят сном праведниц под защитой священных стен, в глубоком покое рю Фоссет: мадам – в своей постели, а малышка в уютной кроватке. Готова поклясться, что и они не представляли мисс Люси в ином состоянии. И вот в полночь все мы веселимся в залитом праздничными огнями парке!

Поразмыслив, я поняла, что удивляться нечему: вспомнился разговор учительниц, что часто, когда все думают, будто мадам спокойно спит, она уезжает в оперу, в драматический театр или на бал. Директриса вовсе не вела монашескую жизнь и старалась разнообразить существование мирскими удовольствиями.

Вокруг стояли с полдюжины джентльменов, и кое-кого я сразу узнала. Во-первых, брата мадам, месье Виктора Кинта. Другой мужчина – спокойный, молчаливый, с усами и длинными волосами – обладал сходством, которое я не могла заметить без волнения. Несмотря на сдержанность и флегматичность, контраст характеров и особенности внешности, что-то в нем напоминало другое лицо – подвижное, страстное, быстро переходящее от тьмы к свету. Это лицо исчезло из моего мира, ибо я его больше не видела, но именно в его тени и сиянии прошли лучшие весенние часы моей жизни. В этом лице я часто замечала признаки таланта, а порой и черты гениальности. Не могу сказать, почему несомненный огонь так и не воссиял во всем величии. Да, Жозеф Эммануэль – а это был, конечно же, он – напомнил мне своего страстного брата.

Помимо месье Виктора и месье Жозефа я узнала и еще одного господина, скромно стоявшего в тени, за спинами других джентльменов. Сутулость, костюм и почти лысая голова не оставляли сомнений: это отец Силас. Не думайте, читатель, что присутствие на празднике священника неуместно: торжество задумывалось не как ярмарка тщеславия, а как день поминовения погибших патриотов. Церковь демонстративно покровительствовала чествованию, и той ночью по парку разгуливало множество представителей духовенства.

Отец Силас заботливо склонился над скамейкой и сидевшим на ней существом – бесформенным и все же величественным. Можно было рассмотреть контуры лица и даже черты – до такой степени неживые и так странно расположенные, словно их отделили от тела и бросили на кучу богатых одежд и украшений. Лучи далеких фонарей отражались в драгоценных камнях, сверкали в широких кольцах. Ни сдержанный свет луны, ни яркие отблески факелов не могли затмить великолепия тканей. Ах, мадам Вальравен! В эту ночь вы больше, чем обычно, походили на ведьму. Вскоре почтенная леди доказала, что она вовсе не труп и не призрак: рассерженная громким требованием Дезире подойти к киоску и купить конфет, горбунья внезапно огрела девочку тростью с золотым набалдашником.

Итак, здесь собрались все: мадам Вальравен, мадам Бек, отец Силас – тайное сообщество в полном составе. Увидев их вместе, я многое поняла. Не могу сказать, что почувствовала себя слабой, растерянной или испуганной. Их было больше, они были сильнее. И все-таки, пусть и побежденная, я оставалась живой.

Глава XXXIX

Старые и новые знакомые

Зачарованная трехголовым чудовищем, я стояла, не в силах пошевелиться и уйти. Ноги словно прилипли к земле. Плотные кроны деревьев дарили густую тень, а ночь нашептывала обещание защиты. Услужливый фонарь послал единственный луч, чтобы показать темную скамью в укромном уголке, где можно было присесть, и тут же погас. Позвольте, читатель, коротко изложить все, что в течение двух мрачных недель я молча выведывала у слухов и сплетен относительно причины и цели отъезда месье Эммануэля. История коротка и стара как мир. Ее альфа – богатство, а омега – корысть.

Мадам Вальравен не просто напоминала безобразного индуистского идола. В глазах приверженцев она обладала могуществом идола. Когда-то Малевола была богата, очень богата. Не располагая средствами в настоящее время, надеялась на возвращение богатства. В Бас-Тере – одной из провинций Гваделупы – ей принадлежало обширное поместье, шестьдесят лет назад полученное в качестве свадебного приданого, однако потерянное после разорения мужа. Сейчас рекламация утратила силу, а потому, при компетентном управлении умным и честным агентом, имение могло принести огромную прибыль.

Отец Силас заинтересовался перспективами в интересах религии и церкви, чей преданной дочерью неизменно оставалась Малевола Вальравен. Мадам Бек доводилась горбунье дальней родственницей, знала, что своей семьи у той нет, давно с материнской расчетливостью размышляла о возможных последствиях и, несмотря на дурное обращение, в интересах дела не переставала оказывать знаки почтительного внимания. Таким образом, по материальным соображениям и отец Силас, и мадам Бек питали искренний и глубокий интерес к успешному управлению поместьем в Вест-Индии.

Климат в этой сказочной далекой стране считался крайне опасным. Компетентный и кристально честный управляющий должен был отличаться безусловной преданностью. Именно такого человека мадам Вальравен вот уже двадцать лет держала в услужении, присосавшись к нему, как гриб-паразит. Воспитал его, выучил и привязал к себе узами благодарности, привычки и веры отец Силас. Такого человека мадам Бек хорошо знала и в какой-то мере держала под своим контролем.

«Оставшись в Европе, мой ученик рискует встать на путь вероотступничества, ибо связал себя дружбой с еретичкой», – заявлял отец Силас. Мадам Бек также снизошла до частного комментария, однако оставила при себе тайную причину, побудившую ее желать экспатриации профессора литературы. Она не могла допустить, чтобы другой женщине досталось то, что оказалось недоступно ей, а потому стремилась разрушить все и сразу. Что же касается мадам Вальравен, то та не сомневалась, что Поль станет лучшим и самым преданным управляющим, и просто хотела вернуть свои деньги и свою землю. Вот так и случилось, что три интригана объединились и опутали паутиной единственного благородного, самоотверженного героя. Они убеждали, умоляли и увещевали. Взывали к милосердию, доверчиво отдавали свои интересы в его руки. Просили всего два-три года самоотверженной преданности, а после этого обещали свободную, независимую жизнь. Возможно, один из заговорщиков надеялся за это время умереть.

Ни одно живое существо не возлагало к ногам месье Эммануэля свои интересы и не отдавало благосостояние в его руки с тем, чтобы он нарушил доверие или отверг просьбу. Никто не спрашивал, не знал и не хотел узнать, готов ли он покинуть Европу, каким видит собственное будущее. История оставалась таинственной. О беседах с исповедником я догадывалась, как и о том, какую роль в убеждениях играли долг и религия. Он уехал, ничего не объяснив. На этом мои познания заканчивались.

С опущенной головой, закрыв ладонями лицо, сидела я под кронами деревьев и низко склонившихся ветвей кустарников. Здесь можно было услышать разговор соседей, расположившихся неподалеку, но вникать в болтовню о нарядах, музыке, иллюминации и чудесной ночи не хотелось. Я мечтала услышать что-нибудь наподобие: «Прекрасная погода для морского путешествия. «Антигуа» (так называется его корабль) благополучно вышел в море», – но никаких замечаний не прозвучало, а пассажир «Антигуа» не был упомянут.

Создавалось впечатление, что светская беседа интересовала мадам Вальравен столь же мало, как и меня. Она выглядела взволнованной, постоянно поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, смотрела сквозь деревья в толпу, как будто с нетерпением кого-то ожидала.

– Où sont-ils, pourquoi ne viennent-ils?[342] – пробормотала несколько раз подряд, а потом, твердо вознамерившись получить ответ на свой оставшийся без внимания вопрос, громко произнесла короткую простую фразу, пронзившую меня словно молнией:

– Messieurs et mesdames, où donc est Justine Marie?[343]

«Жюстин Мари! Кто это? Мертвая монахиня? Что вам от нее нужно, мадам Вальравен? Скоро вы отправитесь к ней, а не она придет к вам! Так бы я ответила, если бы вопрос адресовался мне, однако никто не разделял моего мнения, никто не выглядел удивленным, испуганным или растерянным. Странный, потусторонний, покушающийся на покой мертвых вопрос горбатой ведьмы получил самый простой, обыденный ответ.

– Жюстин Мари уже здесь. Сейчас она в павильоне и скоро придет, – проговорил кто-то.

После этого краткого диалога беседа перешла на другие темы, столь же легкие и незначительные. То и дело звучали намеки и комментарии, но так отрывочно, без указания имен и обстоятельств, что, как бы внимательно ни вслушивалась – а теперь уже старалась не пропустить ни слова, – я смогла понять лишь то, что существовала какая-то схема, в которой Жюстин Мари – будь то живая или мертвая – играла главную роль. Заговорщики возлагали на нее определенные надежды, упоминали о значительном состоянии, говорили о женитьбе. Вот только кого именно собирались женить, я так и не поняла: может быть, Виктора Кинта или Жозефа Эммануэля? Они оба холостяки. В какой-то момент мне показалось, что намеки и шутки сыпались на голову светловолосого иностранца, которого называли Генрихом Мюллером. Среди всеобщего оживления время от времени звучали хриплые, злые реплики мадам Вальравен. Ее нетерпение рассеивалось лишь беспощадным наблюдением за маленькой Дезире. Девочка не могла шевельнуться без того, чтобы старуха не погрозила клюкой.

– La voilà![344] – вдруг воскликнул один из джентльменов. – Voilà Justine Marie qui arrive![345]

Этот миг стал для меня знаменательным. Вспомнился портрет монахини, всплыла в памяти печальная история любви. Я снова увидела странные призрачные явления на чердаке, в уединенной аллее, в беседке, пережила предвкушение открытия, разоблачения. Ах как трудно остановиться, когда воображение выходит из-под контроля! С помощью случайного облачка и причудливого лунного света фантазия способна превратить в предвкушаемое видение и голое засохшее дерево, и кроткое дикое животное.

Торжественное ожидание тайны завладело моим сердцем. Прежде доводилось встречать призрак лишь смутно, а сейчас предстояло встретиться с ним почти лицом к лицу. Я наклонилась и напрягла зрение.

– Идет! – воскликнул Жозеф Эммануэль.

Круг разомкнулся, чтобы принять нового, долгожданного гостя. В этот момент кто-то пронес мимо факел, и яркий свет помог бледной луне ясно представить все, что происходило на холме. Несомненно, собравшиеся должны были ощущать хотя бы часть моего благоговейного ужаса. Я же перестала дышать.

Все кончено. Момент настал, монахиня явилась. Кризис и откровение совпали.

Служащий парка высоко поднял факел на расстоянии ярда от меня, и длинный яркий язык пламени едва не охватил долгожданную фигуру, которая остановилась прямо передо мной. Как она выглядит? Во что одета? Кто она?

В парке так много масок, а ночь распространяет такое необычное ощущение веселья и тайны, что вы, читатель, скорее всего, поверили бы, если бы я сказала, что увидела черное платье и белое покрывало, воскресение плоти и оживший призрак.

Все это выдумки, ложь! Мы же, как и прежде, пойдем безыскусной, скромной дорогой правды.

Безыскусной, скромной? Нет, эти слова не подходят к тому образу, который предстал передо мной. На холме стояла юная жительница Виллета – девушка, только что вышедшая из пансионата, очень хорошенькая, наделенная характерной прелестью своей страны: светловолосая, богатая телом, полная жизни. Щеки ее округлы, глаза широко открыты, локоны пышны, наряд элегантен. Красавицу сопровождал пожилой господин, которого она называла «Mon oncle»[346], и пожилая дама – к ней она обращалась «Ma tante»[347]. Девушка – жизнерадостная, упитанная и цветущая, настоящая буржуазная невеста – смеялась и весело болтала.

Вот и все, что можно сказать о Жюстин Мари, однако тайна так и осталась тайной: тот призрак, который являлся мне на чердаке и в саду, был выше на целую пядь.

Итак, мы увидели городскую красавицу, бегло взглянули на почтенных пожилых дядюшку и тетушку, но было и третье сопровождающее лицо. Уделим ему несколько мгновений? Это хорошо знакомый нам джентльмен, мы уже не раз встречали его прежде. Я изо всех сил сжала руки и затаила дыхание, подавила крик, проглотила восклицание, запретила себе даже шевелиться. Но что толку? Даже окаменев, я сразу поняла бы, кто стоит передо мной, как узнала сейчас, сквозь пелену долгих ночных слез. Мадам Бек сказала, что он должен был отплыть на корабле «Антигуа», но солгала или передала известие, которое когда-то было правдой, а потом перестало ей соответствовать. Корабль «Антигуа» уже вышел в море, а передо мной стоял Поль Эммануэль.

Обрадовалась ли я? Могу сказать, что с души свалился тяжкий груз. Но гарантирует ли это обстоятельство радость? Не знаю. Сначала следовало выяснить причину отсрочки, понять, в какой степени промедление относится ко мне и относится ли вообще, существуют ли те, кого присутствие месье Поля коснется более непосредственно.

Итак, кто такая эта Жюстин Мари? Вовсе не незнакомка, читатель. Я уже видела ее, она часто бывала на рю Фоссет по воскресеньям, когда мадам Бек принимала гостей, и доводилась родственницей как Бекам, так и Вальравенам. Имя же получила в память той самой монахини, которая, если бы осталась в живых, была ее тетушкой. Юная особа носила фамилию Совер и, оставшись сиротой, обладала огромным наследством. Месье Эммануэль числился ее опекуном, а кое-кто говорил, что и крестным отцом.

Значит, заговорщики хотят, чтобы богатая невеста вышла замуж за одного из их послушников. Жизненно важный вопрос: за кого именно?

Теперь я искренне радовалась, что подмешанное в сладкий напиток снадобье наполнило организм энергией, сделавшей спальню и постель нестерпимыми. Всю свою жизнь я стремилась узнавать полную, чистую правду; не боялась проникнуть в храм безжалостной богини, поднять покрывало и встретить жестокий взгляд. О, величайшее из всех божеств! Твое скрытое лицо часто лишает нас мужества коварной неопределенностью. Но покажи нам ясные очертания, открой четкие, ясные в ужасной искренности линии. Мы застынем в невыразимом ужасе, однако вместе с этим ужасом вдохнем воздух великой истины. Пусть наши сердца содрогнутся, мы все равно почерпнем силу: увидеть и узнать худшее означает лишить страх главного преимущества.

С появлением новых действующих лиц компания на холме развеселилась. Джентльмены принесли закуски и напитки, и все удобно устроились на траве под деревьями, чтобы приятно провести время. Собравшиеся смеялись и шутили. Месье Эммануэль услышал в свой адрес немало острых замечаний: как легких и добродушных, так и пропитанных сарказмом – особенно со стороны мадам Бек. Скоро стало ясно, что он отложил путешествие по собственной воле, без согласия и даже вопреки желанию тех, кого обычно слушался. Отказавшись от места на «Антигуа», купил билет на корабль «Поль и Вирджиния», покидавший Виллет лишь спустя две недели. Друзья настойчиво требовали объяснений, однако он лишь туманно обозначил причину как «необходимость урегулировать небольшое дело сердечного свойства». Что за дело? Никто не знал. Лишь одна особа хотя бы частично понимала смысл высказывания: месье Поль и Жюстин Мари многозначительно переглянулись.

– La petite va m’aider – n’est-се pas?[348] – уточнил он и без промедления получил ответ:

– Mais oui, je vous aiderai de tout mon coeur. Vous ferez de moi tout ce que vous voudrez, mon parrain[349].

Любезный крестный взял руку девушки и благодарно поднес к губам. Став свидетелем нежной сцены, белокурый тевтонец Генрих Мюллер помрачнел, как будто в раздражении, и даже ворчливо произнес несколько слов, после чего месье Эммануэль рассмеялся ему в лицо и с жестокостью победителя обнял подопечную.

Той ночью месье вообще выглядел очень веселым. Казалось, предстоящее испытание ничуть его не тревожит. Конечно, он сразу стал центром компании: возможно, слегка деспотичным, стремившимся к лидерству в веселье точно так же, как в работе, – и каждую минуту неоспоримо доказывал собственное право на это. Именно ему принадлежали самые остроумные реплики, самые забавные анекдоты, самые милые шутки. Как всегда чрезвычайно активный, он успевал уделить внимание всем, но я отлично видела, кто пользуется его предпочтением, видела, у чьих ног он устраивается на траве, кого заботливо укутывает от ночной прохлады, лелеет и бережет как зеницу ока.

Многочисленные намеки и остроты помогли понять, что, в то время как месье Поль будет беззаветно трудиться на благо друзей в чужих землях, эти самые преисполненные благодарности друзья сохранят для него оставленное в Европе сокровище. Пусть только привезет богатства Индии, и взамен получит молодую невесту и богатое наследство. А что касается священного обета, клятвы верности, то цветущее, полное жизни настоящее победило прошлое, и монахиня наконец обрела истинное погребение.

Так должно быть. Откровение действительно явилось. Предчувствие не обмануло. Некоторые предчувствия никогда не обманывают. Это я сделала неправильный вывод: не поняв истинного смысла предсказания, решила, что оно обещает видение, когда на самом деле речь шла о реальности.

Я могла бы дольше размышлять обо всем, что увидела, могла бы оставить время для дальнейших наблюдений и выводов. Возможно, кто-то счел бы предположение сомнительным, а доказательство недостаточным. Некоторые неспешные скептики продолжили бы кропотливое исследование, прежде чем принять возможность брака между бедным и самоотверженным сорокалетним мужчиной и его богатой восемнадцатилетней крестницей, однако я далека от подобных уступок и оговорок, далека от временного уклонения от правды, от трусливого бегства от ужаса перед явным, очевидным фактом, от слабовольного нежелания подчиниться власти могучего суверена, от хитрого, обманчивого сопротивления непобедимой силе правды.

Нет. Я поспешила принять план сразу и целиком: протянула руку, схватила его и в яростной спешке прижала к груди, как раненный на поле битвы воин прижимает к груди знамя; призвала убеждение и потребовала, чтобы оно скрепило ненавистную уверенность самыми длинными, самыми болезненными гвоздями, какие сможет найти. А как только железные колья вонзились в душу, поднялась, обновленная, и, одержимая идеей свободы, сказала себе: «О истина! Ты добрая госпожа своим верным слугам! Как я страдала, пока меня давила ложь! Даже когда обман казался сладким, льстил воображению и согревал душу, терзания не отступали. Убежденность в обретении любви не способна существовать без страха перед следующим поворотом колеса, несущим утрату чувства. Истина мгновенно сдернула коварные покровы лжи, лести, ожиданий, подарив свободу!»

Не оставалось ничего иного, кроме как унести новообретенное сокровище в спальню, положить в свою постель и подумать, что с ним делать дальше. Театральное действо еще не закончилось. Можно было подождать и понаблюдать, что последует за сценой под деревьями, за ночными ухаживаниями в парке. Даже если бы перед моими глазами не разыгралась наглядная демонстрация любви, воображение действовало так щедро и активно, что без труда представило бы самые впечатляющие черты, придало бы картине жизнь и яркие краски страсти. Но я не захотела взглянуть, твердо решив, что не пойду против собственной натуры. К тому же что-то так отчаянно грызло меня изнутри, так безжалостно и болезненно терзало хищным клювом и когтями, что справиться с болью можно было только в полном одиночестве. Думаю, что прежде я ни разу не испытывала ревности. Она ничем не напоминала переживания, связанные с отношениями доктора Джона и Полины. Тогда, даже стараясь закрыть глаза и уши, запрещая себе думать, я все равно находила в их любви прелесть и очарование, а сейчас почувствовала себя глубоко оскорбленной. Любовь, рожденная красотой, не могла стать моей, меня с ней ничто не связывало. Я не отваживалась на нее посягнуть. Меня привлекала иная любовь, та, которая застенчиво проникает в душу после долгого знакомства, проходит испытание болью, скрепляется постоянством, обогащается чистой примесью преданности, подвергается испытаниям интеллекта и в конце концов достигает безупречной полноты. Эта любовь смеется над страстью с ее безумными вспышками и внезапными охлаждениями. Такой любви жаждало мое сердце, не позволяя равнодушно созерцать ее развитие или разрушение.

Я отвернулась от холма под деревьями и от расположившейся на траве веселой компании. Полночь давно миновала, концерт закончился, толпа поредела. В общем потоке я пошла к выходу, а покинув сияющий парк и по-прежнему хорошо освещенный Верхний город (казалось, в Виллете настала белая ночь), направилась в темные кварталы.

Впрочем, о темноте говорить не приходится, потому что ненужная в парке луна здесь снова заявила о себе серебряным сиянием чистого, высоко парящего диска. Музыка и праздничное веселье, яркий свет фонарей на время затмили ее величие, однако сейчас оно вернулось – триумфально, хотя и молчаливо, – но фонари не выдерживали соперничества: луна царствовала подобно белой судьбе. Барабан, труба и охотничий рог отзвучали и канули в небытие, однако своими бледными лучами луна чертила на небе и земле вечные слова. С помощью звезд она утверждала неоспоримую правду. Так мне казалось. Ночное небо поддерживало ее господство и утверждало победу собственным медленным прогрессом – тем неумолимым поступательным движением, которое было, есть и будет от вечности до вечности.

Тускло освещенные масляными фонарями улицы очень спокойны: они нравятся мне своей скромностью и тишиной. Время от времени проходят направляющиеся домой горожане, однако эти компании пешеходов создают мало шума и быстро скрываются из виду. Такой Виллет мне очень нравится; возвращаться под крышу не хочется, однако я намерена благополучно завершить странное приключение и лечь в постель до того, как домой вернется мадам Бек.

Только одна улица отделяет меня от рю Фоссет. Едва я ступила на тротуар, глубокую тишину квартала нарушил грохот колес экипажа, который явно ехал сюда, причем очень быстро. Улица узкая, и я постаралась держаться ближе к домам. Экипаж пронесся мимо, но что это? В окне мелькнуло что-то белое, будто чья-то рука помахала платком. Это сигнал мне? Меня заметили? Но кто же мог меня узнать? Экипаж не принадлежит ни месье Бассомпьеру, ни миссис Бреттон; к тому же отель «Креси» и Терраса расположены в иной части города. Но гадать некогда: надо спешить домой.

На рю Фоссет царила тишина. Фиакр с мадам и Дезире еще не прибыл. Уходя, я оставила тяжелую дверь приоткрытой, но вдруг порывом ветра ее захлопнуло? Тогда войти не удастся и приключение закончится катастрофой. Я легонько толкнула тяжелую створку, и, слава богу, дверь открылась так беззвучно и легко, словно в вестибюле меня поджидал благожелательный джинн. Затаив дыхание, я вошла, заперла дверь, босиком поднялась по лестнице, на цыпочках проникла в спальню и подкралась к кровати.

Да, подкралась и опять пережила потрясение, да такое, что едва не вскрикнула, но, к счастью, сумела сдержаться.

Как и весь дом, в этот час спальня была погружена в глубокий сон. Стояла полная тишина, и казалось, что никто даже снов не видит. На девятнадцати кроватях лежали девятнадцать неподвижных фигур, а двадцатая – моя – должна была пустовать: такой я ее оставила и к такой надеялась вернуться. Но что же увидела в полоске лунного света, проникавшего меж не полностью задвинутых штор? Какой-то темный, неуместный силуэт – длинный, странный, опрокинутый на спину! Может, в открытую дверь пробрался грабитель и притаился здесь? Фигура выглядела очень темной и не походила на человеческую. Что, если с улицы вошла бродячая собака и здесь нашла себе приют? Если подойти, она прыгнет? Но все-равно придется: ну же, смелее! Всего один шаг!

Голова закружилась, когда я поняла, что передо мной знакомый призрак, монахиня. Каким-то образом удалось не закричать: крик наверняка бы меня погубил. Что бы ни произошло, нельзя было допустить ни восклицаний, ни обморока. К тому же разум не погас. Закаленные недавними событиями нервы с презрением отвергли истерию. Возбужденная иллюминацией, музыкой, многотысячной толпой и душевным потрясением, я не испугалась привидения и молча бросилась на захваченную потусторонней силой кровать. Ничто не выпрыгнуло, не вскочило и даже не пошевелилось. Все движения принадлежали только мне, как и вся жизнь, реальность, субстанция, сила. Все случилось так, как подсказывала интуиция. Я разорвала ее – демоницу, подняла – колдунью, вывернула наизнанку и вытряхнула – тайну! Она рассыпалась вокруг клочьями и лоскутьями, и я истоптала ее.

Вспомните засохшее дерево, покинувшего конюшню Росинанта, туманное облако, мерцание луны. Монахиня оказалась длинной подушкой, одетой в черный балахон и искусно задрапированной белым покрывалом. Как ни странно, наряд действительно представлял собой монашеское одеяние, выложенное напоказ чьей-то заботливой рукой. Откуда появились эти вещи? Кто придумал обман? Вопросы оставались без ответов. К вуали была приколота записка с нацарапанными карандашом издевательскими словами:

«Монахиня с чердака завещает свой наряд Люси Сноу. На рю Фоссет она больше не появится».

Кто же тогда пугал меня? Кого я трижды ясно видела? Ни одна из знакомых женщин не обладала таким ростом, да и вообще фигура не была женской. Мужчина? Но никто в моем окружении не был способен на что-либо подобное.

Теряясь в догадках, однако испытывая глубокое облегчение оттого, что потусторонние силы нашли вполне земное объяснение, не желая перегружать мозг напрасными попытками решить банальную, но непостижимую задачу, я свернула балахон, покрывало, вуаль, засунула все это под подушку и легла. В ожидании возвращения мадам Бек, я повернулась на бок и, измученная долгой бессонницей, а возможно, наконец-то сломленная наркотиком, крепко уснула.

Глава XL

Счастливая пара

День, последовавший за знаменательной летней ночью, оказался необычным. Не могу сказать, что он принес послание свыше или распространил важную земную весть, не имею в виду и величественных метеорологических явлений: не случилось ни бури, ни наводнения, ни урагана. Напротив: солнце встало в наилучшем расположении духа, с июльской улыбкой на лице. Утро украсило себя рубинами и так переполнило передник розами, что они высыпались дождем, покрыв дорожку нежным румянцем. Минуты и часы проснулись свежими, словно нимфы, опрокинули на дремлющие холмы сосуды с росой и отправились в путь, свободные от туманной дымки: чистые, лазурные и блистательные, повезли солнечную колесницу по безоблачному сияющему пути.

Иными словами, этот день стал именно таким, каким и должен быть прекрасный летний день. Сомневаюсь, однако, не оказалась ли я единственной обитательницей дома на рю Фоссет, заметившей это радостное обстоятельство. Все остальные головы были заняты другой мыслью, оставившей определенный след и в моих размышлениях. Поскольку для меня известие не было абсолютной неожиданностью и не представляло собой глубокой тайны, завладевшей умами других обитательниц пансионата мадам Бек, я имела возможность заметить, что происходило вокруг. И все же, гуляя в саду, радуясь солнцу и пышному цветению, я обдумывала то же, что обсуждали и остальные.

А произошло вот что. Во время утренней молитвы одно место в первом ряду пансионерок пустовало, за завтраком одна чашка кофе осталась нетронутой, а заправляя кровати, в одной из них горничная обнаружила одетую в ночную сорочку и чепчик длинную подушку. Когда же рано утром учительница музыки пришла на урок, ее многообещающая ученица Джиневра Фэншо так и не явилась.

Поиски велись по всему дому, ни один угол не остался без внимания, но все напрасно: не было обнаружено ни следа, ни намека, ни единого клочка бумаги. Нимфа исчезла, поглощенная ночью, как исчезает во тьме падающая звезда.

Дежурные учительницы впали в глубокое отчаяние, а директрису и вовсе охватил ужас. Ни разу еще я не видела мадам Бек столь бледной и потрясенной. Жестокий удар был нанесен в самое сердце: ее интересы оказались под угрозой. Как могло случиться невероятное происшествие? Каким путем беглянка выбралась на свободу? Ни одно окно не оставалось незапертым, ни одно стекло не было разбито. Все двери сохранили неприкосновенность задвижек и замков. Вплоть до сегодняшнего дня мадам Бек ни разу не усомнилась в надежности своего заведения, как не усомнились и все остальные, кроме Люси Сноу, не забывшей, как, словно желая помочь некоему плану, тяжелая дверь оказалась лишь аккуратно притворенной, но не запертой и не закрытой плотно. Не остался без внимания и промчавшийся ночью экипаж, из которого кто-то помахал ей белым платком.

Из суммы этих обстоятельств, добавив к ним несколько других, также известных мне одной, я сделала единственный логичный вывод: побег, – и, вполне уверенная в справедливости своего заключения, решила облегчить страдания мадам Бек. Упомянув об ухаживаниях месье Амаля, я обнаружила, что для мадам роман вовсе не стал новостью. Больше того: она заявила, что уже давно побеседовала на эту щекотливую тему с миссис Чолмондейли и возложила на ее плечи ответственность за развитие событий, а теперь решила обратиться за помощью и к означенной особе, и к месье Бассомпьеру. Выяснилось, что в отеле «Креси» уже все знали. Джиневра написала кузине Полине и туманно намекнула на брачные намерения. Поступили известия и от семейства Амаля. Месье Бассомпьер бросился в погоню за беглецами, однако настиг их слишком поздно.

Через пару дней почтальон принес мне письмо, которое многое объяснило:

«Дорогая старушка Тим (это тоже мое имя, как Тимон)! Как видите, я сбежала – улетела как пуля. Почти с самого начала мы с Альфредом планировали пожениться именно так, не хотели застревать в обычном болоте. Альфред слишком энергичен для этого, да и я, слава богу, тоже. Кстати, хоть когда-то он и называл вас драконом, в последние месяцы так часто с вами встречался, что проникся дружескими чувствами. Надеется, что теперь, когда он исчез навсегда, вы не будете по нему скучать, и просит прощения за все небольшие неприятности, которые доставил. Однажды он не на шутку вас напугал, появившись на чердаке в тот самый момент, когда вы читали письмо особой важности. Заметив вашу увлеченность, не смог отказать себе в удовольствии слегка пошалить. Зато вы, в свою очередь, застали его врасплох, поднявшись за платьем, шалью или какой-то другой одеждой, когда, дожидаясь меня, он зажег сигару, решив покурить.

Теперь понимаете, кто был той самой монахиней? А в школу к нам приходил, чтобы встретиться с одной из учениц. Сейчас объясню как. Вам известно, что его племянники, сыновья сестры, мадам Мелси, учатся в Атенеуме, и он обладает правом свободного входа. Знаете вы и то, что двор коллежа отделен высокой стеной от нашего сада (точнее, от той самой запретной аллеи, которую вы так любите). Преодолевать препятствия Альфред умеет так же ловко, как танцевать или фехтовать. Чтобы попасть к нам, он сначала перелезал через стену, а потом по нависающему над большой беседкой высокому дереву, ветки которого спускаются на крышу здания, пробирался в первый класс и большой зал. Кстати, однажды он свалился с дерева, сломал несколько сучьев и едва не свернул себе шею, а убегая, наткнулся на гулявшую по аллее пару: кажется, мадам Бек и месье Эммануэля. Из большого зала нетрудно попасть в высокую часть здания: окно в крыше постоянно приоткрыто для доступа воздуха, и через него он проникал на чердак. Около года назад я пересказала графу легенду о монахине. Романтический образ вдохновил его на небольшое театральное действо, получившееся, как можно судить, весьма успешным.

Без монашеского одеяния – черного балахона и белой накидки – Альфред постоянно попадался бы на глаза и вам, и этому тигру-иезуиту, месье Полю. Он считает вас обоих стойкими и очень храбрыми: не испугались призрака. Меня же удивляет не столько ваше мужество, сколько способность хранить тайну. Не понимаю, как можно снова и снова встречать монахиню и при этом молчать, не сказав никому ни слова?

А как вам понравилась монахиня в постели? Я хорошо ее нарядила, правда? Увидев пугало, хотя бы вскрикнули! Я бы сошла с ума, но у вас такие крепкие нервы! У нас с вами совсем разная душевная организация. По-моему, вы не испытываете ни боли, ни страха, ни горя: настоящий древний Диоген.

Итак, дорогая бабушка! Мой ночной побег очень вас рассердил? Уверяю: это очень весело, а поступила я так назло маленькой гордячке Полине и этому медведю – доктору Джону, чтобы доказать обоим, что, несмотря на всю их спесь, тоже могу выйти замуж. Месье Бассомпьер поначалу гневался на Альфреда и даже угрожал судебным преследованием за détourmnemet de mineur[350] и еще бог знает чем. Выглядел он ужасно грозным, так что мне даже пришлось исполнить небольшую мелодраму: упасть на колени и с рыданиями его умолять, намочив три носовых платка. Разумеется, дядюшка скоро сдался. Действительно, зачем суетиться? Я замужем, и на этом все. Правда, он по-прежнему утверждает, что брак незаконен, потому что я несовершеннолетняя. Можно подумать, это что-то меняет! Я замужем точно так же, как если бы мне было сто лет. Однако предстоит новая свадьба с приданым, и миссис Чолмондейли взяла на себя организацию торжества. Можно надеяться, что месье Бассомпьер расщедрится на приличный кусок своего состояния, что было бы очень кстати, так как дорогой Альфред обладает лишь наследственной знатностью и жалованьем. Хотелось бы, чтобы дядюшка совершил благородный жест, как подобает истинному джентльмену, и не выдвинул никаких условий. Пока он настолько недоволен, что намерен ограничить приданое запретом: с момента его получения Альфред лишается права брать в руки как карты, так и кости. Он обвиняет моего ангела в склонности к игре. Не знаю, насколько это правда, но знаю, что Альфред – само очарование.

Не могу не восхищаться той изобретательностью, с какой Амаль организовал наш побег. Как предусмотрительно выбрал праздничную ночь, когда мадам (он знает ее привычки) непременно отправится в парк на концерт. Полагаю, вы ездили вместе с ней: видела, как около одиннадцати встали и вышли из спальни, – а вот почему вернулись в одиночестве и пешком, не понимаю. Ведь это вас мы встретили на узкой рю Сен-Жан? Заметили, как я помахала платком из окна экипажа?

Прощайте! Порадуйтесь моей удаче, поздравьте со счастливым браком и поверьте, дорогой циник и мизантроп, что остаюсь вашей в добром здравии и наилучшем расположении духа.

Джиневра Лаура де Амаль, урожденная Фэншо.

P.S. Запомните: теперь я графиня. Папа, мама и сестры примут новость с восторгом. Дочь – графиня! Сестра – графиня! Браво! Звучит намного лучше, чем «миссис Джон Бреттон», не так ли?»

Прочитав письмо госпожи Фэншо де Амаль, читатель, несомненно, ожидает, что юношеское легкомыслие получило горькое искупление. Да, судьбой ей было уготовано немало испытаний и даже страданий.

Мои знания о дальнейшей жизни Джиневры уместятся в несколько строчек.

Я встретилась с ней в конце медового месяца, когда графиня приехала с визитом к мадам Бек. Она сразу пригласила меня в гостиную и со смехом бросилась обнимать. Выглядела великолепно: локоны стали еще длиннее, а щеки – румянее, белая шляпа с кружевной вуалью и украшенное апельсиновыми цветами свадебное платье шли ей необычайно. Первое, о чем она мне сообщила (у Джиневры всегда во главе угла стояла материальная сторона жизни; я же считала, что, несмотря на презрение к буржуазии, в ней преобладало здоровое коммерческое начало), было то, что дядя Бассомпьер смирился и обеспечил ее приданым, а потом добавила:

– Мне безразлично, что он называет Альфреда простофилей: сказывается суровое шотландское воспитание. Думаю, Полина страшно мне завидует, а доктор Бреттон сгорает от ревности до такой степени, что готов вышибить себе мозги. А я так счастлива! Больше не о чем мечтать, разве только о собственном экипаже и дворце. Ах да! Должна познакомить вас со своим мужем. Альфред, иди сюда!

Граф Амаль появился из дальней комнаты, где беседовал с мадам Бек, терпеливо принимая поздравления и увещевания достойной леди. Я была представлена сразу под несколькими именами: Дракон, Диоген и Тимон. Молодой полковник держался чрезвычайно любезно. Принес изящные, элегантно оформленные извинения относительно невинного маскарада, а в завершение краткой речи указал на супругу и заявил:

– Лучшее оправдание нарушения спокойствия стоит перед вами!

Затем «оправдание» отправило его обратно к мадам Бек и продолжило в прямом смысле душить меня своей безудержной энергией и девчачьей, легкомысленной, забавной чепухой. Десять раз подряд Джиневра восторженно продемонстрировала кольцо, назвала себя мадам графиней Амаль и спросила, как это звучит. Я говорила мало, а держалась сдержанно и даже сухо. Впрочем, ничего иного она и не ожидала: слишком хорошо меня знала, чтобы надеяться на комплименты. Скупые насмешки вполне ее удовлетворяли: чем более прозаичным и равнодушным становилось мое поведение, тем веселее она смеялась.

Вскоре после свадьбы месье Амаль последовал настойчивым советам месье Бассомпьера оставить армию, чтобы избавиться от некоторых неблаговидных связей и привычек, потом получил дипломатический пост и вместе с молодой женой отправился за границу. Я думала, что Джиневра меня забудет, однако этого не случилось. Долгие годы она поддерживала нерегулярную, капризную переписку. В течение двух первых лет рассказывала только об Альфреде и себе. Затем Альфред отошел на второй план, а главное место в душе занял новый человек: юный Альфред Фэншо де Бассомпьер де Амаль. Письма наполнились эмоциональными сообщениями о чудесах его бурного развития и не менее эмоциональным возмущением флегматичным недоверием, с каким я встречала откровения. Пришлось принять обвинения в том, что я не знаю, что значит быть матерью, и настолько холодна, что материнские чувства так же неведомы мне, как греческий и древнееврейский языки. В надлежащее время молодой джентльмен прошел испытание первыми зубами, корью и коклюшем. Это время стало для меня особенно тяжелым, ибо письма его мамаши превратились в сплошной горестный крик. Ни одна женщина на всем белом свете не переживала столь жестоких мук, ни одна не нуждалась в сочувствии так остро. Поначалу я пугалась и отвечала с патетической горячностью, однако вскоре поняла, что шума значительно больше, чем требуют обстоятельства. Что же касается юного страдальца, то из каждой бури он выходил настоящим героем: пять раз пребывал «на грани смерти» и пять раз чудесным образом выздоравливал.

Со временем в письмах начали проскальзывать зловещие намеки на действия Альфреда-первого. Месье Бассомпьеру пришлось заплатить долги графа Амаля, причем некоторые из них попали в позорный разряд «долгов чести». Жалобы становились все чаще, а трудности все серьезнее. При каждой новой неприятности, какой бы характер та ни носила, Джиневра бурно и настойчиво требовала сочувствия и помощи, даже не предполагая, что можно что-то предпринять самой. Удивительно, что всякий раз ей удавалось тем или иным способом добиться своего. Она жила словно по доверенности и в целом страдала меньше всех, кого мне довелось знать.

Глава XLI

Пригород Клотильд

Должна ли я, прежде чем завершить повествование, рассказать о полученном в праздничную ночь чувстве свободы и обновления? Должна ли признаться, как прошло знакомство с двумя могучими попутчиками, вернувшимися вместе со мной из сияющего огнями парка?

Уже на следующий день я устроила им испытание. Требуя отказаться от любви, они громко хвастались своей силой, однако при виде конкретных поступков (не слов), свидетельствующих об опыте комфорта и более уравновешенной жизни, свобода отказалась помочь, сославшись на бедность и отсутствие сил, а обновление ничего не ответило, так как ночью внезапно скончалось.

Мне не осталось ничего иного, кроме как тайно заподозрить, что поспешный вывод мог завести слишком далеко и подвергнуть испепеляющей магии ревности. После краткой напрасной борьбы я вновь погрузилась в прежнее состояние мучительной неопределенности.

Удастся ли встретиться с ним перед отъездом? Помнит ли он обо мне? Собирается ли прийти? Появится ли в этот день – может быть, совсем скоро – или опять обречет на муки напрасного ожидания, агонию внезапного разрыва, молчаливую смертельную тоску, с корнем вырывающую надежду и убивающую жизнь, в то время как творящая кару рука не может познать жалость из-за непреодолимого барьера разлуки.

В праздник Успения занятия не проводились. После утренней мессы пансионерки и учительницы отправились на долгую загородную прогулку, чтобы провести полдник в сельском доме. Я отказалась от участия в путешествии, так как до выхода в море корабля «Поль и Вирджиния» оставалось всего два дня, и за последний шанс цеплялась с тем же отчаянием, с каким выживший в кораблекрушении держится за обломок плота или обрывок каната.

В первом классе предстояли ремонтные работы: следовало починить и привести в порядок скамейки и столы. Праздничные дни нередко посвящались подобным процедурам, невозможным во время занятий. Я сидела в одиночестве и думала, что надо бы выйти в сад, чтобы не мешать мастерам, и как раз услышала их шаги.

Иностранные ремесленники и слуги всегда работают парами. Наверное, даже для того, чтобы забить один гвоздь, потребуется два лабаскурских столяра. Завязывая ленты шляпы, которая до этого праздно висела на руке, я смутно отметила, что слышу шаги всего одного работника – к тому же не в деревянных башмаках, а в обычных ботинках – и решила, что их начальник пришел один определить объем работы, чтобы потом прислать подчиненных. Он подошел и открыл дверь за моей спиной, и я, ощутив легкую дрожь – странное чувство, слишком мимолетное, чтобы подвергнуться анализу, – накинула шаль, обернулась, ожидая увидеть главного столяра, но глаза мои наткнулись на… месье Поля.

Сотни молитв, которыми мы утомляем Небеса, не приносят исполнения желаний. Лишь однажды за всю жизнь на наши колени падает золотой плод – щедрый дар мироздания.

Месье Эммануэль был одет так, как будто собирался немедленно отправиться в далекое путешествие: в сюртук с бархатными отворотами и обшлагами. Я решила, что он готов подняться на корабль, хотя знала, что до отправления судна еще целых два дня. Выглядел он бодрым и жизнерадостным, добрым и благожелательным, шагал так энергично, что уже в следующую секунду оказался возле меня, излучая дружелюбие. Должно быть, предсвадебное настроение вселило в его душу особую радость жизни. В любом случае встретить сияние солнца грозной тучей я не смогла. Не захотела омрачить последнюю встречу и провести последние минуты в неестественном, притворном отдалении. Любила его слишком глубоко, чтобы не прогнать с дороги саму ревность, если бы она попыталась помешать дружескому прощанию. Сорвавшееся с его губ сердечное слово, посланный его глазами нежный взгляд скрасили бы мне остаток дней и утешили в горькие минуты одиночества. Я была готова принять все, до дна испить целительный эликсир, не позволив гордости опрокинуть чашу.

Конечно, разговор предстоял короткий: профессор всего лишь повторит те слова, с которыми обратился к каждой из учениц, на минуту задержит мою ладонь в своей, в первый, последний и единственный раз прикоснется к щеке губами, и все. Последует окончательное прощание, а за ним наступит расставание – бескрайний океан, который я не смогу преодолеть, чтобы соединиться с тем, кто дорог. А он больше не обернется, чтобы вспомнить меня.

Одной рукой месье Поль сжал мою ладонь, другой сбросил за спину шляпу и, с сияющей улыбкой заглянув в лицо, беззвучно пробормотал нечто похожее на шепот матери, чье дитя внезапно изменилось из-за болезни или страданий.

– Поль, Поль! – послышался торопливый женский голос. – Поль, сейчас же пройдите в гостиную. Мне нужно многое вам сказать. Разговор займет весь день. Виктор и Жозеф тоже вас ждут. Поль, идите к друзьям!

Ведомая бдительностью или непостижимым инстинктом, мадам Бек почти втиснулась между мной и месье Эммануэлем и повторила, царапая меня острым, как стальной клинок, взглядом:

– Пойдемте, Поль!

Я решила, что он сдастся, подчинится, и в нестерпимо болезненном отчаянии воскликнула:

– Сердце сейчас разорвется!

То, что я испытывала, действительно напоминало разрыв сердца, однако в этот миг открылся новый канал: одно дыхание месье Поля, быстрый шепот: «Доверься мне!» – сбросил груз и дал выход глубоко спрятанным чувствам. С судорожными рыданиями, бурными всхлипами, ледяным ознобом, но все же с облегчением я заплакала.

– Доверьте ее моим заботам. Это кризис. Дам успокоительное средство, и все пройдет, – невозмутимо распорядилась мадам Бек.

Довериться ей и ее успокоительному средству означало то же самое, что довериться отравительнице и ее чаше. Поэтому, когда месье Поль хрипло и отрывисто произнес: «Lassez-moi!»[351], в грубом звуке послышалась странная, дикая, но дарующая жизнь музыка.

– Оставьте меня! – повторил месье Эммануэль с искаженным гневом лицом и трепещущими ноздрями.

– Это никуда не годится! – сурово заявила мадам Бек, но родственник отреагировал еще суровее:

– Sortez d’ici![352]

– Придется послать за отцом Силасом. Немедленно, – пригрозила мадам.

– Femme![353] – вышел из себя профессор и пронзительно воскликнул: – Femme! Sortez à l’instant![354]

Таким, в ярости, я любила его с не испытанной прежде страстью.

– Вы поступаете плохо, – не унималась мадам, – предосудительно с точки зрения уравновешенных, здравомыслящих людей. Впрочем, что еще ждать от человека столь ненадежного, неустойчивого темперамента – вы импульсивны, неразумны, непоследовательны.

– Вы еще не знаете, сколько во мне твердости и решительности, – возразил месье Поль, – но скоро поймете, обстоятельства подскажут. Модеста, проявите каплю сочувствия и жалости. Будьте женщиной, в конце концов! Посмотрите в это несчастное лицо и смягчитесь. Вам известно, что я верный, надежный друг; несмотря на постоянные насмешки, вы глубоко уверены в моей преданности. Я без труда принес себя в жертву, однако сердце мое страдает от печального зрелища. Позвольте же получить ему и дать утешение: уйдите!

В этот раз слово прозвучало с такой горькой и повелительной интонацией, что, казалось, подчиниться должна была даже мадам Бек, однако она продолжала стоять словно каменное изваяние и смотреть все тем же неумолимым, жестким взглядом. Даже разомкнула губы, чтобы сказать что-то еще, и сказала бы, если бы в этот миг лицо месье Поля не вспыхнуло новым гневом. Не знаю, что именно он сделал: движение выглядело вовсе не грубым, а, напротив, необыкновенно галантным. Почти не прикоснувшись к даме, профессор просто подал руку, однако, словно подхваченная ветром, та моментально выбежала из комнаты. Дверь тут же закрылась.

Настроение мгновенно изменилось. Месье Поль с улыбкой велел мне вытереть глаза и терпеливо, лишь изредка бросая утешительные слова, дождался, пока стихнут рыдания. Вскоре я снова сидела рядом с ним, владея собой: не в отчаянии и пока еще не в одиночестве, не лишенная любви и надежды, не уставшая от жизни и не призывавшая смерть.

– Потеря друга привела вас в отчаяние? – спросил профессор.

– Меня убивало забвение, месье, – ответила я. – Все эти ужасные дни я не слышала от вас ни единого слова и страдала от опасения, что уедете, не попрощавшись!

– Должен ли я повторить то, что сказал Модесте Бек? Вы меня не знаете? Должен ли проявить и доказать свой характер? Вам нужно свидетельство верной дружбы? Без твердой уверенности ваша ладонь не останется в моей ладони, а ваша рука не коснется моего плеча, как надежной опоры? Отлично. Доказательство готово. Я пришел, чтобы оправдаться.

– Говорите что угодно: объясняйте, доказывайте, – теперь я уже могу слушать.

– Тогда прежде всего придется преодолеть вместе со мной немалое расстояние. Я пришел специально, чтобы забрать вас отсюда.

Без единого вопроса, сомнения или тени возражения я снова надела и завязала шляпу.

Месье Эммануэль повел меня по бульварам: несколько раз мы останавливались, садились на расставленные в тени лип скамейки. Он не спрашивал, устала ли я: просто смотрел и делал выводы.

– Какие ужасные дни! – повторил сказанное мной профессор, копируя мои интонации и акцент, словно хотел дать понять, что, как бы хорошо я ни писала на его языке, говорить безупречно никогда не научусь. – Все эти ужасные дни я ни на миг о вас не забывал. Преданные женщины ошибаются, считая себя единственными верными созданиями на свете. До недавнего времени я и сам не смел надеяться, что внушу кому-то глубокое постоянное чувство, но… взгляните на меня.

Я подняла счастливые глаза. Да, в эту минуту они и правда были счастливыми, ибо отражали состояние сердца.

– Все верно, – заключил месье Поль после краткого изучения. – Текст ясен. Преданность начертала его своим железным пером. Процесс записи оказался болезненным?

– Мучительно болезненным, – честно призналась я. – Уберите эту властную руку, месье: больше нет сил терпеть.

– Elle est tout pâle[355], – проговорил он, обращаясь к самому себе. – Cette figure-là me fait mal[356].

– Ах! Неприятно смотреть?

Слова вырвались сами собой, поскольку меня постоянно преследовал страх внешней непривлекательности, и сейчас этот страх проявился особенно настойчиво.

Лицо месье Поля на миг застыло, фиалковые глаза под густыми испанскими ресницами заблестели влагой. Он вздрогнул и проговорил:

– Пойдемте дальше.

– Очень раздражаю вас своим видом? – отважилась повторить я: в эту минуту вопрос казался жизненно важным.

Месье Поль остановился и ответил коротко, со свойственной ему энергией. Ответ мгновенно подчинил, заставил умолкнуть, но в то же время принес глубокую радость и давно забытое спокойствие. С этой минуты я больше не сомневалась, какой меня видит тот, чье мнение определяет судьбу. А какой видит остальной мир… разве не все равно? Является ли подчеркнутое внимание к собственной внешности проявлением слабости? Боюсь, что так. Боюсь, что проявляла постыдную слабость. Однако в эту минуту подчинялась иному импульсу. Должна признаться, что больше всего на свете боялась разочаровать месье Поля и очень хотела его порадовать – хотя бы немного.

Куда мы шли, я не понимала. Путь был долгим, однако показался коротким. Дорога вела по живописным окрестностям, стояла чудесная погода. Месье Эммануэль говорил о предстоящем путешествии, о том, что собирается вернуться через три года, что по возвращении из Гваделупы надеется на полное освобождение от всех обязательств, а потом спросил, что я намерена делать в его отсутствие, и напомнил о моих планах организовать собственную школу. Не передумала ли?

Я ответила, что ни в малейшей степени не отказалась от идеи: напротив, делаю все, чтобы ее реализовать.

– Не хочу оставлять вас на рю Фоссет. Боюсь, что там будете скучать, страдать от одиночества, горевать…

Все это было чистой правдой, однако я заверила его, что постараюсь держаться как можно более стойко.

– И все же, – тихо продолжил месье Поль, – есть и еще одно возражение против вашей нынешней обители. Хотелось бы время от времени писать и сохранять уверенность в точной и безопасной доставке писем, а на рю Фоссет… Короче говоря, наша католическая дисциплина – хотя вполне оправданная и целесообразная – в некоторых обстоятельствах способна привести к злоупотреблениям и даже вредительству.

– Но если вы напишете, – возразила я, – письмо все равно попадет в мои руки, пусть и не сразу. Никто не сможет скрыть его от меня. Я протестантка, месье, и не потерплю унизительной слежки. Ни за что!

– Doucement, doucement[357], – успокоил меня он. – Придумаем какой-нибудь хитрый план, используем свои средства. Не волнуйтесь, все уладим.

Мы, возвращаясь с дальней прогулки, вошли в небольшое предместье с маленькими, прямо-таки кукольными, симпатичными домиками, и Поль поднялся на крыльцо аккуратного строения.

– Сюда.

Он не постучал, а достал из кармана ключ и отпер белую дверь. Я вошла, он – следом, закрыл дверь и повернул в замке ключ. Слуг видно не было. Небольшой, как все в этом доме, вестибюль, радовал чистотой и свежей краской. Коридор завершался увитым виноградной лозой французским окном. Ничто не нарушало умиротворенной тишины.

Распахнув внутреннюю дверь, месье Поль пригласил в салон, или гостиную – совсем крошечную, но очень уютную, с аккуратными нежно-розовыми стенами, натертым воском полом и светлым ковром в центре. Небольшой круглый стол блестел лаком, составляя конкуренцию зеркалу над камином. Мебель тоже была миниатюрной: не диван, а диванчик; шифоньерчик, приоткрытые дверцы которого демонстрировали полки с посудой; французские напольные часы, лампа, статуэтки из китайского фарфора. Нишу окна занимала зеленая подставка с тремя зелеными горшками, в каждом из которых буйно цвело неведомое растение. В одном из углов притаился круглый столик на одной ножке, на мраморной поверхности которого стояла шкатулка для рукоделия, а рядом, в вазочке, благоухали фиалки. В открытое окно залетал ветерок, наполняя комнату свежестью.

– Какое чудесное место! – воскликнула я горячо, и месье Поль улыбнулся, обрадованный моим искренним восхищением.

– Наверное, следовало подождать хозяев? – сказала я шепотом, не решаясь нарушить глубокую тишину, но он возразил:

– Сначала заглянем в другие уголки этой скорлупки.

– А это нормально – ходить по всему дому?

– Да, вполне, – невозмутимо пожал он плечами.

Месье Поль пошел первым: показал крошечную кухню с печкой и плитой, с немногочисленной, но сияющей чистотой медной утварью, столом и двумя стульями. В небольшом буфете обнаружился необходимый набор фаянсовой посуды.

– В гостиной есть кофейный сервиз, – пояснил месье Поль, заметив, что я с интересом рассматриваю шесть глубоких бело-зеленых тарелок, четыре блюда, чашки и кружки в тон.

Поднявшись по узкой свежепокрашенной лестнице, я отважилась заглянуть в две крошечные спальни, совершенно очаровательные, после чего месье Поль предложил вернуться вниз и, остановившись перед внушительной закрытой дверью, извлек из кармана второй ключ, вставил в замочную скважину, повернул и, пропустив меня вперед, с видом факира распахнул дверь.

– Voici![358]

Я увидела просторную комнату – безукоризненно чистую, хотя по сравнению с другими помещениями показавшуюся мне пустой. На голом, тщательно выскобленном полу стояли два ряда зеленых парт и скамеек. Проход между ними вел к подиуму с учительским столом, стулом и школьной доской на стене, на боковой стене висели две карты, на окнах цвели неприхотливые растения. Иными словами, я оказалась в миниатюрном классе – аккуратном, чистом, готовом к работе – и поинтересовалась:

– Значит, это школа? Кто ее содержит? Ни разу не слышала, что в этом предместье есть учебное заведение.

– Не согласитесь ли взять несколько проспектов и распространить от имени моей подруги? – спросил месье Поль, доставая из кармана сюртука стопку карточек и отдавая мне.

Я взяла их и прочитала красиво напечатанное объявление:

«Школа для приходящих учениц. Дом №7,

предместье Клотильд.

Директриса – мадемуазель Люси Сноу».

Что же я сказала месье Эммануэлю?

Некоторые жизненные ситуации с трудом поддаются воспоминанию: яркие моменты, критические события, впечатления, радость, горе при попытке восстановить их в сознании путаются и сливаются подобно спицам быстро крутящегося колеса.

Вспомнить собственные мысли и слова, сказанные в течение последовавших за открытием десяти минут могу не яснее, чем первый год своей жизни. Первое, что осталось в сознании, это торопливая череда вопросов:

– Неужели все это сделали вы, месье Поль? Это ваш дом? Вы его обставили? И заказали объявления? Для меня? Я директриса? Или есть какая-то другая Люси Сноу? Объясните, скажите хоть что-нибудь!

А он молчал, молчал и улыбался – как сейчас ясно вижу счастливое лицо, ясный взгляд сверху вниз.

– Разве такое возможно? Скажите же, мне необходимо знать все! – не унималась я.

Пачка карточек рассыпалась по полу, и он протянул руку, но я, забыв обо всем на свете, тут же крепко сжала его ладонь.

– А вы сказали, что за все эти ужасные дни я ни разу о вас не вспомнил, – заговорил наконец месье Поль. – Бедный старик Эммануэль! Вот какую благодарность получил он за то, что три недели подряд бегал от маляра к мебельщику, от столяра к уборщице, чтобы успеть подготовить новый дом для Люси.

Я не понимала, что делаю: то гладила мягкий бархат обшлага, то саму руку. Покорили его щедрая предусмотрительность, забота и молчаливая, деятельная, активная доброта: проявление неусыпного интереса снизошло подобно небесному благословению, – но больше всего поразил (не побоюсь это признать) нежный взгляд, полный любви. Впрочем, вихрь чувств не помешал задуматься о практической стороне дела, и, воскликнула:

– Сколько хлопот! И сколько денег! У вас были накопления, месье Поль?

– О, деньги, деньги! – рассмеялся профессор. – Множество учебных заведений, где я работал, позволило скопить значительную сумму, вот я и решил потратить часть на подарок самому себе. Мне здесь очень нравится. В последнее время я день и ночь мечтал об этом счастливом часе, а к вам не приходил, потому что не хотел опережать события: как известно, сдержанность не относится к числу моих многочисленных добродетелей. Если бы оказался в вашей власти, вы сразу начали бы задавать вопросы, и не только словами, но и взглядами: «Где были, месье Поль? Чем занимались? В чем заключается ваш секрет?» Под напором перекрестного допроса первая и последняя тайна продержалась бы недолго. А теперь можете жить здесь и заниматься своей собственной школой. Прекрасное занятие на время моего отсутствия. Будете иногда обо мне думать, хранить для меня собственное здоровье и благополучие, а когда вернусь…

Месье Поль умолк.

Я пообещала исполнить все наставления, дала слово работать с полной ответственностью и искренне заверила:

– Стану вашим прилежным подмастерьем, так что, когда вернетесь, получите точный, исчерпывающий отчет. Вы слишком добры, месье!

Не хватало достойных слов, чтобы откровенно выразить нахлынувшие чувства. Жесткая, неподатливая, холодная словно лед речь ломалась и распадалась от чрезмерных усилий, и все же благодетель внимательно меня слушал. Когда он поднял руку, бережно погладил по волосам, легонько коснулся щеки, я поймала ладонь и благодарно прижала к губам. Отныне он стал моим повелителем, и рука эта обладала королевской щедростью. Радость и чувство долга воплотились в сумбурном, сбивчивом выражении почтения и признательности.

День подходил к завершению, на тихое предместье медленно опускался вечер. Месье Поль воззвал к моему гостеприимству: поскольку с раннего утра занимался делами, устал и проголодался, потребовал подать горячий шоколад в своем очаровательном белом с золотом китайском сервизе, – а сам отлучился на некоторое время, чтобы заказать в ресторане необходимую еду. После того как вернулся, он вынес на балкон за французским окном, в тень виноградной лозы, круглый столик и два стула. С какой застенчивой радостью принялась я за исполнение обязанностей хозяйки, подавая закуски и ухаживая за дорогим гостем!

Балкон выходил во двор. Нас окружали сады предместья, а дальше простирались поля. Чистый, мягкий, свежий воздух дарил силы. Над тополями, лаврами, кипарисами и розами поднялась такая безмятежная, прелестная луна, что сердце затрепетало от ее улыбки. Позавидовав сиянию, первая звезда послала напоенный чистой любовью луч. В соседнем большом саду журчал фонтан, и сквозь заросли можно было рассмотреть склонившуюся над играющей водой бледную мраморную статую.

Мы с месье Полем беседовали, и голос его звучал так красиво и так мелодично, что сливался с серебряным шепотом, плеском, музыкальными вздохами, уговорами легкого ветерка, фонтана и листвы в единой гармонии.

Счастливый час, не уходи! Сложи крылья, пригладь оперенье, склони ко мне небесное чело! Белый ангел! Сохрани свой свет, оставь его отражение для грядущих туч, передай радость жизни в наследство тому времени, которое нуждается в утешительном тепле воспоминаний!

Еда наша была простой: горячий шоколад, булочки, тарелка свежей вишни и клубники на зеленых листьях. Оба мы любили легкую пищу, и я, с невыразимым восторгом ухаживая за месье Полем, между делом спросила, знают ли о его свершении отец Силас и мадам Бек.

– Дорогая, о том, что я сделал, не знает никто, кроме нас двоих: чистая радость больше никому не принадлежит, никем не разделена и не осквернена. Честно говоря, не хотелось разглашать свое намерение. В сохранении тайны заключалась особая прелесть. – Месье Поль улыбнулся. – К тому же хотелось доказать мисс Люси, что я все-таки умею молчать, когда надо. Как часто она укоряла меня в недостатке достойной сдержанности и разумной осторожности! Как часто насмехалась, называя все мои тайны секретами Полишинеля!

В снисходительных словах заключалось немало правды: я действительно не жалела его, критикуя как по этому поводу, так и по любым другим – на мой взгляд, достойным критики. Благородный, великодушный, милый, не лишенный слабостей и недостатков человек! Вы заслуживали откровенности и всегда слышали самое честное мнение.

Продолжая расспросы, я захотела выяснить, кому принадлежал дом, кто был моим хозяином, какова арендная плата, и немедленно получила подробный ответ в письменном виде. Месье Поль все предусмотрел и подготовил необходимые документы.

Как я подозревала, дом он не купил, ибо не был склонен к владению недвижимостью: способность к накоплению и сохранению обошла его стороной. Он мог что-то получить, но не сберечь, а потому нуждался в казначее. Оказалось, что дом был арендован у жителя Нижнего города – состоятельного бюргера, как пояснил месье Поль, тут же удивив уточнением:

– Кстати, у вашего друга, мисс Люси; человека, глубоко вас уважающего.

Я с радостью узнала, что дом принадлежит месье Мире – тому самому вспыльчивому, но доброму книгопродавцу, который так любезно усадил меня в парке достопамятной ночью. Выяснилось, что почтенный купец владел в этом предместье несколькими зданиями и требовал умеренную плату: вдвое меньше той, какую назначили бы хозяева подобной недвижимости, расположенной ближе к центру Виллета.

– К тому же, – добавил месье Поль, – даже если удача вам не улыбнется, во что я не верю, то смогу утешиться тем, что вы в хороших руках. Месье Мире лишнего не попросит. Сумму за первый год вы уже накопили, а дальше положитесь на Бога и собственные силы. Но каким образом вы намерены привлечь учениц?

– Нужно распространить проспекты.

– Верно! Чтобы не терять времени, один я вчера отдал месье Мире. Не станете возражать против трех маленьких представительниц буржуазии, его дочек? Они к вашим услугам.

– Месье, вы ничего не забыли. Удивительно! Возражать? Еще чего! Не мечтаю, что на первых порах в мою маленькую дневную школу запишутся аристократки: не расстроюсь, если они вообще не появятся, – а учить дочерей месье Мире – большая честь.

– Кроме них, – продолжил месье Поль, – есть и еще одна ученица, готовая ежедневно приезжать для занятий английским языком. Она богата и будет хорошо платить. Говорю о своей крестнице и подопечной Жюстин Мари Совер.

Что прозвучало в этом имени, в трех коротких словах? До этого мгновения я слушала с искренней радостью и отвечала с живой готовностью, но теперь превратилась в камень, лишилась дара речи. Скрыть впечатление было невозможно, да я и не пыталась.

– Что случилось? – встревожился месье Поль.

– Ничего.

– Как это ничего! Вы сразу побледнели, будто внезапно стало плохо. Скажите же, в чем дело!

Ответить я не смогла.

Он придвинул стул и начал мягко, без раздражения уговаривать признаться, сказать хотя бы слово, однако я хранила ледяное молчание. Терпение его казалось бесконечным.

– Жюстин Мари – хорошая девушка, – пояснил месье Поль спокойно. – Послушная и любезная, хотя и не очень сообразительная. Вам она понравится.

– Думаю, ей не следует сюда приходить, – выдавила я наконец.

– Намерены и вредь говорить загадками? Разве вы ее знаете? Ну вот, опять побледнели, как эта статуя. Доверьтесь Полю Карлосу, откройте свою печаль.

Стул коснулся моего стула, а рука настойчиво развернула меня к нему лицом.

– Вы знаете Жюстин Мари? – повторил месье Эммануэль.

Слетевшее с его губ имя окончательно меня сразило, но не опрокинуло навзничь, а, напротив, безотчетно возбудило, горячей волной промчавшись по жилам: напомнило не только час острой боли, но и долгие дни и ночи мучительной тоски. Как бы близко ни сидел сейчас этот человек, как бы тесно ни переплел свою жизнь с моей, насколько глубоко ни завладел бы умом и сердцем, любое напоминание о возможной сопернице могло встретить только одну реакцию: отчаянное горе, скрыть которое не под силу ни искреннему взгляду, ни правдивому языку.

– Хочу кое-что рассказать, – произнесла я с трудом. – Нет, не так: должна рассказать все.

– Так говорите же, Люси, говорите! Кто готов оценить вас по достоинству, если не я? Кто ваш друг, если не Эммануэль? Слушаю!

Не испытывая недостатка в словах, я поведала о недавнем открытии, но говорила торопливо, едва успевая за потоком мыслей. Вернувшись к проведенной в парке ночи, упомянула о добавленном в напиток снадобье и объяснила, почему и зачем его подсыпали; рассказала, как «успокоительное» средство лишило покоя и сна, выгнало из спальни лихорадочным стремлением скоротать горькие часы на свежем воздухе, на траве, возле глубокой тихой воды, описала праздничный парк: веселую толпу, маски, музыку, фонари, факелы, далекие выстрелы пушек и колокольный звон, – не поскупившись на подробности и заметив, что, увидев его на холме, больше не смогла отвести глаз, наблюдала, слушала, запоминала и делала выводы. Вся история – от начала и до конца – предстала перед месье Полем в правдивой, не приукрашенной умолчанием горечи.

Он не прерывал, а помогал и поддерживал жестами, улыбками, краткими восклицаниями и, примерно в середине повествования сжал мои ладони и с особым выражением заглянул в глаза. Он не стремился меня успокоить, не пытался заставить замолчать, позабыв о собственной теории подавления, к которой обращался, когда я нарушала границы дозволенного. Полагаю, я заслуживала сурового порицания, но часто ли мы получаем по заслугам? Думаю, была достойна наказания, однако Поль Эммануэль проявил снисходительность. Возмутительно, неразумно и эгоистично я запретила Жюстин Мари приближаться к своему порогу, но он лишь восторженно улыбался. До этой минуты я не подозревала, что способна безотчетно поддаться ревности и вести себя высокомерно, грубо, оскорбительно, но он принял меня в благородное сердце такой, какой увидел: со всеми ошибками и недостатками, – а в миг крайнего смятения утешил короткими словами, которые по сей день живут в душе:

– Люси, примите мою любовь. Разделите со мной жизнь. Станьте самой дорогой, единственной на свете.

На рю Фоссет мы возвращались в лунном сиянии. Такая луна восходит только над раем, проникая в тенистые кущи и скользя по тропе божественной, безымянной сущности. Один раз в жизни избранным мужчинам и женщинам позволено вернуться к первым непорочным дням наших великих прародителей, отведать вкус росы священного утра, искупаться в рассветных лучах.

По пути я услышала, что Жюстин Мари Совер с детства пользовалась отеческой любовью месье Поля и с согласия и благословения опекуна вот уже несколько месяцев была обручена с молодым богатым немецким купцом по имени Генрих Мюллер; свадьба планировалась в конце года. Некоторые из родственников и знакомых месье Эммануэля хотели, чтобы он на ней женился, чтобы сохранить богатство в семье, однако сам он считал идею отвратительной и недопустимой.

Когда мы подошли к дому мадам Бек, часы на колокольне Иоанна Крестителя пробили девять. Полтора года назад, примерно в такое же время этот человек наклонился, заглянул в лицо и решил мою участь. И вот сегодня он снова наклонился, посмотрел в глаза и заговорил. Но насколько отличался взгляд, насколько отличались слова!

Месье Поль Эммануэль считал, что я родилась под его звездой, и, наверное, распростер надо мной ее луч, как разворачивают знамя. Когда-то, неведомый и нелюбимый, он казался странным и непривлекательным: невысокий рост, сухая жилистая фигура, угловатость, смуглый цвет лица, черные волосы, вспыльчивый нрав, – теперь же, поддавшись его влиянию, я ставила его превыше всего человечества, жила его любовью, высоко ценила благородный ум и доброе сердце.

Мы расстались: он произнес слова клятвы и простился со мной, – а на следующий день его корабль вышел в море.

Глава XLII

Конец

Человек не способен пророчествовать. Любовь не оракул. Страх порой напрасно распаляет воображение. Ах, эти годы разлуки! Сколько тревожных минут и часов пережила я за время долгого ожидания! Казалось, они принесут неизбежное, как смерть, горе. Я понимала природу движения мира и не сомневалась в грядущих испытаниях. Джаггернаут[359] вез на своей зловещей колеснице мрачный груз. Завидев его приближение, заметив, как широкие колеса погружаются в попранную землю, я – смиренная жертва – заранее ощутила холод уничтожения.

Удивительно, но все же справедливо и доказано многими параллелями жизненного опыта, что тяжкие предчувствия стали единственными – да, почти единственными – страданиями. Величественный Джаггернаут на величественной колеснице надменно, шумно и зловеще проехал мимо. Подобно промелькнувшей по небу тени в полдень миновал мой дом, оставив после себя лишь холодную дымку. Я подняла голову: колесница унесла демонического седока прочь, а смиренная жертва осталась жить.

Месье Эммануэль отсутствовал три года. Поверьте, читатель: это время стало самым счастливым в моей жизни. Заметили парадокс? Так слушайте: я открыла школу и принялась за дело. Работала упорно, так как считала необходимым оправдать доверие и, с Божьей помощью, представить хорошие результаты. Появились ученицы – сначала дочери бюргеров, а потом и девочки из знатных семейств. Примерно в середине второго года судьба неожиданно подарила дополнительную сотню фунтов: однажды из Англии пришло письмо с этой суммой. Деньги прислал мистер Марчмонт – родственник и наследник моей дорогой покойной госпожи. Выздоравливая после опасной болезни, он решил таким способом задобрить судьбу. Очевидно, в бумагах усопшей упоминалось имя Люси Сноу. Адрес ему дала миссис Баррет. Я не стала выяснять, по какому именно поводу возникли угрызения совести: с благодарностью приняла деньги и сразу пустила в дело.

Сто фунтов помогли арендовать соседний дом, но я даже не подумала отказаться от того милого особнячка, который выбрал месье Поль, от того очаровательного уголка, где оставил меня и рассчитывал найти. Отныне дневная школа превратилась в пансионат; новое заведение также познало успех и процветание.

Секрет достижений заключался отнюдь не во мне самой, не в моей одаренности и деловой хватке, а в благоприятном стечении обстоятельств, восхитительно изменившейся жизни и вдохновляющей легкости сердца. Пружина плодотворной работы скрывалась далеко за морем, на цветущем индийском острове. На прощание я получила богатое наследство – мысль о настоящем, надежду на будущее, стимул для настойчивого, деятельного, терпеливого и отважного продвижения по дороге жизни, – а потому просто не имела права подвести благодетеля и пасть духом. Теперь уже ничто не могло меня расстроить, испугать, повергнуть в уныние или рассердить. Все вокруг радовало, даже мелочи обладали очарованием.

Не думайте, что благодатный огонь сам себя поддерживал или питался исключительно завещанной надеждой и прощальным обетом. Щедрый попечитель исправно поставлял топливо. Я была избавлена и от холода, и от сомнений. Мне не приходилось страдать от томительного ожидания и скудости общения. Каждый корабль доставлял желанное письмо. Месье Поль писал так же щедро, как давал и любил: с безграничной душевной полнотой и искренностью, – писал, потому что любил писать; ничего не сокращал, потому что не хотел сокращать. Просто садился за стол, брал перо и бумагу и начинал беседовать с Люси, которую любил нежно и преданно. В нем не было ни капли притворства, неискренности, лукавства. Извинения никогда не слетали с его губ и не обрекали перо на трусливые уловки и презренные оправдания. Письма не таили среди слов ни камней, ни объяснений – ни скорпионов, ни разочарований. Простые строки предлагали лишь настоящую пищу, которая насыщала, и чистую воду, которая освежала.

Испытывала ли я благодарность? Видит бог! Не сомневаюсь, что любое живое существо, окруженное столь искренней любовью и заботой, столь благородным и постоянным вниманием, не способно чувствовать ничего иного, кроме глубокой благодарности.

Преданный своей религии (в нем не было того вещества, из которого сделано легкое отступничество), Поль Эммануэль оставил мне мою собственную чистую веру. Не дразнил и не искушал, а произнес в своей искренней манере: «Оставайся протестанткой, моя маленькая английская пуританка, твой протестантизм мне мил. Принимаю его суровое обаяние. Не могу смириться с ритуалами, но для Люси это единственно верное учение».

Римское католичество, как ни старалось, не смогло пропитать его фанатизмом и нетерпимостью; Святая Церковь, как ни старалась, не смогла сделать из него настоящего иезуита. Он родился честным человеком, а не лжецом; простодушным, а не хитрым; свободным, а не рабом. Мягкость сделала его податливым в руках священника. Привязанность, преданность, искренний религиозный энтузиазм порой затмевали добрый взгляд, заставляли отворачиваться от справедливости ради выполнения навязанной работы, обслуживания чужого эгоизма, но эти недостатки настолько незначительны, так дорого обходятся владельцу, что, возможно, со временем превратятся в сокровища.

И вот прошло три года, наступила осень, и я надеялась увидеть месье Поля Эммануэля до наступления ноябрьских туманов. Школа процветает, дом готов к встрече: я собрала небольшую библиотеку, заполнила шкафы книгами, которые он мне оставил. Из любви к нему (сама я никогда не испытывала желания копаться в земле) посадила и вырастила милые его сердцу растения (некоторые все еще цвели). Когда он уезжал, мне казалось, что я его люблю, но теперь могу сказать, что он стал моим.

Солнце минует точку осеннего равноденствия, дни становятся короче, листья увядают, но… Он возвращается!

По ночам на землю опускаются заморозки, ноябрь преждевременно насылает мрачные холодные туманы, ветер по-осеннему стонет, но… Он возвращается!

Небо темнеет и нависает все ниже. С запада надвигается буря. Тучи принимают странные формы арок и обширных полукружий.

По утрам природа приобретает редкое великолепие, сияя королевским пурпуром. Небеса горят неугасимым пламенем: яростью готовы затмить битву, а кровавыми отсветами посрамить победу в ее святой гордости. Знаки неба мне понятны: читаю их с детских лет. Господи, храни этот корабль! Не дай ему погибнуть!

Ветер меняется на западный. Умолкни, умолкни, стучащийся в окна банши – предвестник смерти! Буря разрастается, набирает силу, воет и истошно кричит. Всю ночь хожу по дому, но разве мне по силам унять порывы стихии? С каждым часом гнев природы разыгрывается все мятежнее. К полуночи встревоженные, лишенные сна свидетели с ужасом слышат дикий юго-западный шторм. С безумной яростью шторм бушует семь дней подряд и стихает, лишь завалив Атлантику останками погибших кораблей, насытив пучину всем, что было живого на палубах и в трюмах. Жестокий ангел разрушения завершил безупречную работу и только после этого удовлетворенно сложил крылья, взмахами которых породил бурю.

Мир, замри! Тысячи рыдающих и молящихся на берегу людей прислушивались в надежде уловить голос Господа, но тогда этот голос не прозвучал, а когда настала тишина, многие страждущие не смогли ощутить возвращение покоя. Когда из-за туч показалось солнце, для некоторых безутешных глаз свет стал ночью!

Здесь остановимся. Остановимся немедленно. Сказано достаточно. Не станем тревожить нежное доброе сердце, подарим надежду мирному воображению. Пусть ум и душа познают восторг возрожденной из черного ужаса радости, счастье избавления от гибели, чудесное воскрешение из мертвых, завершающий аккорд возвращения. Пусть нарисуют картину брачного союза и долгой счастливой жизни.

Мадам Бек преуспевала до конца своих дней, как и отец Силас. Мадам Вальравен скончалась, завершив девяностый год земного существования. На этом прощаюсь.

Примечания

1

Христианин и Верный – персонажи аллегорического романа английского писателя Джона Беньяна (1628–1688) «Путь паломника». – Примеч. ред.

2

По велению Божию для вразумления ветхозаветного пророка Ионы за одну ночь выросло дерево. – Примеч. ред.

3

Прекрасные девушки! (нем.)

4

Учительницах, профессорах, ученицах (фр.).

5

К черту (фр.).

6

Иов – библейский персонаж, на которого, чтобы укрепить его веру и терпение, Бог наслал все возможные бедствия, в том числе и полную нищету. – Примеч. ред.

7

К счастью, умею справляться сама (фр.).

8

«Не в четырех стенах – тюрьма…» – цитата из стихотворения английского поэта Ричарда Лавлейса (1618–1658) «Послание Альтее из тюрьмы» (пер. В. Орла). – Примеч. ред.

9

Англичанка (фр.).

10

Что вы делаете? Это мой чемодан! (фр.)

11

Никто, кроме англичанок, не согласится на такую работу (фр.).

12

Какие бесстрашные женщины! (фр.)

13

И что скажете? (фр.)

14

Ну… много чего (фр.).

15

Что ж! Кузина, все равно это станет благим деянием (фр.).

16

Добрый вечер (фр.).

17

Вечерней молитвы (фр.).

18

Настоящий кашемир (фр.).

19

Детская (фр.).

20

Горничная (фр.).

21

Намек на Игнасио Лайолу, главу испанской инквизиции. – Примеч. ред.

22

Для бедных (фр.).

23

Признайтесь, вы действительно считаете себя слишком слабой? (фр.)

24

Вперед (фр.).

25

Хорошо! (фр.).

26

Это уроженки Лабаскура – дерзкие, свободные, порывистые и оттого немного строптивые (фр.).

27

Это правда (фр.).

28

Девушка (фр.).

29

Няня (фр.).

30

С невозмутимым видом (фр.).

31

Хорошо (фр.).

32

Это пойдет (фр.).

33

Я несколько раз солгала (фр.).

34

Господи, как это трудно! Не хочу. Это слишком меня раздражает (фр.).

35

Потому что, когда умрете, сразу попадете в ад (фр.).

36

Вы в это верите? (фр.)

37

Конечно, верю: об этом все говорят; к тому же так сказал священник (фр.).

38

Чтобы обеспечить себе спасение наверху, нужно сгореть на этом свете (фр.).

39

Так себе (фр.).

40

Этого достаточно (фр.).

41

Чрезвычайно (фр.).

42

Говорят (фр.).

43

Красив, но скорее как мужчина, чем юноша (фр.).

44

Небесно-голубой пояс (фр.).

45

Гарнитур (фр.).

46

Экипаж для мадемуазель Фэншо! (фр.)

47

Послушайте, дорогая ворчунья! (фр.)

48

Вовсе нет! Я его королева, но он не мой король (фр.).

49

Мыслители, люди глубокие и страстные не в моем вкусе (фр.).

50

Понимает милые шутки и легкое кокетство! (фр.)

51

Да здравствуют радости удовольствия! Долой великие страсти и строгие добродетели! (фр.)

52

Люблю своего прекрасного полковника. Никогда не полюблю его соперника. Никогда не стану женой буржуа! (фр.)

53

Их будущее (фр.).

54

Осторожнее, дитя мое! (фр.)

55

Как надоедлива эта Дезире! Как ядовит это ребенок! (фр.)

56

Дезире нуждается в особом надзоре (фр.).

57

У ребенка сломана кость (фр.).

58

И пусть кто-нибудь немедленно найдет фиакр (фр.).

59

Это подойдет лучше (фр.).

60

Спасибо, мадам: очень хорошо, прекрасно! (фр.)

61

Вот надлежащее хладнокровие, в тысячу раз ценнее неуместной чувствительности (фр.).

62

Пансионате для барышень (фр.).

63

Прямоты и откровенности доброй женщины (фр.).

64

Бедный доктор Жан! Такой милый молодой человек! Лучшее в мире существо! (фр.)

65

Впрочем (фр.).

66

Вот и все! (фр.)

67

Свежий ветерок, Венеция (фр.).

68

Слишком добра (фр.).

69

Сладкой воды (фр.).

70

Запретная аллея (фр.).

71

Видите, как она чистоплотна, эта мадемуазель Люси? Значит, вам нравится эта аллея, мисс? (фр.)

72

Верно! (фр.)

73

Иаиль, Сисара – персонажи ветхозаветной Книги судей. – Примеч. ред.

74

Той, что в сером платье (фр.).

75

Любовной запиской (фр.).

76

Настоящая британская недотрога, как вы говорите – подобие чудовища, – суровая и грубая, словно старый капрал-гренадер, и несговорчивая, как монахиня (фр.).

77

Серое платье, соломенная шляпа (фр.).

78

Что за вздор! Здесь никого нет (фр.).

79

Скандал (фр.).

80

Вечерним ветерком (фр.).

81

Какая прекрасная ночь! (фр.)

82

Разве не чудесно? Такой свежий воздух! (фр.)

83

Доброго вечера, моя милая подруга; сладких снов! (фр.)

84

Вечерние занятия (фр.).

85

Религиозного чтения (фр.).

86

Речь идет о повести Гофмана (1776–1822) «Состязание певцов». – Примеч. ред.

87

Моз Хедриг, сержант Босуэл – герои романа В. Скотта (1771–1832) «Пуритане (1816). – Примеч. ред.

88

Постели ангелов (фр.).

89

Марибская плотина в Йемене. О ее разрушении упоминается в коранической суре «Саба». – Примеч. ред.

90

У этого ребенка постоянно держится температура (фр.).

91

Доктор Джон недавно осматривал? Нет, правда? (фр.)

92

Чтобы немного прокатиться в фиакре (фр.).

93

Прогулки (фр.).

94

Вопреки маме и доктору (фр.).

95

У малышки ничего нет, не так ли? (фр.)

96

Ничего серьезного (фр.).

97

Хорошо! (фр.)

98

Простуда (фр.).

99

Но ведь (фр.).

100

Ах, так! (фр.)

101

Значит, под этим ничего не кроется: ни тайны, ни, например, любовной интрижки? (фр.)

102

Не больше, чем в моей руке (фр.).

103

Какая жалость! (фр.)

104

А я только начала что-то воображать (фр.).

105

Право же! Ошиблись в расчетах (фр.).

106

Простужена (фр.).

107

Прогулке в фиакре (фр.).

108

Хорошо знаю, что она не обладает ни принципами, ни, возможно, нравственностью (фр.).

109

Ее поведение в классе всегда прилично и даже исполнено некоторого достоинства: этого вполне достаточно. Ни ученицы, ни родители дальше не заглядывают, а следовательно, и мне большего не требуется (фр.).

110

Доброта (фр.).

111

Гримасой (фр.).

112

Быстрее! (фр.)

113

Хорошо! Две-три серебряные ложки и столько же серебряных вилок (фр.).

114

Послушайте! (фр.)

115

Вы всего лишь куклы (фр.).

116

Ни у кого из вас нет страсти. Неужели ничего не чувствуете? Ваше тело состоит из снега, ваша кровь сделана изо льда! А я вижу, что все это горит, все наполнено жизнью, воодушевлением! (фр.)

117

С удовольствием (фр.).

118

Парикмахер (фр.).

119

Такой грустной, такой унылой (фр.).

120

Прилично, благопристойно (фр.).

121

Приличие и благопристойность (фр.).

122

Что касается Сен-Пьер, то она похожа на старую кокетку, изображающую наивную простушку (фр.).

123

Вот она! Я ее узнал: это англичанка. Ладно, что поделаешь. Все англичанки такие же тихони – она мне поможет, иначе будет худо (фр.).

124

Возможности (фр.).

125

Видит бог: обычно ненавижу их как чуму (фр.).

126

Да (фр.).

127

Быстро за работу! (фр.)

128

Пойдет! (фр.)

129

Я все слышал. Это очень хорошо. Еще раз! (фр.)

130

И побольше гримас. Долой робость! (фр.)

131

В конце концов, она все сказала (фр.).

132

До свидания! (фр.)

133

Да! В чем дело, мадемуазель? (фр.)

134

Я очень голодна (фр.).

135

Как, вы голодны? А полдник? (фр.)

136

Ах, верно! (фр.)

137

Отлично! (фр.)

138

Не правда ли, красиво? (фр.)

139

К порядку, тише! (фр.)

140

Щеголь (фр.).

141

Моя дорогая, прекрасная англичанка! (фр.)

142

Смелей, друг мой! Немного хладнокровия, немного самоуверенности, месье Люсьен, и все пройдет хорошо (фр.).

143

Возможно, вы даже лучше, чем положительный герой, хотя это несправедливо (фр.).

144

Прекрасной блондинкой (фр.).

145

Хорошенькой брюнеткой (фр.).

146

Этой великолепной девушкой с черными как смоль волосами (фр.).

147

Да что вы! (фр.)

148

Не пройдете мимо меня иначе, чем через мой труп, и не потанцуете ни с кем, кроме молодой монахини из сада (фр.).

149

Уходите, уходите быстрее! (фр.)

150

Это он (фр.).

151

Этого достаточно: не хочу его (фр.).

152

Итак, собираетесь завтра властвовать, как королева, вместо меня? Несомненно, заранее предвкушаете восторг господства. Иначе непонятно, с какой стати так сияете, маленькая карьеристка! (фр.)

153

Особенно красиво (фр.).

154

Как вы суровы, месье! (фр.)

155

Я принял к сведению (фр.).

156

Хорошее произношение? (фр.)

157

Дайте руку (фр.).

158

Пс. 87:16 – Примеч. ред.

159

Святой отец, я протестантка (фр.).

160

Фенелон Франсуа (1651–1715) – французский писатель, архиепископ, приверженец идеи просвещенной монархии. – Примеч. ред.

161

Бедреддин Махмуд Симави (1369–1420) – суфийский шейх, богослов, юрист, мистик, объявивший себя пророком. – Примеч. ред.

162

Титания – королева фей, супруга Оберона.

163

Боттом – зд.: чудовище.

164

Джон Булль (букв. – Джон Бык) – кличка, собирательный образ типичного англичанина.

165

Великолепным местом (фр.).

166

Настолько достойных, любезных и респектабельных (фр.).

167

Его матушки – достойной хозяйки замка (фр.).

168

Около 102 кг (1 стоун – 6, 35 кг). – Примеч. ред.

169

Что вы здесь делаете? (фр.)

170

Развлекаетесь! Каким же образом, позвольте спросить? Но для начала доставьте удовольствие вас поднять: примите мою руку, и отойдем в сторону (фр.).

171

Что за странные женщины эти англичанки! (фр.)

172

Молчите и сидите здесь – здесь! (фр.)

173

Но, мадемуазель, сидите и не двигайтесь – слышите? – до тех пор, пока за вами не придут или пока я не разрешу выйти (фр.).

174

Какой тоскливый угол, и какие безобразные картины! (фр.)

175

«Жизнь женщины» (фр.).

176

«Невеста» (фр.).

177

«Молодая мать» (фр.).

178

«Вдова» (фр.).

179

В самом деле? Грош вам цена! (фр.)

180

Это ничего не значит (фр.).

181

Великолепная женщина: стать императрицы, фигура Юноны – однако не хотел бы я иметь такую особу ни женой, ни дочерью, ни сестрой. А вы не смейте бросить в ее сторону ни единого взгляда (фр.).

182

Воплощением сладострастия (фр.).

183

В пользу бедных (фр.).

184

Большой умницей (фр.).

185

«Векфильдский священник» – роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774), отличающийся простотой стиля и языка.

186

Неверной Изабели (фр.).

187

Радамант – в древнегреческой мифологии сын Зевса и Европы, один из судей Аида. – Примеч. ред.

188

Нево – гора, на которой, по библейскому сказанию, умер Моисей. Перед смертью Бог показал ему с вершины Нево землю обетованную. – Примеч. ред.

189

Мадемуазель, вы печальны (фр.).

190

Месье, имею право (фр.).

191

Вы больны сердцем и душой (фр.).

192

Простите, мадемуазель (фр.).

193

Как мадемуазель прилежна! (фр.)

194

Синий чулок (фр.).

195

Гигантские шаги (фр.).

196

«Раз, два, три» (фр.).

197

Милая подруга (фр.).

198

Суровый ангел (фр.).

199

Слава богу! (фр.).

200

Британской медведицей (фр.).

201

Вот, это вам (фр.).

202

Маленьких учительниц (фр.).

203

Великобритании (фр.).

204

Намерены меня оскорблять? (фр.)

205

Довольно, довольно! (фр.)

206

Не так ли? (фр.)

207

Молодость проходит быстро (фр.).

208

Известно, что это за друг. До свидания, мадемуазель! (фр.)

209

Отлично вижу, что насмехаетесь и надо мной, и над моими действиями (фр.).

210

Конечно, душенька, если хотите, даже две (фр.).

211

Симпатичное личико (фр.).

212

Тонкость, проницательность (фр.).

213

Риммон – арамейское или сирийское божество, сходное с греческим Адонисом. – Примеч. ред.

214

Вас ждут в гостиной! (фр.)

215

Саладин (1138–1193) – египетский султан, возглавлявший борьбу мусульман против крестоносцев. – Примеч. ред.

216

Библейское место, где впавшие в идолопоклонство жители могли приносить в жертву детей; геенна. – Примеч. ред.

217

Русский князь (фр.).

218

Выражение «бармецидов пир» означает видимость щедрости и радушия, пир, на котором нет еды (пришло из «Тысячи и одной ночи»). – Примеч. ред.

219

По отношению к большому Жану? (фр.)

220

Из песни Р. Бернса (1759–1796) «Старая дружба»(пер. С. Маршака).

221

Да-да, моя дорогая: разрешаю всем сердцем и душой. Ваш труд в моем доме всегда вызывает восхищение, он полон старания и скромности: вы заслужили право на развлечение и отдых. Что же касается выбора знакомых, то я вполне согласна: он мудр и достоин всяческих похвал (фр.).

222

В английском характере присутствует нечто замечательное (фр.).

223

Не знаю как, но англичане по крайней мере обладают идеями в дружбе, в любви, во всем – во всяком случае, нет необходимости за ними присматривать (фр.).

224

Именно это и сделаю (фр.).

225

Витающей в облаках (фр.).

226

Преданности (фр.).

227

Сосредоточенности (фр.).

228

Ругательство, бранное выражение (фр.).

229

Проклятая (фр.).

230

Позвать свою дочь, Богоматерь, вели,

Уже я изведала счастье земли,

Уже отжила, отлюбила! (нем.) —

Пер. Н. Чуковского

231

Что скажете? (фр.)

232

Маленькая кошка, сладострастная кокетка! Выглядите грустной, покорной, задумчивой, но на самом деле совсем не такая: это я вам говорю. Дикарка! В душе бушует пламя, в глазах сверкают молнии! (фр.)

233

Да, у меня в душе бушует пламя, и так должно быть! (фр.)

234

Высокий самодовольный англичанин (фр.).

235

Мой друг, я вас прощаю (фр.).

236

Хорошо! Уже показался свет! Теперь скажите «мой друг»! (фр.)

237

Месье Поль, я вас прощаю (фр.).

238

Нокс Джон (1505 или ок. 1514–1572) – основатель пресвитерианской церкви в Шотландии и ярый противник шотландской королевы-католички Марии Стюарт. – Примеч. ред.

239

Господи! Господи! Что со мной будет? Месье меня убьет, это точно; ведь он уже сердится! (фр.)

240

Мадемуазель Ла Малль, к фортепиано! (фр.)

241

Еще чего! Ходить по классу запрещено. Любая из вас, кто откроет эту дверь или пройдет по отделению, будет повешена – даже сама мадам Бек! (фр.)

242

Уф! Я больше не могу!

243

Что вам от меня нужно? (фр.)

244

Месье, желаю невозможного, поистине невероятного (фр.).

245

Вот так я лишился своих очков! (фр.)

246

Сильной женщины, ужасной англичанки, маленькой разрушительницы (фр.).

247

Не беспокойтесь (фр.).

248

Не хотите сидеть со мной рядом. Держитесь высокомерно, а меня считаете парией. Пусть так! Я все устрою! (фр.)

249

Все встаньте! (фр.)

250

Достаточное расстояние? (фр.)

251

Месье виднее (фр.).

252

Отлично знаете, что это не так. Сами создали такое расстояние: я даже руки не приложил (фр.).

253

Драмой Уильяма Шекспира, фальшивого идола (фр.).

254

Этих безбожных глупцов, англичан (фр.).

255

Замолчите! Немедленно! (фр.)

256

Вспыльчива как порох! (фр.)

257

Горячность (фр.).

258

Страстность (фр.).

259

Цветом лица, как у девушки (фр.).

260

Более-менее приличным носом (фр.).

261

Вышитые воротнички (фр.).

262

Еще более безвкусной (фр.).

263

Безделушек (фр.).

264

Светских фасонов (фр.).

265

Монашеский (фр.).

266

Серый, как пыль (фр.).

267

Лента сойдет! (фр.)

268

Шелковое платье (фр.).

269

1 Получить немного удовольствия (фр.).

270

Добрый день, подруги мои (фр.).

271

Это все? (фр.).

272

Девушками (фр.).

273

Тогда меня там не будет (фр.).

274

Пусть так! (фр.)

275

Поль Карл Эммануэль, я тебя презираю, мой мальчик! (фр.)

276

Сноу от англ. snow – снег.

277

Сохрани вас Господь! (фр.)

278

Действительно безупречен (фр.).

279

Задушенной (фр.).

280

Сталь Луиза Жермена де (1766–1817) – французская писательница, романтик, проповедник свободы личности. – Примеч. ред.

281

Хорошая и не слишком слабая (фр.).

282

Слабой (фр.).

283

До чего же он хорош, этот молодой доктор! Какие глаза, какой взгляд! Держитесь! Мое сердце взволновано! (фр.)

284

Этой нахальной служанке, этому бесстыдному существу (фр.).

285

Она не сказала ничего, кроме правды (фр.).

286

Ах, вы полагаете? (фр.)

287

Несомненно (фр.).

288

Мифическая гора Гиметт находилась недалеко от Афин, и ей покровительствовала сама богиня Афина. Считалось, что мед с Гиметта обладает чудодейственными свойствами. – Примеч. ред.

289

Меня это не касается, об этом я не беспокоюсь (фр.).

290

Маленькая лакомка! (фр.)

291

Дьявольская надменность (фр.).

292

Ясно вижу вас (фр.).

293

Советую не упрямиться (фр.).

294

Что это такое? Издеваетесь надо мной? (фр.)

295

А-а-а! Розовое платье! (фр.)

296

Мадемуазель Люси кокетлива, как десяток парижанок (фр.).

297

Никогда не встречал подобной англичанки. Что за шляпа, что за перчатки, что за ботинки! (фр.)

298

Смелее! Честно говоря, я совсем не сержусь, а может быть, даже доволен, что ради моего праздника все одеваются так красиво (фр.).

299

Но мое платье нельзя назвать красивым, месье, – разве что приличным (фр.).

300

Люблю приличие (фр.).

301

Лес и узкие тропинки (фр.).

302

Скупыми хозяйками (фр.).

303

Дайте руку! (фр.)

304

Сестричка (фр.).

305

Но ведь я отношусь к вам очень строго, очень требовательно (фр.).

306

Где мадемуазель Люси? (фр.)

307

Она в кровати (фр.).

308

Прощайте! До свидания! (фр.)

309

Набор (фр.).

310

Фадмор – город, который, по библейскому сказанию, построил в пустыне царь Соломон. – Примеч. ред.

311

Что вам от меня нужно? (фр.)

312

А что касается ее поздравлений, то просто смешно! (фр.)

313

Тогда вы должны знать моего благородного ученика, моего Поля! (фр.)

314

Мир вам (лат.).

315

Она забавна, не так ли? (фр.)

316

О странная маленькая горбунья! (фр.)

317

Только представьте, что она меня ненавидит, так как считает, что я влюблена в кузена Поля; этого маленького богомольца, который не отважится выйти из дома без одобрения духовника! (фр.)

318

Особе довольно глупой, по моему убеждению (фр.).

319

Чистым, как лилия, по его словам (фр.).

320

Забудьте о волхвах, горбуньях, а особенно о профессорах, – и доброго вам вечера! (фр.)

321

Мирабо Оноре Габриель Рикети (1749–1791) – деятель Французской революции, сторонник конституционной монархии, лидер крупной буржуазии. – Примеч. ред.

322

Фарамонд (365–430) – мифический предок Мервинов, король. – Примеч. ред.

323

Ничего не знаю (фр.).

324

Мы действуем в интересах правды. Мы не хотим вас оскорбить (фр.).

325

Иоав – библейский военачальник, командовавший всеми войсками царя Давида. – Примеч. ред.

326

Насмешливая и бессердечная девчонка (фр.).

327

А вы, мадемуазель? Вы – чистенькая неженка, к тому же ужасно бесчувственная (фр.).

328

Живу в норе! (фр.)

329

Сам заправляю постель и занимаюсь хозяйством (фр.).

330

А потом? (фр.)

331

Разве не так? (фр.)

332

Маленькая упрямица (фр.).

333

Неловкая! (фр.)

334

Достаточно! (фр.)

335

О, до чего же обидно! (фр.)

336

О Господи! Будь милосерден ко мне, грешному! (фр.)

337

Воплощением ума и грации (фр.).

338

Быт. 49:25 – Примеч. ред.

339

Как сладок отдых! Как драгоценно спокойное счастье! (фр.)

340

Добрая маленькая подруга, нежная утешительница! (фр.)

341

Как вы бледны! Должно быть, очень больны, мадемуазель! (фр.)

342

Где же они, почему не идут? (фр.)

343

Месье и мадам, где Жюстин Мари? (фр.)

344

Вот она! (фр.)

345

Вот идет Жюстин Мари! (фр.)

346

Мой дядюшка (фр.).

347

Моя тетушка (фр.).

348

Малышка мне поможет, не так ли? (фр.)

349

Конечно, помогу от всего сердца. Делайте со мной все, что хотите, крестный (фр.).

350

Совращение малолетней (фр.).

351

Оставьте меня! (фр.)

352

Уйдите отсюда! (фр.)

353

Женщина! (фр.)

354

Удалитесь немедленно! (фр.)

355

Она очень бледна (фр.).

356

Это расстраивает (фр.).

357

Тише, тише (фр.).

358

Вот! (фр.)

359

Вымышленный злодей; термин, который используют для описания проявления слепой непреклонной силы. – Примеч. ред.

Content

Шарлотта Бронте
Виллет
Роман

Глава I Бреттон

Глава II Полина

Глава III Игра

Глава IV Мисс Марчмонт

Глава V Переворачивая страницу

Глава VI Лондон

Глава VII Виллет

Глава VIII Мадам Бек

Глава IX Исидор

Глава X Доктор Джон

Глава XI Комната привратницы

Глава XII Шкатулка

Глава XIII Несвоевременное чихание

Глава XIV Именины мадам Бек

Глава XV Долгие каникулы

Глава XVI Доброе старое время

Глава XVII Терраса

Глава XVIII Мы ссоримся

Глава XIX Клеопатра

Глава XX Концерт

Глава XXI Реакция

Глава XXII Письмо

Глава XXIII Вашти

Глава XXIV Месье Бассомпьер

Глава XXV Маленькая графиня

Глава XXVI Похороны

Глава XXVII Отель «Креси»

Глава XXVIII Лента для часов

Глава XXIX Именины месье Поля Эммануэля

Глава XXX Месье Поль Эммануэль

Глава XXXI Дриада

Глава XXXII Первое письмо

Глава XXXIII Месье Поль исполняет обещание

Глава XXXIV Малевола

Глава XXXV Братство

Глава XXXVI Яблоко раздора

Глава XXXVII Солнечный свет

Глава XXXVIII Туча

Глава XXXIX Старые и новые знакомые

Глава XL Счастливая пара

Глава XLI Пригород Клотильд

Глава XLII Конец

Примечания