Ребров Михаил Фёдорович

Сергей Павлович Королев

КЛЮЧИ К ЛЕГЕНДЕ

Предваряя эту книгу

В нашей истории многое, увы, забыто, а нынешнему поколению и вообще неведомо. И о людях, и о событиях. Относится к таковым, в частности, и дерзновенный прорыв человека в космос. Не будет преувеличением сказать, что тех, кто вообще что-либо слышал о проектах 40-х и 50-х годов, о, казалось бы, фантастических замыслах, победах и поражениях на этом трудном пути, о драме людей и идей, — образно говоря, единицы. И это при том, что о лидере практической космонавтики академике Сергее Павловиче Королеве написано немало — книги, поэмы, статьи, сборники творческого наследия, есть фильмы, пьесы… Но во всех публикациях о главном конструкторе первых ракетно-космических систем много купюр, белых пятен, вызванных секретностью этого человека и его работы. Даже статьи свои Королев подписывал псевдонимом «Профессор К. Сергеев». А там, где указывалась его должность, фамилия отсутствовала. Таков был порядок, установленный службой режима. Умолчание и сокрытие рождали легенды, слухи, домыслы, порою злобные и откровенно лживые.

Но даже и недруги признавали его организаторский талант, эрудицию, живой аналитический ум, феноменальную память, поразительную работоспособность.

И все-таки, если попробовать выделить в человеке то самое главное, что легло в основу многих его задумок и дел, то надо сказать: крупнейший ученый и выдающийся конструктор умел и любил мечтать, обгоняя время, забегая вперед своего века…

Представьте, ему было всего два года, когда в небе появились первые, хрупкие и неуклюжие, сделанные из дерева и полотна самолеты-этажерки. Он переступил порог школы, когда далеко не в каждый город можно было попасть по железной дороге. Его юность совпала с разрухой, нанесенной стране гражданской войной, когда не было в достатке ни научных, ни инженерных кадров. И вот этот самый человек с первых самостоятельных шагов дерзнул замахнуться на космический полет, мечтал о прорыве к звездам.

Наивность, сумасбродство? А может быть, иное — осознанная вера в силу человеческого разума, непокорность духа? Гении жили во все времена. Это и мудрейший Архимед, и легендарный Леонардо, и прозорливый Коперник, и великий Ньютон, могучие самородки Кулибин и Циолковский, чарующий Чайковский… Королев из той же «породы». Он изведал счастье, доступное немногим, — осуществил мечту, которая в годы его юности, да и много позже, казалась не просто фантастической и иллюзорной, а несбыточной в нашем XX веке.

Он не был одиночкой. Говоря словами поэта, «их было много на челне». Но он, Королев, вел этот «челн», был капитаном команды, впередсмотрящим, указывал маршрут. И, как вспоминают те, кто работал с ним, знал его многие годы, наверное, самым важным в характере Королева была его способность «заглядывать за горизонт». Его мечты больше походили на реальные прогнозы, и, может быть, поэтому он охотно делился ими с окружающими его людьми. Доверие и уважение сотрудников к Королеву основывались прежде всего на том, что свои мечты он превращал в конкретную программу действий и был самым активным исполнителем этой программы.

В 1934 году Воениздат выпустил в свет книгу молодого инженера Королева «Ракетный полет в стратосфере». К. Э. Циолковский отозвался о ней так: «Книжка разумная, содержательная и полезная…» Завершал свои суждения Сергей Павлович словами: «Мы уверены, что в самом недалеком будущем ракетное летание широко разовьется и займет подобающее место в системе социалистической техники…» Это было не пророчество, а убеждение. Оно делало его счастливым, он шел к цели, пробивался, перешагивал через преграды, не отступал.

Разные люди говорили и писали о нем по-разному. И это естественно. И в то же время оценки Королева как личности, попытки не только воссоздать портрет конструктора на фоне ОКБ, полигона, рабочих совещаний, но и раскрыть его внутренний мир, «кусочки жизни» во многом совпадали. «Это был человек необыкновенной и в то же время очень обыкновенной судьбы, — писал о нем М. В. Хвастунов. — По его судьбе, по его характеру можно составить представление о тех, кому наша космонавтика во многом обязана своими успехами. Он типичный представитель великой армии российских ученых, штурмующих космос. И в то же время это человек необыкновенный. Он не рядовой этой армии, он ее руководитель, командарм. Он прошел в ней путь от рядового до маршала, от первых образцов ракет до стартов к Луне, к Венере, к Марсу…»

«Я за романтику в науке, тем более космической, — так говорил он сам. И добавлял: — Без нее трудно делать действительно крупные научные открытия».

«Сильный человек, сильная личность», — так считают многие, с кем он делил радость побед и горечь неудач. Даже его мать, Мария Николаевна Баландина, говорила: «Сережа ранимый, чуткий человек, но личность, бесспорно, сильная».

Понятие «сила» сегодня в почете у многих «новых». Ценится добивающийся успеха, ценится вожак, ценится просто сильный физически, умеющий постоять за себя, ценится богатый… Но вот о чем думается. Одних мускулов и мешков с дензнаками мало, воля тоже определяет еще не все. Сила мысли, сила интеллекта, знаний подвигают человека к совершенству, делают его мыслящей личностью. Если он имеет веру и убежденность, основанную на фактах, если он к тому же наделен гуманизмом, следует чеховскому: «В человеке все должно быть прекрасно», — он становится непобедимым.

И последнее. О человеке можно знать многое, но не все. Быть может, эта книга поможет читателю узнать об академике Сергее Павловиче Королеве, главном конструкторе ракетно-космических систем, дважды Герое Социалистического Труда, лауреате Ленинской премии несколько больше, чем было известно ранее. О человеке, у которого обычная, как у многих, биография и, повторю, необыкновенная судьба. При жизни он собирал вокруг своего имени легенды. После смерти в 60 лет оставил потомкам ключи к ним — космические проекты, которыми гордится все человечество.

ТАЙНЫ ЭС-ПЭ

Немного ретроспективы. — Детство. — Наедине с небом. — «Математика — это поэзия». — Выбор. — Первый старт

Вечер был тихий, безветренный. В темнеющем небе появилась полная луна. В ее бледно-голубом свете все вокруг представлялось неестественным, словно театральные декорации: высокие мачты громоотводов, застывшие поодаль заправочные цистерны, отливающая серебром железнодорожная колея, повисшие над всем этим легкие облака, устремленные к звездам могучие фермы и между ними — остроносая ракета, увенчанная обтекателем. В свете луны она была похожа на хрустальный шпиль или минарет. Динамик громкой связи издавал хриплые звенящие звуки. Шум насосов напоминал стоны кита, застрявшего в иле. На металлических фермах обслуживания, на разных ярусах суетились стартовики. Руководивший заправкой офицер рассекал воздух ладонью с яростью праведника, отбивающегося от полчища иноверных. Королев улыбался, наблюдая эту картину.

— Сергей Павлович, пора в бункер, — предупредил Леонид Воскресенский, заместитель главного конструктора по испытаниям.

Королев кивнул и тяжело зашагал вниз. За ним потянулись остальные.

Массивная, с рычагами закрутки защитная дверь, узкие коридорчики, тесные помещения, заставленные блоками аппаратуры. У трех перископов — Королев, Воскресенский и подполковник Александр Носов, по военной терминологии — стреляющий. У «красной кнопки» пультового устройства лейтенант Борис Чекунов. Динамик с едва заметной задержкой повторял предпусковые команды.

— Опустить фермы!.. Готовность десять минут, — звучало отрывисто и чуть торжественно.

Томительные секунды ожидания. Королев, привыкший к пускам, ненавидел эти последние секунды. Они давили на психику, рождали тревогу, мешали сосредоточиться.

— Готовность одна минута!..

И наконец — долгожданное:

— Пуск!

Команда «Контакт подъема!» прошла в 21.01 по местному времени. Это на два часа раньше, чем в Москве. Потом было неудержимое буйство огня. Клокочущий над степью грохот. Носов вел отсчет полетного времени. Его голос тонул в гуле огненного смерча, вырывающегося из сопел двигателей. Дрожала земля, дрожал бетонный пол бункера, звенело в ушах. Ракета быстро набирала скорость и высоту.

— Шестьдесят секунд, полет нормальный. Восемьдесят секунд… Сто…

Хронометры зафиксировали 103,6 секунды, когда вдруг сработала система аварийного выключения, и ракета упала в районе нескольких сот километров от места старта.

Все ждали реакции Королева. Главный конструктор, к удивлению многих, держался спокойно. «Надо составить круглосуточный график работ и как можно быстрее разобраться со случившимся», — предложил он председателю госкомиссии. Началась напряженнейшая, требующая огромного внимания, кропотливая, изнурительная работа по расшифровке записей на фотопленках, магнитных и бумажных лентах, нужно было чертить графики и таблицы, миллиметр за миллиметром «носом» исползать двадцать километров телеметрии, чтобы выявить и понять поведение в полете всех бортовых систем, каждого механизма и агрегата и найти «виновного». Непременно найти, чтобы продолжить испытания.

Государственная комиссия, которую возглавлял «человек Устинова» (так называли тех, кого «двигал» влиятельный в государственных и партийных верхах Д. Ф. Устинов) Василий Михайлович Рябинов, обсуждала предварительные результаты расследования уже на третий день после случившегося. Споры были жаркими, предположения — от разумных до нелепых и даже бредовых. Когда страсти улеглись, в итоговом акте появилась запись: «Авария произошла из-за неполадок в работе блока «Д»; пожар и разрушение требопроводов привели к тому, что ракета потеряла устойчивость…»

До разделения ступеней не хватило каких-то десяти секунд.

Но это потом. А в тот вечер запуска на полигоне был большой «гудеж». Ликовали часов до трех ночи. И разработчики, и испытатели, и стартовики. Ведь что бы там ни случилось, ракета новой «пакетной» схемы ушла со «стартового стола», поднялась, пролетела сотни километров, устойчиво управлялась в полете, сработали все системы сложнейшего пускового комплекса…

— Со старта ушла отлично, — подытожил Королев. — Летать будет!

Это событие произошло 15 мая 1957 года. Запомните это число. Пройдет тридцать лет, и в тот же самый день Байконур проводит в первый испытательный полет самую мощную в мире ракету-носитель «Энергия». Пуск пройдет не по полной программе, вывести на орбиту полезную нагрузку не удастся, но в целом это будет успех. Мы будем восхищаться ракетой, оригинальностью конструкторского решения, возможностями нового носителя. Через полтора года «Энергия» выведет в космос «Буран». Выведет и… «умрет». Столь печальная судьба постигнет наш корабль многоразового действия.

Какая связь между этими событиями? «Энергию» делали на том самом предприятии, которое когда-то возглавлял Королев. Но без него. Претендентов на авторство «изделия» было много, отделить истинных творцов от должностных руководителей трудно, запутанное это дело. Да и не в нем суть.

15 мая 1957-го пускали «изделие № 8К71», или Р-7. Такой шифровой индекс имела ракета, которую потом будут называть просто «семерка». В конце апреля на космодром позвонил Н. С. Хрущев. Первый секретарь высказал пожелание провести испытания в канун Первомая, подчеркнув, что «это будет хороший подарок к празднику». Королева звонок насторожил: начнется спешка, ну а если выявятся какие-либо неполадки, упреков будет вдвойне. Возразить Хрущеву напрямую он, естественно, не мог. Но уловку нашел: «Никита Сергеевич, Государственная комиссия еще не закончила приемку стартового комплекса к эксплуатации. Будем стараться, но…» Хрущев не настаивал. Акт о приемке был подписан 5 мая.

Когда готовился старт «Энергии», на Байконур прилетел уже другой партийный лидер — М. С. Горбачев. Руководство бывшего ОКБ-1 терзалось соблазном удивить первое лицо страны и предстать пред «светлыми очами» эдакими победителями. К этому все шло. Все-таки нашлась мудрая голова, которая вспомнила Королева. «СП пускать не стал бы, подождал, когда улетит «сам» и его свита. Не любил он показывать свою черновую работу как некий парад. Подождем». С этим согласились, Горбачеву намекнули, что подготовительный цикл строго рассчитан по времени и график желательно пунктуально выдерживать. Горбачев согласился и улетел в Москву.

Королева вспоминали часто: и при его жизни, и когда он неожиданно ушел. Вспоминали по-разному. Но больше добром.

К первому испытанию «семерки» и к ее истории мы еще вернемся. То, что хочу рассказать о Королеве, возможно, покажется совсем обычным. Если так оно и случится, у меня все же останется одно оправдание. Всего лучше сформулировать его словами самого Королева, которые вместе с тем могут послужить и началом для этих записок: «Все начинается с самого обычного. Необычным оно становится уже потом…»

И еще. «Жить просто — нельзя! Жить надо с увлечением!» Эти строки, сохранившиеся на пожелтевшем от времени листке бумаги (они написаны еще в довоенные годы), были девизом всей жизни этого замечательного человека.

За глаза его называли Эс-Пэ. Не потому, что лень выговаривать полное имя и отчество. Так уж повелось. Да он и сам любил сокращения, первый спутник называл «пэсиком» (от ПС — простейший спутник), ракету просто «семеркой» (от цифрового индекса проекта), стартовую площадку, с которой проводились первые пуски, — «двойкой»… Нередко его называли просто Главным. «Главный вызывает», «Пошел к Главному», «Подпиши у Главного»…

Порой представляется, что слова «главный конструктор» — почетная строка в биографии инженера, должность почти автоматически дающая право на уважение или нечто еще в этом роде. Однако реальная жизнь вложила в них иной смысл: «несущий бремя ответственности за доверие тех, кто тебя назначил на эту должность, постоянное напоминание о том, что от тебя ждут чего-то необычного». А еще — быть лидером, способным взять на себя самую тяжкую ношу, вести за собой других и отвечать за все их провалы.

Его имя с каждым витком космической спирали у одних вызывало восторг, у других — зависть. А вот равнодушных не было. Он умер неожиданно, на операционном столе, в 1966-м, в пору пика своей славы, ненадолго пережив попытки отодвинуть его на второй план в плеяде космических конструкторов. Или, может быть, так: чуть-чуть не дожив до времени осуществления задуманных им долговременных орбитальных станций, космических «буксиров» и грузовых экспрессов, международных космических экспедиций. Автобиографию излагал сдержанно, ничего не детализировал и умещал на одной страничке. Короткий рассказ о себе — не просто документ, историческое свидетельство, интересное уже тем, что написано собственноручно и никогда не выходило из его личного дела. Это и характер — что, пожалуй, самое главное. Приведу этот текст полностью.

Автобиография

«Родился 30 декабря 1906 г. в г. Житомире. Отец — учитель, мать — учительница. Отца лишился 3-х лет от роду и воспитывался матерью, а с 10-летнего возраста на средства отчима, по специальности инженера-механика.

В настоящее время отчим мой, Баландин Григорий Михайлович, доцент Московского института инженеров транспорта, а мать на пенсии. Братьев и сестер не имел.

Среднее образование получил, окончив две последние группы Строительной профшколы в г. Одессе, получив специальность рабочего, строителя-черепичника. Далее учился два с половиной года на аэромеханическом отделении Киевского политехнического института, а в 1927 г., в связи с закрытием в КПИ этого отделения, был переведен на аэромеханический факультет МВТУ им. Баумана в г. Москву. МВТУ окончил в 1929 г., защитив в качестве дипломного проект построенного к тому времени и летавшего легкого двухместного самолета своей конструкции. В 1930 г. без отрыва от производства окончил Московскую школу летчиков.

За весь период учебы жил на свой заработок, работал с 1924 по 1927 г. на разной работе (разносчиком газет, столяром и др.).

С 1927 г. начал работать на заводе Всесоюзного авиационного объединения (заводы № 22, 28, 39, ЦАГИ).

Имел свои осуществленные конструкции легких самолетов и планёров, а также выполнил ряд печатных работ по авиационной технике.

С 1929 г., после знакомства с К. Э. Циолковским и его работами, начал заниматься вопросами ракетной техники. Вначале руководил по совместительству одной из первых групп по ракетной технике (бывший ГИРД), а затем перешел на постоянную работу в этой области с 1933 г., где и работаю до настоящего времени.

Имею за период до 1951 г. 40 работ, научных трудов и проектно-конструкторских разработок по авиации и специальной технике (перечень см. особо).

В 1947 г. был избран членом-корреспондентом Академии артиллерийских наук ВМ СССР по IV отделению.

С 1947 г. работаю руководителем Особого конструкторского бюро».

Далее следует подпись и дата. Написано это в 1952 году.

Судя по документам, сохранившимся в отделе кадров ОКБ-1 и архивах Академии наук и Ракетно-космической корпорации «Энергия» (носящей его имя), автобиографии он больше не писал. Сергей Павлович оставался руководителем Особого конструкторского бюро № 1 до последнего дня своей жизни. В 1953 году, 23 октября, его избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР, в том же году приняли в Коммунистическую партию. Его биография складывалась из замыслов и проектов, которые он решал, из реальных конструкций и испытаний, из радости побед и горечи неудач. Все это было. В достатке…

Архивы сохранили и документы иного рода: отчеты о научной деятельности (в соответствии с Уставом Академии он ежегодно направлял их сначала в Отделение технических наук, а позднее — в Отделение механики и процессов управления), наброски докладных записок и предложений в правительство, планы отдельных работ…

В отчете за 1954 год, подписанном Сергеем Павловичем 25 июня 1955 года, содержится программа исследований верхней атмосферы и космического пространства. В ней есть и такой примечательный пункт: «Одним из важнейших… явилось бы предложение о создании ракеты-лаборатории для подъема 1–2 экспериментаторов на высоты до 100 км с разработкой специальной системы спуска лаборатории и ее экипажа на Землю. Значение такого эксперимента огромно не только с научной точки зрения, но и с точки зрения приоритета СССР, являющегося родиной ракетной техники…»

Не менее любопытные мысли содержатся и в отчете, датированном 7 января 1956 года. Из шести пунктов приведу лишь тот, который значится под номером «3»: «В конце 1955 г. были начаты исследовательские работы и подготовлены общие соображения в связи с созданием искусственного спутника Земли…»

Пройдет всего год, и в новом отчете появятся скупые записи о возможных путях развития «объектов новой техники, обладающих сверхвысокими характеристиками, с использованием как известных, так и новых видов топлива». И далее: «В значительной мере продвинулись работы по разработке искусственного спутника Земли».

А потом — дерзновенные замыслы о «проникновении в межпланетное пространство, на Луну и планеты человека». С обоснованием, конкретными сроками, перечнем проблем конструкторского, технологического и организационного плана, указанием ведущих смежных конструкторских бюро, НИИ, предприятий, с предложениями по созданию средств орбитальной сборки, запуску спутников связи на стационарную орбиту, заметки по тяжелому межпланетному кораблю и тяжелой орбитальной станции… И как своеобразное завещание — статья в «Правде» от 1 января 1966 года под псевдонимом «Профессор К. Сергеев», которая заканчивалась словами: «То, что казалось несбыточным на протяжении веков, что еще вчера было лишь дерзновенной мечтой, сегодня становится реальной задачей, а завтра — свершением».

Читаю эти документы 50-х и 60-х годов и пытаюсь понять, как соотносится биография Королева с крутыми переломами эпохи, о которых он умолчал, с тем, что было в его жизни в 20-е, 30-е, 40-е годы, с событиями, сломавшими судьбы миллионов людей. Он был среди них. В 1938 году Королев становится вдруг не нужен знаменитому РНИИ (Реактивному научно-исследовательскому институту), созданию которого он отдал столько сил и энергии. Почему так, что произошло? Еще совсем недавно он обсуждал с заместителем наркома обороны маршалом М. Н. Тухачевским многие проблемы и получал поддержку. Но потом маршала вдруг обвинили в том, что он главная фигура «военно-фашистского заговора»…

Впрочем, не стану забегать вперед. Лучше все по порядку, в той последовательности, какая выдержана самим Королевым в его автобиографии.

Итак, 1906 год.

Он родился в Житомире, на Украине. Самого города того времени не помнит. По рассказам матери — Марии Николаевны — представлял окруженный деревьями белый одноэтажный дом в ряду таких же аккуратно побеленных, со ставнями и высоким забором, что вытянулись вдоль бывшей Дмитриевской улицы. По ее же рассказам представлял и отца — Павла Яковлевича Королева, человека образованного (он окончил Могилевскую духовную семинарию и Нежинский историко-филологический институт), любящего свое дело (преподавал словесность в гимназии), начитанного, в чем-то самолюбивого и болезненного мнительного. Сереже едва исполнился год, когда родители решили разойтись. Мать не любила касаться этой темы. Говорила лаконично: «Не сложилось». Но упреков в адрес отца или недобрых слов он никогда от нее не слышал.

После развода Мария Николаевна поступила учиться на Высшие женские курсы в Киеве, а Сережу отвезла к дедушке и бабушке в Нежин. Там он и рос: в окружении взрослых, но в детском одиночестве. Игры с самим собой, книги, рисунки… Читать научился рано, писать буквы и слова — тоже, мог складывать простые числа и придумывать веселые рассказы про зверей.

Бабушка, хотя и не чаяла в нем души, но держала в строгости: этого нельзя, туда не ходи, у колодца не крутись, на улицу — ни-ни. А улица и сверстники жили своей жизнью, в чем-то загадочной, веселой, шумной, ребячьи игры, состязания и раздоры он видел через щели в заборе, завидовал свободе сверстников, но ослушаться и переступить границу дозволенного не решался.

Дед был занят своими делами. Вечерами в доме частенько собирались гости, их разговоры о ценах на рынке, видах на урожай, городских новостях и прочих событиях местного масштаба были, как ему казалось, скучны и однообразны. Все изменялось, когда приезжала мать. С ней он проводил все время, делился сомнениями и секретами, засыпал ее вопросами и грустил, когда приближался час расставания.

Однажды в эту скучную, тягучую и тягостную для мальчишки размеренность вдруг ворвалось то, что потрясло его своей необычностью, непонятностью и удивительностью. Он увидел то, о чем никогда не слышал ранее, что не могло родиться в его воображении. И хотя этому «вдруг» предшествовали разговоры взрослых, упоминания о неком Уточкине, который летает на самолетах, о предстоящем зрелище на ярмарочной площади, Сережа никак не мог понять, что же это за событие, которое породило столько волнений и трепетных ожиданий не только в их доме, но и во всем городе.

Потом в детскую душу закралась тревога: все уйдут смотреть Уточкина и летающее «чудо», а его, Сергея, не возьмут, запрут в доме и заставят выбирать из блюда, полного белых блестящих фасолин, черные и мелкие. Он старался быть послушным, не прятался в бабушкиных георгинах, аккуратно складывал рубашку перед сном и без напоминания мыл руки. Он ждал особого дня. И этот день пришел.

…Он выдался ясным и солнечным. Юркие ласточки носились в голубом небе с сумасшедшим визгом. Сережа проснулся рано. Повернулся на спину и увидел, как желтые дрожащие блики играют на потолке. Казалось, что они, верша свою затейливую игру, как бы поднимают потолок вверх, все выше и выше. «А если улетит крыша?» — вдруг кольнула мысль.

Сережа встал, подошел к окну. Над деревьями простиралась бездонная голубизна с застывшими белыми облаками. Небо словно окаменело, неподвижное и равнодушное, завороженное странным своим спокойствием. На сердце у шестилетнего Сережи было тревожно: возьмут или не возьмут?

После полудня город пришел в движение. Пестрый людской поток, шумный и возбужденный, тек по пыльным улицам, по Киевской и Синявской, огибал артсклады, женский монастырь и выплескивался на площадь Всеедной ярмарки. Сережа вышагивал рядом с дедом и бабушкой, которые торопились, как и все, желая увидеть необычное представление.

На площади Николай Яковлевич поднял внука на плечи. Началась толчея, мальчишки лезли на деревья и гроздьями висели на запыленных ветках. Кто половчее, протискивался вперед.

Толпа кричала, колыхалась, суетилась. Только впереди, у огороженного помоста, где собралась вся знать города, было чинно и тихо. Потом на колокольне ударил колокол. Вспорхнули голуби. Тяжелые звенящие удары разносились над площадью и замирали далеко за крышами домов, где сидели мальчишки. Стало тихо. Даже уличные собаки, чувствуя что-то необычное, присмирели, не лаяли, как обычно. Люди, вытягивая шеи, с нетерпением всматривались туда, где стоял похожий на большую стрекозу самолет.

Солдаты из артбригады сдерживали натиск толпы. Усатый офицер с раскраснейшимся лицом отдавал команды, не спуская глаз с самолета. Возле огромной «стрекозы» стояли двое. Один — невысокий, рыжий, в кожаной куртке и гетрах, другой — заметно выше, в черной куртке и фуражке с гербом. Сережа решил, что Уточкин это тот, что повыше, но вскоре понял, что главный здесь маленький и рыжий.

— Господа! — поднял руку старший военный начальник, который выделялся среди солидной публики за ограждением. — Начинаем!..

Уточкин уже сидел между верхним и нижним крыльями «стрекозы», в очках и перчатках, и держался за рычаги.

Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как легкий ветерок прорывается сквозь многочисленные растяжки, удерживающие замысловатую конструкцию самолета в единое целое.

— Контакт! — крикнул механик и резко крутанул пропеллер.

«Стрекоза» вздрогнула, затрепетала. Мотор набирал обороты, выбрасывая из черной трубки лиловый дым. Пыль взметнулась за самолетом, унося обрывки жухлой травы в конец площади. Так продолжалось несколько минут, которые показались Сереже вечностью. Потом «стрекоза» сорвалась с места и побежала. Быстрее, быстрее… Вот аэроплан оторвался от земли и повис. Его крылья казались прозрачными, и оттого движение скрадывалось. Но «стрекоза» летела. Она поднялась выше деревьев, удаляясь от площади.

— Страшное дело! — дрожащим голосом шептала бабушка. — Сохрани его Господь…

— Страшное дело! — повторил дед. — А Уточкин этот выглядит молодцом.

— От такого глаза могут полопаться, — заметил кто-то рядом.

— Так он уже летал, — отозвались из толпы.

Где-то над головой вдруг затрещало, захлопало, точно птица крыльями. Сережа смотрел вверх. Самолет скользил над людским морем к тому месту, откуда взлетел.

— Ух ты! — испуганно присела бабушка. — Сережу с плеч сними, зацепит!..

А возбужденный Сережка пришпоривал деда ногами и что-то громко кричал. Восторг овладел им. Вместе со всеми он ликовал, размахивал руками и надрывался в общем «Ура!»…

«С этого и началось мое влечение к небу», — скажет потом Сергей Павлович, вспоминая свои впечатления от первого знакомства с самолетом.

С началом войны, вспыхнувшей в Европе в 1914-м, небольшое хозяйство Николая Яковлевича и Марии Матвеевны Москаленко — лавка и маленькая огуречная «засольня» — стало приходить в упадок. Лавку, дом и «засольню» продали, семья перебралась в Киев. Там мать Сережи познакомилась с инженером Григорием Михайловичем Баландиным. В 1916 году он стал отчимом десятилетнего Сережи. Отношения между ними сложились как-то сразу. Была в них доверительная теплота, растапливающая настороженную мужскую сдержанность, была откровенность, взаимная привязанность. Сережа уважал отчима за рассудительную серьезность, умение объяснять сложные вещи, за знания техники, внимание и нежность к матери. Григорий Михайлович привязался к смышленому и открытому Сергею, видел доброе в характере мальчика. Старался ненавязчиво приучать его к труду.

— Кем хочешь стать, Сережа?

— Не знаю, еще не решил.

— А когда будешь решать?

— Когда выучусь.

— А учиться хочешь?

— В школе, наверное, веселей, чем дома.

— Мне сказали, что ты много читаешь, это похвально.

— Нет, не много. Мне не все книжки нравятся.

— Почему?

— Они рассказывают неправду.

— А как ты отличаешь правду от неправды?

— Неправда всегда злая.

Десятилетний мальчишка, широколобый и угловатый, во все глаза смотрел на отчима. Слова «правда» и «неправда» были знакомы ему еще только по-детски.

— А вы что думаете о неправде?

Сережа задал вопрос и весь напрягся, словно в нем было столько мучительной неразрешенности, что только ответ Баландина мог развеять внутренние сомнения детской души.

— Я думаю так же, как и ты, Сережа. Неправда всегда зло, поэтому она и злая. Откуда ждать обновления и правды? Писатель Лев Николаевич Толстой на этот вопрос ответил так: «Начинайте с себя!»

Память сохранит этот, в чем-то, быть может, и наивный, разговор и слова «начинайте с себя» на долгие годы. Он будет возвращаться с ним, размышлять и находить ответы на многие, казалось бы, очень далекие от этого вопросы.

После Киева была Одесса, красивый город у лазурного моря. Впрочем, море не всегда оставалось лазурным. Оно могло быть голубым, темно-зеленым, синим, серо-черным, гладким и морщинистым, стонущим и бурлящим. Сережа любил смотреть, как волны, накатываясь на берег, перемешивают гальку, оставляют белую пену на исходе сил, убегают назад, шепчут о чем-то своем, а легкий ветерок доносит терпкий запах от выброшенной на берег морской тины…

Сначала они жили на Канатной, потом — на Платановском молу. Одесса, смешная и суровая, говорливая и многоязычная, с бесшабашными грузчиками и хитрыми торговцами, чернолицыми чистильщиками пароходных труб и франтоватыми моряками, рабочими окраинами и рыбацкими поселками, оставила глубокий след в жизни юного Королева.

Мальчишеские глаза повидали всякого: революционные события, докатившиеся на юг от Петрограда, гражданскую войну с ее бесконечными сменами власти, когда в анархическом разгуле и интервенции город попадал под власть греков и французов, деникинцев и «нового гетмана», «разноцветных» банд и «непримиримой, яростной» контрреволюции. Артиллерийская канонада, цокот копыт, броневики со строчащими пулеметами, кровь на мостовой, тревожные гудки пароходов, ночные погромы, зарева пожаров…

Наконец в город пришла Советская власть…

Вряд ли тогда Сережа понимал, что это — в бушлатах с пулеметными лентами, в обмотках и красными звездами на фуражках, в рабочих колоннах с транспарантами и знаменами — неудержимо катится сама История. Не понимал, но наверняка подсознательно чувствовал или надеялся, что теперь все должно быть по-другому, иначе…

В школу Сережа Королев пошел в сентябре 1917-го. То был первый класс Третьей одесской гимназии. Ждал этого дня с таким же нетерпением, как когда-то полета Уточкина. Учился старательно, прилежно, однако вскоре гимназию закрыли из-за начавшихся в городе уличных боев. Через год Мария Николаевна записала сына в среднюю школу неподалеку от порта. Но и там Сергею не повезло. Через полтора месяца после начала учебы Одессу заняли интервенты, и школу снова закрыли.

Вступив в мир знаний и познав чувство открытия нового, он тосковал и грустил, когда нить, ведущая в интересное, вдруг оборвалась. Мать и отчим решили, что надо дома, путем самостоятельного изучения, пройти программу средней школы. На каждый день Сергею давалось определенное задание. Вечером он держал маленький экзамен.

— Какие предметы тебе больше нравятся? — спросил однажды Григорий Михайлович.

— Историю не люблю. Нудная, — признался Сергей.

— А что не нудное?

— Арифметика. Она интереснее, чем война персов с греками, Марафонская битва… Арифметику люблю.

— У арифметики тоже есть история. И очень интересная. Как, впрочем, есть своя арифметика и у истории. Например, скольких неоправданных потерь стоила людям Столетняя война?..

В часы занятий Сергей любил пристроиться у окна. Две жизни открывались ему. Первая — та, что таилась в учебниках. Надо было ее хорошенько понять и запомнить. Таков наказ матери и отчима. А вторая жизнь, что за окном, всегда менялась — то увядала, то расцветала, и было интересно видеть и ощущать эти перемены.

Он взрослел. Вначале дни казались такими длинными — не дождаться было вечера. Отбивают часы удар за ударом, стрелки ползут по кругу, а время будто не движется. Огромное солнце как поднялось к зениту, так и не думало катиться вниз. Вздыхал, отворачивался от окна и углублялся в книгу.

А потом дни стали бежать быстрее. После занятий время обретало стремительность, и Сергею казалось, что теперь он во власти скорости: так много хотелось сделать, и как было обидно, когда чего-то не успевал.

«Мы жили у самого моря, — вспоминала Мария Николаевна. — В каждое окно квартиры было видно море, мы могли наблюдать жизнь порта, где Григорий Михайлович работал начальником электростанции. На электростанции была высокая заводская труба. Кольца ее лестницы будили желание взобраться и оттуда посмотреть вдаль. У Сергея высота вызывала другие мысли. Однажды за обедом он сказал:

— Мамочка, дай мне две простыни, только крепкие, новые, не пожалей.

— Я дам, но зачем они тебе?

— Я их привяжу к рукам и ногам взберусь по кольцам на верхушку нашей трубы, взмахну руками и… полечу, полечу…

Меня охватил ужас:

— Не смей, ты разобьешься!

— Птицы же летают!

— У птиц жесткие крылья, сынок!»

Небо влекло Сережу, манило, и где-то под спудом сознания таилась и крепла мысль о полете. И снова он торопил время. Ночами ему снились чарующие сны, будто он садится в самолет Уточкина и поднимает его в небо.

Его любимым местом был отлогий берег рядом с заброшенной мельницей. Ее называли «мельница Вайнштейна» — по имени бывшего предпринимателя, который куда-то исчез после прихода Красной Армии. В свободное от занятий время Сергей торопился к Херсонскому спуску, огибал Хлебную гавань — место, где раньше сгружали хлеб, и выскакивал к морю. Сбросив на берегу немудреную одежду, бежал к воде и подныривал под волну. Несколько сильных гребков под водой, короткий вздох, снова под воду — и так, отфыркиваясь, до затонувшей землечерпалки. Там вскарабкивался на разогретое солнцем железо и, распластавшись на «спине» этого чудовища, подставлял жарким лучам коричневое тело.

В Одессе много хороших пляжей. Ланжерон, Австрийский, где есть откуда понырять, Черноморка с лесистыми берегами… Сергей предпочитал мельницу Вайнштейна. Рядом с ней базировался отряд гидроавиации, который назывался «Гидро-3». Его территория начиналась за проволочными ограждениями около землечерпалки и кончалась у стены судоремонтного завода. Отряд был одной из боевых единиц Черноморского флота, нес патрульную службу, участвовал в ежегодных осенних маневрах. Морские летчики летали на разведку, корректировали огонь артиллерии, выполняли учебные бомбометания, пулеметные стрельбы и поддерживали связь между эскадрой и береговыми подразделениями.

Впрочем, работы хватало и в обычные дни. Авиационный отряд «Гидро-3» участвовал в розыске судов и шаланд, унесенных штормом в море, оказывал помощь терпящим бедствие кораблям, выполнял задания, связанные с охраной границы.

Жизнь летчиков была разнообразной и напряженной: ежедневно — тренировочные полеты, ремонтные работы, наземная подготовка…

Полеты начинались с рассветом. Воздух наполнялся громкими голосами механиков и матросов, которые выкатывали гидропланы из ангаров, ставили на специальные тележки, толкали к спускам. Там их осторожно вкатывали на деревянные помосты и аккуратно сдвигали на воду. С ярко-желтыми «животами» и зелеными крыльями самолеты покачивались на волне, поблескивая лаковыми боками. На бортах красовались слова: «Сокол», «Савойя», «Орел»… Это — официальные названия. Рядом с ними — личные опознавательные знаки пилотов: белый круг, а в нем — бубна, черва, пика, трефа…

Командовал гидроотрядом Александр Васильевич Шляпников. Он был «Бубновым тузом», любил чистоту и порядок, летал, как говорили все, кто служил в «Гидро-3, «отменно и играючи». Сам же Шляпников лихачества в небе не прощал никому, требовал строгого соблюдения формы, ругал за любую небрежность и не терпел праздности и безделья.

Тарахтение моторов нарушало утреннюю тишину. Командир ходил вдоль деревянного помоста и выпускал подчиненных в полет. Иногда он останавливался, складывал ладони рупором и кричал:

— Как ты взлетаешь! Перестань утюжить, раскачивай смелей!

Его никто не слышал, тогда он срывал фуражку, размахивал ею над головой, подавая знаки одобрения или негодования пилоту.

На полеты Шляпников приходил чисто выбритым, в белоснежной рубашке с галстуком, отглаженных черных брюках и синей тужурке с блестящими пуговицами. Фуражка с крабом лихо сдвинута на затылок, в руке тонкая веточка, которой он легонько помахивал. Суета на берегу сразу же прекращалась, а дежурный подавал команду: «Стройсь!»

Самолетов было восемь, но в полетах участвовала лишь половина. Осталные ремонтировались. Сергей наблюдал за взлетом и посадкой гидропланов, работой механиков и втайне от своих сверстников мечтал завести знакомство с этими отважными и веселыми «летунами». Он считал себя обделенным судьбой — революция свершилась без него, опоздал он и воевать с белогвардейцами. А как хотелось походить на юных бойцов, старших товарищей, на бесстрашных, покоряющих стихию героев Джека Лондона и Киплинга. Сколько раз, отложив книжку, Сергей подолгу представлял себя одним из них. А вот теперь его тянуло к тем счастливцам, которые трудились в «Гидро-3».

В шесть утра он выскакивал из дома и торопился к морю. И вот однажды услышал:

— Эй, парень, помоги!

Звали его, просили помочь оттолкнуть летающую лодку от берега. Он не заставил повторять просьбу, кинулся сразу, действовал ловко. А потом, просидев почти час в ожидании, помогал ее вытаскивать. Так и познакомился с летчиками и механиками, приходил каждый день. То там поможет, то здесь, потом научился разбирать и собирать моторы. Строгий Шляпников, заметив мальчишку в ангаре, хотел было прогнать его, но, понаблюдав за ним, примирительно заметил: «Толковый парень, пусть помогает, если желание такое есть».

Гидросамолеты в отряде были старые-престарые. Частично — конструкции Григоровича, частично — кого-то еще. И те и другие были похожи на крылатых дельфинов. На гидропланах стояли французские моторы «Сальмсон» мощностью 120 лошадиных сил. Старенькие, они доставляли много хлопот механикам. Сергей скоро почувствовал, что в отряде нужны не только ловкие рабочие руки, но и знания. Только с их помощью можно было найти ответы на многие вопросы, связанные с надежной работой техники. Вечерами Сергей приставал к отчиму с вопросами об уплотнителях, магнето, шатунах, поршнях, различных нарезках…

Ему разрешали забираться в пилотскую кабину, пробовать рули, крутить лопасти винта, запускать мотор. А однажды Шляпников (в отряде его называли легендарным: еще бы — участник штурма Зимнего дворца, герой гражданской войны, награжден боевым орденом Красного Знамени) как-то очень по-свойски сказал ему:

— С нами полетишь. Долганов объяснит, что и как… Понял?

Сергей не поверил своим ушам: «Мне предлагают полететь на самолете? Шутят или всерьез?» Ответил без задержки, сдержанно:

— Понял!

— Тогда полезай, сядешь рядом…

Чихнул и заработал мотор. Шляпников пошевелил рычагами и повел самолет к выходу из маленькой гавани. Отбрасываемый пропеллером воздух погнал по воде мелкую рябь. Когда вышли за волнорез, Шляпников наклонился к Сергею и прокричал в самое ухо:

— Не зевай и держись. Взлет против ветра!

Сергей кивнул.

Шляпников поработал рулями, посмотрел на сидящего рядом паренька и увеличил газ. Мотор взревел на высокой ноте, и вода за гидропланом побежала сильнее. Сергей почувствовал жесткую упругость воды, легкую тряску и не заметил, как самолет оторвался от морской поверхности и стал набирать высоту. Тугой ветер бил в лицо и слепил. Откроешь рот и пьешь, пьешь настоянную на соленых запахах прохладную благодать. По телу пробежала и расплылась странная, необычная легкость… А глаза все видят, слух обострен предельно.

Самолет чуть накренился и стал описывать большой круг. Внизу огромной подковой обозначилась Одесса. Сергей увидел порт и корабли у причалов. Потемкинскую лестницу, многогранник оперного театра, разбегающиеся во все концы и пересекающиеся улицы… Потом поплыла земная пестрядь — черные сгустки деревьев, желтые пятна песка, зеленая холстина полей и красные крыши домов…

«Лечу! — подумал Сергей. — Первый раз в жизни…»

Сердце колотилось. Не от страха — от упоительного чувства высоты.

— Ну как? — спросил взглядом Шляпников.

Сергей улыбнулся и прокричал:

— Здорово! Я дом свой видел!..

Самолет еще раз накренился, теперь уже резче и круче. Сергею показалось, что земля пошла кругом, он крепче вцепился руками в сиденье и осторожно глянул вниз. Гидроплан летел вдоль берега, оставив город позади. Внизу на отмели Сергей увидел маленькую синюю лодочку. Подумал: наверное, какой-то мальчишка забыл на песке свою игрушку. Но рядом с первой лодкой разглядел вторую и третью и понял, что они настоящие, что это земля возвращает высоту, украденную морем. А потом снова пошла покачивающаяся изумрудность воды с белыми кудряшками где-то вдалеке.

— Лечу! — упивался полетом Сергей. — Лечу!

Шляпникову было понятно возбужденное состояние новичка, восторг в его широко раскрытых глазах, растерянная улыбка.

— Хочешь сам попробовать? — прокричал он в лицо Сергею, кивнув на штурвал.

Сергей не поверил в серьезность предложения и отвернулся. Шляпников тронул его за плечо:

— Возьми штурвал, попробуй! Только плавно, чуть-чуть…

Сергей тронул управление, хранившее тепло рук Шляпникова. Штурвал повело вперед, а самолет клюнул носом и скользнул вниз. Шляпников помог выровнять машину и жестом показал: «Не дергай, плавно надо, чуть-чуть». Потом он глянул на пристегнутый к ноге альтметр и прокричал:

— Сейчас тысяча метров, эту высоту и держи!

Сергей кивнул:

— Понял!

Шляпников следил за каждым движением его рук и ног. Парень старался справиться с самолетом, и это ему удавалось. Выглядел он совсем мальчишкой: короткая стрижка, только надо лбом всклокоченный упрямый чуб, роста среднего, худой, угловатый, с тонкими, казалось, еще не окрепшими руками. И лишь глаза, выразительные, искрящиеся, говорили о присутствии воли, упорства, уверенности в своих силах.

— На первый раз хватит. — Шляпников взял штурвал и легким, едва уловимым движением заставил самолет выровняться, потом убавил обороты мотора и повел машину на посадку…

Домой Сергей вернулся, когда стемнело. Не шел — летел. Узкие затаенные улочки казались проспектом будущего. Тонкий серп народившейся луны устремил «рожки» вверх, обещая хорошую погоду. И как все изменилось вокруг, обретя новый смысл, новые краски! Звучит в памяти музыка работающего мотора. Звучит в душе. Ветерок вечерний тоже поет ее. Весело подмигивают звезды. Окна домов улыбаются. По улице спешит счастливый человек и тоже улыбается…

«Очень хорошо сейчас тебе, Сергей. Сейчас? Верится, так будет всегда. Этот полет — как магистраль твоей жизни. Будут еще встречи с небом, более долгие и более частые. Будут! Ты этого хочешь, ты к этому стремишься…»

Мария Николаевна, узнав о полетах сына, встревожилась, плакала, уговаривала быть благоразумным. Иначе отнесся к этому Баландин. Он успокаивал жену, говорил, что Сережа повзрослел, поступки свои обдумывает, ничего не делает сгоряча, но его надо убедить, что нельзя запускать учебу, что утраченное сейчас отзовется потом в будущей его жизни.

Учился Сергей охотно. Занятия с родителями и упорная самостоятельная учеба помогли ему экстерном сдать экзамены за шесть классов гимназии и поступить в предвыпускной класс Одесской строительной профессиональной школы № 1.

«Сергей Королев… — вспоминает его соученица Лидия Александровна Александрова. — В памяти сразу встает энергичный кареглазый юноша, строительная профшкола, двадцатые годы… Наша юность совпала с юностью Страны Советов, поднимавшейся из разрухи. Трудное было время. Летом 1920 года на юге Украины царила разруха, свирепствовала эпидемия холеры. А для нас, 16—20-летних, мир был прекрасен — впереди мы видели большое будущее! И нас ничуть не огорчало, что мы плохо одеты и обуты — в родительских обносках и в деревяшках на ногах. Да и постоянное ощущение голода не портило нашего настроения. Ведь главным для большинства из нас было то, что мы учились, и учились запоем, с жадностью, со страстью, с желанием сделать каждую свою работу как можно лучше, полнее, красивее… Учился Сережа хорошо. Но никому не приходило в голову, что этот несколько замкнутый, симпатичный юноша будет, как говорится, с неба звезды хватать. Были у нас ребята с более ярко выраженными способностями. Но иногда в классе случались чрезвычайные происшествия вроде невыученного раздела физики или математики, вдруг оказывалось, что один Королев отлично знает и может ответить на злосчастный вопрос. Был случай на уроке, когда после целого частокола двоек, выставленных в журнале доброй половине класса, Королев вышел к доске и отлично изложил принципиальную схему работы телефона, изящно вычертив ее на доске…»

Бурная энергия незаурядного юноши искала выхода в делах. Ему хотелось многое успеть и многое узнать. Он становится активным участником сразу нескольких кружков, которые открываются в стройпрофшколе. После основных уроков занимается математикой и астрономией, ходит в гимнастическую и боксерскую секции спортклуба «Сокол», увлекается моделизмом. Ему попадается книжка, в которой рассказывается о проекте реактивного летательного аппарата Н. И. Кибальчича, и он прочитывает ее на одном дыхании.

Весной 1923 года Сергей успешно сдает экзамены и переводится в последний класс стройпрофшколы. С началом каникул он все дни проводит в гидроавиаотряде, участвует в полетах в качестве механика и пробует себя на новом поприще — занимается пропагандой авиационных знаний в качестве лектора.

В записных книжках А. П. Чехова есть такие строки: «Если хочешь стать оптимистом и понять жизнь, перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай». Наблюдай и вникай. Сам! Королев сердцем принял эту истину. Понял, что только знание предмета, глубокое и разностороннее, дает право рассказывать что-то другим, призывать, агитировать, вести за собой.

Однажды прочитал в авиационном журнале короткую заметку: «Германское общество воздухоплавания опубликовало данные о несчастных случаях при полетах. В 1908 г. на каждые 16 км полета приходилась одна катастрофа. В 1910 г. несчастный случай со смертельным исходом приходился один на 33 км полета…» Подумал: «Неужели все это так опасно и мрачно? Ведь в отряде летали много и ни с кем ничего не случалось. Значит, дело в конструкции самолета и мотора, в их надежности».

В том же году, летом, он вступает в Общество авиации и воздухоплавания Украины и Крыма (ОАВУК) и начинает изучать авиационную и научно-техническую литературу. Работа в Обществе стала не просто вехой в его самообразовании и самоутверждении, она повлияла на выбор им дальнейшего пути. Ибо здесь мечта и устремления соприкоснулись с чем-то материальным, идеи обретали конкретику, модели обещали стать реальными конструкциями для настоящих полетов.

Матери и отчиму говорил: «Мне там очень интересно» и рассказывал о своих новых делах. Он восхищался библиотекой Общества. Каких там только не было книг! Его, Сергея, еще не было на свете, а вот эти книги уже были изданы. Сколько в них полезных мыслей и сведений! Он брал их домой, читал запоем днем и ночью.

«Когда же он спит?» Просыпаясь среди ночи, а то и под утро, Мария Николаевна видела свет в комнате сына.

— Нельзя так, Сереженька, впереди долгий трудовой день, надо отдыхать.

— Голодный я мама, страшно голодный до книг и знаний. Такое желание, что перечитал бы все книги на свете. Знаю, что этого сделать нельзя, но надо к этому стремиться.

— Но ведь нельзя читать только о технике, — пожимала плечами Мария Николаевна. — Есть множество прекрасных книг, которые культурный, образованный человек просто обязан прочитать. И понять! Это великое наследие. Оно воспитывает, возвышает, учит жизни… Шекспир, Гете, Бальзак, Толстой, Чехов, Достоевский…

— Мамочка, Дебрис писал: «Математика — это поэзия… А высшая математика — высшая поэзия!» — оправдывался Сергей.

— Я о другой поэзии, Сережа. Зачем ты злишь меня? — огорчалась Мария Николаевна.

— Хорошо, мамочка, учту. Буду читать только классику, — шутил Сергей, но продолжал ночами сидеть за «своими» книгами.

«Полет птиц как основы летательного искусства» Отто Лилиенталя, «Учение о летательных силах» Винра, «Полет и наука», «Учение о полете», «Результаты аэродинамической опытной установки в Геттингеме», «Строительство самолетов» Неймана, «Теория и расчеты моторных воздушных кораблей…» Он знал труды Клода Дорнея и Гайслера, Миллера и Румплера… А потом в его жизнь вошли такие имена, как Циолковский и Перельман, Жуковский и Чаплыгин. Брошюра Константина Эдуардовича Циолковского «Аэроплан или птицеподобная летательная машина», изданная в 1894 году, открывала новые горизонты и позволяла по-новому осмыслить полеты Уточкина, потрясшие Сергея еще в детстве. Он так увлекался чтением, что забывал про еду, про все на свете. И не только читал, но и конспектировал наиболее важное из прочитанного. То, что узнавал и открывал для себя, щедро передавал другим. Деньги, заработанные за лекции и занятия, тратил на книги и журналы.

О деятельности Сергея Королева в Обществе свидетельствует такой документ:

«Дано сие тов. Королеву Сергею Павловичу в том, что он в кружке планеристов Губотдела ОАВУК с июня 1923 года принимал активное участие во всех работах.

В последнее время тов. Королев состоял членом Губспортсекции, руководя кружком планеристов управления порта.

Тов. Королевым сконструирован планер, который после проверки всех расчетов признан Авиационно-техническим ОАВУК годным для постройки и принят Губспортсекцией для постройки.

Губспортсекция рекомендует тов. Королева как энергичного, способного и хорошего работника, могущего принести большую пользу как по организации, так и по руководству планерными кружками».

«Сконструировал планер…» За этой короткой фразой стоит много больше, чем просто констатация факта. В восемнадцать лет сделать чертежи и расчеты, обосновать свой замысел, победить в конкурсе с «маститыми» мог далеко не каждый. Основа для смелых технических дерзаний была заложена на курсах по теории и практике проектирования летательных аппаратов, на которых конструкцию самолетов читал курсантам командир истребительного авиаотряда «Истро-2» В. К. Лавров, в совместной работе с известным уже в то время летчиком и конструктором планеров К. К. Арцеуловым. Именно тогда начался его путь к самостоятельному конструированию. И первым проектом, разработанным Королевым, стал планер К-5.

После того как юный конструктор защитил свой проект на заседании Авиационного отдела одесского губернского отделения ОАВУК, президиум Общества принял постановление: направить проект Королева, состоящий из объяснительной записки и 12 листов чертежей, в Центральную спортивную секцию ОАВУК в Харьков.

…Небо, казалось, было для Сергея удивительной мечтой. Усевшись на берегу, он мог подолгу смотреть на причудливые облака, бездонную голубизну, меняющиеся краски вечернего заката, на мерцающие россыпи звезд. И на глазах его свершалось чудо. Небо превращалось в море, необъятное и бурлящее, всюду вздыбливались высокие волны и бросали в водяную бездну красавец-корабль. Потом у этого корабля вдруг появлялись крылья, он взлетал над волной, поднимался все выше и выше и исчезал за облаками…

— Скажи, Сергей, — прерывает молчание Валя Божко, его друг, посвященный во многие тайны, — тебе хочется стать летчиком?

— Летчиком? — повторяет Королев. — Летчиком — это значит летать…

— Летать, — соглашается Божко, — на самых разных аэропланах?

— Представь себе, что хочется мне совсем другого. — Сергей становится серьезным и задумывается.

Божко смотрит на него и не может скрыть досады.

— Я серьезно с тобой говорю. Нам пора окончательно определяться. Я, например, кончил метаться, попробую строительную профессию.

— И я серьезно, Валька. — Сергей не отрывает глаз от неба, где с криком носятся чайки. — Мне хочется строить самолеты, самые разные. И летать, конечно, но главное — строить. — Он снова как-то неожиданно иронично улыбается. — Знаешь, у кого я хотел бы работать?

— У кого?

— У Туполева, который живет в Москве.

— Ну и поезжай в Москву. А кто он такой?

— Конструктор самолетов. Поеду к нему…

— Никуда ты не уедешь, мечтатель, — язвил Божко. — Никуда. Не сможешь ты бросить свои лекции, планерный кружок и Ляльку тоже.

Сергей покраснел. С одноклассницей Лялей Винцентини у него были особые отношения, она нравилась Королеву, пробуждала щемящее чувство первой юношеской любви. Да и у нее было к нему доброе и нежное чувство. Ребята это замечали, хотя сам Сергей скрывал свои симпатии к миловидной девушке.

— Поеду, — упрямо повторил он.

— А вот нет, Серега, поспорим?

Королев хотел стать инженером, потому что эти люди представлялись ему всемогущими. Они могут создавать города и самолеты. Это они построили огромные пароходы, гигантскую железную башню в Париже, перебросили мосты через широчайшие реки, придумали радио и телефон… Он видел их творения и завидовал их умению придумывать и создавать. А пока он стоял на перепутье, хотя знал, куда указывает стрелка его компаса.

Мать и отчим уговаривали Сергея продолжить учебу и поступать в Одесский политехнический институт: «И город прекрасный, и учебное заведение солидное». Сергей соглашался, что инженерное дело перспективно и интересно, но в Одесском политехническом не было авиационного факультета.

В ту пору в Москве обретала популярность Академия Воздушного Флота имени профессора Николая Егоровича Жуковского, созданная на базе Института инженеров Красного Воздушного Флота. Летом 1924 года Сергей Королев собрал все необходимые справки и подал заявление в «Жуковку». Отвезла документы в Москву Мария Николаевна. Она была принята начальником академии, рассказала об устремлениях сына, его работе в ОАВУК и гидроавиаотряде. Ее выслушали внимательно, с пониманием, но в приеме отказали. Причин было две: Сергею не было восемнадцати лет («Он же еще мальчик», — сказал начальник академии), а если бы и было, он не относился к «военсоставу», то есть не имел военного опыта и не прошел военную школу. Видя, как огорчилась женщина за сына, документы которого убеждали в неслучайности такого выбора, начальник академии успокоил: «Я запишу все данные вашего сына и доложу военному авиационному командованию. Если будет принято положительное решение, незамедлительно сообщу».

Приближалась осень, время торопило, а ответа из Москвы не было. В ожидании Сергей узнал, что авиационная специализация намечается в Киевском политехническом институте на механическом факультете. В ОАВУКе Королеву дали командировку и рекомендации. В октябре в Одессу пришло письмо из Киева, адресованное Валентину Божко.

«Валя… Валя… Самый близкий друг. Гроза всех одесских хулиганов, прославленный своим ударом левой. Политик и философ, «революционер стройшколы» и прораб Одессы. Поверенный всех моих дел и мечтаний. Ты один поверил, что когда-нибудь я взлечу высоко-высоко. Я уже сделал шаг к этому. Вот теперь я студент КПИ. И профессор Длонэ читает лекцию «Ограниченность и бесконечность Вселенной». Если она бесконечна — бесконечны и открытия в ней! Помнишь наши разговоры в Одессе, Валя?..»

А вскоре пришло уведомление из Москвы, в котором сообщалось, что командование военной авиации ничего не имеет против зачисления С. П. Королева в Академию имени Н. Е. Жуковского. Но оно опоздало.

Киевский отрезок его биографии может показаться скуповатым на события занимательные. Изо дня в день учеба, а поскольку отчим и мать не могли оказать ему достаточную материальную помощь, Сергею самому приходилось зарабатывать деньги. Матери он писал: «Встаю рано утром, часов в пять, и бегу в редакцию, забираю газеты, а потом бегу на Соломенку, разношу. Вот так зарабатываю восемь карбованцев. И думаю даже снять угол…» Он научился сапожничать и сам чинил свои ботинки, помогал крыть крыши черепицей, был грузчиком, не гнушался никакой работы, чтобы накопить денег на книги и материалы для постройки задуманного планера.

Он не попадал в беду — и не выкарабкивался из нее. Не совершал крупных ошибок — и не бил себя кулаком в грудь в раскаянии. Любимая заповедь его: «Не хватайся за все, но все успевай». Как все это совместить с порывом, романтикой и энтузиазмом лозунга того времени: «Крепче крепите воздушную снасть, крепче крепите Советскую власть»? Он совмещал. Его приняли в группу таких же, как и он, одержимых небом, которые строили планеры «КПИР-4», «КПИР-4-бис», «КПИР-3». Один из них Королев взялся испытать. И полетел. Только завершился этот полет падением, ушибами, поломкой планера и потерей подаренных отчимом наручных часов.

Планер быстро отремонтировали, ссадины и синяки вскоре зажили, без часов тоже можно было прожить, а вот как прожить без любимого дела, когда все вдруг застопорилось?

Летом 1925 года судьба уготовила еще одно испытание Сергею. Белые брезентовые башмаки обещали «дотянуть» в лучшем случае до осени. А что потом? До печального «потом» дело не дошло. Совершенно неожиданно ему предложили поработать статистом на киносъемках «Трипольской трагедии».

— Артистом? — переспросил удивленный Сергей.

— Нет, статистом, — пояснил тот, кто набирал «солдат» для съемок фильма.

Съемки шли в Триполье, в тех самых местах, где в 1919-м молодые командиры сражались с бандами за Советскую власть на Украине, многие из них погибли от пуль атамана Зеленого, были изувечены, порублены шашками залетных банд. Королев поднимался в атаки, ползал, стрелял, вступал в рукопашную, изображал плывущий по реке труп, совершал головокружительные прыжки с обрыва в Днепр…

Во время съемок он забывал об условности происходящего и настолько входил в роль, что другие статисты жаловались режиссеру: «Королев может и вправду убить или заколоть штыком!» Снимавший фильм некий Анощенко приметил красивого, стройного и ловкого юношу, который выделялся темпераментом и старанием. «Из этого может получиться неплохой актер на характерные роли», — говорил он своим помощникам. Однажды предложил Королеву перейти в труппу. Сергей отказался. На ботинки заработал, и хватит.

Пришел сентябрь, а вслед за ним и октябрь. На приостывшую за ночь землю медленно ложилась бронзовая листва. Тихо в утренние часы на улицах еще не проснувшегося города. Сергей слышит, как каблуки новых ботинок стучат по брусчатке Крещатика. Работа, учеба, работа, учеба… Допоздна в общежитии решал головоломные задачи, чуть свет торопился за газетами. Зимой — лекции в нетопленых аудиториях. Холодно, профессор в шапке, пальто, перчатках. Руки мерзнут, писать невозможно, остается лишь слушать. А голова тяжелая-тяжелая. Закрыть бы глаза, заснуть на полчасика. Но нельзя. В мозгу пульсирует упрямая мысль: понять, вникнуть, запомнить.

Иногда отвлекался, размышлял о жизни, о задуманных конструкциях. Выходило, что о механическом соединении подготовленного материала и мечтать нельзя. Поиск простейших вариантов нередко заводит в русло повторений уже известного. Надо из разнородных первоэлементов сотворить нечто ранее небывалое. Тогда уйдешь вперед. Так, собственно, происходит и в самой жизни: каждое новое поколение осваивает мудрость отцов, но постигает не тысячи личных правд, а какую-то общую для всех этих предшественников истину. А в чем эта истина? Для каждого наступает момент, когда он вдруг оказывается один и останавливается в нерешительности перед неведомой чертой. Чтобы шагнуть за нее, надо хорошенько подумать, все взвесить. Тут нужны свой собственный разум, своя воля, свое конструкторское видение. За этой-то чертой и начинается самое трудное в человеческой биографии.

Жить без тайны и трудно, и легко. Сам он не думал об этом, но заветное устремление, таившееся в сердце, не могло быть только внутри, для себя. Оно наполняло его душу, тревожило, будоражило, звало. Все эти годы он ходил по земле, как по туго натянутому канату: надо быть похожим на остальных, но не настолько, чтобы они не видели никаких различий, и надо отличаться от других, но не настолько, чтобы выглядеть белой вороной.

А может быть, в этом и была его тайна? Уже тогда он мечтал построить такой летательный аппарат, каких еще не было: ни в жизни, ни в книжных проектах.

После лекций — мастерские, споры о «жесткой стабилизации», «аэродинамике тонкого крыла», «переменных нагрузках»… Взбудораженные парни среди листов фанеры, мотков проволоки, рулонов перкали, нервюр и лонжеронов, все знающие «теоретики», мастера «золотые руки». У каждого свои доводы, свои взгляды, но одни легко сдают свои позиции, другие отстаивают их до хрипоты.

Самостоятельность пришла к Сергею Королеву раньше, чем к кому-либо из его сокурсников. Самостоятельность в решениях, суждениях, в поведении. Некоторая резкость и прямолинейность вызывали иногда недоумение товарищей: «Что тебе, больше всех надо? На рожон лезешь». А он всегда рассчитывал на самого себя и твердил: «Я все просчитал. Да, он будет летать, но летать плохо. Зачем мы строим то, что привычно?» Ему возражали: «Честолюбив ты, Сергей». Он не отступал: «Честолюбие — тоже мотив. Почему бы и нет, кто же не хочет славы?»

В 1926 году его родители переехали в Москву. В первом же письме Мария Николаевна написала сыну, что в Московском высшем техническом училище есть авиационное отделение и лекции там читают профессора А. Н. Туполев, В. П. Ветчинкин, Б. Н. Юрьев, Б. С. Стечкин, другие корифеи авиационной науки. Королев озадачился: это то, чего ему хотелось, то, что необходимо уже сейчас. Размышлял недолго: если добиться перевода, никакой потери не будет. Так и порешил. Заявление с просьбой о переводе встретили с пониманием. Вскоре его зачислили на 3-й курс МВТУ. И вновь «машина времени» набирает свои обороты, он занимается в лабораториях, по-прежнему увлекается планеризмом и при первой же возможности мчится в Горки Ленинские, в планёрный клуб. Летал на планёрах, помогал другим осваивать парящие полеты, его уважали и ценили, назначили заместителем начальника планёрной школы.

Он мечтал стать участником Всесоюзных планёрных соревнований в Крыму. И стал им. Впервые в знаменитый Коктебель Сергей Королев приехал осенью 1927 года. Летом 1928 года снова был учлетом, пробовал управлять планёрами «Кик» и «Дракон», затем вместе с С. Н. Люшиным задумал построить свой — «Коктебель».

Оба они — Королев и Люшин — учились в МВТУ, были страстными планеристами, своему детищу отдавали не только свободное время, но и всю скудную студенческую стипендию. Ее не хватало, потому и добавляли все, что удавалось заработать. Споры, несогласия, переделки, стремление сделать все так, чтобы было верно, прочно и минимального веса, и конечно же — скрытая надежда: чутье не подведет. Увы, все обернулось иным. Представленный на «обозрение» планёр вызвал разноречивые мнения конструкторов и членов технического комитета. Были скептики, которые заявляли: «Не взлетит», были сомневающиеся: «Тяжеловат». Тщательные и придирчивые осмотры, проверка центровки, правильности расчетов. После долгих сомнений был назначен официальный пилот-испытатель. Им вызвался стать Константин Константинович Арцеулов, опытнейший летчик, чье мнение ценилось очень высоко.

…Выжженные солнцем пологие склоны гор, синее небо, свежий ветерок со стороны моря, вереница планёров, привезенных на лошадях с товарной станции Феодосии, палатки и загорелые люди, говорящие на своем, понятном только им жаргоне: «растяжки», «на хвосте», «натягивай», «клюет», «заноси», «сдельная нагрузка», «амортизаторы»…

Королев, взволнованный и озабоченный, подошел к Арцеулову и сказал:

— Спасибо вам!

— За что? — с удивлением поднял глаза Константин Константинович. — Полета ведь еще не было.

— Надеюсь, что будет. — Голос Королева чуть дрогнул. — Надеюсь.

— Надеяться надо всегда. И верить!

— За то, что вы поверили в нас, я и говорю спасибо. — Королев держал голову высоко, широкие плечи облегала полотняная рубаха с расстегнутым воротом, руки в царапинах и ссадинах.

— Да, поверил…

Арцеулов занял место в кабине и поправил ремни.

Королев напрягся. Ему бы сесть в кабину, и самому…

— На амортизаторе! — командует Арцеулов после минутной задержки.

— Готовы! — звучит в ответ.

И наконец долгожданное: «Пускай!»

Арцеулов опроверг пророчества скептиков. Да и журнал «Вестник Воздушного Флота» высоко отозвался о планёре «Коктебель»:

«Планер выделяется прекрасными аэродинамическими качествами. Несмотря на значительно большую, чем у всех других планеров, удельную нагрузку, он летал нисколько не хуже своих более легких конкурентов. Обладая большой горизонтальной скоростью и естественной устойчивостью, планёр весьма послушен в управлении…»

20 октября на «Коктебеле» Арцеулов установил рекорд дальности полета, пройдя по сложному маршруту, который ранее никому не удавалось преодолеть.

Осенью 1929 года довелось летать на планере собственной конструкции, построенном к тому же своими руками, и Сергею Королеву. В один из дней 22-летний планерист совершил выдающийся по продолжительности полет — свыше четырех часов. Приземлился и не поверил: «Неужто целых четыре? Я там не смотрел на часы, но время пролетело незаметно. Наверное, можно в следующий раз и прибавить».

Говорят: строительство самого огромного сооружения начинается с первой лопаты земли, вынутой под фундамент. Путь к созданию космических ракет и кораблей начинался с маленького летательного аппарата, придуманного талантливым инженером и собранного, склеенного умелыми руками мастерового человека. Без таланта и мастерства дело не пойдет. Созданный Королевым планер «Красная звезда» был первым в мире аппаратом, специально спроектированным для выполнения фигур высшего пилотажа, и действительно впервые обеспечил их выполнение в свободном парящем полете. Его авиетка СК-4 имела рекордные для легкого самолета весовые показатели. Планер СК-6 стал первым планером, целиком построенным из нового тогда сплава «электрона». А двухместный СК-9 отличался повышенной прочностью конструкции и предназначался для особых экспериментальных исследований.

Задумывать, рассчитывать и строить летательные аппараты стало смыслом жизни Королева. Это занимало большую часть времени каждого рабочего или свободного дня. Тех и других было мало, и в каждом только двадцать четыре часа. И часть времени надо отдать книгам. «Аэродинамический расчет планера», «Постройка и ремонт планера», «Динамика полета», «Конструкция самолета»… А еще завораживает своими «Алыми парусами» Грин. Читаешь его и попадаешь в иной мир. Разве можно вытеснить из сердца любовь и мечту? Сергею Королеву казалось, что Ассоль, капитан Грэй, Дези и Дюк живут рядом с ним, а потому и строки замечательного писателя часто приходили на память:

Мечта разыскивает путь, —

Закрыты все пути;

Мечта разыскивает путь, —

Намечены пути;

Мечта разыскивает путь, —

Открыты все пути.

Он работает в опытном отделе ОПО-3, созданном на базе конструкторского бюро инженера Д. П. Григоровича; затем в Московском опытном самолетостроительном Всесоюзном авиаобъединении, где под руководством французского авиаконструктора Н. Э. Ришара разрабатывает торпедоносец открытого моря ТОМ-1. В начале 1930 года его переводят в Центральное конструкторское бюро (ЦКБ) начальником бригады моторного оборудования, несколько позже — в ЦАГИ, старшим инженером, где он занимается проблемами, связанными с летными испытаниями самолетов…

Работать Королев начал, будучи еще студентом МВТУ. Праздничная приподнятость зачетных сессий, шум заводских цехов, влажный аромат аэродинамического поля, мелодичный звон раздольной степи, где не смолкают моторы, стремительный полет, пьянящий запах неба и придирки испытателей. Во всем этом будто купался Сергей Королев.

Дипломный проект легкого самолета, рассчитанного на достижение рекордной дальности полета, он делал под руководством знаменитого Туполева. Потом Андрей Николаевич скажет о Королеве:

«…Королев был из числа самых „легких“ дипломников: я сразу увидел, что он хочет, достаточно было лишь слегка помогать ему, чуть-чуть подравнять. Я быстро убедился, что этот человек умеет смотреть в корень. Уже тогда у меня сложилось прекрасное впечатление о нем как о личности и как о талантливом конструкторе. Я сказал бы, что он был человеком, беспредельно преданным своему делу, своим замыслам».

…Самолет СК-4, построенный на авиационном заводе № 28 и доведенный в маленькой мастерской Королева, разместившейся в старой церкви за Боткинской больницей, был готов к испытаниям. Бабье лето закончилось внезапно. Проливные холодные дожди заставили перенести первый полет. По утрам надвигались тяжелые тучи, ползли холодные туманы, в несколько дней поблекли краски природы Подмосковья. Сергей наблюдал, как синица-большак скачет по мокрой плоскости и постукивает по ней своим острым клювом. «Пинь-пинь та-ра-пинь», — бравурно звучит птичий голос. Лес наполнен прозрачной музыкой, а летной погоды все нет.

— Обидно, — грустил Королев.

— Обидно, — соглашался летчик Дмитрий Кошиц, который готовился совершить первый полет.

— А может, рискнем? — Глаза Сергея загорались. Он должен был лететь в качестве пассажира.

Кошиц посмотрел на угрюмое серое небо и покачал головой:

— Нет, сейчас снова польет. Давай подождем…

Дождь то сеял минут двадцать-тридцать, то переставал на час-полтора и припускался вновь. Вода струями стекала с крыльев, и они блестели, словно стеклянные. «Только бы „Вальтер“ не залило», — подумал Сергей о стареньком, отремонтированном им моторе.

В тот день они все-таки опробовали СК-4. Самолет был послушным, на рули реагировал с небольшим запозданием, но высоту держал хорошо. А вот посадка получилась жесткой.

— Черт меня побери, шасси подломил, — расстроился Кошиц. — Без серьезного ремонта не обойтись…

— Не грусти, — успокоил Королев. — Главное, что в небе все было нормально.

И тут же придумал бесхитростное четверостишие:

У разбитого корыта

Собралася вся семья.

Лицо Кошица разбито,

Улыбаюсь только я.

Кошиц отмахнулся:

— Не до шуток, Сергей. Давай лучше посмотрим, что надо делать.

— Дело здесь пустяк. — Королев сидел у сломанного шасси и прикидывал, сколько времени уйдет на ремонт. — Стендаль писал: «Чтобы двигаться вперед, необходимо испытывать сопротивление», — сказал, поднимаясь. — Одолеем!..

Но сам Королев не смог довести машину из-за болезни. Брюшной тиф, тяжелое осложнение, операция… Испытания самолета продолжили летчик И. А. Ситников и инженер П. В. Флеров.

Небо и звезды всегда влекли человека. Всегда были люди, которые мечтали о заоблачных полетах, мечтали покорить пространство и время, и одним из таких людей был К. Э. Циолковский. Он-то и всколыхнул воображение Королева, заставил терзаться новыми замыслами и планами. «За эрой аэропланов винтовых должна следовать эра аэропланов реактивных или аэропланов стратосферы», — утверждал Циолковский. Смелые идеи учителя физики из Калуги увлекли начинающего авиаконструктора. И уже в начале 30-х годов весь свой талант, кипучую энергию и знания Сергей Королев направляет на создание ракетоплана.

Первая мысль — установить реактивную двигательную установку на планере. Но как ни велико было тогда желание молодого инженера поставит реактивный мотор на «Коктебель» или «Красную звезду», оно было невыполнимо. И даже авиетка СК-4 не позволяла осуществить задуманное. Расчеты показывали, что установка двигателя сместит центр тяжести летательного аппарата настолько, что он потеряет устойчивость. А главное, в ту пору нужного реактивного двигателя еще не существовало.

Другой бы на его месте отступился. Но не таков был Сергей. Он начал активно искать специалистов, которые могли бы взяться за решение этой проблемы. Поиск вывел его на Фридриха Артуровича Цандера, работавшего в ЦИАМе и экспериментировавшего с реактивным двигателем. Маленький ОР-1 с тягой всего 150 граммов виделся Сергею в перспективе мощным и сильным мотором, который сможет «толкать» и планёр, и самолет.

Каждое изобретение — это разгаданный секрет техники. Здесь секрет был в скорости истечения, форме выходного сопла, компонентах топлива и устройстве их смешивания. Но главное — увеличить мощность такого мотора при сохранении малого веса. Цандер мечтал создать ракетный двигатель для самолета, но у него не было заинтересованного заказчика. Королев верил в перспективность замыслов Цандера, но не имел возможности поддержать его делом, а попросту — деньгами. Надо было смотреть далеко вперед и быть великими энтузиастами, чтобы взять на себя крайне сложную и совсем не популярную тогда задачу — проложить «реактивному летанию» путь в небо. Королев и Цандер оказались именно такими одержимыми, которые смогли сплотить вокруг себя талантливую молодежь. С помощью добровольного патриотического общества Осоавиахима они организовали группу изучения реактивного движения — легендарный ГИРД (шутливая расшифровка — группа инженеров, работающих даром). Шел сентябрь 1931 года…

Содружество это стало плодотворным. Цандер внешне не производил впечатления могучей натуры, но это была личность, сильная своими убеждениями, и столкнуть его с пути, который он считал единственно верным, было невозможно. Характер Королева в чем-то совпадал с цандеровским, но он еще обладал и таким уникальным качеством, как умение тонко чувствовать наиболее перспективные в данное время направления исследований и разработок и быстро переходить на них. Он умел внушать своим соратником веру в неизбежность успеха и подкидывать спасительные идеи в тот самый момент, когда дело, казалось бы, зашло в тупик.

— У любой, самой сложной, самой изощренной конструкции, — говорил Королев, — всегда имеется свое слабое место, своя ахиллесова пята. Часто это весьма скромная деталь, которая при работе подвергается наибольшим нагрузкам — тепловым или механическим. Если же она, не выдержав такого рода воздействия, ломается, выходит из строя и весь механизм, вся машина. Естественно, конструкторы, имея в виду это обстоятельство, всегда обращают внимание на подобные узлы, стараются как можно лучше укрепить «слабое место». Увы, не всегда это удается…

В печати стали появляться сообщения о зарубежных опытах по использованию ракетного порохового двигателя на моделях самолетов. В 1930 и 1931 годах пробные полеты с использованием пороховых ракет были проведены в Германии и Италии. Тогда же испытывались пороховые ускорители на тяжелом бомбардировщике ТБ-1 в Ленинграде. Конструктор В. И. Дудаков создал двигатель, работавший на жидком кислороде и бензине. Он развил тягу в 20 килограммов. Многое обещал после доработки и двигатель Цандера ОР-2. Королев торопил гирдовцев. Ему удалось заключить договор на постройку ракетоплана, получившего обозначение РП-1, и он с головой ушел в этот замысел.

Идея создания ракетного планёра объединила не только Королева и Цандера, но и многих других ученых и изобретателей. Ее горячо поддержали Б. И. Черановский. Ю. А. Победоносцев, М. К. Тихонравов, Е. С. Щетинков, А. И. Полярный, Н. И. Ефремов… Замысел заинтересовал и руководство Осоавиахима. Под лабораторию энтузиастам был отдан подвал дома № 19 по Садово-Спасской улице в Москве. За его каменными стенами и начал свою деятельность ГИРД.

3 марта 1932 года Королев делает доклад о перспективах ГИРДа на заседании Реввоенсовета Республики в присутствии начальников управлений РККА и руководителей ленинградской Газодинамической лаборатории (ГДЛ). Председательствовал на этом совещании заместитель наркома обороны маршал М. Н. Тухачевский.

Летом того же года гирдовцы написали письмо Циолковскому. В нем говорилось о работах и проектах московских энтузиастов и отмечалось, что в коллективе «работает много высококвалифицированных инженеров, но лучшим из лучших является председатель Техсовета инженер Королев С. П.».

Идей было много, на первый взгляд, сумасбродных и фантастических: штурм стратосферы, полеты к Луне и Марсу, плавание по просторам Вселенной. Но уже тогда Королев понимал, что одних мечтаний мало, нужны широкие и целенаправленные шаги. «Будут испытания, будут взрывы, будет опасная работа… Но она нужна», — убеждал он своих товарищей. И они трудились, утратив зачастую представление о дне и ночи. Многие оставались в подвале на Садовой сутками, подремав лишь час-другой за чертежными столами или верстаками.

В ГИРДе было несколько бригад. Одну из них возглавлял Михаил Клавдиевич Тихонравов. Вместе с ним работали инженеры, как их называли, «широкого профиля». Эта бригада первой разработала проект и построила ракету, получившую обозначение «09». Автором проекта был Тихонравов, человек эрудированный, с отличной физико-математической подготовкой, умеющий анализировать сложные инженерные задачи. Именно к нему обращались, когда требовалось «взять на зуб идею», просчитать и математически обосновать реальную схему.

Двигатель для «девятки» был создан этой же бригадой. Работал он на жидком кислороде (окислитель) и сгущенном бензине (горючее). Эту пастообразную массу привез из Баку Н. И. Ефремов. «Паста», компактная и близкая по свойствам к жидкому бензину, оказалась весьма удобной. Сложнее было с жидким кислородом. Он доставлял бригаде немало хлопот: малейшая утечка, соприкосновение с машинным маслом или тавотом и — взрыв.

Прежде чем провести первый пуск, запланировали огненные испытания двигателя. Их было пятьдесят, не все в равной мере удачные: жидкий кислород замораживал краны и затруднял подачу окислителя, не ладилось с зажиганием, «гуляла» тяга. При одном из «прогонов» удалось получить лишь 28 килограммов, при другом тяга возросла до 38. Прирост дало повышение давления в камере на три атмосферы. Просчитали прочность конструкции и решили впредь работать при еще больших давлениях. Зажигание переделали «на свечу», как в авиационных моторах.

И снова пробы, жаркие споры по результатам испытаний, поиск усовершенствований. Подняв давление в камере до 13 атмосфер, удалось получить тягу в 53 килограмма. И снова были взрывы, другие неприятности, но время приближало главное событие — первый пуск ракеты. Его ждали с особым нетерпением, в котором надежды и тревоги не заслоняли решимости до конца бороться за свою идею. А бороться приходилось и с собой, и с «девяткой», которая проявляла свою строптивость.

— Будем пускать? — подвел итог работ по доводке камеры и сопла Королев и обвел всех вопрошающим взглядом.

— В ответ — молчание.

— Стало быть, никто не возражает, нет и особого мнения, — закончил Королев и назначил день испытаний на 11 августа.

— То был 1933 год.

С самого утра на 17-м участке научно-испытательного инженерно-технического полигона в Нахабино, под Москвой, собрались многие гирдовцы. Тихая, затаенная в густых лесах поляна, вдали от жилья и людей, позволяла спокойно и без особого риска проводить огневые испытания двигателей и запускать ракеты.

В тот день у пускового станка работы вели С. П. Королев, Ю. А. Победоносцев, Н. И. Ефремов, Л. К. Корнеев. Все они представляли разные бригады, но знали «девятку» отлично. Когда завершились последние проверочные операции, обнаружились неполадки в системе зажигания. 11 августа пуск не состоялся.

— Когда будем повторять? — спросил Ефремов.

— Может быть, завтра? — неуверенно предложил кто-то.

— Не успеем, — усомнился Королев. — Давайте перенесем на тринадцатое. Число, конечно, не самое лучшее, вернее сказать, хуже быть не может, но что поделаешь? Кто-то должен ломать предрассудки…

Тринадцатое оказалось роковым. В тот день лил холодный дождь, было сумрачно, но не погода стала причиной срыва. Запуск не состоялся из-за прогорания камеры и воспламенения обшивки. И снова — перенос. На день, на два, на три? Кто знал…

Наступило 17 августа. Небольшой грузовичок, попетляв по Москве, выскочил на загородное шоссе и покатил в сторону Нахабина. В кузове, укутанная от толчков и ударов, бережно придерживаемая руками, лежала блестящая металлическая «сигара», легкая и хрупкая.

Первая отечественная жидкостная ракета — она была и первой в мире на гибридном топливе — не выглядела уж очень внушительно. Длина «девятки» 2,4 метра, диаметр 0,18, стартовая масса 19 килограммов, на долю топлива приходилось 5, масса полезного груза — парашют и приборы — всего 6,2 килограмма. Корпус ракеты изготовлен из алюминиевых сплавов, в нижней части крепились четыре стабилизатора. Во внутренней части находился кислородный бак. Между ним и камерой двигателя устанавливался пусковой кран с ручным приводом для включения. Скромные характеристики. Но ведь это была первая ракета!

Осторожно перенесли «сигару» из грузовика к пусковому приспособлению и водворили ее на место. Началось «священнодействие», или, как теперь говорят, предстартовая подготовка. На полигоне собрались лишь непосредственные участники пуска. Не было Тихонравова. Его незадолго до основного испытания отправили в отпуск. На этом настояли врачи. Не было и Цандера — творца двигателя. Он умер 23 марта в Кисловодске.

Королев приказал всем занять заранее намеченные места безопасности. Сам он следил за давлением в кислородном баке по маленькому манометру, установленному в верхней части корпуса ракеты. Здесь же на полигоне работали Н. И. Ефремов, Л. К. Корнеев, Е. М. Матысик…

Давление медленно увеличивалось: 10, 11, 12, 13 атмосфер. Когда стрелка показала 13,5, начал стравливать редукционный клапан. Помехой всему стал ледяной нарост, мешающий плотному прилеганию «тарелочки» к пропускному отверстию. Все понимали, что справиться с «проклятым» клапаном вот сейчас, когда до пуска остаются считанные минуты, вряд ли удастся.

— Как быть? — Вопрос Королеву, который все видит и уже готов поджечь бикфордов шнур.

Начальник ГИРДа не спешит с ответом, обдумывает создавшееся положение.

— Надо пускать, — предлагает Ефремов. — Пусть ракета не достигнет расчетной высоты, но полет состоится, и мы получим ответ на многие вопросы.

Стрелка секундомера отсчитывает время. Все напряженно ждут. Бензина осталось только на один пуск. Королев не спешит с решением. Пренебрегать «мелочами» не в его характере. Он не скрывает досады, засыпает всех вопросами, которые, в общем-то, ему ясны, и наконец бросает:

— Внимание! Будем пускать!..

Пройдет пять дней, и работающие в подвале на Садово-Спасской будут толпиться у стенной газеты, посвященной тому августовскому событию. На большом листе под крупным заголовком «Ракета» № 8 во всю ширину ватмана были начертаны слова: «Советские ракеты победят пространство!» Открывала специальный выпуск стенгазеты ГИРДа заметка инженера С. П. Королева:

«Первая советская ракета на жидком топливе пущена. День 17 августа, несомненно, является знаменательным днем в жизни ГИРД, и начиная с этого момента советские ракеты должны летать над Союзом Республик. Коллектив ГИРД должен приложить все усилия для того, чтобы еще в этом году были достигнуты расчетные данные ракеты и она была сдана на эксплуатацию в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. В частности, особое внимание надо обратить на качество работы на полигоне… Необходимо также возможно скорее освоить и выпустить в воздух другие типы ракет, чтобы всесторонне изучить и в достаточной степени овладеть техникой ракетного дела.

Советские ракеты должны победить пространство!»

А как же все это происходило тогда, 17 августа?

Николай Иванович Ефремов еще раз бросил взгляд на манометр. Стрелка по-прежнему показывала чуть больше 13 атмосфер. Он подал знак Королеву. Тот кивнул:

— Как клапан?

— Держит, — ответил Ефремов.

Королев чиркнул спичкой и поджег бикфордов шнур. Все знали, что теперь осталась минута. Всего одна! Пускающие заторопились в блиндаж, чтобы оттуда управлять пуском.

Тишину нарушает команда:

— Есть контакт!

Ефремов дернул за шнур, которым открывался кран. Зинаида Круглова что есть сил закрутила ручку магнето.

«Девятка» окуталась дымом, сверкнула пламенным хвостом и устремилась вверх. Начался отсчет времени полета: секунда, вторая, третья…

Вот как запомнился этот старт гирдовцам.

Б. Шедко, токарь и фотограф:

У меня было задание заснять ракету во время полета… Нам крикнули, чтобы мы приготовились. С ревом и конусным пламенем ракета вышла из станка и поднялась в воздух. Вышла она медленно, а затем сразу взяла большую скорость и поднялась вверх метров на четыреста, не меньше. В этот момент у нас у всех было такое настроение, что все мы были готовы от радости кричать. Я буквально обалдел и вместо ракеты снял один лес.

О. Паровина, чертежница:

Наша ракета (именно так называли ее все гирдовцы. — М. Р.) гордо и абсолютно вертикально с нарастающей скоростью врезается в голубое небо… Полет длится 18 секунд, но эти секунды казались часами.

Сохранилась фотография, на которой запечатлена ракета, лежащая на земле, а рядом — «стартовая команда» во главе с Королевым. Лица возбужденные, улыбающиеся. Не позируют — просто радуются тому, что получилось.

Нахлынувшее возбуждение прервал руководитель испытаний:

— Продолжим работу. Надо составить акт.

И Королев стал диктовать:

— «Мы, нижеподписавшиеся, комиссия завода ГИРД по выпуску в воздух опытного экземпляра ракеты 09 в составе: начальника ГИРД старшего инженера Королева, старшего инженера бригады № 2 Ефремова, начальника бригады № 1 старшего слесаря производственной бригады Матышка сего 17 августа, осмотрев объект и приспособление к нему, постановили выпустить его в воздух.

Старт состоялся на станции № 17 инженерного полигона Нахабино 17 августа в 19 час. 00 мин.

Вес объекта примерно 18 кг.

Вес топлива — твердый бензин — 1 кг.

Кислород — 3,45 кг.

Давление в кислородном баке — 13 атм.

Продолжительность взлета от момента запуска до момента падения — 18 секунд.

Высота вертикального подъема на глаз — 400 м.

Взлет произошел медленно, на максимальной высоте ракета прошла по горизонтали и затем по отлогой траектории пошла в соседний лес. Во все время полета происходила работа двигателя. При падении на землю была смята оболочка, сломан соединительный кран. Перемена вертикального взлета на горизонтальный и затем поворот к земле произошел вследствие пробивания газов (прогар) у фланца, вследствие чего появилось боковое усилие, которое и завалило ракету…

Составлен в 1 экземпляре и подписан на ст. Нахабино 17 августа 1933 г. в 20 час. 10 мин.».

Технический совет ГИРДа, обсудив результаты первого пуска, сделал вывод: «Ракета устойчива. Отремонтировать для дальнейших испытаний». Впоследствии было запущено еще шесть ракет «09». Они достигли расчетной высоты — 1,5 километра.

…Космос еще не был заботой дня. До эры спутников оставалось почти четверть века. Но те, кого шутливо называли «группа инженеров, работающих даром», не хотели ждать. 25 ноября взмыла ввысь новая ракета «ГИРД-Х».

В Нахабине, откуда стартовали первенцы наших жидкостных ракет, стоит гранитный обелиск, на котором — контур взлетающей ракеты и надпись:

«На этом месте в 1933 году были запущены первые советские ракеты «09» и «ГИРД-Х».

Королев С. П.

Цандер Ф. А.

Тихонравов М. К.».

Циолковский пробудил интерес к ракетным полетам и межпланетным путешествиям у многих инженеров того времени. Работы по жидкостной ракетной технике велись в Ленинграде в Газодинамической лаборатории. Здесь сложился дружный коллектив энтузиастов ракетного дела, в который входили В. А. Артемьев, Б. С. Петропавловский, Г. Э. Лангемак, И. Т. Клейменов, В. П. Глушко и другие. Успешная работа двух ведущих групп — ГИРД и ГДЛ послужила основанием для организации в Москве первого в мире Реактивного научно-исследовательского института — РНИИ (Приказ Реввоенсовета от 21 сентября 1933 года). Начальником новой организации был назначен Иван Терентьевич Клейменов, его заместителем по науке — Сергей Павлович Королев.

Программа РНИИ широко охватывала ракетную и реактивную тематику. В институте разрабатывались и создавались азотнокислотные и кислородные ЖРД, баллистические и крылатые ракеты, ракетная артиллерия, прямоточные воздушнореактивные двигатели. Сначала руководство РНИИ не разделяло мнения Королева о необходимости включить в планы работ создание ракетопланов, считая это преждевременным. Но в РНИИ Королеву важна была сама возможность активизировать исследовательские и проектно-конструкторские работы по ракетной технике. В первое время он сосредоточил свои усилия на решении проблемы создания автоматически управляемых крылатых ракет, а проблему ракетоплана продолжал исследовать теоретически.

В 1934 году Королев пишет книгу «Ракетный полет в стратосфере», в которой подытоживает опыт работы ГИРДа и излагает те основные принципы конструирования ракетной техники, на которые опирается все ее дальнейшее развитие в нашей стране. Получив от автора эту книгу, К. Э. Циолковский высоко оценил ее как «разумную, содержательную и полезную».

Участие в огневых испытаниях двигательной установки с индексом «13» крылатой ракеты «06», выступление с докладами на Всесоюзной конференции по изучению стратосферы, защита проекта планерлета СК-7, кипучая организаторская и пропагандистская деятельность занимают все время Королева. Он сумел обратить в свою веру и руководство РНИИ.

Штурм стратосферы в те годы был одним из направлений освоения самых передовых рубежей научно-технического прогресса и пользовался в стране огромной популярностью. С. П. Королева активно поддерживали К. Э. Циолковский, академик С. И. Вавилов, писатель Я. И. Перельман, многие молодежные организации Осоавиахима. Это и использовал он, организовав в марте 1935 года с помощью авиационного отделения Всесоюзного научно-технического общества (Авиавнито), уже при поддержке руководства РНИИ, Всесоюзную конференцию по применению реактивных летательных аппаратов к освоению стратосферы.

Внимание собравшихся привлек доклад Королева «Крылатая ракета для полета человека», в котором он подробно рассмотрел возможности применения реактивных двигателей разного типа на ракетопланах различных схем. Сергею Павловичу задавали много вопросов, скептики вступали в жестокие споры, упрекали его в фантазерстве, торопливости, спрашивали, кто будет реализовывать все эти замыслы. Он отвечал: «Ракеты должны быть делом всей нашей общественности».

В мае 1935 года его назначают руководителем сектора крылатых ракет в РНИИ, а в феврале 1936 года в Реактивном институте был создан специальный отдел ракетных летательных аппаратов во главе с Королевым — с секторами: крылатых ракет, баллистических ракет, систем автоматического управления и ракетопланов. Работы по их проектированию были наконец включены в план института.

Мария Николаевна старалась поддержать сына. В письмах к нему она писала:

«Сын мой, родной!

Сколько взлетов ввысь человеческого духа, сколько счастливых моментов обожествления своего «я» в достижениях ума. В этом радость, счастье жизни. Пережить их не каждому дано. И если тебя отметила природа, будь счастлив, любимый, да хранит тебя судьба и моя вечная мысль, витающая вокруг тебя, где бы ты ни был… Я верю в твои творческие силы и в твою нравственную чистоту и верю в то, что судьба тебя хранит. Хотя мое бедное сердце всегда сжимается при мысли об испытаниях машин, вот теперь предстоящий полет туда, в бескрайность, бесконечность, но я верю в твою счастливую звезду. Я вижу, как ты горишь мыслью, как эта машина захватывает тебя всего. Ты лелеешь ее и ждешь ее окончания. Ты ею горд. И я горда, и я гоню страх, и я лечу душой с тобой вперед, ввысь. И пусть маленькая Наташа получила бы от тебя в дар при рождении этот порыв к творчеству и высшему счастью.

26 ноября 1937 г.».

— Сережа упорен, упрям, если хотите, — рассказывала Мария Николаевна уже потом, когда сын стал Главным конструктором и удостоился многих высших наград. — Матери неудобно говорить: «Мой сын талантлив». Да и не будет таланта никогда, если нет упорства. Сережа обычный: и в детстве был таким, и сейчас. Покопаться бы в памяти, и можно вспомнить что-нибудь этакое. Но нет, к чему лукавить. Рос, как и многие в те годы, без особой нужды и особого достатка. Кусок хлеба был, а что к этому куску? И все равно улыбчивый, озорной. И шалил, и нагоняй получал. Только вот часто по ночам снились мне не по-детски серьезные глаза сына. И сейчас снятся… Вы говорите «талант»? Я иначе скажу: «Он одержимый». Да, да, одержимый… Это какая-то самозабвенная работа. У него всегда горят глаза. Он не идет, а несется. Всегда ли он обедает в положенный час или что-то на ходу проглатывает в буфете? Спал ли когда-нибудь вдоволь? Одержимость — это, наверное, прекрасно, это — личное счастье и всенародное достояние… Сережа из тех, кто всегда жаждет трудных дел. Не в смысле тяжелых, нет — интересных, еще никем не опробованных. Я ему часто говорила, предупреждала: «Торопишься, сынок, рискуешь», а он отвечал: «Зато не паразитирую». Что ответишь на такое?..

ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ

Арест. — Люди «шараги». — Думать не запретишь. — Самолет с ракетной установкой. — Авария. — Свобода

— Свою жизнь он прошел в ногу со временем, по главному руслу двадцатого века, — рассказывал его близкий друг и соратник профессор Георгий Александрович Тюлин. — Сознавая масштабность дарования, мощь индивидуальности Королева, скажу: он был дерзким, нетерпеливым, задиристым и… ранимым. Очень ранимым…

Была в этих словах какая-то тревожная недосказанность. О человеке можно знать и узнать многое. Но не все.

Учащийся стройпрофтехшколы, столяр, кровельщик, механик, студент КПИ и МВТУ, пилот, летчик-испытатель, конструктор, ученый… За этими короткими словами — без малого шестьдесят прожитых лет. Окрыленных, стремительных и неимоверно напряженных.

Если смотреть на жизнь Сергея Павловича с точки зрения обывательской, чего в ней было больше — лавров или терний? — то придется признать: и того и другого выпало на его долю предостаточно. Судьба сурово обходилась с ним, но она же дарила ему великое счастье. Разве можно мечтать о большем, чем то, что довелось испытать ему? Он дал планете первый рукотворный спутник. Он стоял возле стартовых комплексов первых лунных и марсианских ракет. Он отправлял и напутствовал в полет первых космонавтов.

Природа одарила его мудростью и талантом. Но ведь часто бывает так, что талантливому труднее. Ибо талант — всегда характер, а это значит, что не всем и не всегда удобен. Жизнь учит: чем человек способнее в своем деле, тем неспособнее он к соглашательству, тем тверже в защите своих позиций и тем беззащитнее в министерских коридорах. Не соблюдая субординации и «правил общения», такой нет-нет да и напомнит начальству, что конструировать, созидать — это ответственная работа, а не приятная синекура. Что строительство ракет и запуск в космос кораблей — немалое искусство, которое требует особого дарования.

Заглатывая жизнь, он шел только вперед, принимая ураганный огонь проблем на себя, не прячась за спины других. В его жизни много изломов. Судьба временами была безжалостна и жестока к нему. Но он вынес все.

…В ноябре 1937 года арестовали конструктора пороховых ракет главного инженера Реактивного научно-исследовательского института РККА Г. Э. Лангемака. Двумя днями раньше «исчез» талантливый инженер и организатор работ по ракетостроению начальник РНИИ И. Т. Клейменов. По института поползли слухи о тайной вредительской организации, о предательстве, шпионаже. В НКВД поступали доносы. Намеком, а то и напрямую назывались имена «врагов народа». На допросах, попав под угрозы и истязания, арестованные оговаривали себя, бросали тень на других. Так в следственных документах появилась фамилия инженера С. П. Королева. Через несколько дней техническое управление НКВД вынесло постановление на арест еще одного «неблагонадежного» сотрудника Реактивного научно-исследовательского института. Обвинение страшное: член троцкистской организации, тайно существующей в институте и связанной с контрреволюционными центрами на Западе. Из обвинительных документов следовало, что в нее входили инженеры И. Т. Клейменов, Г. Э. Лангемак, В. П. Глушко. Санкцию на их арест дал Г. К. Рагинский, бывший в то время первым заместителем главного военного прокурора.

Тревожное было время. Тревожное и страшное. Что тебя ожидает завтра? Не придут ли и за тобой, не увезут ли на «черном вороне»? Таким ожиданием жили многие.

Королев запомнил тот летний вечер во всех деталях и подробности. На улице стояла липкая духота. День угасал медленно, темнеющее небо напоминало полинялое сине-серое полотно. Где-то на Пресне назойливо трезвонил трамвай. У подъезда своего дома повстречал двух незнакомых мужчин. Они посторонились, пропустив его.

Ночью в дверь тихо постучали. На пороге стояли те двое. С ними был дворник. Предъявили ордер, усадили на стул, предупредили: «Оставаться на месте!» Начали обыск. Один из мужчин искоса бросил на Королева колючий взгляд, потом процедил: «Руки за спину». Обыск ничего не дал, лист, на котором второй энкавэдэшник должен был что-то записывать, так и остался чистым. «Что вы ищете?» — спросил Королев с неподдельной наивностью. Чекист, копавшийся в ящиках письменного стола и на книжной полке, не ответил. Потом Королева увезли. Это было 28 июня 1938 года.

Начались изнурительные допросы. Следователь принуждал Королева признаться в шпионаже и участии в политических акциях против Советского государства. Сергей Павлович категорически отрицал свою принадлежность к каким-либо группировкам и тем более к связям с германскими концернами. Прямых улик против него не было. Однако это не мешало предъявить ему обвинение во «вредительских действиях» и защите «врагов народа», поскольку он, Королев, во всеуслышание заявил в РНИИ, что Глушко не предатель.

Потом была назначена экспертиза конструкторской деятельности Королева. Эксперты записали в протоколе, что неполадки, имевшие место в образцах ракет, разработанных инженером С. П. Королевым, нельзя считать умышленными, но при этом сделали странный вывод: подследственный является вредителем.

— Плохо ваше дело, гражданин Королев, — мрачно убеждал следователь. — Очень плохо.

— Объясните! Я ничего не понимаю, — возмущался Королев. — Взрывы действительно были. 13 мая при стендовых испытаниях двигательной установки ракеты «212» взорвались баки, 29-го разорвался трубопровод, и меня ранило. Месяц я пробыл в больнице. Но такова наша работа…

— Все ваши сообщники уже признались, — ухмыльнулся допрашивающий.

— В чем вы меня обвиняете? — Голос Королева дрожал, его трясло.

Следователь раскрыл папку, бросил безучастный взгляд на Королева и повторил кратко:

— Они признались. Советую и вам быть благоразумным…

Возглавлял экспертную комиссию А. Г Костиков, назначенный главным инженером РНИИ. Заключения комиссии уже было достаточно, чтобы закончить следствие, но усердный «разоблачитель врагов Отечества» приписал Королеву еще и умышленный взрыв ракетного самолета. Сергей Павлович потребовал новой проверки, ибо знал, что самолет цел и находится в ангаре. Ему отказали.

Растерянность, подавленность от непонимания происходящего, от нелепых обвинений, тревожные предчувствия чего-то непоправимого рождали страх, отчаяние, обреченность. «Я — враг народа! Нелепость, абсурд! Но как доказать обратное, если никто не хочет выслушать и понять?»

Следователь (по фамилии Шестаков) что-то торопливо писал.

— Подпишите.

Рука с жесткими, узловатыми пальцами протянула Королеву лист бумаги.

— Подпишите! — Следователь перешел на крик.

Королев вздрогнул, опустил глаза. Долго молчал, потом взял ручку и царапающим пером вывел свою фамилию.

Восстанавливая жизнь Сергея Павловича Королева по свидетельствам хорошо знавших его людей, архивным документам, открывая его для себя, я старался представить и время, и действия, и возможные повороты его судьбы. Помните у Гёте? «Душа, увы, не выстрадает счастье, но может выстрадать себя». Что-то похожее происходило и с ним. Он страдал, огромным усилием воли противостоял судьбе. Верил в торжество справедливости и не желал потерять себя.

РНИИ, как известно, курировал М. Н. Тухачевский, человек одаренный, умевший оценить перспективность новой технической идеи для обороны страны, поддерживавший разработки в области ракетной техники. 29 мая 1934 года Королев направил Тухачевскому письмо о положении дел в РНИИ. Обстоятельное и объективное. В декабре 1936 года на заседании Политбюро Сталин обронил коварную реплику: Тухачевский, мол, может спокойно работать, хотя на него есть компрометирующий материал. Немного позже в газетах появилось короткое сообщение о том, что органы государственной безопасности «вскрывали военно-фашистский заговор». Главным его участником назывался Маршал Советского Союза Михаил Николаевич Тухачевский.

После ареста Тухачевского Королеву припомнили то его письмо, которое он писал заместителю наркома. Новое руководство РНИИ приняло решение приостановить работы по ракетопланам «218-1» и «281». Однако осенью 1938 года возобновились разработки ракеты «212», ведущим стал инженер А. Н. Дедов. В декабре Костиков подписал приказ о допуске ракеты «212» к летным испытаниям. Из всех документов фамилия Королева была вытравлена. Его ракетный планер РП-318-1 передали инженеру А. Я. Щербакову, который имел опыт постройки высотных планёров и работал с Королевым до его ареста.

Впрочем, Королев ничего этого не знал. Как не знал он и того, что в конце января 1939 года на Софринском полигоне успешно прошли испытания крылатой ракеты дальнего действия, которую он создавал.

Дело инженера Королева было направлено в Верховный суд. Руководил процессом Председатель военной коллегии небезызвестный В. В. Ульрих. Он и вынес жестокий приговор: содержание в исправительно-трудовом лагере сроком десять лет.

После суда Королева отправили на Колыму, в район бухты Ногаево. Когда он прибыл к месту заключения, адрес уточнился: местечко на берегу реки Берелёх, притоке Колымы.

С арестом круг друзей и знакомых заметно поредел. Приговор окончательно определял принадлежность Королева к троцкистской организации, вынашивавшей контрреволюционные замыслы. И все-таки оставались те, кто верил в его чистоту и честность. Прославленные летчики страны Герои Советского Союза В. С. Гризодубова и М. М. Громов обратились к народному комиссару внутренних дел Л. П. Берия с просьбой разобраться в ложных обвинениях против Королева.

Прошел год. Состоявшийся в июне 1939 года пленум Верховного суда приговор отменил и вынес решение о проведении доследования. Особое совещание под председательством Л. П. Берия ушло от прямого обвинения Королева в участии в работе антисоветских организаций, но оставило в силе «факты вредительской деятельности».

13 июля 1940 года Королев написал письмо Берия, в котором излагал перспективы создания крылатых ракет и ракетных самолетов, их значение для обороны страны и некоторые предложения технического характера. В конце просил предоставить ему возможность лично доложить свои соображения и охарактеризовать положение дел в этой области. Берия не пожелал встретиться с «заключенным». В тот же день Королев отправил письма И. В. Сталину и Генеральному прокурору СССР Панкратьеву. Но ответа не получил.

В те страшные годы репрессии коснулись многих талантливых ученых, конструкторов, военачальников. Арестованы были начальник ВВС РККА Я. И. Алкснис, конструкторы самолетов А. Н. Туполев, В. М. Петляков, В. М. Мясищев, И. Г. Неман, Г. С. Френкель.

В письме к вождю Королев высказал тревогу за состояние дел в авиации. «Советские самолеты, — писал он, — должны иметь решающее превосходство над любым возможным противником по своим летно-тактическим качествам. Главнейшие из них — скорость, скороподъемность и высота полета. Сейчас в авиации повсеместно создается положение, при котором самолеты нападения почти не уступают по качеству самолетам-истребителям, а также и другим средствам обороны. Это дает возможность нападения воздушному противнику на большинство объектов внутри страны…»

Далее следовал вывод: «Выход только один — ракетные самолеты, идея которых была предложена К. Э. Циолковским… Целью и мечтою моей жизни было создание впервые для СССР столь мощного оружия, как ракетные самолеты. Повторяю: значение этих работ исключительно велико…»

И только в конце письма он с горечью отмечал: «В 1939 г. следователи Шестаков и Быков подвергли меня физическим репрессиям и издевательствам, добиваясь от меня «признаний». Военная коллегия, не разбирая сколь-либо серьезно моего дела, осудила меня на 10 лет тюрьмы, и я был отправлен на Колыму. В частности, на суде меня обвинили в разрушении ракетного самолета, чего никогда не было и который эксплуатируется и сейчас — в 1940 г. Но все мои заявления о невиновности и по существу обвинений оказались безрезультатными…»

Под этим письмом стоит дата: «13 июля 1940 г.».

Что было дальше? Об этом периоде жизни Королева рассказал член-корреспондент Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда Сергей Михайлович Егер, долгие годы работавший вместе со знаменитым авиаконструктором А. Н. Туполевым. Случилось так, что в 1940 году судьба вновь свела учителя и ученика, но на этот раз за тюремной решеткой конструкторского бюро.

«В Особом техническом бюро А. Н. Туполев разрабатывал пикирующий бомбардировщик. Бюро находилось в ведении одного из управлений НКВД. Отсюда и соответствующий режим для всех, кто вынужден был работать там. Появлению у нас Королева предшествовал разговор между А. Н. Туполевым и представителем НКВД. Начал разговор Андрей Николаевич.

— Вы упрекаете нас в медлительности. А с кем я работаю? В КБ приходят люди разных специальностей, чаще не способные отличить крыло от хвостового оперения, — раздраженно говорил конструктор. — А инженеров-авиационников разбросали по всей стране.

— Это дело другого управления НКВД, — замотал головой собеседник. Но потом, подумав, вдруг предложил: — Составьте список всех специалистов, которые вам нужны, и мы попробуем их разыскать.

В тот же день Туполев вместе со мной и другими работниками КБ стал составлять список.

— Есть один инженер — фамилия его Королев. Довольно талантлив, — обратился ко мне Туполев. — Знал его еще студентом. Работал у Григоровича, Поликарпова, позднее у меня в ЦАГИ. Правда, одно время планерами увлекался, а потом какие-то ракеты строил. Ты не знаешь его? — спросил меня Туполев. — Слышал, его постигла такая же участь, как и нас.

Так С. П. Королев в конце 1939 года вошел в список 25 специалистов, названных Туполевым.

Помимо нашего КБ в Подмосковье, существовало еще и вольнонаемное КБ В. М. Петлякова, одного из учеников Андрея Николаевича. Этот коллектив работал в Москве на улице Радио. Тут в большом семиэтажном здании первые четыре этажа занимали несколько конструкторских бюро, а пятый и шестой этажи отдали под наши камеры».

В тюрьме, которая называлась ЦКБ-29 НКВД, содержалось двести (а потом и более) «врагов народа». Конструкторы, аэродинамики, прочнисты, фюзеляжники, двигателисты… Каждый «сидел» за свое: Туполев якобы «продал Мессершмитту чертежи Ме-110», Бартини — «личный агент Муссолини», Мясищев — «за связь с троцкистами»… Возглавлял ЦКБ полковник НКВД Г. Кутепов, точнее — он был начальником тюрьмы. В нее входили три самостоятельных бюро, которые имели своих «попечителей» из органов. Первое (проект «100») курировал майор госбезопасности Ямалудинов, второе (проект «102») — майор Устинов, третье (проект «103») — майор Балашев. За цифровым шифром скрывались: высотный истребитель, дальний высотный бомбардировщик и пикирующий бомбардировщик.

«Целые сутки — с утра и до утра — мы находились под всевидящим оком спецохраны, — продолжал Егер. — Вначале она крайне нас раздражала, а потом мы привыкли и просто перестали ее замечать. Коллектив КБ, руководимый А. Н. Туполевым, продолжал разработку пикирующего самолета под индексом «103». Здесь в начале 1940 года и состоялась моя первая встреча с Сергеем Павловичем. Вид у него был никудышный: истощенный, измученный. Нас, несмотря на все тяготы режимной жизни, кормили хорошо. Жили мы по 12–15 человек в камере.

Наша небольшая группа молодых — Виктор Сахаров, Игорь Бабин, Гриша Соловьев и другие — сочувственно отнеслась к Королеву. Он вошел в нашу компанию, хотя был старше нас на шесть-семь лет. Помнится, он сказал: «Еще два-три месяца — и я бы не выдержал». Коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал, что, будучи оклеветан, отбывал свой срок на Колыме. Вскоре Королев, как говорится, пришел в себя и принялся за любимое дело…»

Прерву ненадолго рассказ Сергея Михайловича Егера, чтобы привести еще один эпизод из злоключений «арестованного Королева». Из бухты Ногаево его должны были доставить во Владивосток. То ли из-за нерасторопности конвоиров или по какой иной причине он опоздал на пароход, на котором переправляли заключенных. Прощальный гудок «Индигирки» обрывал надежду. Небритый, исхудавший, с опухшими глазами, Королев стоял на причале и беззвучно плакал. Ни один любопытный взгляд не остановился на нем. Для окружающих он был лишь посторонний неудачник. А наутро пришло известие: «Индигирка» затонула, все находившиеся на судне погибли.

Далее Егер продолжает:

«Туполев относился к Королеву с непонятной для нас теплотой. Видимо, он оценил его качества, которых, может быть, мы в ту пору не замечали, — работоспособность, ответственность и интерес к творческим решениям.

С первого дня появления в КБ Сергей Павлович и другие специалисты, возвращенные из разных мест заключения, приняли участие в создании опытных образцов самолета 103 с двумя двигателями водяного охлаждения АМ-37 (конструкции А. А. Микулина). 3 октября 1940 года коллектив авиазавода закончил строительство машины, а 29 января 1941 года состоялся первый полет. Его провел летчик-испытатель М. А. Нюхтиков. Новый бомбардировщик по скорости не уступал зарубежным, а по ряду летно-технических характеристик превосходил их…»

Однажды между Мясищевым и Королевым состоялся весьма любопытный разговор.

— Если мы хотим свободно и уверенно чувствовать себя на больших высотах, рассуждал Мясищев, — нужны герметические кабины для экипажа. На ДВБ-102 такие будут.

— И ракетные ускорители, — добавил Королев. — Обязательно ракетные. Без них стратосферу не завоюешь. Мы делаем большую ошибку, пренебрегая идеей ракетоплана.

— Кто это мы: вы, я, Туполев? Нет, это Устиновы и Балашевы готовы непонятное им инженерное решение объявить диверсией, вредительством или еще чем-либо.

Королев тяжело вздыхал и уходил в себя. Они долго молчали, пока кто-то не начинал интересующий их обоих разговор. Мясищеву нравился этот напористый человек, умеющий четко и логично излагать свои мысли. Но настроение его было переменчивым: то горит огнем, нетерпением, пристает со своим «Давайте попробуем так», то вдруг сникнет, задумается и процедит с усмешкой:

— Хлопнут без некролога, и всё тут…

Другой раз проснется ночью и нервно ворочается. «Что с тобой, Сергей?» А он отвечает: «Вот сейчас дадут команду, и те же охранники нагло войдут и бросят: «А ну, падло, собирайся с вещами». Потом заставят смотреть в черный зрачок дула, а ты будешь чувствовать свою никчемность и бессилие против них…»

Туполев видел возможности улучшения боевых качеств новой машины. Но ее доработку прервало нашествие на Советский Союз фашистской Германии. Кстати, в первый же день войны Андрей Николаевич был освобожден из заключения, а позднее и несколько его ведущих сотрудников. 15 июля 1941-го ОКБ и авиазавод № 166 эвакуировали в Омск.

Королев попросил Андрея Николаевича послать его на работу в цех.

— Хорошо, подумаем… — ответил Туполев.

Вскоре Королева назначили заместителем начальника сборочного цеха. В ту пору на авиазаводе завели такой порядок: цех возглавлял вольнонаемный, а заместителем его мог быть и человек из числа осужденных.

Но не только пикирующий бомбардировщик занимал мысли Королева. Годы работы в ГИРДе и РНИИ убеждали, что использование «реактивной тяги» способно существенно увеличить эффективность другого бомбардировщика — Ту-2. В архивах сохранился документ, свидетельствующий о возвращении Сергея Павловича к ракетной проблематике именно в тот период. Он датирован 6 августа 1941 года и содержит прикидочные расчеты «объекта АТ» — крылатой ракетной аэроторпеды массой 200 килограммов.

После изнурительной работы в цехе вечерами Королев садился за расчеты и эскизные наброски. Особое внимание он уделял выбору двигательной установки: анализировал ее возможности, останавливался на азотнокислотно-керосиновом топливе, просчитывал возможности такого ЖРД с вытеснительной и насосной подачей топлива в камеру сгорания. Его мысли занимала и двигательная установка значительно большей тяги. В различных вариантах расчетная дальность полета составляла от 34 до 67 километров. Этого ему казалось мало, и были просчитаны два варианта двигательной установки с воздушно-реактивным двигателем. Дальность при этом составила 420 и 840 километров.

Эти записки любопытны тем, что за ними стоит характер Королева, его дотошность, внимание к мелочам, стремление иметь полную картину замысла. Им рассчитаны расход горючего и окислителя для ЖРД, величина давления в камере сгорания, давление подачи топлива, а также величина средней скорости торпеды и угол набора высоты. Здесь же наброски установки с пороховым двигателем, расчеты камер сгорания различного диаметра: одиночных и связки из двух-трех. Можно предположить, что эта работа была санкционирована руководством НКВД, поскольку в расчетах Королев оперирует данным РНИИ, полученными там уже после его ареста.

Наконец настал день, когда первый самолет 103, собранный на новом месте, да еще в военное время, поднялся в небо. Королев стоял рядом с Туполевым и смотрел, как машина совершает круг за кругом.

— Скорости бы ему прибавить, — произнес Сергей Павлович. — Вот бы фашистам подарочек был!

Осень 1942-го. Второй год шла смертоносная война. Собранные в «шараге» достаточно натерпелись от изнурительного труда, недоедания, неопределенности и непонимания своей вины. Интеллигентные люди, с хорошим образованием, они сквозь зубы цедили не всегда цензурные угрозы в адрес Гитлера: «Повесить бы за известный орган». Или того похлеще. Почти каждый день посылали проклятия на его голову, словно позабыв, что не он упек их сюда. Каждый в душе носил вопрос: «Скоро ли, скоро ли кончится кровавая война?» Отбывая свой срок, зэки верили в победу, а вот веру в справедливость теряли.

Королев не переставал думать о создании ракетного самолета и в свободное время занимался его проектированием. В ту пору Сергея Павловича раздражало не столько казарменное положение, сколько невозможность заняться осуществлением своих идей.

В октябре 1942 года Ту-2 поступил в действующую армию. Всего было выпущено 2500 машин. По отзывам тогдашнего главнокомандующего ВВС главного маршала авиации А. А. Новикова, Ту-2 обладал высокими боевыми качествами. Он с исключительной точностью поражал не только большие цели — железнодорожные станции, места скопления войск и транспортных средств, но и малые. Например, военные суда.

Королев и в «шараге» был неугомонным. Его технические предложения часто принимались руководством авиазавода, хотя формально от него этого и не требовалось. В проектировании машины и в самом ее строительстве, даже находясь в тех режимных условиях, Сергей Павлович принимал самое деятельное практическое участие. Он имел право гордиться причастностью к созданию лучшего бомбардировщика Великой Отечественной войны — Ту-2.

В ноябре 1942 года Королева перевели на другую работу — в город Казань, где при авиационном заводе № 16 существовало Особое конструкторское бюро 4-го спецотдела НКВД.

По рассказам находившихся в те годы в Казани известного конструктора двигателей Д. Д. Севрука и бывшего представителя ВВС на заводе № 16 А. А. Колесникова, в ОКБ 4-го спецотдела входило несколько конструкторских групп. Каждая имела свою тематику и главного конструктора во главе. В их числе были инженер А. Д. Чаромский, разрабатывавший дизельные авиационные моторы. КБ-2, где главным был В. П. Глушко, занималось авиационными ЖРД. Некоторое время работал в ОКБ и Б. С. Стечкин, предложивший оригинальную конструкцию воздушно-реактивного двигателя.

8 января 1943 года руководство Спецотдела приняло решение создать группу № 5 для разработки реактивных установок на основе двигателей В. П. Глушко. Главным конструктором назначили С. П. Королева. Получив возможность самостоятельно выбирать варианты решения технических задач, Королев составил докладную записку начальнику 4-го спецотдела НКВД. Документ довольно подробен и конкретен, вот лишь некоторые выдержки из него:

«Прибыв 19/XI-1942 г. в Казань, я имел задание ознакомиться с работами, ведущимися по реактивным двигателям.

ОКБ завода № 16 работало над созданием четырехмоторного реактивного двигателя РД-1 с тягой 1200 кг на жидком топливе с питанием от автономно действующего турбонасосного агрегата для самолетов.

Эта работа была построена таким образом, что вначале отрабатывалась секция РД-1 в виде одной камеры с тягой 300 кгс и системой питания от постороннего источника энергии (на стенде — от электромотора).

Объем всей работы по РД-1 достаточно велик и технически труден, и потому первый ее этап — однокамерный двигатель с приводом — являлся наиболее реальным и близким к осуществлению.

Одновременно простейшие подсчеты показывают, что целесообразна установка однокамерного РД-1 с тягой 300 кгс в качестве вспомогательного двигателя на самолет Пе-2 с приводом от авиамотора М-105…»

Такой подход к решению задачи позволял в кратчайший срок не только испытать и отработать РД-1 в воздухе, но и оснастить реактивной установкой самолет, повысив его летные характеристики. За этим просматривались новые возможности боевого применения авиации. Королев доказывал, что опыт установки реактивного двигателя может послужить надежной базой для создания в будущем чисто ракетного самолета.

Удивительное дело. Человека оболгали, оклеветали, объявили «врагом народа» и участником «тайных заговоров», сослали на Колыму, где он мучился от цинги и страдал от сознания вопиющей несправедливости, а вот теперь, оставаясь, по сути, таким же зэком, он не держал обиды. Точнее — гнал от себя эти тяжкие мысли и с головой уходил в работу. Война требовала новых подходов к созданию боевых самолетов, и, будучи искренним патриотом, свято преданным своему Отечеству, для него он и творил.

«Проект установки, — писал далее Королев, — однокамерного РД-1 на самолете Пе-2 как первый этап, а также проект чисто реактивного самолета-перехватчика РП как второй этап этой работы уже с 4-камерным РД-1 были составлены мною и переданы в 4-й спецотдел вместе с краткими расчетными материалами…

В конце января с. г. инженером Глушко и мной была представлена народному комиссару внутренних дел… докладная записка об этих работах (23 января, за № 30).

Конструкторские работы по РУ выполнялись группой, организованной при ОКБ завода № 16 8/1 с. г. Компоновка проекта была сделана в январе месяце, рабочие чертежи, около 900 шт., выпущены в период с 1/II по 14/III с. г. и к этому сроку спущены в цехи…

18/IX с. г. был проведен первый огневой пуск РД на самолете на земле.

1/X с. г. был сделан первый полет на высоте 2760 м со включенным РД в воздухе, с продолжительностью работы 2 мин. За это время скорость самолета возросла от 340 км/ч до 420 км/ч по прибору. По горизонтали выполнено еще два полета…»

Тюрьма ломает человека, особо если вырос он в семье с «мягкими устоями», своеобразной патриархальностью, нежностью к детям. И пусть названия «Особое конструкторское бюро», «спецотдел», «рабочая группа» звучали не только пристойно, но и с внушительной солидностью, внутренний порядок «шараги» постоянно напоминал, что находящиеся в ней отгорожены от внешнего мира колючей проволокой, что все они судимы и осуждены. Но это не «мытье» золотишка на Колыме, не пронизывающий до костей холод и не постоянное чувство голода. Здесь была иная жизнь, иные возможности, иные интересы. И это пробудило и оживило в Королеве то, что начало умирать после ареста. Он вновь стал дерзким, нетерпеливым задиристым. У него появился талант задевать за живое, не оставлять человека равнодушным. Он и работающих в ОКБ будоражил своими идеями, вызывал на спор, и спор этот продолжался и потом, когда пришла реабилитация.

В его группе было 16 человек. Это они в кратчайший срок выполнили 900 листов чертежей и менее чем за девять месяцев подошли к летным испытаниям. Однако испытания бомбардировщика Пе-2 с реактивной установкой (он получил индекс Пе-2РУ) были завершением лишь первого этапа работы. По мнению Королева, необходимо было двигаться дальше, и он предложил три направления, или, как он писал, три варианта дальнейших работ: создание ускорителя РУ-1у для самолета Пе-2, бомбардировщика или разведчика; высотного ускорителя РУ-1в (по описанию Королева, он «…представляет собой реактивную установку с двумя камерами РД-1 с тягой 600 кгс, установленную на самолете Пе-2 с мотором М-82 и ТК, специально приспособленным как одноместный истребитель для выполнения высотных полетов с герметической кабиной и мощным стрелковым вооружением. Работает такая машина на высоте 13–15 км при скоростях около 760 км/ч. При этом используются основные агрегаты и устройства существующей уст-ки РУ-1, а общая компоновка производится заново»). И наконец, стартовый вариант РУ-с. Он «…представляет собой типовую секцию с одной камерой сгорания РД-1 и агрегатом запуска, с запасом топлива на 20–30 с работы. Подача топлива осуществляется без помощи каких-либо насосов и приводов, а под давлением сжатого воздуха, размещаемого в той же конструкции. Устанавливая нужное количество таких стартовых секций (2, 4, 6 шт. и т. д.), можно сообщить самолету дополнительную тягу при взлете 600, 1200, 1800 кгс».

Повторю: это был 1943 год, тяжелый год войны, когда перелом еще не наступил, потери в технике и людях были огромны, в Германии создавалось так называемое «оружие возмездия», а все наше военное производство базировалось на «необжитых» районах, вне стационарных цехов, испытывая дефицит сырья и рабочей силы. Время торопило. Свои первые чертежи в качестве главного конструктора группы № 5 (в документах тех лет встречается и другое название — «группа РУ») Королев подписывает 10 января 1943 года, то есть через два дня после своего назначения. С этого времени и до второй половины 1944-го чертежи этой группы имеют такие выходные данные: «ОКБ завода № 16. Начальник ОКБ Бекетов (он имел звание подполковника госбезопасности, являлся заместителем начальника 4-го спецотдела НКВД. — М. Р.), главный конструктор Королев». Затем шли фамилии конструктора, чертежника, технолога, на некоторых стояла подпись и заместителя главного конструктора Н. С. Осипова.

Обращает на себя внимание и такая любопытная деталь: со второй половины 1944 года чертежи подписываются иначе — «Начальник бюро Осипов». А Королев визирует их без указания должности. Это было связано с изменениями в организационной структуре ОКБ завода № 16 и в судьбе заключенных инженеров. Сейчас можно лишь предполагать, что руководило действиями высших органов государственной власти.

И все-таки это удивительно: с ярлыком «враг народа», в тяжелых условиях изоляции от внешнего мира люди творили, решали сложнейшие инженерные задачи, жили новыми замыслами. Многие из них были не просто талантливы — это были люди огромной эрудиции, умеющие за размытой, еще не до конца отработанной идеей увидеть будущую конструкцию, оценить ее перспективность.

Королев видел будущее авиации в жидкостном реактивном двигателе. Своими доводами он делился с Мясищевым, уверял, что это дело ближайшего будущего. Владимир Михайлович с интересом слушал суждения Королева о применении ЖРД на самолетах. Создание перехватчика со скоростью полета до тысячи километров в час представлялось ему вполне реальным, а вот мечта Сергея Павловича об использовании крылатых машин с ЖРД в войне против гитлеровской Германии казалась несбыточной. Все силы отдавались серийному выпуску «пешек», их совершенствованию. Постройка нового самолета, тем более экспериментального, даже в единичном экземпляре была в тех условиях сопряжена с множеством трудностей. Только вот медлить, откладывать на потом, до лучших времен Королев не мог. Тем более что двигатель РД-1, сконструированный В. П. Глушко, уже был, требовалось его опробовать. Вот почему Королев с радостью откликнулся на предложение установить РД на серийном Пе-2 в качестве дополнительного.

Уже через несколько дней Сергей Павлович показал Мясищеву наброски реактивной установки с учетом компоновки пикирующего бомбардировщика. Камеру сгорания и сопло, откуда вырываются горячие газы, Королев расположил в хвосте Пе-2, что диктовалось соображениями безопасности. Баки с азотной кислотой — в середине фюзеляжа. Пусковое устройство размещалось в кабине пилота.

— Хорошая схема, — одобрил Мясищев. — Но надо бы все хорошенько просчитать и проверить на земле, до начала испытаний в воздухе.

— Надо, обязательно надо, — согласился Королев. — Кое-что я уже сделал. — И он протянул Мясищеву аккуратно сброшюрованные листы. На первом было написано «Аэродинамические расчеты пикирующего бомбардировщика с реактивной установкой».

Цифры получались заманчивые. Реактивная установка поедала в минуту 90 литров тракторного керосина и окислителя. Взяв на борт 900 литров топлива, можно было использовать установку в течение 10 минут. Не так уж мало, если учесть важность задачи — резко оторваться от преследователей, истребителей противника, или уйти от зенитного огня. Реактивная тяга должна была дать бомбардировщику прирост скорости более чем 100 километров в час. Можно было повысить и высоту полета, если взять побольше керосина и окислителя. И еще одно достоинство самолета с РУ: установка позволяла сократить разбег при взлете, что очень важно в условиях фронтовых аэродромов.

Мясищев одобрил и чертежи, и расчеты. Изготовление самолета с реактивной установкой шло при активном участии Владимира Михайловича. Работы велись в опытном цехе завода, возглавляемом Н. М. Гловацким. Королев с нетерпением ждал, когда переоборудованную «пешку» выкатят на аэродром.

Сборка продвигалась быстро. С каждым днем самолет обретал черты, заложенные в конструкторских чертежах. Внешне Пе-2РД мало чем отличался от серийных образцов. Только острый, наблюдательный глаз был способен заметить его особенности. Из цеха машину выкатили на стоянку, но не туда, где уже стояли готовые Пе-2, а к самому краю. Так распорядился Королев: «Чтобы ничего не повредить».

И вот наступил день первого полета. Самолет начал неистово гудеть, извергать из сопла мощное устойчивое пламя золотистого оттенка, потом резко рванулся вперед и после короткого разбега оторвался от земли. В испытательных полетах предстояло опробовать работу системы запуска РУ, проверить, как она включается на различных высотах. Каждый подъем «пешки» в воздух приносил неожиданности: то выходила из строя газовая трубка, то падало давление в камере сгорания, то растравливались азотной кислотой жиклеры, дозирующие поступление компонентов в камеру сгорания… Каждая такая «неприятность» была сопряжена с риском: цена любой ошибки пилота и инженера-испытателя могла оказаться слишком высокой.

Сохранилось документальное свидетельство близкого друга Королева К. И. Трунова.

«Сергей Павлович попросил меня зайти и посмотреть, как работает жидкостный двигатель на самолете, на котором ему предстояло подняться в воздух. «Ты как летчик скажи свое мнение», — попросил он. Мы отправились на аэродром. На земле двигатель работал нормально. «Надо все же испытать его в воздухе и убедиться лично, что все работает исправно», — сказал Сергей Павлович.

Он занял место в задней кабине самолета, летчик дал газ, и самолет вырулил на старт. Взлетел, набрал небольшую высоту и пошел над аэродромом по курсу, на котором должен запускаться ускоритель. Мы на земле ждали этого момента. Наконец пуск ускорителя состоялся. Но что произошло? Почему самолет как-то неестественно пошел на посадку? Вот он подруливает к месту стоянки. Мы кинулись к нему. Сергея Павловича нашли в кабине с окровавленной головой. Помогли ему выбраться из самолета, забинтовали голову и сдали на попечение врача. Как оказалось, был он ранен в лицо осколками взорвавшегося двигателя, но, к счастью, не тяжело. «Хорошо, что я летел сам, а то потом терзался бы догадками: что при запуске было сделано не так? Почему двигатель взорвался? Вот главное, что надо установить!» И это он говорил в больнице.

Немного оправившись, Сергей Павлович продолжил испытание двигателей. С повязкой на голове. Снять ее врачи еще не позволяли».

Всего на Пе-2РД было сделано свыше ста полетов. В ходе их Королев записал: «Испытания показали, что двигатель РД и реактивная установка в целом работают нормально». Окончательное заключение по реактивной установке для бомбардировщика подписывал Мясищев. В этом документе значилось: «Считать целесообразным предъявить реактивную установку с двигателем РД-IX3 на самолете Пе-2 № 15/185 на испытания совместно с представителями ВВС КА по согласованной программе».

Шел 1944 год. Летом коллектив ОКБ был освобожден из-под стражи. Согласно «протоколу № 8 от 27 июня 1944 г. заседания Президиума Верховного Совета СССР» был досрочно освобожден со снятием судимости и С. П. Королев. И уж совсем неожиданным представляется такой факт: через год с небольшим, 1 октября 1945 года, Сергея Павловича награждают орденом Знак Почета.

Однако Протокол № 8 был лишь полумерой. Только спустя тринадцать лет, в апреле 1958 года, Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла решение: постановление Особого совещания при НКВД в отношении С. П. Королева отменить.

Но вернемся в начало 1944-го. Бывшее КБ-2, которое возглавлял В. П. Глушко, выделяли в самостоятельную организацию — ОКБ СД (специальных двигателей) и поручили продолжать работу над жидкостными ракетными двигателями. Из ведения НКВД его передали в систему Наркомата авиационной промышленности. Главным конструктором ОКБ СД назначили Глушко. Группу, занимающуюся реактивными установками, передали в его подчинение. Королев был назначен заместителем главного конструктора. В этой должности он проработал ровно год — с августа 1944-го по август 1945-го.

В качестве перспективных разработок того периода следует отметить самолет-перехватчик (к этой идее Королев обращался и раньше), описанный им в «Объяснительной записке к эскизному проекту специальной модификации самолета-истребителя Лавочкин-5ВИ с вспомогательными ракетными двигателями». Датирована она 19 декабря 1944 года.

Несомненный интерес для истории ракетной техники представляют документы, в которых идет речь о создании твердотопливных ракет дальнего действия, неуправляемой баллистической ракеты Д-1 и управляемой крылатой Д-2. В документах идет речь не только о конструкции ракет, но и о мерах организационного характера, обеспечивающих развертывание работ по РДД. Наиболее полное выражение планы Сергея Павловича нашли в письме заместителю наркома авиационной промышленности В. П. Дементьеву (от 14 октября 1944 года), а также в проекте «Необходимые мероприятия для организации работ по ракетам дальнего действия» (от 30 мая 1945 года). Предполагалось, что неуправляемая баллистическая ракета Д-1, обладающая стартовой массой 1100 кг и включающая боеголовку массой 200 кг, будет иметь дальность полета в пределах 12–30 км, а крылатая управляемая ракета Д-2 со стартовой массой 1200 кг сможет доставить боеголовку такой же массы на расстояние 20–70 км.

В письме Дементьеву Королев предлагает организовать работы по РДД непосредственно в Казани. Для этого, как он считает, необходимо «…реорганизовать бюро реактивных установок завода № 16 (группа инженера С. П. Королева) в Специальное бюро, создать необходимую экспериментальную базу». Здесь же намечаются контуры будущей кооперации Спецбюро по изготовлению деталей и узлов РДД, разработке и изготовлению приборов автоматического управления, пороховых шашек крупного размера (диаметр 280 мм, длина 1500 мм), кооперация с НИИ-1 (бывшим РНИИ) по научным исследованиям.

Уже тогда Сергей Павлович намечал пути перехода к созданию жидкостных РДД и ракетам дальнего действия. Девятым пунктом в обращении в наркомат значится:

«Кислородному главку (Капица) обеспечить в 1945 г. Спецбюро жидким кислородом по техусловиям и в количествах по заказам последнего». И далее: «Главному управлению снабжения НКАП предусмотреть на 1945 г. для Спецбюро этилового спирта в количестве 50 т».

Особенно тщательно отрабатывает Королев кадровый состав Спецбюро. Он включает в штатное расписание сотрудников заводов и ОКБ, которых знал по работе в Казани. Кроме того, к письму приложен «Список лиц, которых необходимо перевести на работу в Спецбюро из других организаций». В их числе Б. В. Раушенбах, А. И. Полярный, М. П. Дрязгов, которые работали с Королевым в ГИРДе и РНИИ.

Отдельным документом к письму прилагается «Схема предварительной расстановки работников Спецбюро». Основными структурными частями, по мнению С. П. Королева, должны стать пять бригад: общих расчетов и компоновок; пороховых агрегатов и стартовых устройств; жидкостных агрегатов и топливных систем; конструкции планёра; производственно-технологическая. И еще две лаборатории дополнительно: автоматно-приборная и испытательная.

Через некоторое время он вновь возвращается к идее создания специального коллектива по разработке РДД, но уже не в Казани, а в Москве. 30 июня 1945 года Королев подписывает проект «Необходимых мероприятий для организации работ по ракетам дальнего действия». Пункт 1 этого проекта гласит: «Организовать с 1 ноября 1945 г. в филиале № 2 НИИ-1 НКАП Специальное конструкторское бюро (Спецбюро) со своей производственной базой и экспериментальной частью для осуществления ракет дальнего действия. Принять для Спецбюро объект Д-2 как основную тему работы на 1945–1946 гг.».

Королев прекрасно понимал перспективы ракетной техники. Ему уже тогда было ясно, что недалеко время, когда оборонная мощь страны будет определяться уровнем ракетной техники, ракетного оружия. Исходя из информации, которой мог располагать Королев в своем нелегком положении, он предложил план возобновления прерванных в 1938 году работ по ракетам дальнего действия и конкретные объекты разработки, что давало возможность мобилизовать для этой цели предшествующий опыт.

На этом, собственно, и заканчивается казанский период в деятельности С. П. Королева. Это был период проверки нравственных и гражданских начал будущего академика и Главного конструктора. Казань стала для Королева периодом плодотворного инженерного поиска, своеобразной ракетной академией, в стенах которой зародились многие идеи и разработки, нашедшие применение в последующем.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОВСЕДНЕВНОСТЬ

«Оружие возмездия». — Командировка в Германию. — Встреча с Тюлиным. — Блуждание по следу Брауна. — Назначение. — Решение Сталина

Летом на датский остров Бернхольм в Балтийском море, расположенный на полпути между Германией и Швецией, упала таинственная болванка длиной четыре метра. Ее головная часть была заполнена бетоном, на хвосте стоял номерной знак «V-63». Обнаруживший болванку датский морской офицер сделал ее эскиз, который направил начальнику разведки ВМФ Дании. Вскоре эскиз был переправлен в Лондон.

К этому времени отдел научно-технической разведки Британии имел на руках еще два донесения. Первое — из Берлина. В нем сообщалось, что в Пенемюнде проводятся испытания ракеты и беспилотного самолета. Второе донесение поступило от агента из Франции, который называл остров Узедом местом базирования «лабораторий и научных учреждений военного назначения». «Самолеты, несущие управляемые снаряды, остаются вне досягаемости зенитной артиллерии», — сообщал агент. Намеки Гитлера на «стратосферную бомбу», восторги Геббельса относительно нового секретного оружия вермахта — «оружия возмездия» — обретали конкретный смысл. К тому же шифровки, полученные из Бельгии и Северной Франции, содержали данные о местах размещения пусковых установок для какого-то нового оружия.

Английское военное ведомство не на шутку встревожилось. Было принято решение продолжать тщательное наблюдение за этим участком французского побережья. Анализ аэрофотоснимков позволил выявить удивительную общность лыжеподобных установок: все они были ориентированы на Лондон. Для нанесения бомбовых ударов по «загадочным объектам» была разработана секретная операция «Арбалет», Уинстон Черчилль требовал принятия экстренных мер по защите столицы.

В 1943 году началось серийное производство самолетов-снарядов Фау-1, а вслед за этим и обстрелы Лондона. Случалось, что за сутки особые подразделения вермахта запускали более двух сотен «летающих бомб». Низкая точность попаданий, взрывы на подлете к цели, удачные попытки английских летчиков, сбивавших «Фау-1» у побережья туманного Альбиона, сняли стресс с жителей большого города. Англия постепенно обретала уверенность, но 8 сентября 1944 года в 18 часов 43 минуты лондонский район Чизвик потряс сильный взрыв. Прошло несколько секунд, и второй мощный взрыв раздался в Эппиге. Начался обстрел города. Более массированный, чем это было раньше. А вслед за ним — паника. На Лондон и пригороды обрушились «Фау-2» — баллистические ракеты, обозначающиеся как А-4.

Тем же годом датирована докладная записка Королева:

«…Особое значение представляет разработка реактивной автономной управляемой торпеды для поражения весьма удаленных площадей. Такое задание м. б. успешно выполнено… с учетом имеющегося в этой области практического опыта… Прошу вашего разрешения о дальнейших работах».

Прошел ровно месяц с того дня, а точнее ночи, когда в небе над британской столицей появились первые «Фау-1». В июле Черчилль направил в Москву письмо — «Личное и строго секретное послание от господина Черчилля маршалу Сталину». В нем излагалась просьба проинформировать союзников о тех сведениях, которыми располагают русские о новом оружии Гитлера. Сталин ответил уклончиво. Его короткая шифровка была датирована 15 июля. Прошло четыре дня, и из Лондона поступило новое послание, в котором Черчилль конкретизировал интересующие его «детали». Письмо отражало возрастающую тревогу англичан и надежду на помощь. Сталин попросил военных специалистов и руководство разведки доложить ему более подробно о секретном немецком оружии, которое так активно рекламирует Геббельс и которое напугало Черчилля. Он никак не мог понять, о каких ракетах пишет английский премьер.

И военная разведка, и госбезопасность располагали сведениями о новом немецком оружии, местах его разработки и производства, различными путями были получены технические описания и отдельные натурные агрегаты ракет и самолетов-снарядов «фау». Успешные действия советских войск на фронтах Великой Отечественной, бесперебойное снабжение армии новыми самолетами, артиллерийскими орудиями, танками, стратегическое превосходство над противником позволяли надеяться на победоносное завершение войны в ближайшие полгода. Наших резидентов в Лондоне, Париже и Вашингтоне больше интересовали сведения об атомном оружии, которое разрабатывалось в США. Гитлеровские «фау» отошли на второй план. Однако после 9 мая 1945-го положение резко изменилось. В тот год в поверженную Германию были направлены несколько групп специалистов, которым предстояло ознакомиться с фашистскими ракетными центрами, подземными заводами, разыскать предприятия, производящие комплектующие изделия для ракет различного назначения, собрать техническую документацию и готовые изделия, выявить ведущих специалистов и вместе с наземным оборудованием вывезти в Союз. Комплектовались такие группы из инженеров, которые имели опыт работы в авиационной и приборостроительной промышленности, судостроении, других отраслях оборонного производства. Попал в число «спецкомандированных» и инженер С. П. Королев.

9 августа 1945 года с Центрального аэродрома Москвы стартовал видавший виды «Ли-2». Курс — Берлин. На борту те, кто вошел в Межведомственную комиссию. Они с интересом поглядывали друг на друга и не скрывали улыбок. Еще вчера все были штатскими, а вот теперь блистали погонами майоров, подполковников и даже полковников. Кобура с личным оружием дополняла амуницию. На беседе в ЦК им сказали, что решение о командировке утверждено Сталиным, что это задание особой важности, а что и как делать, объяснят на месте.

Их было много. Всех даже трудно перечислить: Г. А. Тюлин, В. П. Глушко, Н. А. Пилюгин, М. С. Рязанский, В. И. Кузнецов, В. П. Бармин, Е. Я. Богуславский, Ю. А. Победоносцев, Б. Е. Черток, К. Д. Бушуев, А. М. Исаев, В. П. Мишин…

В Берлине группе Мишина поручили разыскать секретную документацию по «фау», которую немцы не успели уничтожить. Уже тогда было ясно, что основные чертежи и готовые изделия Вернер фон Браун передал американцам, что в Западную зону вместе с ним бежали многие специалисты, но кое-что осталось и это кое-что предстояло найти.

Картина их взору открылась удручающая. Испытательные стенды, здания лабораторных корпусов, цехи опытного завода, стартовое оборудование для «фау», складские помещения лежали в развалинах. Искореженное железо, обломки бетона и кирпича, рухнувшие стены и перекрытия, разобранные технологические линии напоминали о бомбовых ударах по ракетной цитадели Гитлера, которые наносили английские самолеты. Однако это было не так. Приказ рейхсфюрера Гиммлера уничтожить все, что хоть как-то касалось ракетного оружия «третьего рейха» и могло бы раскрыть секрет «фау», выполняли эсэсовские отряды особого назначения. Действовали они педантично, взрывали и крушили все подряд, сжигали архивы и контролировали эвакуацию людей и имущества.

Специалисты и руководители центра в Пенемюнде, его «мозг» во главе с генералом Вальтером Дорнбергером и конструктором Вернером фон Брауном, почти вся инженерно-техническая элита ракетного производства бежали на Запад, дабы предложить свои услуги союзникам. Железнодорожные составы, груженные оборудованием, готовыми изделиями, технической документацией, автоколонны с людьми и снаряжением проследовали туда же.

Трудную задачу предстояло решать технической комиссии. Требовалось установить, какие германские, да и другие фирмы и концерны входили в кооперацию по созданию ракет «Фау-1» и «Фау-2», составить схему их взаимодействия, а главное — разобраться в конструктивных особенностях и технологии производства секретного оружия. Картина получалась пестрой и не во всем ясной: в ракетном производстве участвовали предприятия, расположенные в районе Большого Берлина, в Тюрингии, в городах и районах Западной Германии, в Чехословакии (Прага и Брно), в Австрии…

«Началось блуждание по запутанному следу, — рассказывал Василия Павлович Мишин. — Узнавали адреса предприятий и фирм, которые могли иметь отношение к секретным заказам гитлеровского министра Шпеера. Что-то удавалось добыть, но это так по мелочам. Чаще слышали: да, заказы выполняли, но для чего и куда отправляли продукцию, никто толком не знал. Вот и пойми, что к чему. А нам нужна ракета целиком, все ее чертежи. Случайно нащупали, что какие-то ценные бумаги находятся в городе Торгау. Потом след потеряли…»

Поиск продолжался. Вскоре удалось выяснить, что какой-то военный архив из города Торгау гитлеровцы направили в Австрию, чтобы спрятать на дне одного из горных озер. Вот и все, дальше тупик. И вдруг — надежда: обрывочные сведения помогли установить, что какие-то технические архивы находятся в Чехословакии, в одной из чешских воинских частей. Уточнили: в Праге, в здании бывшего ресторана на Вистовище. Допуск туда был закрыт, а правительство Бенеша уклонялось от сотрудничества.

Решили действовать явочным порядком с оружием и охраной.

Как вывозили архив, как отправляли в Москву — это особая история.

Королев прибыл в Берлин в сентябре. В районе Обершеневайде, на Бисмарк-штрассе, отыскал особнячок с табличкой «Хозяйство Тюлина». Было удивительно тихо. Город лежал в развалинах и казался застывшим и безлюдным. И стоял он как бы вверх тормашками — неприветливый, скучный, словно на перепутье: либо кануть в небытие, либо вернуться в историю.

— А ведь мы знакомы, — напомнил Королев при первой же встрече. — 1937 год, университетская аэродинамическая лаборатория, заказы РНИИ… Вспоминаете?

— Было такое, — оживился Тюлин. — Но я бы, наверное, не узнал. Хотя…

Они крепко пожали друг другу руки и, чтобы сойтись поближе, рассказали вкратце каждый о себе, обменялись первыми впечатлениями о Берлине.

— Я попал в Берлин к вечеру, темнело, и город казался одной огромной декорацией, — говорил Тюлин. — Утром прошелся по улицам: Франкфуртералле, Александрплац, Силезский вокзал, набережная Шпрее… Еще так недавно это были названия плацдармов, командных пунктов. Где-то здесь извергали огненные залпы «катюши», на которых я начинал войну под Москвой… Потом постоял у опаленных и выщербленных стен рейхстага, на которых разными людьми, разными почерками, разными режущими, царапающими, пишущими предметами были начертаны фамилии тех, кто добывал Победу. Искал глазами знакомые наименования частей, фамилии и вроде бы находил. «Иван Косенко», «Петр Сомов», «В. Кухарсик»… Но те ли, думал, это Иваны Петры, Василии, которых я знал, с которыми шагал по дорогам войны? Фамилии совпадали или в чем-то были схожи — не все разберешь на закопченных камнях! — да и совпадения в нашей жизни не такая уж редкость. И все равно в душе был праздник…

— Представляю, — соглашался Королев. — Говорят, большие войны имеют только начало, но никогда не знают конца. Они живут в памяти.

Толковали и о другом: о задачах комиссии, трудностях поиска, недовольстве торопливого начальства. Как-то незаметно перешли на «ты», не скрывая обоюдных симпатий.

Королев с утра и до поздней ночи находился в цехах и лабораториях. Отдыхал урывками, много курил. После работы, не зажигая света и стараясь не шуметь, проходил в свой угол, стягивал сапоги, гимнастерку, валился на кровать и мгновенно засыпал.

Тюлин, маявшийся бессонницей, прислушивался к его спокойному дыханию, и в сердце его вкрадывалось смятение. Вот приехали они сюда, на чужбину, в места, которые он не раз рисовал в своем воображении; здесь уже побывал тот, кто считается союзником, а повел себя как враг. И если эта вражда проявляется уже сейчас, то во что она может перерасти потом?

Однажды Тюлин спросил Королева:

— Сергей, что ты думаешь обо всем этом?

Тот ответил не сразу.

— Сейчас важно понять главное. Решение научных и практических задач в области ракетной техники немыслимо без солидной опытно-экспериментальной и производственной базы.

— А люди?

— Люди? — переспросил Королев. — Они есть. Их было бы еще больше, если бы…

Он вдруг смолк и перешел на другую тему. Много позже Тюлин поймет, что черный период репрессий, тюрьма, Колыма и Магадан сделали Королева осторожным, он избегал суждений по острым вопросам, словно боялся, что все может повториться.

— Мы имели немало хороших заделов уже в конце тридцатых годов, — прервал молчание Королев, вспоминая работу в РНИИ, — тогда, правда, больше занимались порохами…

Королев отдавал должное «команде Доренбергера и Брауна», завидовал «немецкому размаху» и технической оснащенности Пенемюнде, однако критически относился к «Фау-2» (А-4), считая, что это конструктивное решение неперспективно. Для него, прошедшего школу ГИРДа и РНИИ, имеющего свои конструкторские «заделы», еще накануне войны предвидевшего возможность создания подобной ракеты, все увиденное на острове Узедом и в других местах не было неожиданным. Да и пуск «Фау-2» из района Куксхавен, где англичане организовали свой полигон, не произвел на него особого впечатления.

Он много работал. Самым тщательным образом изучал техническую документацию и копался в «железках». От него требовали воссоздать весь технологический цикл производства, и он это сделал. Точнее — сделала вся комиссия. Но вклад Королева весом особо.

Часто он замыкался в себе и грустил. В эти минуты он старался остаться один, много курил.

— Ты это о чем, Сергей? — Тюлин не хотел быть навязчивым, но чувствовал, что в такие минуты Королев думал о том тяжелом и страшном прошлом, которое выпало на его долю. И что-то из этого прошлого тянулось к дню сегодняшнему. Что? Тюлин не мог этого понять. Он замечал, что Королев упорно избегал разговоров о 37-м годе.

— Так, ни о чем. — Королев потянулся к пачке «Казбека» и достал папиросу. Размял ее. Неторопливо прикурил и, выдыхая дым, тихо произнес: — Я завидую тебе, твоей биографии: университет, аспирантура, война, боевые ордена, уважаем без какой-либо оглядки на прошлое…

— Участвовал, не участвовал — жалеть не стоит, — возражал Тюлин. — Для каждого человека в отдельности эта война началась по-своему, но на всех она нагрянула безжалостно и внезапно, раз и навсегда отрубив прошлое от будущего. Для многих миллионов это будущее уже никогда не наступит для других в то памятное воскресенье 22 июня началась бесконечная череда испытаний на мужество и человечность.

— Человечность? — переспросил Королев.

— Она… Иногда задумываюсь над быстротечностью времени, и лезут в голову разные мысли. На фронте довелось повидать всякого. На то он и фронт. А главный урок, который извлек из прошлого и пережитого, — в осознании, что не будет последнего боя за счастье, мир и справедливость, что их надо отстаивать в каждом бою, а эти бои за справедливость не прекращаются и не прекратятся, пока существует человечество…

Наступила пауза. Королев крутил головой, размышляя про себя, кривил губы в насмешливой улыбке.

— Философия все это, — прервал молчание. — Фи-ло-со-фи-я! Жизнь сложнее.

— Сложнее, — согласился Тюлин. — Только вот представление об этой сложности разное. Ставшая для некоторых абстрактной цифрой наших потерь: двадцать миллионов — это не цифра! Это — миллионы оборвавшихся жизней! Это двадцать миллионов неповторимых личностей, каждая со своим внутренним миром, со своим мировоззрением, со своими мыслями и чувствами, замыслами и планами, со своей мечтой. Личностей, без которых во многом оскудела наша земля, ведь сколько они могли привнести в нашу жизнь хорошего и доброго.

— И злого, — резко добавил Королев.

И снова пауза, долгая, тягучая. Настороженность друг к другу сохранялась не потому, что срок их знакомства был не столь уж велик. Настороженность была своеобразной нормой времени: не истолкуют ли тебя как-нибудь иначе, не усмотрят ли в твоих суждениях, искренних и бесхитростных, нечто «опасное».

— Фронт, партизанские отряды, борьба с оккупантами в городе и деревне, диверсионные акции, рейды в тыл врага, госпиталя — все это огромное напряжение, каждодневный риск, гибель людей, — рассуждал Королев. — Война уготовила одним героическую участь в борьбе, а других обрекла на каждодневные муки и неизвестность. Долгие месяцы неизвестности относительно твоей судьбы и судьбы твоих близких и родных. Трудно сказать, кому выпало больше испытаний, — тем, кто побывал в жестоких боях на фронте, или нам — в каждодневном напряжении и тревогах: кто же ты на самом деле…

Тюлин понимал внутренние терзания и обиды Королева. Чувствовал недосказанность его сомнений, оценок и восприятий. Но лезть в душу не хотел. Воспитан иначе. «А кто же меня воспитал? — задавал себе вопрос и сам же отвечал: — Война». Сожалеть ли, что у этого Сережи нет его, тюлинского, опыта? Пожелать ему того же? Никогда! Страшный это опыт — война, не для него рождаются люди, но кто и как разрешит этот их спор? Время, только время.

— Я думаю, что всем, кто «там» не бывал, этого понять не дано, — неожиданно снова начал Королев. — Но понять надо!

— Не знаю, дано или не дано, — не согласился Тюлин, — но у меня мороз по коже, когда представляю те сотни тысяч людей, которые стали безвинными жертвами произвола. Они уходили в беспросветный лагерный мир, уходили в мир иной — оболганными и обесчещенными…

— И у них не оставалось и малой надежды на пощаду и милость палачей, — прервал Королев. — Я буду обо всем этом помнить, сколько жить буду! — Он сделал глубокую затяжку и продолжал: — Нет, не то, как добывал золото на Колыме за черпак вонючей баланды, кусок непропеченного хлеба, за нары, бушлат и чуни, хотя это тоже не забудется. Главное — это клеймо «враг народа». Ведь у многих, кто прошел ад ГУЛУГа, оно оставалось, и надолго…

— Но ведь тебя реабилитировали, Сергей, признали несправедливость.

Королев горько усмехнулся:

— Некоторые считают, что сам факт реабилитации и есть награда пострадавшему. За что? — скажи ты мне. За то, что уцелел? Чтобы выжить на каторге, нужны везение, сила воли, доброта. Моя собственная доброта, а не других, и немножко чуда.

Он встал и прошелся по комнате.

— Пойми, Юрий (Королев называл Тюлина не Георгием, а Юрием. — М. Р.), в мясорубке ГУЛАГа были перемолоты и перетерты миллионы! По костям этих миллионов проложены Беломорско-Балтийский канал, северные и сибирские железные дороги, на этих костях построены… Да, реабилитация вернет тысячам и тысячам честное имя. И это важно. Но реабилитация невинного — это скорее своеобразное очищение совести общества, которое когда-то поступило жестоко и несправедливо.

— Ты против покаяния и за покарание? — не понял Тюлин.

— Нельзя рассчитывать на верховенство закона в будущем, если не вскрыты, не заявлены и всенародно не осуждены факты его чудовищного попрания в прошлом. — Королев снова прошелся по комнате. — И не в общем и целом, — глаза его сузились, губы дрожали, — не в принципе, а применительно к каждой судьбе, к каждой жизни и смерти.

— К счастью, никогда не переводились на земле милосердные люди, чья душа болела за несчастных — униженных и оскорбленных, — вставил Тюлин.

— Мне не нравится это слово — «несчастных». Речь не о жалости. Машина репрессий была умело отлажена. Она без жалости физически и нравственно калечила людей, детские души, воспитывала ненависть и презрение к тем, кто родил и взрастил их, — к отцам и матерям, попавшим в скорбный список «врагов народа». Вот что за этим.

Тюлин слушал Королева, а думал не только о нем. Сколько похожих судеб прошло через его сердце. Но все же каждая уникальна, каждая похожа и не похожа на другую, трагична и страшна по-своему. Сколько же потеряли мы все, недосчитавшись в самые важные моменты своей истории самых талантливых, самых ярких, неординарных, тех, кто умел и хотел творить, кто болел за дело и кому плохо давался принцип «Не высовывайся!». И как нужны именно сегодня, сейчас, их мужество, талант, их внутренний свет и истинная честность. Не всем довелось выжить, уцелеть. Но, не вернув этих людей — живыми или мертвыми — в нашу историю, нам не сохранить нравственности, не восстановить своего человеческого достоинства, связь времен.

— Прости, Сергей. Я понимаю, что для тебя это тяжелый и неприятный разговор…

— Неприятный? — Королев остановился напротив Тюлина. — Восстановление справедливости, и в частности ко мне, важно не только для меня самого, моей матери, семьи. Оно важно для всех, для общества в целом это, быть может, еще важнее.

Он говорил, и Тюлин видел, как убежденно блестят его глаза. Он слушал молча. Да и что он мог сказать, что возразить? Страшное было время, жестокое, процветали доносители, почти профессиональные. Некоторые старались отличиться на выявлении «шпионов» и «вредителей». И открыто вели им счет. Предавали друзей, родных, просто случайных людей… Страшное время. Как когда-то толпа кричала Пилату, указывая на Иисуса Христа: «Распни его!», так тогда, в 37-м, такая же тема требовала крови «врагов народа». Стадность приветствовалась и поощрялась. Масштабы народной трагедии росли, в стране вершилось чудовищное беззаконие, жертвой его стал и Королев.

Какое-то время они молчали, думая о своем, и тяжелое чувство боли и обиды овладевало ими, пробуждая в сознании множество вопросов, которые оставались без ответа. Чем компенсировать человеку искалеченную судьбу, разбитую жизнь, подорванное здоровье? Как живут сейчас те, кто входил в «тройки» и чья совесть не должна знать покоя? А участники «особых совещаний», охранники лагерей, тюремные надзиратели, многие другие виновники арестов и смерти людей? Какое их ждет наказание? И ждет ли?

Тюлин понимал состояние Королева. Да и у него самого сжималось сердце от невеселых мыслей о прошлом. В душе была холодная пустота и настороженность.

— Здесь легко дать волю мстительному чувству, — прервал он тягостное молчание. — Око за око, зуб за зуб…

— Нет, — возразил Королев, — я совсем о другом.

Он тяжело вздохнул и продолжал с горькой обидой в голосе:

— По сути, меня снова вынуждают христарадничать. Власти не нашли нужным даже извиниться перед нами, ограничившись официальной сухой справкой «судимость снята». Нас брали тайно, тайно освобождали, получается, и то и другое пытались скрыть…

С этими словами Королев замолчал и, опустив глаза, молчал долго. Тюлин ждал, а он посмотрел на часы и покачал головой:

— Заболтались мы с тобой, Юра, а дел нерешенных по горло. Давай лучше поговорим о ракетах…

В конце ноября 1945-го Королев и Мишин впервые встретились в Берлине. Кто мог тогда предположить, что пройдет какое-то время, и один из них станет Главным конструктором, а другой — его первым замом. Спустя годы оба они будут избраны действительными членами Академии наук. А после кончины Королева Мишин заменит его на посту Главного? Никто.

Сергею Павловичу в то время исполнилось 37 лет, Василию Павловичу — 27. Королев был наслышан об инженере, который участвовал в создании первого ракетного самолета, многое сделал в раскрытии секретов «фау». Встреча была короткой, но расставались они словно старые и добрые знакомые. Договорились свидеться в Нордхаузене, куда Королев был назначен руководителем группы «Выстрел». Мишину предстояло организовать расчетно-теоретическое бюро в Блайхерде, в институте «Рабе».

Мишин нравился Королеву. Много позже он признается: «Есть вечная истина, она повторяется в самых разных обстоятельствах: откуда-то, из необъятной неизвестности, вдруг появляется человек, отмеченный тем, что ты ищешь: талантлив, смел, честен… Он представляется, доверчиво протягивает руку, скромно говорит о своей работе, и тут происходит чудо, неизвестность перестает быть таковой. Тогда говоришь себе: «“Вот он, тот, кто тебе нужен. Он и только он”…»

Королев узнал о Мишине многое. Как тот учился взахлеб, а вечерами подрабатывал в ОКБ академии Жуковского, где в то время разрабатывался истребитель по новой схеме. На преддипломную практику направили в ОКБ В. Ф. Болховитинова. Славилось оно тем, что там разрабатывали крылатые машины оригинальных, новаторских конструкций.

Перед войной с благословения Болховитинова Исаев и Березняк начали разработку ракетного истребителя «БИ», была запущена опытная серия, но потом сроки сдачи самолета «поплыли». В августе — сентябре 41-го по просьбе С. А. Лавочкина Мишина откомандировали в соседнее КБ, где он возглавил бригаду по перевооружению истребителей «ЛАГ-3». За эту работу он получил орден Красной Звезды.

Война, работа на заводе в Билимбе, первые летные испытания «БИ-1», гибель Бахчиванджи, спецкомандировка в Дембицы — местечко под Варшавой, где располагался учебно-испытательный полигон немецких «Фау-2»… Первая группа специалистов к месту назначения не прибыла: самолет потерпел катастрофу в районе Киева. Мишин был включен в эту группу, но перед самым вылетом его заменили Бровковым. Судьба? Как знать.

При очередной встрече Королев предложил Мишину перейти к нему. Тот отказался, сославшись на то, что в Москве у него семья и интересная работа, которую надо закончить. Вскоре «упрямый Эс-Пэ» предпринял вторую попытку, теперь уже с нажимом. Они долго говорили о проблемах ракетостроения, сходясь в оценках работ Вернера фон Брауна, да и в своем видении того, что должно было стать лучше и надежнее «фау». Решив для себя, что именно Мишин ему нужен, Королев, наверное, отмерил не семь, а все семьдесят семь раз: ведь недавний зэк вознамерился работать в сверхсекретной области с сыном «врага народа» — отец Мишина тогда сидел.

— За что? — после долгих раздумий спросил Королев.

— За то, что слушал анекдоты, но не донес.

— Кем он был? — насторожился Королев и, услышав: «Слесарем на торфоразработках», перевел разговор на другую тему.

В Германии Мишин сначала занялся, как говорили, «железками», однако несколько ящиков с обломками узлов и деталей «фау» мало что дали для полного представления о гитлеровском секретном оружии. Тогда он занялся «теоретическими вопросами ракетной техники и автоматически управляемой высотной ракетой на базе двигательной установки самолета «БИ», одновременно читал спецкурс в «Жуковке». Вскоре в Наркомат авиационной промышленности был представлен отчет с предложением создать на базе «Фау-2» собственную ракету большей дальности. В ответ на документе появилась резолюция А. И. Шахурина и П. В. Дементьева: «Вне компетенции Наркомата».

Об этом узнал Королев, и такую возможность заполучить к себе Мишина он не упустил.

Многие полагают, что стать главным ракетным конструктором Королеву было предначертано после освобождения из «шарашки». Это не так.

13 мая 1946 года решением правительства с грифом «Особой важности» было определено создание нового тогда направления оборонной промышленности — ракетостроения. 16 мая был подписан приказ министра вооружения Д. Ф. Устинова о формировании на базе артиллерийского завода № 88 в городе Калининграде НИИ-88 — головного предприятия по созданию управляемых ракет на жидком топливе. Директором НИИ был назначен известный организатор артиллерийской промышленности в годы войны генерал Л. Р. Гонор, главным инженером — один из создателей «катюши» профессор Ю. А. Победоносцев. В мае 1946 года в Германию приехала комиссия во главе с маршалом артиллерии Н. Д. Яковлевым. Входил в нее и Д. Ф. Устинов, назначенный Сталиным руководителем ракетостроения. У него был свой фаворит — конструктор С. Синельников, разрабатывавший позднее зенитную ракету на базе немецкой «Вассерфаль». Да и могла ли идти речь о недавнем зэке Королеве? Два человека «сломали» эти сомнения — генерал Л. М. Гайдуков и профессор Ю. А. Победоносцев, знавший Королева по ГИРДу и РНИИ. Однако окончательное решение о кандидатуре Королева было принято лишь в августе.

Комиссия из Москвы осталась довольна тем, что удалось сделать «командированным» в Германию, и приняла ряд организационных мер. Среди них — решение о формировании из офицеров-фронтовиков бригады особого назначения (БОН), которой предстояло освоить все эксплуатационные премудрости «Фау-2». Командиром БОН был назначен генерал-майор А. Ф. Тверецкий. В Москву были отправлены эшелоны с производственным оборудованием, а также два спецсостава, состоявших из вагонов с чертежными залами, вычислительной техникой, оборудованием для технологического цикла сборки и подготовки ракет к пуску. Предстояло определиться и с местом проведения испытаний.

Главное же, нужен был человек, имевший глубокие знания в области ракетостроения. И не только теоретические. Человек, изучивший все материалы о фашистском «оружии возмездия», знакомый с проблемами, связанными с производством и применением этого вида оружия, видящий перспективу развития военного ракетостроения. Речь шла о назначении на новую должность — главного конструктора управляемых баллистических ракет дальнего действия. Претендентов было несколько. Так виделось руководству. Но по большому счету среди этих нескольких наиболее подходящим был инженер Сергей Павлович Королев.

Приказ о назначении Королева главным конструктором управляемых баллистических ракет дальнего действия и начальником 3-го отдела специального КБ, входившего в состав НИИ-88, был подписан Гонором 9 августа.

Структура конструкторского бюро Королева в тот начальный период была такой: 60 инженеров, 55 техников, 25 практиков, 580 квадратных метров производственных площадей. Но не это было главным. Назначение на столь ответственную должность Королев воспринял сдержанно. После внутренней ломки это было как бы возвращением к повседневности, к той работе, которую он любил и в которой знал толк.

Долгие месяцы пребывания в Германии позволили увиденное осмыслить и оценить. Он отдавал должное разработкам Доренбергера Брауна, однако опыт, который был накоплен к тому времени, и знания подсказывали ему иной путь. Королеву представлялась несовершенной сама конструктивно-компоновочная схема ракеты. Стальная каркасная конструкция корпуса, подвесные баки, неотделяющаяся головная часть — все это было далеко не самым лучшим вариантом, если не сказать больше. Недостаточно точной и надежной была система управления. Разбирая подетально все узлы и механизмы и продумывая их назначение, Королев приходил к выводу, что многие из систем, агрегатов и узлов неоправданно усложнены.

В первой половине февраля 1947 года специальная комиссия, в состав которой входил и Королев, подготовила перспективный план работ по ракетной технике. Обсуждение этого плана на правительственном уровне состоялось в начале апреля, а 14-го членов комиссии принял И. В. Сталин.

Возглавлял комиссию директор НИИ-88 Гонор, в ее составе были главные конструкторы смежных НИИ и КБ, Королев и представители Главного артиллерийского управления. Докладывал вождю Гонор. Сталин, наслышанный о «чудо-оружии» Гитлера, слушал молча и не скрыл своего удивления, узнав, что материалы по изучению трофейной ракетной техники составили тридцать объемистых томов. Слова, что в НИИ имеется свой проект ракеты, которая сможет поражать цель на значительно большем расстоянии, чем немецкая, Сталин воспринял с удовлетворением. Однако в конце беседы заключил:

— Сначала в кратчайшие сроки надо сделать ракету, аналогичную немецкой А-4, а потом браться за другие проекты…

Естественно, возражать, доказывать преимущества задуманного никто не решился. Вечером того же дня Королев встретился с Тюлиным.

— Рассказывай, Сергей, как принял, о чем спрашивал, что говорил? — обрушил град вопросов Тюлин. — Не томи!

— Не томлю я, дай опомниться… В общем, все было очень неожиданно, а потом так просто. Мы ожидали в приемной. Когда предложили войти в кабинет, слабость и волнение охватили меня. Сам Сталин! Он заметил наше смущение и сразу усадил всех. Беседу начал спокойно, неторопливо, вполголоса. Все время ходил по кабинету и курил свою трубку. Я не сводил с него глаз. Признаюсь: представлял его и таким, и не таким. Объяснить не могу. Он задавал много вопросов, слушал внимательно…

Королев вдруг смолк, потер виски, покачал головой и совсем неожиданно стал собираться уходить.

— Рассказывать, собственно, нечего, — с нескрываемой грустью закончил Королев. — Мой проект не прошел, приказано копировать Брауна.

— Почему?

— Стратегические соображения…

Тюлин успокаивал, говорил, что Королев может работать над новым проектом параллельно, а пока, делая Р-1, промышленность накопит опыт производства, испытаний и эксплуатации крупных ракет и подготовится тем самым к освоению перспективных идей.

— Все это так, — соглашался Королев. — Но о каком выигрыше времени идет речь? Если о том, что А-4 проще, что, ставя ее на конвейере, мы частично компенсируем урон, нанесенный войной, то это самообман. Нам нужно экономить все — металл, рабочие площади, энергию, другие ресурсы… А для этого надо делать новую технику, а не старую, смотреть в завтрашний день…

ПРЕДИСЛОВИЕ К ВОСХОЖДЕНИЮ

Не повторять чужих ошибок. — Капустин Яр. — На кого падала тень подозрений. — Кабинет № 13. — Судьба Гонора предупреждает. — Вздох облегчения спустя годы

Итак, решение о разработке ракеты Р-1, как копии ракеты А-4, но из отечественных материалов, было принято на высочайшем уровне. В определенной мере оно было вынужденным. Многие понимали, что, еще не родившись, Р-1 начала морально устаревать. К концу 1947 года был готов проект ракеты Р-2 с качественно лучшими характеристиками. Однако опыт, накопленный по А-4, позволял сосредоточить внимание на организации производства. Это была задача первоочередной важности, ибо ни одна отрасль отечественной промышленности не могла в то время начать изготовление ракет без соответствующей перестройки.

Недостатки А-4, почти полное отсутствие теоретических материалов с обоснованием принятых технических решений потребовали такой организации работ, которая обычно необходима при разработке совершенно нового проекта. На этом этапе закладывались основы отечественного ракетостроения, вырабатывались принципы организации производства сложнейших конструкций и оригинальный подход к решению теоретических проблем.

Отдавая должное конструкторским решениям Брауна и Доренбергера, Королев видел и слабые стороны ракеты А-4 («Фау-2»). Впрочем, эту «слабинку» видели многие, нужно было найти пути избавления от нее и увеличить возможности ракеты. Первое, что подсказывала инженерная логика, — отказаться от корпуса ракеты. «Зачем он? — рассуждал Королев. — Спрятать начинку? А ведь она, по сути, до элементарного проста: баки с топливом. Так пусть эти баки и будут корпусом».

И второе, что диктовалось здравым смыслом рациональности: нужно ли всей ракете лететь до цели? Ведь она не самолет, ракетный двигатель отработал положенные ему минуты, разогнал ракету, выключился — и все, больше ни он, ни баки с остатками топлива, ни устройства системы управления не нужны. К цели должна долететь только головная часть с боевым зарядом. Зачем же тащить все остальное? Стало быть, нужно сделать так чтобы «головка» отделялась от ракеты. Это даст выигрыш в массе и дальности полета. К тому же не надо делать весь корпус столь прочным, чтобы он выдерживал большие перегрузки при входе в атмосферу, в ее плотные слои, при подлете к цели.

Наконец, третий момент, который прорабатывался по заданию Королева. Какие стабилизирующие плоскости должны быть: небольшие крылышки или более солидные? Где они должны быть расположены, а главное — зачем они? Вопрос мог показаться странным. Когда к цели летит вся ракета, ее полет должен быть стабилизирован не только при работе двигателя, разгоне, но и на конечном участке, при падении на землю, на цель. А если к цели будет лететь одна головка? Нужна ли ей стабилизация? Вроде бы — да, а может быть — нет. Провели эксперимент и получили это самое «нет», за которым стояло сокращение массы всей хвостовой части.

При создании «единички» (Р-1) Королев нашел вариант схемы, которая стала классической как для одноступенчатых, так и для двухступенчатых ракет большой дальности.

…И все-таки почему из многих, не «запачканных» страшным обвинением «осужден за…», в общем-то именитых, авторитетных в кругах технических и научных, выбор, хотя и не без сомнений, пал на Королева? Этот вопрос я задавал многим, кто с ним работал, кто искренне уважал его, и тем, кто относился к нему с неприязнью, но в силу ряда причин не очень-то демонстрировал эту неприязнь. Пожалуй, точнее других сказал Михаил Клавдиевич Тихонравов, знавший Сергея Павловича многие годы: «Королев — это личность. Масштабная. С очень высокой целью. С волей, умеющей сдерживать радость успеха и противостоять неудачам. Он был и остается лидером».

Лидер. Что за этим? В ЦК, Совмине, оборонных комиссиях понимали, что новой отрасли предстоит не простое становление. Надо было собрать, осмыслить и критически оценить все, что уже сделано в области ракетной техники, определить перспективные направления дальнейшего движения. Требовалось отыскать, собрать и объединить для решения общей задачи разрозненные инженерные и научные кадры, определить необходимые производственные мощности, создать базы для испытаний. Словом, нужен был лидер.

Примерно в то же время начал действовать «совещательный орган», так называемый Совет главных конструкторов. Он включал шестерых: С. П. Королев (сама ракета), В. П. Глушко (двигатели), В. П. Бармин (наземные средства обеспечения старта), В. И. Кузнецов (командные приборы), Н. А. Пилюгин (системы управления полетом ракеты), М. С. Рязанский (радиоуправление).

К проектным работам привлекались академические и отраслевые институты, отдельные крупные ученые. Однако многие научные исследования проводились силами самого КБ. Королев очень скоро почувствовал, что без перевода на инженерный язык, без тщательного отбора научных результатов применительно к особенностям разрабатываемых конструкций научные исследования, выполняемые где-то на стороне, использовать невозможно. Поэтому научные работы у себя в КБ он организовал так, чтобы соответствовать по уровню исследований тем работам, которые выполнялись специализированными научными учреждениями.

Главный конструктор создал подразделения, которые не только контролировали работу смежных организаций с целью увязки технических характеристик ракеты, но и обосновывали возможность осуществления таких характеристик. Именно эта особенность организационной структуры позволяла обеспечивать деловой характер взаимоотношений со смежниками и прогрессивность всех технических решений. Эти деловые тенденции углублялись за счет расширения объема исследований самого КБ и давали Королеву основание требовать от смежников проведения разработок с учетом получаемого им опыта. Иными словами, он не только составлял стратегические планы, но и шел во главе атакующих.

Уже тогда начали создавать своеобразный культ главных конструкторов. В постановлениях ЦК и Совмина их фамилии стояли рядом с фамилиями министров отраслей. Такая форма директивных документов означала, что все нижестоящие инстанции — и партийные, и хозяйственные — были обязаны оказывать содействие главным конструкторам. Это был тот прогрессивный вариант управления, когда обязанности обеспечивались эквивалентными правами.

Кто выбрал это место в сердитой приволжской степи? Версий много. Одно достоверно: когда спецпоезда из Германии, замаскированные под передвижную метеостанцию, прибыли на станцию Брест, никто из офицеров бригады особого назначения не знал, куда их «погонят» дальше. Известия пришли из зарубежного радио: эшелоны с оборудованием для подготовки к пускам немецких ракет «Фау-2» следуют в Капустин Яр.

Бывают поселки или хутора, смысл названия которых затрудняются объяснить даже самые дотошные краеведы. Тогда, в 1946-м, многие из обитателей спецпоезда не знали, что ждет их впереди. А там и вовсе был «сплошной нуль».

«Чертово место, Богом забытый край», — ворчали те, кого командировали сюда. Никто не знал на сколько: на неделю-другую, на месяц, а то и совсем «бессрочно», пока начальство не даст команду на возвращение.

От станции до базы добирались на попутке. Там на рельсах стояло несколько железнодорожных вагонов, рядом — низенькие деревянные бараки, столовка, здание технической позиции… Суровый комендант внимательно изучал документы приезжающих, что-то записывал в свой талмуд и, поводив пальцем по разграфленной на клеточки бумажке, долго молчал, что-то соображая, и озабоченно цедил:

— Вагон номер шесть, полка шестнадцатая, верхняя… Да, а фотокарточки привез? Давай сюда. За пропуском придешь завтра. Устраивайся пока…

«Нулевой цикл» — это, конечно, не первый день сотворения мира. Какие-то домишки и строения были, и железная дорога худо-бедно куда-то вела. И стояли на ней вагоны-лаборатории, вагоны-мастерские. Штаб, столовая, жилье — в палатках и вагончиках. А кругом — степь. Земля там была серая, сухая, летом пылила молчаливыми столбами смерчей, зимой стыла. По утрам, чтобы умыться, разбивали лед в ведре, а по жаре негде было укрыться. Вода привозная, песок везде — на зубах, в сапогах, в хлебе…

По весне земля размокала так, что ногу не вытащишь. Дороги (ох уж эти дороги!) называли «роялями». Поперек глубокой колеи накладывали что попало, и по этому настилу, как по клавишам, тряслись грузовики, доставляя стройматериалы, технику, питание. На проложенной от Баскунчака железнодорожной ветке стояли спецпоезда, которые называли «экспедициями». На работу в «монтажки» шлепали по шпалам. Мелькают перед глазами эти грязные, промасленные деревяшки. Боже, будет ли конец? «Но ведь когда есть, куда идти, что может быть лучше, — рассказывал полковник Рафаил Борисович Ванников (в Капьяре он был начальником технической позиции). — Рельсы упирались в тупик. Однако и тупики для чего-то существуют. Только не думали тогда, даже предположить не могли, что вот с такого «тупика» в степи начнется дорога в космические высоты…»

На сколько приехали? Для чего? Пускать ракеты — это ясно. А какие и куда? Многим ракета представлялась неким подобием «катюши». Но то, что привезли в вагонах и собрали на месте, выглядело совсем иначе.

Первым начальником секретного испытательного полигона № 4 (так он назывался в официальных документах) был назначен генерал В. И. Вознюк. Это он возглавил по решению правительства рекогносцировочную группу, которая вела поиск места будущего ракетного центра. Обследовали семь районов — выбрали глухомань в Астраханской области.

Королев смотрел на голую, безжизненную степь, сухую и серую от пыли полынь. Суховей играл шарами перекати-поля, и эта незатейливая игра вызвала улыбку: «Невеселенькое местечко, а им хоть бы что: катят и катят, туда-обратно… А нам нужно только в одну сторону…»

Бригаду особого назначения формировал генерал А. Ф. Тверецкий на базе 92-го гвардейского минометного полка. С нее-то и началась новая профессия ракетчиков-испытателей, людей особого склада ума, особых умений и знаний, особой ответственности. Знания и умение приобретались по ходу дела, стараниями, желанием постичь технику века, научить ее летать, попадать в цель. Да простят меня капьяровцы всех поколений, что не могу назвать их поименно, — в короткой главе это просто невозможно. Но хочу склонить голову перед всеми, кто строил полигон, кто испытывал ракеты, кто их пускал по «программным заданиям».

С Василием Ивановичем Вознюком Королеву приходилось общаться почти ежедневно. Генерал сразу понравился ему. Человек волевой, завидного организаторского таланта, прошедший войну в частях гвардейских минометчиков, мужественный, умеющий вникать в сложные технические проблемы, он нес этот тяжелый груз многие годы, стараясь не вызывать гнева главных конструкторов, промышленников, кураторов из ЦК и ведомства Берия. Только можно ли примирить тех, чьи «интересы» порой ох как расходились. И подозрения были, и угрозы, и недовольство старших начальников, которые радели о внешнем лоске перед прибытием «гостей и комиссий».

Сроки для подготовки и проведения первого пуска предельно сжатые. Но эти сроки установлены Центральным Комитетом партии и правительством, потому мысли об отсрочках или переносах не приходили в голову. Работы организовывались, как сейчас говорят, по-фронтовому. Да и большинство тех, кто был послан в эти приволжские степи, были бывшими фронтовиками.

Сохранилась фотография: Королев, Пилюгин, Воскресенский, Смирницкий… В полигонных куртках и шлемах, молодые, разгоряченные, улыбающиеся. Еще один пуск прошел успешно.

Удачный пуск, потом неудачный. Снова удачный… Сколько их было! К истине шли методом проб и ошибок, через победы и разочаровывающие тупики, теряя товарищей и укорачивая свои жизни.

Осень 1947-го. Первые испытания баллистических ракет. В стороне от стартового стола, за бугорком, «панцерваген» — так называли бронемашину управления. В ней — как сельди в бочке, ни повернуться, ни продохнуть. Николай Пилюгин, командир отделения стартовой команды, прижат к своим приборам. Для кого-то он инженер-конструктор со стажем, а для тех, кто в броневичке, рядовой оператор. Королев должностью постарше, но пыхтит за спиной товарища.

Раннее утро. Небо отливает желтизной. Ракета на стартовом столе как свеча посреди степи. Поначалу было тихо, потом началась суета. Время торопило, да и начальство из Москвы нагрянуло. К назначенному часу все поутихло. Ждали. Что-то сейчас будет?

— Готовность одна минута…

— Зажигание…

— Пуск!

Когда двигатели запустили — сразу огонь, дым, клубы пыли и грохот ужасный. «Свеча» стоит. Неужто случилось что-то? Нет, пошла. Сначала тихонько, медленно, а потом все быстрее и быстрее… Все выбежали из землянок, из спрятанных в аппарелях машин, стали поздравлять друг друга. Королев стоял поодаль ото всех. Слеза катилась по щеке, и он смахивал ее тыльной стороной ладони. К нему подошел Вознюк:

— С днем рождения, Сергей Павлович.

— Спасибо, Василий Иванович, спасибо. Такие дела начинаем, такие дела… — Королев улыбнулся и поднял голову к небу. — Ушла, родимая…

Потом — второй пуск, третий, четвертый… Из «панцервагена» не выходили — выскакивали. Жадно глотали свежий воздух, закуривали, шумно обсуждали результаты. Позднее построили специальный бункер. С аппаратурой, перископами, линиями связи, контрольно-измерительными приборами, индикаторами телеметрии. Народу в нем заметно прибавилось, а вот отвечали за подготовку к пуску и сам пуск немногие. Среди них — Б. Е. Черток, Л. А. Воскресенский, Н. А. Пилюгин, Н. Н. Смирницкий. Ну и конечно же Королев.

Были у Эс-Пэ и свои суеверия, или традиции, — не знаю, как точнее назвать. Но эти своеобразные «ритуалы» главный конструктор соблюдал неукоснительно. Ни один пуск не проводился без оператора на старте — капитана Смирницкого (потом он станет генерал-лейтенантом, начальником Главного управления ракетного вооружения). Как-то Королев резко спросил, появившись на «площадке»:

— Где Смирницкий? Он что, не знает распорядка дня?

— Сергей Павлович, он болен, — объяснил Вознюк.

— Чем?

— Экзема, на руки смотреть страшно, я его отпустил.

— А меня вы спросили, кого отпускать, а кого нет? Срываете работу, срочно пошлите за ним.

Смирницкий прибыл через полчаса. Руки держал за спиной, доложился, попросил прощения.

— Покажите ваши руки, — потребовал Королев, а когда увидел, сник, смутился. — Это ты меня прости, Николай Николаевич, не то я сделал, лечиться тебе надо, прости. Понимаешь: не могу я без тебя. — Вздохнул и добавил: — Садись в мой «газик» и поезжай в санчасть.

— Я уже там был, Сергей Павлович. Врачи говорят, что виноват климат. Пройдет. Давайте пускать…

А еще такая была традиция: у стоящей на стартовом столе ракеты справляли малую нужду — «иначе не улетит».

Начинали со стендовых испытаний. Огромный по тем временам стенд (сорок пять метров в высоту!) соорудили на краю оврага. Поодаль было несколько землянок, в одной из которых заседала Госкомиссия. Когда начали прожиги, многие впервые увидели мощь пламени, выброшенного двигателем ракеты. Слепящая и ревущая струя рвалась вдоль бетонного желоба и уходила метров на четыреста, поднимая удушливую пыль, заслонившую полнеба. Шестьдесят долгих секунд длился прожиг. «Королев ходил королем», — говорили очевидцы. Стенд выдержал, двигатель — тоже, а вот бетон выгорел до арматуры. Но это было мелочью. Главное то, что все поняли: ракета родилась.

В «монтажках» ни выходных, ни сменной работы не знали. Королев торопил. Без грубого нажима, без упреков и угроз — своей добротой. И тем, что сам не знал отдыха, работал по ночам, разве что баньку не пропускал. Вознюку и другим покоя не давал. «Людей обустраивать надо», — повторял каждый день, а в ответ слышал от генерала: «Надо, очень надо, только скажите об этом в Москве, пусть хоть досок и фанеры пришлют».

Первый пуск прошел удачно. 18 октября 1947-го вошло в историю как день рождения ракет дальнего действия. Казалось — дело пошло. Но при новом старте ракета взорвалась. Еще один пуск, и снова неудача… На стартовой площадке «запасное изделие». По команде из пусковой кабины, переделанной из ильюшинского штурмовика, ракета взмывает, набирает высоту, точно ложится на курс и попадает в расчетный район. Народ ликовал — ведь всего-то год прошел. Тяжелый, изнурительный, но всего год. Не радовался лишь главный виновник успеха. В тот же вечер в своем вагончике Королев скажет ближайшим соратникам: «Нужна новая ракета, у этой нет будущего».

Альтернативный вариант был. Во второй половине 1946 года по предложению Королева и Глушко были выполнены проработки новой ракеты, названной позже Р-2. На стенде были вскрыты резервы двигателя и показаны возможности его значительного форсирования. Главный параметр нового изделия — его дальность вдвое превосходит возможности «Фау-2». В работе помимо В. П. Глушко активное участие приняли Н. А. Пилюгин и М. С. Рязанский. Эскизный проект Р-2 был защищен Королевым в апреле 1947 года на научно-техническом совете НИИ-88, в работе совета участвовал и министр вооружения СССР Д. Ф. Устинов.

Первые послевоенные ракеты Р-1 и Р-2 были одноступенчатыми (так же, как и созданные на их базе геофизические высотные В-1А и В-2А). В 1951 году была спроектирована новая, Р-3, со стартовой массой более семидесяти тонн. Собранные в пакет три такие ракеты уже тогда могли вывести на орбиту небольшой спутник. У ракетчиков Капьяра свой довод — связка надежности не даст, а всяких сложностей добавит. Тогда и решено было Р-3 не запускать в производство, а сразу начать разработку более мощного носителя.

Уже в те годы конструкторы и ученые рассматривали ракеты не только как средство обороны, но и как мощный инструмент научных исследований. Не было ни одного экспериментального полета, чтобы на борту ракеты не стояли приборы, созданные различными научными центрами страны. Так зарождался «ракетный флот» Академии наук. Академические ракеты стартовали с Капустина Яра на высоту 100, 200, а позже 500 километров. На этих ракетах поднимались на космические высоты и животные.

Вечерами подводились итоги дня: что получилось, что нет, в чем причина. Надзор за ходом работ осуществлял генерал госбезопасности И. А. Серов — «человек Берии». Сам же Лаврентий Павлович курировал не только атомные, но и ракетные дела. Серов докладывал ему обо всем, что происходило на полигоне, а главное — о неудачных пусках. Этап испытаний всегда чреват неожиданными «бобами» (так называли неисправности в системах, разрывы в электросетях, замыкания на массу и прочее), переносами, возвращением ракеты на техническую позицию для перепроверок. Всякое случалось. Бывало, ракета нормально уйдет со «стола», «прочертит» всю траекторию, но упадет не туда, куда ее пускали. Серов тут как тут и пристает с навязчивым вопросом: «Почему такой разброс?» Королев объясняет: «Учимся, разбираемся, исправляем ошибки». «Чьи ошибки?» — допытывался генерал. «Свои», — отвечал Королев.

Траекторные измерения делали с помощью кинотеодолитов, результаты во многом зависели от погоды. Метеосводку докладывал синоптик Пинус, начиная обычно с района Бермудского треугольника. Там все было ясно, но чем ближе к Волге, тем больше появлялось путаницы и неопределенности. Заместитель председателя Государственной комиссии Д. Ф. Устинов предложил альтернативный вариант: «Надо расспросить старожилов. Старики умеют чувствовать погоду костями. Кто даст точный прогноз, тому пообещать премию». Старики оказались хитрее Госкомиссии: одни предвещали непогоду, другие наоборот. Кто-то всегда угадывал, а премию они делили между собой.

Каждую ночь докладывали Сталину о ходе работ. Тот обожал ночные доклады, выслушивал, выдерживал паузу, а потом многозначительно говорил: «Надо проверить, чем вы там занимаетесь».

Однажды Тюлин спросил:

— Почему Гитлер не использовал свои «фау» против нас?

Королев задумался:

— Не знаю… Что касается военно-стратегических замыслов, то это не по моей части. А что ты сам думаешь?

— Думаю, что не одного меня это интересует. Вот послушай… — Тюлин стал рассуждать, двигая по столу пачку папирос. — Известен такой факт. С острова Узедом через Варшаву на Восточный фронт проследовал специальный эшелон. У него был секретный код «Р-13». На этом эшелоне везли самолеты-снаряды. Где-то в районе Пскова его подорвали партизаны. Дальность полета «Фау-1» требовала приближать пусковые установки к району обстрела. Из-под Пскова и Таллинна гитлеровцы намеревались нанести удар по Ленинграду. Когда фронт покатился на запад, надежды на «Фау-1» рухнули. А вот «Фау-2» Гитлер использовать просто не рискнул.

— Почему?

— Гитлер понимал, что судьба Германии решается на Восточном фронте, но ему нужно было держать Англию в состоянии постоянного напряжения. Нанести ракетные удары по Москве он не мог, а отдельные пуски по прифронтовым городам могли быть неудачными, что сразу же развеяло бы миф о всесильном оружии возмездия. А это могло поднять дух англичан.

Тюлин был прав. Пуски А-4 в Капустином Яре подтвердили на практике их малую надежность. Из одиннадцати немецких ракет только пять достигли цели, шесть пусков были аварийными. Свои шли лучше, хотя при отработке случалось всякое.

Вызов на совещание в Кремль был неожиданным. Еще более настораживало пояснение: «К Лаврентию Павловичу, в кабинет № 13». Поездка в «Большой дом», разговор с шефом НКВД обескуражил Королева. Он чувствовал себя подавленным, обессиленным, больным. В сознании вспыхнула искра из 37-го. Нечто подобное слышал он и тогда. Слова Берия о «двойниках», произнесенные с холодным равнодушием, подействовали на Королева как удар набатного колокола: «Неужто есть неизвестная ему группа конструкторов, которые решают аналогичные задачи? Кто они? Где их прячут? А главное — зачем это, разве он и его коллеги и смежники плохо работают?» Это вызывало какой-то внутренний протест, полное непонимание происходящего, рождало аналогии с прошлым. Было уже такое, было. И окрики, и гнусные намеки, и трагические последствия, к которым вело несогласие с «мнением большинства». А что это за «большинство», каковы его аргументы?

Берия чувствовал себя вершителем дел и судеб, относился к главным конструкторам с позиции своего превосходства, демонстрировал свою монополию на истину. А они, униженные его хамством, испуганные подозрительным взглядом из-под бликующих стекол в золоченой оправе, начинали нервничать, теряться, будто были в чем-то виноваты, думать о всевозможных бюрократических неурядицах как о своей собственной вине.

Каменные лица помощников хозяина огромного кабинета, чьи хмурые взгляды скользили по их лицам, на ком-то задерживались, рассматривали с любопытством или просто так, для общего ознакомления. Один из них особенно запомнился Королеву. Ни единого волоска на голове, короткая морщинистая шея, почти прозрачные уши с отвисшими мочками и глубоко запавшие колючие глаза, выражавшие жестокость и подозрительность.

Королев понял, почему его письмо с далекой Колымы осталось без ответа. И еще одно чувство овладело им: сознание своей полной беспомощности, бесправия, бессилия перед этими людьми, олицетворяющими власть.

Шеф НКВД не менял своих привычек. Снова появилось что-то вроде «троек» и «особых совещаний», которые в конвейерном порядке решали судьбы «подозреваемых». Среди них были и люди из ракетных «почтовых ящиков».

Берия сидел за огромным столом, уткнувшись в бумаги. Когда он поднял тяжелую лысеющую голову, Королев увидел каменное лицо без глаз. Их скрывали блестящие стеклянные кружочки пенсне. Тон, которым он вел беседу, манера держаться рождали у вызываемых чувство подавленности. Они были скованны, отвечали сбивчиво и, что самое ужасное, теряли уверенность в себе.

Потом были неожиданные звонки по телефону. Они раздавались в полночь, и даже позже. «У вас снова взрыв? Почему? Кто виноват? Когда это кончится?» Королев отвечал сдержанно. Когда в трубке раздавались короткие гудки, размышлял о том, чего же все-таки ему теперь ждать? Ладно, если Берия захочет разобраться, а вдруг нет?

Очередной звонок вызывал озноб.

— Товарищ Королев? — Голос в трубке звучал чуть слышно, но Королев узнал Берию.

— Да, я вас слушаю.

— Мне принесли протокол последних испытаний. Снова неудача. И снова нет виноватых? Кто-то хлопочет, чтобы вам дали орден, а я полагаю, что вы заслуживаете ордера…

В трубке хмыкнули. Королев промолчал. Неудачи последнее время возникали сплошь и рядом без его вины. Телеметрия пусков полностью снимала упреки с ОКБ-1 и его руководителя. Сам Королев вины с себя не снимал. Он интуитивно чувствовал, что срывы возможны, и уже представлял, чего надо потребовать от смежников, чтобы ракета снова не ушла «за бугор». Не в его правилах было следовать лишь интуиции, и потому он ждал стендовых испытаний.

— Мы делаем свое дело честно. — Королев старался быть спокойным и корректным.

— Это надо доказать. Вы поняли насчет ордера? — Берия не скрывал угрозы и, не дожидаясь ответа, положил трубку. В его манере были эти неожиданные обрывы разговора.

Королев достал папиросу и закурил. Пальцы дрожали. Мысли путались. Сердце больно кольнуло. «Сволочи. Кто дает им право упрекать меня в бесчестности?»

Мучительной чередой тянулись дни, длинные как жизнь. Томительная неизвестность причин некоторых сбоев, одурь от постоянного недосыпания и перенапряжения. Это изматывало его, лихорадило коллектив конструкторского бюро и — самое главное! — в преддверии сложных испытаний новой ракеты грозило оставить задуманное без главных творцов.

Допросы по телефону продолжались. «Вы затягиваете сроки, это факт, а попытки что-то объяснить не представляются мне убедительными», — зло шипел Берия в следующий раз. Его раздражали логика Королева, непонимание некоторых технических терминов, и он переходил на крик: «Мне надоело с вами возиться!».

Однажды приехал Рязанский. Без предварительного звонка, в самый разгар рабочего дня. В кабинет вошел торопливо, обрадовался, что Королев один, начал быстро и сбивчиво:

— Сергей, я ненадолго… — Голос тихий, хрипловатый, в лице что-то мученическое. — Странная история, даже не знаю, как начать и что все это означает… Вот, решил приехать к тебе…

— Не тяни, Михаил, что случилось? — не выдержал Королев.

— Сегодня ночью мне позвонил Устинов, спросил: «Разбудил?» «Да, — говорю, — успел провалиться. Что-нибудь срочное?» — спрашиваю и не могу понять: чего это он вдруг? В трубке молчание. Дмитрий Федорович!» — обращаюсь к нему, а он молчит. Тревожно, непонятно. Потом тихонько: «Выйди через полчасика, надо пройтись…» Переспрашивать не стал: зачем, мол. Быстренько оделся и вышел. — Рязанский ослабил галстук, бросил взгляд на закрытую дверь кабинета и продолжал: — Он приехал мрачный, предупредил: «Ничего не спрашивай. Завтра утром отправь своего зама — фамилию не назвал, но я понял: Богуславского — в командировку». «Куда, зачем?» — не понял. А он повторяет: «Не тяни, отправь утром, куда угодно. Так надо». Я говорю: «Отправлю». «Ну и хорошо», — сказал и уехал. Вот такая у меня была ночь, Сергей…

Королев молчал. Он понял ситуацию. «Дело врачей» уже получило огласку, и машина, запущенная Берией, раскручивалась. Этому помогали полное бесправие и напуганность людей, помнящих первую волну репрессий. Несогласие с происходящим грозило уничтожением: если не физическим, то моральным. Власть одной рукой ласкала, а другой калечила. Не только жизни, но и души.

— Успокойся, Михаил. Я полагаю, что Устинов просто осторожничает, не хочет подставлять толковых людей под всякого рода случайности. Да и фамилия у твоего…

Он вдруг смолк, пожал неопределенно плечами:

— Ты никому не рассказывай эту историю. Не надо. Мало ли что…

Королев потер виски, сжал их до боли, чтобы немного прийти в себя. Услышанное было очень похожее на историю с Гонором, первым начальником НИИ-88, тем самым Гонором, который подписал приказ о назначении Королева начальником ведущего тогда отдела № 3.

А история эта удивительна и драматична. Началась она с совещания у Сталина, на котором присутствовали А. Н. Туполев, А. С. Яковлев, А. И. Микоян, С. А. Лавочкин, руководители ЦАГИ и главный маршал авиации А. А. Новиков. Обсуждалось будущее ракетного оружия. Вывод был весьма странным по нынешним временам: высокий синклит признал это направление бесперспективным по сравнению со скоростными и высотными реактивными самолетами.

Сталин спокойно воспринял доклад Шахурина, но червь сомнения точил его. Через несколько дней, возможно под влиянием еще одного сугубо конфиденциального послания Черчилля, Сталин вызвал Устинова: «Дмитрий Федорович, нужны нашей армии ракеты или нет?» Ответ был утвердительным. «Вот и возьмитесь за решение этой задачи. Вы ведь у нас министр вооружения».

В короткой справке для ЦК ВКП(б) и правительства указывалось, что уже в начале 1945 года Красная Армия сможет применить более эффективное, чем у врага, оружие. Что имелось в виду, трудно сказать, но наступательные операции победного года на какое-то время оставили проблему создания ракет дальнего действия в тени. Более конкретный разговор Сталина и Устинова состоялся в мае 46-го. Тогда же на министра вооружения были возложены функции руководителя ракетостроения.

Устинову нужен был надежный и верный помощник: человек твердой воли, грамотный, умелый организатор, с опытом руководящей работы в оборонной промышленности. И такой был. Гонор Лев Робертович (в некоторых документах — Рувимович. — М. Р.), генерал-майор инженерно-артиллерийской службы. Вместе они учились в Ленинградском военно-механическом институте, позднее работали на заводе «Большевик» (бывший Обуховский): Устинов — директором, а Гонор — главным инженером. Этого человека, что весьма важно, знал Сталин. И доверял ему. Его и предложил Устинов на должность руководителя ракетного НИИ. Вот тогда-то, в июле 1946-го, Сталин сказал: «Давайте его сюда. Часа три-четыре вам хватит?»

…Машина со спецсигналом мчалась по Москве. Надрывно «лаяли» клаксоны, предупреждая регулировщиков и пугая пешеходов. Сидящего рядом с шофером терзала тревога: «Что случилось? Почему так спешно? — По спине пробежали мурашки. — К самому Зевсу!?» Оставалось только ждать. Он достал пачку «Казбека» и закурил: «Просто так такое не бывает, должна быть причина».

…Звонок начальнику городского управления МВД был лаконичен и строг: «Директора завода „Большевик“ срочно доставить в Кремль. Приказ товарища Сталина». Было воскресенье, и директора отыскали на даче. Довольно быстро. Сложнее с «доставкой», а времени в обрез.

В Пулковском аэропорту все «стояли на ушах». Регулярных рейсов между Москвой и Ленинградом в первый послевоенный год не было, лететь не на чем. К счастью, объявился иностранный борт, который следовал пролетом из Хельсинки. В столице «иностранца» приняли на Центральном аэродроме. Там ожидала машина. Не прошло и четырех часов, как руководитель одного из крупнейших оборонных заводов Ленинграда был доставлен в Кремль и препровожден в кабинет вождя.

С тяжелым сердцем вошел он туда. Когда вышел, сомнения тоже были, но уже совсем иного толка.

Беседа с вождем была недолгой. Институт решено было разместить недалеко от Москвы, отобрать туда лучших специалистов, создать необходимую производственную базу. Близость к Москве гарантировала оперативные консультации с Академией наук, научными центрами, заводами и ОКБ, откуда можно было взять людей. Словом, директору рождающегося института давалась карт-бланш.

Институт получил название НИИ-88. Две восьмерки — дань исторической преемственности. Он создавался на базе бывшего артиллерийского завода № 8 в подмосковных Подлипках (еще его называли «Завод Грабина», по имени конструктора орудий). В годы войны завод был эвакуирован в Свердловск, там и остался, а подмосковному дали номер «88». Он и перешел в название института. В августе 1946-го новый директор утвердил штатно-организационную структуру Специального конструкторского бюро. Начальником был назначен некий К. И. Тритко — бывший главный инженер завода «Баррикады», а затем чиновник Наркомата вооружения.

Впрочем, речь не о нем, — о Гоноре. За какие заслуги Сталин и Устинов «выбрали» директором НИИ-88 именно его?

В год назначения ему стукнуло сорок. Родился в местечке Городище, что на Киевщине, в еврейской семье. Отец служил в книжных издательствах, погиб во время блокады. В 1925 году Лев Гонор поступил в Ленинградский военно-механический техникум (вскоре ставший вузом), в 29-м получил назначение на «Большевик». Молодой инженер быстро продвигался по службе: мастер, помощник начальника цеха, начальник цеха, завпроизводством, главный инженер… В 1938-м первый вызов к Сталину. Репрессии набирали силу, и такое «приглашение» настораживало. Однако его ждал сюрприз — «Сам» предложил ему возглавить сталинградский завод «Баррикады»: «У них там плохо с программой, надо помочь». 32-летний главный инженер с потаенной напряженностью поблагодарил за доверие, но, сославшись на молодость, отказался. Сталин усмехнулся: «Большевик с завода „Большевик“ и отказывается… Не боги горшки обжигают, — завершил вождь беседу. — Надо!»

Вскоре сталинградский завод стал передовым, был награжден орденом Ленина. И вот — война. Фронт требует артиллерийских орудий — много и надежных. Директор днюет и ночует в цехах, не лозунгами — делом мобилизует людей на выпуск продукции. А фронт все ближе, бомбежки, артобстрелы, но цеха не останавливаются. 23 августа (он запомнил этот день) его предупреждают: «Возможно, что завтра немцы предпримут массированный налет». Директор принимает нестандартное решение: 24-е объявляет нерабочим днем. В тот день завода не стало, смертоносный груз, сброшенный с сотни «крестоносцев», полностью разрушил «Баррикады», однако массовую гибель людей удалось предотвратить.

Он обращается с просьбой послать его на Сталинградский фронт, в действующую армию, а его направляют директором артзавода № 9, что создан на базе Уралмаша. В победном 45-м он возглавил ленинградский «Большевик».

Что еще? «За выдающиеся заслуги в деле организации производства, освоение новых видов артиллерийского и стрелкового вооружения, умелое руководство заводами» он получил Золотую Звезду Героя Соцтруда за номером 22, удостоен Сталинской премии 1-й степени, награжден многими орденами, среди которых и полководческий — Кутузова 1-й степени. Вот такой человек возглавил НИИ-88.

Все шло успешно, во многих свершениях того времени — ум и сердце талантливого инженера-организатора из Подлипок. Но «пятый пункт» в анкете позволил кое-кому выступить с намеками о «темных связях» директора секретного НИИ с «безродными космополитами», хотя тот никогда не скрывал, что является членом Президиума Советского антифашистского еврейского комитета. Возглавлял эту общественную организацию известный артист и режиссер Соломон Михоэлс, погибший при странных обстоятельствах. Директора НИИ-88 в августе 1950 года освободили от работы, некоторое время продержали в резерве, а затем отправили в Красноярск директором завода № 1001 им. Ворошилова. На этом артиллерийском предприятии он проработал недолго: в январе 1953 года его арестовали.

Королев знал, что Гонор, когда над ним начали сгущаться тучи, попросил Устинова принять его для откровенного разговора. Таких просьб было несколько, но министр уклонялся от встречи под разными предлогами. На Лубянку Гонора увезли ночью — так обычно «брали» в те годы. Обвинение предъявили сразу: шпионаж, вредительство, работа на западные разведки. Уточнили: 58-я статья, наказание — высшая мера, но чистосердечное признание и раскаяние могут смягчить приговор.

Бесконечные допросы, угрозы, предложения подписать протокол. Он отказывался, требовал доказательств, упорно стоял на своем: «Я ничего подписывать не буду». И это спасло его. Вскоре умер Сталин, допросы прекратились, его никуда не вызывали, никто не заглядывал в его «одиночку». Так продолжалось две или три недели. Потом снова изнурительные ночные допросы. Тогда и услышал странный вопрос: «Как бы вы отнеслись к известию, что товарищ Сталин серьезно заболел?» Он ответил без колебаний: «Болезнь Сталина — большое несчастье для страны». Выдвиженец вождя не смел даже предположить, что «борьбу с космополитизмом» начал именно «Сам».

Прошла еще одна неделя «тишины», и его доставили в кабинет Берия, в тот самый, где многократно бывал он во время войны и после, когда занялся ракетными делами. Начал сам, прямо с порога: «Почему мне, коммунисту и патриоту, предъявляют гнусное обвинение? Разве я не честно работал все годы?» Берия ответил с ухмылкой: «Ошибка вышла, я вызвал машину, сейчас тебя отвезут домой». А на следующий день его обнимал Устинов, сожалел, качал головой, спрашивал, где бы он хотел работать после лечения и отдыха.

«Как могут меняться люди, — подумал про себя Королев. — То они предают своих же, то спасают чужих».

Пройдет четыре года, и в 1957-м Глушко и Королев направят письмо в редакцию Большой Советской Энциклопедии. Речь в нем шла о А. Г. Костикове, о его сомнительном авторстве в разработке ряда конструкций, о судьбе Лангемака и других сотрудников РНИИ. Словом, о чести и бесчестии. Нет, они не защищались, они хотели и требовали правды. Впрочем, инициатором письма был Валентин Петрович Глушко. Королев убеждал себя: Колыму, тюрьму и прочее надо забыть, вычеркнуть из жизни, из памяти, из сердца. Порой ему казалось, что это удалось, но случалось, что память вдруг высвечивала прошлое с такой ясностью, что становилось не по себе. Глушко всегда помнил всё и всех. У него хранилось множество весьма интересных свидетельств и документов. И до конца жизни он продолжал их собирать.

Им легче дышалось после разоблачения и ареста Берия. Не так угнетали неудачи на испытаниях, которые порой шли черной полосой. Вот только неизвестно, какие рубцы остаются в душе конструктора, старающегося делать вид, что ровным счетов ничего не стряслось, что он не сломлен и будет продолжать начатое. Такие люди уверены, что для их работы нужны фантазия, право на риск, на эксперимент да и просто время, чтобы «довести ракету до ума».

ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

«Экипаж для штучки». — Попадет ли ракета в цель? — Площадка «4Н». — Операция «Байкал». — От «Айвенго» сигнал не поступал

Их называли «Два К». Один делал атомную бомбу, другой — баллистические ракеты. Они часто переговаривались по телефону. И хотя у каждого был аппарат спецсвязи — «кремлевка», разговоры носили иносказательный характер, понятный лишь им двоим. Бомбу, а точнее — атомный заряд, называли «штучкой» или «гостинцем», ракету — «экипажем». При личных встречах, с глазу на глаз, говорили «открытым текстом», мечтали, спорили, не во всем соглашались.

Приблизительно в 1950 году (точную дату установить не удалось) Королев приехал к Курчатову в институт. Обсуждали весовые и габаритные характеристики боевого атомного заряда, возможности ракеты, сроки предстоящих испытаний. Как-то незаметно перешли на «ты». Королев спросил:

— Можно ли уменьшить бомбу по массе и размеру?

— Со временем мы это сделаем, — ответил Курчатов.

— Ракета не самолет, — продолжал Королев, — десять тонн — это очень много.

— Ну, зачем десять, — улыбнулся Курчатов. — Пять!..

— Пять тоже много… Речь-то идет о межконтинентальных расстояниях…

Потом они перешли на другую тему.

— Ты все говоришь: ядерное горючее, энергия. А нельзя ли использовать это горючее для ракет?

— Нельзя, — ответил Курчатов. — Нельзя накладывать одну трудность на другую…

— Почему? — перебил Королев.

— Мы на той стадии, — ответил Курчатов, — что об этом думать рано.

Королев молчал и хмурился. Затем сказал:

— А я полагал, что мы ушли вперед.

— К сожалению, нет. Одни сплошные минусы. Технически реализовать эту идею очень сложно, она пока в будущем.

Королев не отступал:

— «Пока» носит неопределенный характер…

В те годы зарубежные и отечественные технические и научно-популярные издания пестрили материалами об атомных самолетах и ракетах. Это чем-то напоминало начало тридцатых годов, когда всевозможные доклады, лекции, диспуты о межпланетных полетах создавали впечатление, будто уже завтра, ну в крайнем случае послезавтра космический корабль унесет желающих на Марс. «Аэлита» Алексея Толстого не всем казалась тогда романом сугубо фантастическим.

То же происходило с информацией об атомных силовых установках для самолетов и ракет. Публиковались всевозможные схемы двигателей, приводились ожидаемые характеристики, о трудностях, сопряженных с постройкой таких двигателей, говорилось в оптимистических тонах. Научно-популярные статьи, в коих чаще всего было много упрощений и мало науки, отражали тем не менее подлинный интерес ученых и конструкторов к новой проблеме. Встречались и весьма серьезные публикации.

Королев внимательно прочитал книгу Р. Мэррея «Введение в ядерную технику». Особо заинтересовавшие места подчеркивал карандашом, перечитывал, размышлял. Перспективы открывались огромные, но Курчатов охладил его пыл.

В конце разговора снова вернулись к ракете для доставки ядерных зарядов.

— С политической точки зрения, — говорил Курчатов, — нужна большая дальность и большая грузоподъемность.

— С политической… — Королев сделал паузу. — Ракета подчиняется иным законам.

Курчатов рассмеялся:

— Понятно, что иным. Атом — он тоже живет по своим законам. Вроде бы маленький, а бомба получается огромная. Пока огромная. Пока…

— Мы скоро начнем испытания одного изделия, которое можно будет использовать для твоего атома.

— Когда? — оживился Курчатов.

— Через пару лет. Точнее — в 1953-м…

В том же году произошло еще одно событие, которое определило многое в судьбе королевских ракет Р-5 и Р-7. 12 августа 1953 года прошли испытания первой водородной бомбы. Ее конструкция была на удивление компактной и вполне вписывалась в бомболюки тяжелых бомбардировщиков. А вот радиус действия этих самолетов был ограничен, требовалось новое средство доставки термоядерного заряда к цели.

Вскоре состоялась встреча генерал-полковника В. А. Малышева (он был назначен министром среднего машиностроения), И. В. Курчатова, Ю. Б. Харитона, К. И. Щелкина и Н. Л. Духова с руководством ОКБ-1. Королев рассказал о возможностях межконтинентальной баллистической ракеты, назвал и примерную дальность — шесть — восемь тысяч километров. «Годится, — не скрывал удовлетворения новый министр. — Сколько же может весить такая ракета?» Цифра, которую назвал Королев, тоже произвела впечатление: 170–180 тонн. «А поднять?» — самый щекотливый вопрос. «Примерно три тонны», — ответил Королев, чем вызвал разочарование «атомщиков».

— Вы что! — нахмурился Малышев. — Так не пойдет, надо больше. И нам надо, только не получается, — оправдывался Королев.

— А точность попадания, Сергей Павлович, чем здесь можешь порадовать? — вмешался Курчатов.

— Пять километров.

— Пять или пятьдесят? — уточнил Малышев.

— Пять, — повторил Королев. — Точнее — не более пяти.

Эта цифра восхитила атомщиков: для межконтинентальных расстояний отклонение незначительное, а если учесть мощь ядерного заряда, то и говорить не приходится.

В 1954 году на испытательном ракетном полигоне № 4 Капустина Яра появилась еще одна «площадка» — несколько небольших зданий, ничем внешне не примечательных. Было у нее свое название «4Н». Почему именно «4» и что означает буква «Н», никто толком объяснить не мог. Впрочем, само это закодированное название было известно немногим. Кто там базировался и чем занимался, оставалось полнейшей тайной. Да и порядок на секретном полигоне был таков, что люди знали свое место и свою работу, а что там у других — их не касалось.

Режим особой секретности, принятый у военных и распространяемый на «4Н», превосходил даже то, что существовало на «объектах» С. П. Королева. Засекречивалась не только «площадка», но и сам факт ее существования… На дальних подступах работники ВАИ повесили запрещающий «кирпич» и знак «Остановка запрещена». Охрану обнесенных высоким забором и рядами колючей проволоки зданий несло подразделение госбезопасности, не подчиняющееся командованию полигона. Только двое из огромной армии промышленников, разработчиков, офицеров технических и иных служб имели спецпропуска на территорию особо охраняемого объекта — главный конструктор ОКБ-1 Королев и начальник полигона генерал В. И. Вознюк.

В тот год Королев начал третью серию испытаний своей новой ракеты Р-5.

Главным на площадке «4Н» был Александр Петрович Павлов — инженер засекреченного атомного КБ. Вместе с ним работала небольшая группа специалистов, которые занимались подготовкой автоматики ядерного заряда к испытаниям. Важно было установить, как поведут себя весьма чувствительные автоматические устройства при старте и полете ракеты, как могут повлиять на них вибрации, перегрузки, аэродинамический нагрев.

Сложность конструкции усугублялась сложностью процессов, которые протекали при ее срабатывании. Проблема была и в том, что требовались надежные гарантии того, что подрыв ядерного заряда произойдет в воздухе над определенной «точкой» атомного полигона, что ракета не отклонится от заданного курса, что не произойдет ничего внештатного на старте. В противном случае испытания могли обернуться страшной трагедией.

В головной части ракеты, там, где должен располагаться ядерный заряд, крепили массивную болванку — стальную плиту с детонаторами. Место падения пеленговали, туда срочно отправлялась специальная бригада, плиту извлекали из грунта, заворачивали в брезент и увозили на «4Н». Там ее аккуратно очищали от земли, промывали спиртом и смазывали оружейном маслом, чтобы не ржавела.

Вслед за этим начиналась расшифровка «следов» от взрывов детонаторов. По виду царапин, углублений, зазубрин определяли четкость работы автоматики.

Летом 1955 года Королев начал испытания модернизированного варианта ракеты Р-5. Она имела индекс «М» (Р-5М), более совершенную, а стало быть, и точную систему управления. До января 1956-го было произведено двадцать восемь пусков. Из двадцати восьми ракет одна взорвалась на активном участке полета, было несколько недолетов, дважды фиксировалось отклонение от расчетной траектории.

По установившимся стандартам такой результат вполне можно было считать зачетным, но Королев и Павлов осторожничали. На 11 января назначили контрольный пуск. Он прошел без замечаний. Настроение у Павлова и его коллег было приподнятым. Иначе выглядел Королев.

— Не только физики-ядерщики решают сложные задачи, — начал философски. — Есть свои задачники для испытателей. В этих описаниях подробно разбираются различные «критические» ситуации, «бобы»… Можно выучить эти книги наизусть, а жизнь все равно подбросит задачу без ответа. Нам, уважаемый Александр Павлович, нужны не эмоции, а конкретные результаты. К ним и стремимся…

— Что же, это, пожалуй, так, — согласился Павлов. — Но в Москву-то доложим?

Королев хмыкнул:

— Если у вас нет сомнений, доложим.

Час испытаний ракетно-ядерного оружия, полномасштабных и без условностей, приближался.

В середине января Королева срочно вызвали в Москву. Всего один день был у него для подготовки к встрече высоких гостей. 17-го числа ОКБ-1 посетили члены Политбюро ЦК КПСС во главе с Н. С. Хрущевым, которые подробнейшим образом знакомились с работами по созданию стратегической ракеты Р-5М, подготовленной к заключительному этапу летных испытаний, и Р-7, существовавшей пока только в проекте и макете. После многочасового ознакомления высоких гостей со сданными на вооружение и перспективными боевыми ракетными комплексами, увидев, что Никите Сергеевичу Хрущеву все очень понравилось, Королев понял, что самое время решить вопрос и о мирном космическом использовании ракеты Р-7. Подведя руководство страны к макету возможного спутника, он рассказал о мечте человечества вырваться на космические просторы, о замыслах Циолковского и о том, что ракета Р-7 сможет наконец реализовать эти мечты.

Королев говорил о планах американцев и преимуществах нашего проекта. Хрущеву очень понравилась идея «утереть нос американцам», но его беспокоило, не приведет ли погоня за престижем к задержке в создании межконтинентального оружия. Д. Ф. Устинов и военные дипломатично промолчали, а Королев уверенно сказал, что решение главной задачи от этого только ускорится. После некоторого размышления Хрущев доброжелательно сказал: «Если главная задача не пострадает, действуйте».

В начале февраля в Капустин Яр прибыла Госкомиссия. Возглавлял ее генерал П. М. Зернов — первый начальник атомного КБ-11 (Арзамас-16). Вместе с ним прилетели и другие «отцы» атомной бомбы. Старшим от гражданских был Д. Ф. Устинов, от военных — маршал М. И. Неделин. В комиссию входили также шестеро главных конструкторов «пятерки»: С. П. Королев, В. П. Глушко, Н. А. Пилюгин, В. И. Кузнецов, М. С. Рязанский и В. П. Бармин. И, как положено, — начальник полигона В. И. Вознюк.

За несколько дней до старта на полигон прилетел маршал Г. К. Жуков, поинтересовался ходом дел и убыл в Москву. После его отлета группа главных конструкторов обратилась к Зернову с просьбой показать им ядерное устройство. По положению о Госкомиссии, каждый из ее членов, подписывающий акт испытаний, должен знать устройство и характеристики «изделия».

Естественная, в общем-то, ситуация, рассказывал член комиссии из КБ-11 будущий генерал и академик Е. А. Негин. Но пришлось звонить в Москву, получать разрешение. Все, что предстало взору ракетчиков, перечеркивало их представление об атомной бомбе. В ярко освещенной экранированной комнате на специальной подставке лежало нечто блестящее и шарообразное, не сказать, что очень большое, но все-таки…

Все предстартовые дни Королев не уходил из монтажно-испытательного корпуса, где готовили ракету. Его не оставляло давящее чувство напряженности, тревоги, боязни что-то упустить. «Пятерку» вывезли на старт, установили, прошла заправка — все по графику. Неожиданно Зернов отменил пуск: «Перенесем на день или два». Первая мысль Королева: что-то с ядерным зарядом. Он совсем извелся, потерял сон, ходил сумрачный, злой. К счастью, все оказалось проще: в районе атомного полигона резко ухудшилась погода.

Главным днем стало 20 февраля. В бункер спустились Королев, Павлов и Пилюгин. Стартовую команду возглавлял Л. А. Воскресенский — заместитель Королева по испытаниям. Он занял место у перископа и отдавал команды.

…Двигатели выходили на режим, и грохот усиливался. В подземелье он отдавался вибрацией и дребезжанием. Потом звук стал утихать. «Ушла», — подтвердил Воскресенский, не отрываясь от окуляров. Гул оборвался так же неожиданно, как и начался. Наступила тишина. Тягучая, напряженная. Королев впился глазами в телефонные аппараты на операторском столе. Они молчали.

«Баллистики очень боялись, что ракета отклонится от заданной траектории, — рассказывал лауреат Государственной премии профессор Р. Ф. Аппазов. — Такое случалось… Чтобы своевременно подорвать ракету, создали специальную систему с наземным пунктом ПАПР (пункт аварийного подрыва ракеты). Он находился в нескольких километрах от старта, строго по створу, то есть в плоскости движения ракеты. Там был установлен кинотеодолит. Надо было отслеживать полет и при опасных отклонениях вправо или влево нажать кнопку… Измерительное средство несовершенно, смотришь, а в уме держишь контрольные цифры и считаешь. На ПАПР стоял телефон, который был соединен с бункером. В случае чего надо было передать закодированное слово «Айвенго», Воскресенский по этому сигналу должен был нажать кнопку. А мы — в дежурный газик и удирать. В тот день все обошлось…»

В бункере по-прежнему было тихо. Только по внутренней связи приглушенно звучали данные телеметрии.

Королев сидел неподвижно. «Айвенго» молчит, значит… Он прикрыл ладонями глаза и считал про себя, просто так, чтобы отвлечься. Зуммер телефонного аппарата заставил вздрогнуть. Королев схватил трубку и прижал к уху.

— Наблюдаем «Байкал», — прохрипел далекий голос. — Повторяю: наблюдаем «Байкал».

Это тоже был условный шифр. Он означал, что ракета достигла полигона и взрыв произошел над заданной точкой.

Королев не сразу решился отнять ладони от лица. Даже издали, в тусклом свете полуосвещенного бункера, Павлов и Пилюгин могли видеть, что его бьет дрожь. Обморочная слабость нахлынула на него, и он в который уже раз за эти предпусковые дни ощутил, какими страшными последствиями, могли обернуться испытания ракеты с ядерным зарядом. Он все еще сидел неподвижно, когда прозвучал громкий, полный торжества голос:

— Сергей Павлович, все нормально!

Королев не ответил, опустил руки. Обвел тяжелым взглядом стоящих рядом:

— Жарко здесь, откройте двери… Кажется, все получилось…

Небо было холодным и прозрачным. Снег искрился и слепил глаза, громко хрустел под ногами, как будто сердился на людей. Несмотря на мороз, обжигающий лицо, в этот ранний час на далеком приволжском полигоне царило оживление. Так бывает всегда после успешного пуска. На этот раз произошло нечто большее. Правда, знали о нем немногие.

В ноябре 1957-го, на военном параде в честь очередной годовщины Октября, по Красной площади проследовали несколько ракет удлиненной формы с остроконечными головными обтекателями.

Присутствовавшие на параде военные атташе в тот вечер передали шифровки: «У русских новые ракеты».

Это везли секретные Р-5М, принятые на вооружение.

Да, так это было…

КАК РОЖАЛСЯ КОСМОДРОМ

Критерии выбора. — Литерный следует в Тюратам. — И снова — с нуля. — Стартовый комплекс. — Где находится Байконур

Полигон Капустин Яр для отработки баллистических ракет дальнего действия не годился. Расстояние между стартом и местом падения головной части ракеты должно быть не менее семи — восьми тысяч километров. А сама трасса полета должна проходить так, чтобы не «задеть» большие населенные пункты, промышленные центры и в случае аварийного выключения двигателей не принести больших бед.

Для выбора места дислокации нового полигона была образована Государственная комиссия под председательством генерала В. И. Вознюка, возглавлявшего Капустин Яр. После прикидок, поездок на места было предложено три варианта. Первый — район Перми. Запуски предполагалось производить в восточном направлении через Чукотку. Второй — район Дагестана. И третий — полупустыня Казахстана неподалеку от станции Тюратам, на берегу Сырдарьи.

Первые два варианта отпали сразу. Трасса через Чукотку была недостаточной по дальности: 6000 километров. В Дагестане не было благоприятных условий для размещения пунктов радиоуправления, на чем настаивал М. С. Рязанский. Не выдержал строгих обсуждений и появившийся позже вариант Мордовии. После долгих споров, рекогносцировочных полетов по трассе и выездов на место остановились на Казахстане.

…Начальник станции Тюратам Анатолий Лебедев держал в руках странную телеграмму и никак не мог понять, кто ее подписал. Текст гласил: «12 января проследует литерный, два последних вагона отцепить, поставить в тупик». Поезда останавливаются на маленькой станции всего на две минуты, маневровых паровозов здесь отродясь не было. Как отцепить, чем толкать?

Литерный прибыл точно по расписанию. Гудок паровоза предупредил об остановке. Заскрежетали тормоза, и тяжелый состав замер. Две теплушки отцепили в считанные секунды — помогли молодые ребята, мигом выскочившие из вагонов. Они же, поднапрягшись, столкнули их в тупичок. Руководил ими Игорь Николаевич Денежкин, инженер-строитель. Так он представился начальнику станции.

— А что строить-то будете? — не удержался от вопроса Лебедев.

— Как что? — рассмеялся Денежкин. — Стадион!

— Стадион? — скривил губы станционный начальник и почесал затылок. — Кто играть-то будет? У нас всего мазанок пять или шесть… Ну, может, десять. Смотрите сами.

Во все стороны тянулась холодная заснеженная степь без конца и без края, без дымка, без жилья.

— Надо бы нам где-то разместиться на первых порах, — сказал Денежкин. — И телеграмму отправить в Москву.

— Телеграммку можно, — развел руками железнодорожник, — а вот с жильем помочь не смогу…

Телеграмма ушла на имя начальника специального строительного управления генерала Шубникова: «Прибыли на место назначения, приступили к работе». Отправив ее, Денежкин распорядился:

— Ребята, печки пора топить, иначе замерзнем ночью…

Это была зима 1955 года. Группе Денежкина предстояло провести рекогносцировку местности и подготовить все для встречи и размещения основного контингента строителей, а также техники и материалов…

Начинали с нуля, а создать и построить предстояло нечто грандиозное. Ведь ракетный полигон и космодром — это целый комплекс различных сооружений: десятки производственных корпусов, сотни больших и малых служебных помещений, бытовых зданий. Необходимо соединить все эти объекты в соответствии с технологией подготовки и пуска ракетно-космических систем рациональной системой связи, энергопитания, водоснабжения, теплофикации… А еще — кислородный завод, насосные станции сотни километров железных и шоссейных дорог, хранилища, измерительные комплексы. И все это — лишь первая очередь. Дальше — больше. У космодрома и размах космический.

В служебной документации «объект» значился как Полигон № 5 Министерства обороны. Постановлением Совета Министров № 292–181 с грифом «Совершенно секретно» определялась штатная численность личного состава (не считая строителей): 586 военнослужащих и 325 гражданских лиц. Начальником полигона назначался генерал-лейтенант Алексей Иванович Нестеренко, фронтовик, занимавший командные должности в соединениях «гвардейских минометов» — так называемых «катюш».

Руководил стройкой Г. М. Шубников, замом у него был И. М. Гурович, парторгом К. П. Баландин. А еще — инженеры В. А. Сахаров, А. А. Ниточкин, Г. Д. Дуров, А. А. Ткаленко, М. И. Халабуденко, М. Г. Григоренко…

Королев внимательно следил за строительством, помогал в решении трудных задач и конечно же торопил. Он представлял размах и объем работ и боялся, что к началу летных испытаний строители могут не успеть. Доклады о ходе строительства он читал внимательнейшим образом и даже начертил для себя специальную табличку, где помечал сроки сдачи того или иного объекта. Когда создалось тревожное положение с прокладкой шоссейных дорог и железнодорожных путей, Королев вылетел на место. Это было в сентябре 1955-го. Вот-вот должна была поступить первая партия оборудования для оснащения стартового сооружения, «заказчики» буквально наступали на пятки строителям, а те «буксовали».

«Газик», серый от пыли и грязи, притормозил у насыпи, где кончалась рельсовая колея. Из машины вышли несколько человек. Один, в пальто и шляпе, шагал первым. Командир строительного отряда Дуров досадливо сплюнул: «Опять комиссия, лучше бы прислали второй бульдозер». Он сделал несколько шагов навстречу приехавшим и вяло доложил о ходе работ.

— Когда думаете закончить? — строго спросил Королев.

— Плановый день сдачи… — начал было Дуров, но его оборвал тот, кто был главным.

— Плановый день меня не интересует. Я вам назову все плановые дни. Когда будет готова трасса?

Дуров подумал и назвал срок, который по его прикидке был вроде бы реален. По выражению лица Королева понял: его этот срок не устраивает. Тут же уточнил:

— Постараемся неделю сбросить, может, дней десять, если технику дадут.

— Дадут, — смягчился Королев. — Обязательно дадут, я похлопочу…

Помолчали.

— Как ваше имя и отчество? — спросил Королев.

— Георгий Дмитриевич.

— А я Сергей Павлович, главный конструктор. И скажу вам, Георгий Дмитриевич, что дороги в космос начинаются с дорог земных. Вот таких, как вы строите. Нельзя ли чуть пораньше закончить?

Дуров широко улыбнулся, вздохнул и, ударив себя в грудь, выпалил:

— Сделаем, Сергей Павлович! Только с техникой подсобите…

— Коль вы обещаете, я тоже слово даю. Подсоблю!

Вскоре отряд получил и бульдозеры, и скреперы, и экскаваторы, и свыше двухсот автомашин. Да и новую группу строителей прислали на подмогу.

В тот день Королев пожелал увидеть, как идет строительство гостиниц, которые предназначались для его товарищей, — к началу испытаний на полигон должны были приехать конструкторы, монтажники, другие специалисты. Сопровождавший главного конструктора Гурович замялся:

— Может быть, в другой раз, Сергей Павлович? Там еще работы не закончены.

— Вот и посмотрим, сколько осталось, — настаивал Королев.

Среди пустыни стояли пять бараков из деревянных щитов, разделенные на комнаты. Королев вошел, осмотрелся. Лицо его стало хмурым, глаза потускнели.

— Мои инженеры так жить не будут, — процедил сквозь зубы.

Его особенно возмутило то, что внутри помещений не было ничего похожего на комфорт — просто побеленные стены и голые лампочки на длинном проводе.

— Вы представляете, какую работу предстоит выполнять тем, для кого вы подготовили эти..?

Он не нашел нужного слова или постеснялся сказать нечто такое, что не вязалось с его должностным положением.

— В 46-м мы обустраивались в Капьяре, — продолжил Королев. — В 46-м, через год после войны, разрушительной, тяжелейшей войны, мы жили примерно в таких условиях. Не сразу, но жили…

Он помолчал, постучал кулаком по перегородке, подошел к окну, за которым виднелись кучи строительного мусора.

— И вот через десять лет вы предлагаете людям, которым предстоит решать сложнейшие задачи, общежитие имени монаха Бернальда Штольца. Так, кажется, писали Ильф и Петров в «Двенадцати стульях»…

Он не сказал больше ничего и вышел. В напряженном молчании поехали дальше. Когда приехали к монтажно-испытательному корпусу — громадному, светлому, очень красивому, хорошо отделанному, лицо Королева посветлело. А когда попали на строительство стартового сооружения, он совсем отошел, оттаял…

— Вижу, — сказал, не скрывая удовлетворения, — вы можете строить. В такие сроки соорудили такое. Вот уж спасибо вам сердечное.

Он обошел площадку, заглянул внутрь глубокого туннеля, внимательно выслушал объяснение. Потом повернулся к Шубникову:

— Георгий Максимович, ну что мы все-таки будем делать с гостиницами? Надо же их привести в порядок.

Шубников ждал этого вопроса.

— Сергей Павлович, помогите, мы сделаем. Поверьте, нам просто не из чего делать.

— Мне нужна ВЧ-связь, — заторопился Королев.

В Москву он дозвонился не сразу: то не отвечал номер, то не было на месте нужного человека. Королев был настойчив. Он не отходил от аппарата спецсвязи, пока не добился своего.

— Завтра утром вылетает самолет с линолеумом, хорошими обоями, абажурами, другими вещами.

Королев был доволен, что смог уладить все без проволочек.

— Люди у меня золотые! — сказал он Шубникову. — Здесь, в этих тяжелейших условиях, они должны работать, и не месяц, не два. Хочется ускорить все дело, ведь это будет такая замечательная ракета. Блестящие перспективы открываются…

Когда он это говорил, глаза у него светились, усталость сошла, и на лице появилось мечтательное выражение. В этот момент он совсем не был похож на того железного Королева, которого знали на полигоне, — кто лично, кто понаслышке.

Стартовое сооружение для «семерки» разрабатывалось в конструкторском бюро специального машиностроения, которым руководил академик Владимир Павлович Бармин, человек интереснейшей судьбы, занимавшийся системой обустройства (поддержания необходимого климата) Мавзолея Ленина, созданием пусковых установок для реактивной артиллерии («катюш»). Работы по первым передвижным комплексам для пуска баллистических ракет Р-1, Р-5 и других позволили конструктору выбрать основные принципы и идеологию разработки больших стационарных стартовых сооружений. Королеву Бармин импонировал тем, что умел находить нестандартные и удивительно простые решения, которые долгие годы оставались на уровне того, что требуется именно сегодня.

Встречи двух главных конструкторов носили характер не столько согласований и увязок, сколько дискуссий с многочисленными «если».

— Володя, а если подпорки не удержат? — сомневался Королев.

— Удержат, Сережа. Мы все просчитали, запас по весу большой.

— А если начнет заваливаться при запуске двигателей?

— И это просчитано…

— Все у тебя просчитано, но ведь это на бумаге, — не унимался Королев.

— И на макете проверено, — успокаивал Бармин.

Когда многие системы стартового комплекса и самой ракеты были изготовлены, обоим главным стало очевидно, что сборка и наладка сложнейшего инженерного сооружения со всеми его составляющими вызовут необходимость их системной увязки и конструкторских уточнений. Выполнить эту сложнейшую работу можно только в заводских условиях.

Вторая проблема, которая терзала обоих, — ракета и стартовый комплекс, составляющие единую динамическую систему. Поэтому анализ динамики движения ракеты в момент пуска не мог быть проведен независимо от анализа динамики подвижных частей стартового сооружения. Теоретические исследования, как полагал Королев, не могли дать полной уверенности в надежности выбранной схемы и правильности ожидаемых динамических параметров.

— Нужен прямой эксперимент, — настаивал Королев.

— Нужен, — соглашался Бармин. — Но где его провести? Слишком габаритно все получается.

— Будем искать. — Королев перебирал в памяти возможные места: — ЦАГИ, Фили, Электросила… А может быть, где-нибудь на верфи?

— Я попробую посмотреть в Ленинграде, — предложил Бармин. — Поеду завтра же, времени у нас мало.

— Мало, — согласился Королев. — Очень мало…

Бармин побывал на Ленинградском механическом заводе. Один из цехов имел подходящую высоту, колодец большого диаметра, необходимые подъемные краны. Здесь в свое время производилась сборка орудий большого калибра для линейных кораблей.

Осенью 1956 года стартовая система вместо полигона была доставлена в Ленинград. Там, на механическом заводе, «семерка» впервые примерялась к своим стартовым устройствам. В гигантском по размерам цехе был произведен и первый «пуск». Только вместо двигателей ракету подняли со стартового стола заводские краны. По соображениям безопасности топливные баки ракеты были заправлены водой. Видимо, поэтому и родилась впоследствии полигонная песенка стартовиков-испытателей:

Заправлены ракеты, конечно, не водою,

И кнопку пусковую пора уж нажимать.

Давай-ка, друг, в сторонку мы отойдем с тобою,

Эх, только б улетела, не дай нам Бог сливать…

Те испытания подтвердили правильность решения о контрольной заводской сборке. Неисправности устранялись тут же, удалось выиграть время и избежать неприятностей при полигонной сборке. Окупились и затраты, ибо с самого первого пуска стартовый комплекс работал без замечаний. А ведь это была сложнейшая система, в изготовлении агрегатов и узлов которой принимали участие более 50 крупнейших заводов страны.

Королев подшучивал над Барминым:

— Володя, ты вырыл самую большую яму в мире.

Только дя сооружения одного стартового устройства потребовалось вырыть котлован глубиной 45, длиной 250 и шириной 100 метров. Из него извлекли около миллиона кубов грунта.

4 марта 1957 года Королев утвердил «Техническое задание № 1», согласно которому готовился первый пуск межконтинентальной баллистической ракеты.

Уже потом, когда начались испытания на Байконуре, Сергей Павлович журил Рязанцева:

— Это ты, Михаил, загнал нас всех сюда, в эту дыру, забытую богом. Воды нет, жилья нет, об удобствах я уже и не говорю… Ничего нет, кроме твоих антенн.

Рязанцев отвечал спокойно:

— Я предложил вариант, а ты, не подумав, подписал.

— Нет, Миша, подписал ты, а я только завизировал, — наступал Королев и, обращаясь к другим главным конструкторам, театрально вопрошал: — Разве не так, братцы? Разве не Михаил устроил нам такую жизнь?

Хорошо сказал о принципах, которыми руководствовались в выборе места будущего космодрома, Владислав Волков, сотрудник королёвского ОКБ-1, ставший впоследствии космонавтом:

«По максимуму неудобств. Нужно найти место, куда, во-первых, нелегко было бы добраться любым видом транспорта, начиная с самого современного и кончая таким архаичным, как ишак или верблюд. Но этого мало. Надо, чтоб местность была пустынной. Чтобы не было воды и ее привозили в цистернах. Обязательное условие — это песок! Причем песка должно быть много, очень много. И если подует ветер, то этот песок должен висеть в воздухе, так чтобы в трех шагах ничего не было видно. Желательно, чтобы он попадался в борще и котлетах. Это для того, чтобы ты понимал, что дома тебя ждет жена с вкусным обедом. Если ты нашел такое место, значит, оно подходит для строительства космодрома»…

У городов, как и у людей, свой облик, своя биография, своя летопись и судьба. Слова «Байконур», «Звездоград», «Ленинск» появятся много позже и будут ассоциироваться с такими дорогими для нас понятиями, как «космодром», «спутник», «первый космонавт планеты»…

Тогда, когда все начиналось, ничего этого не было.

Небольшой, в сущности, островок в бескрайней казахстанской степи, но и воздух, и земля, и редкие блюдца маленьких озер — все здесь пронизано духом разных эпох, во всем ощущается дыхание истории, то далекой, многовековой, то совсем близкой. Она воскресает в древних преданиях и доходит до нас в живом слове фактов.

В одном из номеров газеты «Московские губернские новости» за 1848 год была напечатана маленькая хроникальная заметка: «Мещанина Никифора Никитина за крамольные речи о полете на Луну сослать в поселение Байконур…» Здесь нет опечатки. Именно в Байконур более 130 лет назад был сослан неизвестный нам дерзкий мечтатель и фантазер, чье имя почему то не вошло в летопись космонавтики.

Впрочем, почему не вошло? Этот интереснейший факт вовсе не воспринимается лишь как шутка истории. Такие люди, как Никитины, — явление чисто русское. Вспомним кузнеца Черная Гроза, который сделал крылья для летания, подьячего Крякутного, пытавшегося подняться на воздушном шаре. Они, эти Грозы, Крякутные, Никитины, сродни Кибальчичам, Циолковским, Цандерам, Королевым… У них — безграничная вера в силу человеческого разума, в его талант, умение и смелость.

История сохранила и другой любопытный документ. Это книга некоего Джона Вильфорда Уорделла. Называется она «В киргизских степях». На обложке поясняющая надпись: «Сведения из первых рук о жизни в глуши Казахстана накануне индустриализации». В этой книге речь тоже идет о Байконуре. На заре XX века предприниматели английского «Акционерного общества Атбасарских медных руд» рассчитывали на дешевые разработки известковых карьеров и выходных пластов каменного угля. В 1915 году около 200 рабочих — русских и казахов — были согнаны в Байконур из ближайших мест. Потом был 1917 год, стачки и митинги, налеты конников народного героя Амангельды Иманова, которые защищали рабочий и кочевой люд… В книге описан и памятный субботник 16 августа 1929 года. «Деньги, полученные за этот день, общее собрание постановило внести в фонд постройки самолета «Карса Кайский горнорабочий», — так рапортовали рабочие старого Байконура на имя правительства Казахской республики.

…Когда принималось секретное постановление правительства о строительстве «особого объекта» (оно датировано 12 февраля 1955 года), в расчет не принимались ни одна из упомянутых историй. Но и случайности в выборе места не было. Королев уже тогда понимал, что район, близкий к экватору, позволит максимально использовать скорость вращения Земли. На данной широте при запуске космической ракеты в восточном направлении она получает дополнительно почти четыре процента орбитальной скорости — 316 метров в секунду. Протяженность трасс космодрома составляет тысячи километров, и заканчиваются они в акватории Тихого океана — там, где падают последние ступени ракет-носителей. С Байконура космические объекты выводятся на орбиты, наклон которых к плоскости экватора составляет от 48 до 81 градуса при восточном направлении запуска.

Опыта в конструировании и строительстве столь сложных комплексов и создании оборудования в те начальные годы конечно же не было. Но был энтузиазм, было огромное желание выполнить ответственное задание. И был труд, упорный, настойчивый. День ли, ночь ли, изнуряющая жара или лютый холод — все это значения не имело. Неслыханно быстро рождался первый космический порт планеты.

Ну а название «Байконур»? Такой населенный пункт есть примерно в полутысяче километрах от Тюратама. С ракетно-космическими делами он никак не связан. Вся «хитрость» в том, что, проведя в августе 1957 года первый успешный в рамках летно-конструкторских испытаний пуск межконтинентальной ракеты Р-7, мы в соответствии с резолюцией ООН, должны были зарегистрировать это событие с указанием даты, времени и места старта ракеты. По режимным соображениям, дабы скрыть истинные координаты стартового комплекса, в официальном сообщении был назван Байконур — населенный пункт, расположенный по трассе полета. Более того, чтобы сбить американцев с толку, построили в степи деревянные стартовые сооружения. Увы, «хитрость» не удалась, и американская разведка довольно быстро разобралась, что к чему. Но и после этого ложный космодром существовал еще лет десять.

Со стартовых площадок Байконура (это название прижилось, наверное, навсегда) запущен первый в мире искусственный спутник Земли, взлетел Юрий Гагарин, выведены на звездные трассы автоматические станции «Луна», «Венера», «Марс». Отсюда стартовали «Протоны» и «Зонды», «Молнии» и «Электроны», «Полеты» и «Космосы». Из этих мест уходили на свои орбиты космические корабли — «Востоки», «Восходы» и «Союзы», научные лаборатории «Салют» и «Мир». Байконур провожал и международные экипажи, в состав которых вместе с российскими космонавтами входили их коллеги из многих стран.

Ну а город? Поначалу, в интересах той же секретности, его называли Звездоградом, потом — Ленинском. У железнодорожной станции осталось прежнее название.

«Город наш Кибальчичем начат, Циолковским продолжен, нами строится!» — говорили старожилы. Увы, таких осталось немного. Время изменило статус космодрома и его государственную принадлежность. Утратили былую чистоту и ухоженность дома, улицы, площади.

Ровные улицы, обсаженные тополями, памятники на площадях, жилые дома, гостиницы, магазины, кинотеатры, стадион… В былые годы здесь были институт, техникум, несколько школ, Дом пионеров, библиотеки, свой телецентр, парк с аттракционами… Словом, часть великой страны, несущая в себе ее свойства и признаки. Впрочем, к Королеву это уже не имеет отношения.

За городом, у стартовой площадки, которую называют «Двойка», неподалеку от огромного здания, где проводят сборку и испытания космической техники, — ряд маленьких домиков. На двух — мемориальные доски. Волнующие надписи возвращают в прошлое.

«В этом доме жил и работал Главный конструктор Сергей Павлович королев. 1956–1966 гг.».

Рядом такой же, но с иной надписью на мемориальной доске:

«В этом доме провел ночь перед первым в мире полетом в космос Юрий Алексеевич Гагарин 11–12 апреля 1961 года».

Кончаются постройки, и начинается степь. Здешний ландшафт нередко сравнивают с застывшим морем. Обширные голые равнины то и дело перемежаются волнами-холмами с клочковатой пыльной травой. Красно-желтая земля пестрит песчаными прогалинами, и оттого степь кажется выкованной из меди и золота. А по весне степь обретает иные цвета — ненадолго ее покрывают островки желтых и красных тюльпанов. Низкорослых, но очень красивых. Вот, в сущности, и вся экзотика. Экзотика Байконура.

НАЕДИНЕ СО ВСЕМИ

Остановка на марше. — С полигона письма идут долго. — Напутствие дочери. — «И все же я верю в лучшее…»

В день, когда ему исполнилось пятьдесят, он спросил себя: «Чего ты хочешь в жизни, Сергей? Славы, денег, орденов? Не принесут они счастья. Не принесут его и ни должности, ни звания. Тогда чего же ты все-таки хочешь? Разве у тебя нет любимой работы, товарищей, семьи? Ведь ты признанный авторитет среди тех, кто занимается ракетами, близок к осуществлению вековой мечты человечества? Чего еще можно хотеть в твои годы?»

Пятьдесят лет, полвека… Наверное, уже не только можно, но и должно подводить итоги. Но нет времени остановиться, вдуматься в собственную жизнь, когда так много неустроенностей в жизнях чужих, когда к нему идут с просьбами о квартирах, местах в детском садике, пособиях и прочее. А ведь когда-то надо, надо подводить итоги… Ну что же, пусть это случится завтра, когда пройдут испытания еще одного «изделия». Итоги на марше не подводят, нужна остановка.

За много лет, так незаметно и заметно пролетевших, Королев изменился: стал сдержанней, замкнутей, а вот восприимчивость, терзание от незаслуженных обид остались те же. И конечно же стал старее. Да, старее — никто не спасет от этого свыше «узаконенного» права, никто. Но подход Главного конструктора к делам сугубо творческим стал весомее, строже, мудрее, да и осторожнее. Словом, настрадалась душа, насмотрелись глаза и на высокое, и на низменное в жизни.

На испытательном полигоне Королев проводил много времени. Там определялось: хорошо ли сработали в конструкторском бюро и на опытном заводе, жить «изделию» или нет, выйдет оно в эту жизнь легко и уверенно или с такими потугами, что не раз будет приходить в голову мысль: злой рок преследует всех нас, не бросить ли эту «тему» и не заняться ли чем-нибудь попроще?

Поступки человека — на виду. Личная жизнь анонимна. Как и всякая интимная сфера, она обладает правом неприкосновенности. К счастью и к несчастью тоже. Ведь под колпаком «интимности» могут скрываться добро и зло, совершаться благородные поступки и нравственные злодеяния… Человеку свойственно оправдывать свои поступки — нелегко открыто признавать свою слабость, свою недобропорядочность. И все-таки перед собой он больше открыт, чем перед другими. Впрочем, это уже абстрактная философия, а не конкретный человек. Королев многое таил в себе.

…С площадки приезжал усталый. Стряхивая пыль, забивавшуюся всюду, мечтал о горячем душе, но воды не было. Такое случалось часто, и он привык обходиться той, что была в маленьком железном рукомойнике…

Потом ложился и брал книжку. Не замечал, как сон овладевал им, и куда-то проваливался. Книжка выпадала из рук. Утром поднимал ее с пола и тяжело вздыхал: «Так совсем зачерствеешь». И снова уезжал на площадку, где готовили ракету к испытаниям.

Помнится, однажды вернулся раньше обычного. Из окна увидел потрясающе красивый закат. И задумался: сколько вот таких еще будет закатов, сколько встречать зорь, прежде чем все получится и будет удачный пуск? Каждый день все дороже. Каждый день наполнен до отказа бесконечными проверками и пробами, техническими совещаниями и разборами ошибок…

Пользуясь ранним временем, решил написать письмо в Москву. Долгое пребывание в разлуке пробуждало тоску по дому, письма отвлекали. Писал он матери, жене, дочери, писал о разном: немного о работе, немного о себе, о тех, кто был с ним рядом… Мне довелось читать эти документы истории. Письма Королева — это его мысли, в которых он не боялся быть самим собой. Не боялся быть противоречивым, радостным, одиноким, гневным, влюбленным. Он был открыт тем, кому писал.

«Нас здесь просто замечательно встретили, и очень много людей сейчас хлопочет о нашем дальнейшем благополучии… На производстве для нас сделаны многие хозяйственные предметы, как, например, [алюминиевая] посуда, которую я терпеть не могу, так как все это время пользовался ею; затем всякие плитки, тазы, бидоны и пр. Шьют нам занавески на окна и белье (у меня нет запасной пары, и я пока обхожусь просто так!). Чувствую, что вы в ужасе, — но, ей-богу, это же все пустяки, и я даже не замечаю всего этого. Так не волнуйтесь и давайте посмеемся вместе».

«Я теперь тоже занимаюсь английским языком, и мне мой учитель обещал поставить „пятерку“. А почему ты получила „четыре“ (из письма дочери Наташе. — М. Р.)? Вот я приеду, и мы с тобой будем разговаривать по-английски…

P. S. Пришли мне какую-нибудь хорошую песенку».

«Работа моя идет успешно, хотя очень трудно мне: мало времени, и приходится идти в совершенно новой для меня области, хотя я и давно работаю в этом деле.

Но задачи громадны и высоты, на которые надо взобраться, так велики, что наши большие предшественники и учителя могли бы только мечтать о том, над чем практически уже мы начали сейчас работу».

«У меня хорошая комната 22 кв. м с дверью на будущий балкон и 2 окна, так что вся торцевая наружная стена остеклена. Много света и солнца, так как мое окно смотрит на юг и восток немного. Утром с самого восхода и до полудня, даже больше, все залито ослепительным жарким солнцем. Я не ощущал раньше (до войны) всей прелести того, что нас окружает, а сейчас я знаю цену и лучу солнца, и глотку свежего воздуха, и корке сухого хлеба.

Комната моя „шикарно“ обставлена, а именно: кровать со всем необходимым, стол кухонный, покрытый простыней, 2 табуретки тумбочка и письменный стол, привезенный мною с работы. На окне моя посуда: 3 банка стеклянные и 2 бутылки, кружка и одна чайная ложка. Вот и все мое имущество и хозяйство. Чувствую ваши насмешливые улыбки, да и мне самому смешно. Но я не горюю… Это ведь не главное в жизни, и вообще все это пустяки…»

«Постараюсь успеть с набросками к 15 декабря (речь идет о прикидках будущих ракет. — М. Р.). Но если не успею, то не приеду раньше, чем все сделаю… Нужно понимать разницу между работой моей и чисто чиновника-инженера или инженера-практика, эксплуатационника. Я это говорю не из гордости и зазнайства, а для пользы дела. А название этому делу — жизнь! Жизнь моя».

«Доехали мы отлично (речь идет о поездке в Капустин Яр, где создавался полигон для испытания ракет. — М. Р.). Я спал непробудным сном четверо суток. Надо сказать, мои соседи очень трогательно обо мне заботились всю дорогу, и я мог немного отдохнуть».

«В субботу мы приехали, и все завертелось бешеными темпами. Но условия относительно неплохие, и за мною тут очень смотрят, так что я обедаю каждый день (!)».

«Пыль носится ужасная. Жара днем, холод ночью. Нехватка воды. И эта унылая солончаковая степь кругом. Наше подвижное жилище просто как оазис. Но бывать в нем приходится мало».

«Свой долг здесь я выполню до конца и убежден, что мы вернемся с хорошими, большими достижениями…»

«Мой день складывается примерно так: встаю в 4.30 по московскому времени, наскоро завтракаю и выезжаю в поле. Возвращаемся иногда днем, а иногда вечером, но затем, как правило, идет бесконечная вереница всевозможных вопросов до 1–2 часов ночи, раньше редко приходится ложиться… Третьего дня я задремал и проснулся одетый у себя на диване в 6 утра. Мои товарищи на сей раз решили не будить… Наша работа изобилует трудностями, с которыми пока справляемся. Отрадно то, что наш молодой коллектив оказался на редкость дружным и сплоченным. Да здесь, в этих условиях, пожалуй, нельзя было бы иначе работать. Настроение у народа бодрое…»

«…Всей душой рвусь и тянусь к Москве, хотя сейчас на скорый возврат надежды слабые, и это крайне огорчает, так как в конце концов ведь всего в своей жизни не переделаешь, а дни уходят за днями и уносят за собой золотые годы. Я, может быть, поздно понял и почувствовал радость жизни — тем более хочется скорее к ней вернуться, но, увы, приходится лишь иногда собрать свою выдержку, чтобы дальше здесь жить, работать и ждать».

«…Мне хочется, чтобы ты была сильной и стойкой в жизни. Знай, что я стараюсь быть таким, и прежде всего для тебя.

Как ни тяжка наша разлука, но она нужна во имя большого дела для нашей Родины, и мы должны быть стойкими».

«…Мне так трудно стало жить и работать: сил мало, чувствую, что устал и издергался до последнего предела.

…Но огромное, как снежная гора, наше дело тащит все дальше и дальше и нельзя сейчас отходить в сторону. Это все нужно нашей Родине и народу».

«…Я даже вспомнил свое пребывание на Чукотке — как ты знаешь, это довольно грустные воспоминания».

«…Мне сейчас очень трудно здесь, близятся самые наши горячие денечки…»

«Пишу наспех, в нашу первую боевую ночь… Дни мои проходят с большой загрузкой и напряжением, но настроение хорошее. Спешим, чтобы тут долго не задерживаться…»

«Мы работали последние двое суток без перерыва…»

«Наташа! Через несколько дней наступит день твоего совершеннолетия, и ты по праву можешь считаться взрослым человеком.

От всего сердца приветствую тебя в этот день и желаю быть достойным гражданином нашей Великой Советской Родины. Несмотря на тяжелые испытания, которые все мы вынесли за минувшие годы, ни на один миг наша Родина не оставляла заботу о тебе. Как ни было трудно, но ты росла и училась, и жизнь для тебя была светлой.

Помни об этом всегда и всегда люби наш народ и землю, на которой ты выросла. Этого я тебе желаю во всем и всегда!

Желаю тебе также радостного труда, хорошей учебы, а также счастья в твоей жизни, и я уверен, что ты окажешься достойной своего избрания.

Личная жизнь — во многом в твоих руках, а хороших людей на свете много встретишь. Будет и большая любовь и дружба — все это обязательно будет!

Я искренне и крепко тебя люблю, часто вспоминаю…

…Сейчас я нахожусь очень далеко от тебя, но 10 апреля — знай, что буду тебя вспоминать здесь, в этой пустыне.

Не забывай своего отца, который тебя очень любит, всегда помнит и никогда не забудет.

Крепко, крепко тебя обнимаю и целую.

Всегда твой друг Сергей»

«В нашу работу втянуты очень многие организации и институты практически по всей стране. Много разных мнений, много опытов, много самых различных результатов — все это должно дать в итоге только одно правильное решение. Вот почему так много уходит сил и нервной энергии на все это…»

«Мечты, мечты… Но, впрочем, ведь человек без мечтаний — все равно что птица без крыльев. Правда?

А сейчас близка к осуществлению, пожалуй, самая заветная мечта человечества. Во все века, во все эпохи люди вглядывались в темную синеву небес и мечтали…»

«Безграничная книга Познания и Жизни (громко сказано!) листается нами здесь впервые. Надо быстро понять, осмыслить то или иное событие, явление и затем безошибочно дать решение…»

«Я поздно встал, в 11 часов, пошел в баньку и хорошенько помылся, а потом лег снова спать и сейчас (16.15) собираюсь идти на «праздничный обед», т. е. просто на обед в нашу столовую (это был день 1 мая 1957 г. — М. Р.).

Все эти дни много работал, у нас и завтра, 2.V., нормальный рабочий день (да и слава богу — скорее, что надо, доделать, а не сидеть сложа руки).

Вот почти год я не работал с моими дорогими товарищами-конструкторами…

Я все больше убеждаюсь, как много значит в каждом деле отношение того или иного человека к порученной задаче, его характер и то личное, свое, что он вкладывает в свой труд. А особенно это [важно] в нашем, таком новом и необычном деле, где запросто приходится перелистывать книгу знаний.

Я действительно в самом праздничном настроении сегодня».

«Сейчас уже 23.30, и мне надо ехать на работу…

…Вчера и сегодня был очень занят: в ближайшие дни [забот] будет больше. Эта декада вся будет очень занята у меня».

«Жизнь наша и дела идут, как принято говорить, — ходом, а я добавил бы — очень быстрым ходом. Все дело, конечно, в том, что происходящие и произошедшие события (речь идет об испытаниях сверхмощной боевой ракеты. — М. Р.), по мере нашего познания их, в процессе изучения полученных данных, несут нам все новые и новые неожиданности и открытия».

«Мне думается, что до берега уж не так далеко и мы, конечно, доплывем, если только будем дружно, вместе выгребать против волн и штормов…

Числа до 12–13/VI, очевидно, буду очень занят… Мы должны добиваться здесь, именно здесь и сейчас, нужного нам решения…»

«Последние двое суток у нас не так жарко, но сильнейший ветер и пыль засыпает все… Ночи совсем холодные. В общем, как здесь говорят, это совсем не Рио-де-Жанейро. С этим трудно не согласиться, но тем желаннее янтарный берег».

«Спасибо, тысячу раз большое тебе спасибо, мой верный и дорогой друг, за твои слова участия и поддержки.

Конечно, я и сам понимал и понимаю, что нельзя было рассчитывать на легкую дорогу, и мы не рассчитывали, но все же пока все идет очень уж трудно.

Правда, и задача небывалая еще во всей истории нашей техники, да, пожалуй, и вообще техники.

Сегодня меня взяло некоторое сомнение в том, как же, родная, тебе, наверное, тяжело переживать все мои такие тяжелые письма! Видимо, я об этом подумал, и мне, конечно, очень важно с тобой поделиться, ведь мне так откровенно на эти темы ни с кем делиться нельзя, но тебе ведь это вдвойне тяжело, раз ты вдалеке от событий и лишь их отголоски в моих письмах до тебя доходят…

Вчера у меня в домике собрались все наши «ГК»… и все после длительного и «злого» совещания сидели опустив головы. Тогда я достал «заиньку» (жена Сергея Павловича, Нина Ивановна, прислала на космодром шоколадный тор с зайцем. — М. Р.), и, надо сказать, эффект был неописуемый!

Ведь здесь абсолютно ничего нет. Все очень активно начали заниматься этим приятным делом. Было общее пожелание послать тебе благодарственную ВЧ-грамму, и я выполняю волю товарищей — передаю тебе их привет и благодарность.

Ну, а сегодня тоже было у меня сборище и пиво с воблой (!!!).

Одним словом, нет возможности передать наш общий восторг и благодарность».

«…Дела наши печальные весьма! Две неудачи, одна за другой (сперва Л., а потом В.), и в обоих случаях все же больше недосмотр, ошибки…

Правда, как говорится, мы все умные «после», и, может быть, не всё и не всегда можно было предугадать и оценить раньше. Но это не меняет в общем и целом итогов и, следовательно, нашего общего современного уровня.

Плохо как никогда!

Буду сегодня докладывать Н. С. (Н. С. — Никита Сергеевич Хрущев. — М. Р.) — что-то он скажет, да, верно, и поделом нам!

Мы здесь все, конечно, и все время весьма плотно работаем, а главное, нет морального отдыха или даже покоя, все в голове одни и те же мысли, все собрано к одной цели. Будем через пару дней пробовать снова свои силы в борьбе с великими тайнами всемогущей Природы. Что ждет нас?»

«…Дела наши нелегкие, поначалу были одни неприятности и отказы. Плохо, что в большинстве случаев никаких «проблем» нет, а просто грубый недосмотр, небрежность…»

«…Эти дни для меня были как в каком-то угаре. По сути дела, вся наша работа за последние годы подвергалась проверке, так сказать, действием, и при этом не только нашей фирмы, но и других. По счастью, все прошло отлично, и у меня настроение по этой части самое хорошее…»

«…Мы стараемся все делать не торопясь, основательно. Наш главный девиз — беречь людей. Дай-то нам бог сил и умения достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни, и все же я верю в лучшее, хотя все мои усилия и мой разум и опыт направлены на то, чтобы предупредить, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное».

«…Вот уже 2 недели, как я здесь. Время летит, как в сверхзвуковой трубе, и оглянуться не успеешь.

…Но вот ежедневно с утра до ночи, буквально не приседая, занимаюсь текущими делами и ничем более. А дела идут не совсем по плану; наш «пробный» всей своей задачи не выполнил, так как из-за ошибки (самой грубой и неожиданной) одного из операторов на далекой точке программа была прервана и сам «пробный» ликвидирован. Что теперь делать дальше? Что можно считать достоверно полученным и что, безусловно, нужно еще получить и каким образом? Где граница желаемого и необходимого, без чего нельзя?

Ты, конечно, понимаешь, как все это трудно определить. Мне и сейчас не все ясно, но, видимо, наша основная задача и программа будут выполняться теперь уже во второй половине марта.

А до этого будем вести всякие дополнительные работы и исследования, чтобы как-то компенсировать наши незнания и получить данные по вопросам, которые оказались нерешенными на «пробном».

Тут еще вклинилась работа по попытке мягкой посадки на Л. — это наша старая тема, как ты знаешь, она долго была отложена, а тут в марте (именно сейчас?!) самое удобное время сработать.

Я не думаю, чтобы получилось что-то хорошее, но начальство и мои товарищи настаивают на том, чтобы эта работа тоже шла. Я, правда, ей совсем не занимаюсь, но, видимо, сейчас тоже придется, так что работы хватает… Нет, я не жалуюсь, не ропщу. С Л. очень интересно, только вот на все меня не хватает».

Я умышленно не проставляю дат написания этих писем. Суть не в том, чтобы их привязать к каким-то конкретным событиям. Скажу лишь, что эти послания Королева относятся к периоду 1946–1965 годов. Это Капустин Яр, Байконур, это испытания боевых ракет, ракет-носителей, космические программы, новые замыслы, которые он не успел осуществить.

В ту осень он был на Байконуре. На очередном пуске. Клин журавлей привлек его внимание. «Курлы-курлы…» Последний журавлиный клин плыл высоко над степью, в которую вползало осеннее ненастье. И вдруг этот тоскливый крик, всегда рвавший душу, отогнал тревогу, развеял усталость, неожиданно принес чувство успокоения. Почему? Ведь в нем было столько печали.

Королев провожал глазами улетающих птиц… Это было красиво и грустно. Крылатый курлыкающий клин уносил с собой нечто большее, чем тепло и погоду, — год жизни. Еще один год. А что дальше?

Вспомнил строки Расула Гамзатова:

Настанет день и

с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же

сизой мгле.

Из-под небес по-птичьи

окликая

Всех вас, кого оставил

на земле…

Мысли тоже уплывали куда-то. «А если бы журавли летели в космос?» Звучало неожиданно.

И все-таки — что дальше? «Я знаю, — говорил он себе. — Я знаю».

Он знал. Его манила Луна, и он верил, что добьется своего, если не помешают.

НАДЕЖДЫ НЕ ОТМЕНЯЮТСЯ

Научить ракету летать. — Военные торопятся. — ТАСС уполномочен заявить. — Оружие спасает мир

Вернемся в май 1957-го. Первый пуск ракеты Р-7 желаемого результата не принес. Ожидать от первого пуска нового изделия полной удачи вряд ли стоило. Да, были стендовые испытания, контрольные проверки в МИКе и на стартовом комплексе, но реальный полет — это совсем иное. Испытание держали и «железки» и люди, ведь они, ракетчики-стартовики, впервые пускали столь большую и необычную ракету.

В чем причина срыва? Что не сработало так, как положено, в многосложном организме ракеты? Случайный отказ какого-то второстепенного по сути своей узла или более серьезная конструкторская недоработка? Королев задавал себе эти вопросы, но все они повисали в воздухе без досконального изучения того, что осталось от ракеты при падении. Королев настоял на том, чтобы поиск обломков начали немедленно. Начальник полигона генерал-лейтенант А. И. Нестеренко отдал приказ всем службам. Чуть свет группы солдат ушли в степь, самолеты и вертолеты тоже получили соответствующие задания.

…Который час вертолет «пахал» небо. На красной сетке барографа синие всплески от 0 до 600. Это бесчисленные подъемы и спуски. Это десятки посадок в местах, где обнаруживалось сверху что-то, похожее на обломки ракеты. До боли в глазах просматривали поисковики бугристую степь в надежде заметить то, что ждут члены госкомиссии, королевцы из ОКБ-1, военные стартовики. Вот на приборной доске вспыхивает красная лампочка — осталось сорок литров — предел, лишь бы до места заправки дотянуть… Пока поиски безуспешны. Глубокий вираж. Уходит назад опрокинутая степь. Вертолет возвращается в «восьмой квадрат» — предельный край поиска.

Сообщение о том, что нашли и везут, обрадовало Королева: стало быть, можно будет найти причину, и это упростит дальнейшую работу. Главный конструктор понимал, что каждый найденный дефект — это разгаданный секрет техники. Здесь секрет был в одном из клапанов. Казалось бы, замени его, поставь новый, более надежный, и продолжай испытания, но в комиссии возникли разногласия. Поначалу они касались проблем чисто технических, потом переросли в личностные взаимоотношения. Без особых на то причин улетел в Москву В. П. Бармин, за ним — Н. А. Пилюгин, что особенно огорчило Королева, а тут еще совсем некстати простудился и заболел Л. А. Воскресенский. В письме домой, жене, Сергей Павлович писал: «Настроение паршивейшее, на кого надеялся, бегут как крысы с тонущего корабля. Но я держусь. И буду держаться. Мне крайне важно повторить обсуждение темы (Слово „обсуждение“ означало „пуск“, „тема“ — „ракета“. — М. Р.)».

В МИКе начали подготовку следующего изделия. У ракеты, важно лежавшей на ложементах, суетилось несколько рабочих бригад. В динамиках звучали сообщения о выполнении различных операций. Пять частей ракеты — четыре боковых блока и один длинный центральный — покоились на подковообразных держателях-тележках. Толстые черные жгуты — электрические кабели, сплетенные из множества проводов, тянулись от ракетного нутра к контрольным пультам, разнесенным по разным помещениям. Каждые два часа Королев приезжал в МИК и с верхней площадки наблюдал за работой. По его прикидке, ракету должны были вывезти на стартовую позицию до конца месяца, а 9 июня провести второй пуск.

График удалось выдержать. Установщик поднял ракету в вертикальное положение, фермы обслуживания приняли ее в свои объятия. По графику прошла и заправка. Уже шли последние предстартовые проверки, когда обнаружились неполадки в бортовом оборудовании. Королев нервничал. В такие минуты он был непредсказуем, от глубокой сосредоточенности вдруг резко переходил к суровой требовательности. Случалось, срывался на крик, но быстро отходил.

Техническое руководство приняло решение вернуть ракету в МИК. Прежде чем снять ее со стартового стола, предстояло слить топливо. Операция эта достаточно муторная. Недаром на Байконуре родилась песня: «Эх, только б улетела, не дай нам бог сливать…» Едва закончили слив, как природа преподнесла сюрприз: на Байконур обрушилась сильнейшая гроза. Говорили, что такого не было лет сто. Молнии чертили небо угрожающими зигзагами, гром невиданной силы гремел над степью, потоки воды заливали все: овраги, стартовый лоток, железнодорожную ветку, дороги. Ничего не было видно, все окуталось непроглядной чернотой, и только молнии на короткие секунды вырывали из тьмы низкие постройки «Площадки № 2». Такое продолжалось часа три или чуть больше. Командование полигона подсчитывало убытки, а Королев благодарил судьбу за то, что успели слить топливо. Попади молния в заправленную ракету, взрыв разнес бы весь стартовый комплекс.

На следующий день солнце взялось за сушку, уже к полудню жара дала себя знать, а к вечеру казалось, что и не было вовсе этой грозовой прохлады.

Каждый день припекало все сильнее. Суховеи принесли изнуряющую жару. Белесое солнце безжалостно жгло степь и людей. Лица красные, шелушатся, на зубах скрипит песок. Вода привозная, выдают по два литра на человека — хочешь умывайся, хочешь пей.

…Первая спичка фыркнула и погасла, вторую затушил порыв горячего ветра. Королев достал из коробка сразу три и прикурил. Подошел Кузнецов:

— Дай прикурить.

Королев протянул ему свою «казбечину»:

— Слушай, Виктор, завтра не должно быть сбоев.

— Их не должно быть уже сегодня, — закашлялся от дыма Кузнецов.

— Я тебя не виню. Чертовски хочется, чтобы все получилось…

— Мне тоже.

Они мало разговаривали, как, впрочем, и всегда, но оба чувствовали, что думают об одном и том же.

— Ты представляешь, до чего додумались в Москве! Считают, что своими усовершенствованиями мы портим ракету. Их бы сюда… — Королев посерьезнел, выругался в сердцах и тихо добавил: — Хотя бы один пуск провели…

Это было 11 июня, накануне очередного пуска.

В свой домик Королев уехал раньше обычного — хотелось отоспаться. Сон в последние недели Сергею Павловичу снился один и тот же. Будто идет по ровному красивому лугу, трава вокруг мягкая, шелковистая и цветы. Он даже явственно слышал их запах — не росный, нежный, а дурманяще горький. Вот идет он по этому лугу, а настроение у него бесшабашное, развеселое, солнце утреннее так ярко светит. И вдруг исчезает все это, начинается серо-бурая степь с редкими желтыми травинками. И солнце совсем иное. А земля вдруг расступается перед ним, и летит он во тьму — к гибели своей, хотя тьма эта искрится, мигает разноцветными огоньками и какая-то дивная музыка в ней звучит.

Здесь Королев просыпался внезапно, так и не узнав, погиб он или жив остался. Голова болела, усталость давила пуще прежнего.

Он знал: никакое снотворное не позволяет главному конструктору выспаться перед ответственным пуском — он проводит его даже во сне. Отдает команды, кого-то журит, кого-то хвалит…

Ночной звонок телефона будит мгновенно. Смотрит на часы. Четыре утра. Значит, это генерал Нестеренко, начинают заправку.

— Что, разбудил? Нет? Ну хорошо. Машина за вами пошла…

Пускали 12 июня. И тоже — неудача, ракета разрушилась на активном участке траектории. На заседании Госкомиссии неожиданно для всех маршал М. И. Неделин предложил снять «семерку» с испытаний: «Военным такое сырое изделие не нужно». Вот тут Королева прорвало. Он доказывал, что имеет право на большее число пусков, что «8К71» по своим показателям в 5–8 раз превышает все, что было достигнуто в ракетной технике, ее дальность и скорость фантастичны, и вообще все в ней характеризуется словами «впервые в мире». Королева поддержали Пилюгин и Руднев.

21 августа еще одно испытание. Королев провел на стартовой позиции почти всю ночь. Утром уехал, чтобы по ВЧ-связи позвонить в Москву, на работу. Разговор был долгим. Королев задавал вопросы и внимательно слушал, что говорили на том конце провода. Вернулся на площадку, когда началась заправка.

Подошел маршал Неделин. Они о чем-то разговаривали, спокойно, даже улыбались, словно и не было предыдущих срывов. Чуть в стороне стоял секретарь Госкомиссии, не решаясь прервать беседу главного конструктора и главного заказчика. Королев заметил, что его ждут, и поманил секретаря рукой: мол, давай сюда. Тот протянул Королеву какую-то бумагу. Сергей Павлович прочитал, помрачнел и стал искать глазами своего заместителя Шабарова. Их взгляды встретились. Королев отвернулся и спрятал бумагу в карман. Молчаливым и мрачным он оставался до самого пуска. Какие-то сомнения разрывали его, но он подавлял их с той твердостью, которая была свойственна ему.

В бункере Шабаров всегда был рядом с главным. Пуск прошел без замечаний, «семерка» ушла со стартового комплекса, устойчиво отработала на всех этапах полета, но с лица Королева не сходила тень какой-то тревоги. Он отмахнулся от тех, кто хотел поздравить его с удачей, и повернулся к Шабарову.

— Женя, крепись, — сказал и достал ту самую бумагу. — Умер отец, похороны 21-го. Прими, Женя, мои соболезнования. Крепись, все организовано, езжай.

— Как? — растерялся Шабаров. — Самолета сегодня нет.

— Поезжай в гостиницу, машина тебя уже ждет. И гони в Джусалы. Вещи твои собраны, они в машине.

— А что я буду делать в Джусалах, Сергей Павлович?

— Через три часа будет какой-то международный рейс, посадка не запланирована, но его посадят. В Джусалах у диспетчера твой билет. Торопись!..

Машина примчалась в аэропорт. «Самолет будет через полчаса, вот ваш билет», — диспетчер не скрывал своей растерянности и удивления. Такое за его службу случалось впервые: самолет следует международным рейсом, а его вдруг сажают в Джусалах ради какого-то человека. Кто он? Что за птица такая?

Самолет остановился в конце взлетной полосы, спустили трап. Шабаров быстро поднялся, и люк захлопнулся. Международный борт взял курс на Москву.

Потом Королев будет оправдываться:

— Не сердись, Женя, о твоем горе я узнал накануне, телеграмма была лишь подтверждением. Я не мог отпустить тебя, это был очень важный пуск…

— Знаю, Сергей Павлович. Вы и так очень много сделали. Да я и не оставил бы вас. Такая наша работа.

Еще один пуск, пятый, был произведен 7 сентября и тоже прошел успешно.

«Семерка», Р-7, БРДД — это разные названия одного и того же «изделия» № 8К71. Под таким шифром проходила в технической документации и закрытых постановлениях ЦК и Совмина баллистическая ракета дальнего действия. Однако еще раньше появилось обозначение «Тема-1» и ракета Т-1. Тезисы доклада по результатам исследования перспектив развития оружия, призванного лишить Америку неуязвимости, с которыми Королев выступил на техническом совете НИИ-88, датированы 27 декабря 1951 года. Тогда же ученый совет института одобрил предложения главного конструктора.

Заложенная в конструкцию Р-7 система компоновки «пакет» впервые появилась в работах К. Э. Циолковского. Позднее М. К. Тихонравов обосновал рациональность «схемы пакета блоков различной размерности». Не ради истории привожу эти факты. Упреждая естественный вопрос: «Кто истинный творец „семерки“?», скажу: так называемый структурно-однородный пакет просчитывали по заданию Королева в Институте М. В. Келдыша, проектный отдел ОКБ возглавлял К. Д. Бушуев, многое привнесли инженеры Г. Ю. Максимов, С. С. Крюков, С. С. Охапкин, первый заместитель Королева В. П. Мишин… Двигатели — В. П. Глушко, бортовые системы — Н. А. Пилюгина, В. И. Кузнецова, М. С. Рязанского… Кстати, Охапкин тоже был замом, его называли «главный конструктор при главном конструкторе». Королев «приглядел» Охапкина еще в 1942 году в омской «шараге» на заводе № 156, куда тот был «заметен» НКВД.

Трудно перечислить всех причастных. И все-таки «семерку» по праву называют королёвской. Ведь он, как главный конструктор, должен был заставить слушать себя, думать, как он, влиять на события, собирать вокруг себя личностей. Как музыка, создаваемая оркестром, составляется из многочисленных и разнообразных, но связанных между собой звучаний, так и конструкторское содружество инженеров. Каждый из них вырабатывает свое собственное мнение, имеет дело не только с тем, что находится в его собственных мыслях и памяти, но и с новыми идеями, которые он получает от других. В 1953 году схема будущей ракеты была выбрана, и началось эскизное проектирование. Но только 20 мая 1954 года правительство приняло решение о разработке ракеты межконтинентальной дальности. Это давало возможность Королеву бросить все силы на решение главной задачи.

Днем рождения, а точнее — крещения «семерки» стало 21 августа 1957 года. Однако официальное сообщение о том, что СССР имеет ракетное оружие огромной дальности, было озвучено лишь 26-го. Оно гласило: «В соответствии с планом научно-исследовательских работ в Советском Союзе проведены успешные испытания межконтинентальной баллистической ракеты, а также взрывы ядерного и термоядерного оружия…»

Далее уточнялось, что пуск сверхдальней ракеты и ее испытания «прошли успешно, они полностью подтвердили правильность расчетов и выбранный конструкции. Полет ракеты проходил на очень большой, еще до сих пор не достигнутой высоте. Пройдя в короткое время огромное расстояние, ракета попала в заданный район. Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара. Решение проблемы создания межконтинентальных баллистических ракет позволяет достичь удаленных районов, не прибегая к стратегической авиации, которая в настоящее время является уязвимой для современных средств противовоздушной обороны…»

На следующий день сообщение ТАСС появилось во всех газетах. Его комментировали восторженно, в превосходных степенях, вместе с гордостью отчетливо прослеживался и тон угрозы.

У каждого времени — своя правда. Тогда подобное можно было легко объяснить.

Ракетный щит Родины… Для многих эти слова были плакатным лозунгом, не более. Люди привыкли, что страна живет громкими призывами, остро поставленными вопросами, обращенными к своим согражданам, здравицами: «Пятилетку — в четыре года!», «Что ты сделал для восстановления Днепрогэса?», «Слава КПСС»… Ракетный щит был из этого ряда, его воспринимали без понимания сути, в какой-то мере даже равнодушно: мол, так надо. А понимать стоило, ибо долгая и трудная война с Германией, победы и поражения на фронтах, быстрое отступление до Волги и медленное возвращение сначала к своей границе, а потом и марш по чужой земле, миллионы погибших и покалеченных, миллионы оставшихся без крова — всем этим была оплачена Победа. Казалось: свершилось, конец войне, конец страданиям, теперь заживем. Зажить по-новому еще не успели, а тучи новой угрозы уже поползли с Запада.

Память ворошит прошлое, и всплывает многое, казавшееся раньше лишь вереницей событий, в чем-то, быть может, даже случайных, не связанных единой нитью. Время объединило их.

…Война близилась к логическому завершению. Фашизм был обречен. Западные разведки вели закулисный сговор с гитлеровскими чинами весьма высокого ранга. Победный май 1945-го, вызвавший ликование планеты, кое-кого настораживал и даже пугал. Нужен был ответный «ход устрашения». Атомные бомбы, издевательски названные «Малыш» и «Толстяк» и повлекшие огромные жертвы среди японцев, не подозревающих, что такое возможно, не были вызваны стратегической необходимостью. Трагедия Хиросимы и Нагасаки потрясла все человечество. Между тем именно такой бесчеловечной, варварской акцией президент Г. Трумэн решил продемонстрировать мощь американских вооруженных сил и тем самым попытаться запугать народы и шантажировать ядерной угрозой всю планету и прежде всего СССР.

«Применение атомной бомбы было не столько последним военным актом второй мировой войны, сколько первой большой операцией в холодной психологической войне, которая уже начиналась», — писал известный английский физик М. Блэккет. Президент США Трумэн не скрывал своих намерений: «Русские скоро будут поставлены на свое место, и тогда Америка возьмет на себя руководство движением мира по тому пути, по которому его надо вести». Не менее яростной была воинствующая речь премьера Великобритании У. Черчилля в Фултоне. Затем появились зловещие секретные планы новых военных авантюр под кодовыми названиями «Пинчер», «Бройдер», «Дропшот»…

В марте 1946 года было создано Командование стратегической авиации США. Оно имело 316 дальних бомбардировщиков, в том числе 148 «летающих крепостей» В-29, тех самых, что сбросили первые атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Тогда, летом 1945-го, дабы избежать каких-либо осложнений, которые возможны в дальних полетах, самолеты ударной группы перебазировали поближе к Японии, на аэродром Норд Филд на острове Тиниан. Весной 46-го В-29 начали прибывать в Европу, сначала в рамках «дружественных визитов», а через год уже на постоянной основе расположились на Британских островах и в Западной Германии (база Гебельсштадт). С усилением «холодной войны» количество В-29 пропорционально увеличивалось. В 1946 году в Европу прибыли 60 самолетов. Экипажи стратегических бомбардировщиков быстро освоили новый район действий и усиленно занимались боевой подготовкой. Их число возросло сначала на 30, а затем еще на 20 крылатых машин.

Такая активность понятна: самолеты — носители атомных бомб должны были, поднявшись с европейских авиабаз, нанести смертоносный ядерный удар по СССР и в короткое время вывести из строя все его основные военно-политическое и экономические центры. Для этого требовались сотни «сверхкрепостей», готовых по первому приказу обрушить на 1/6 часть Земли десятки и сотни атомных бомб, а также огромное количество обычных фугасов и зажигательных.

Очень часто в небе над Европой появлялись самолеты-разведчики RB-29, которые время от времени вторгались в воздушное пространство стран Восточного блока. «Холодная война» раздвигала свои фронты. Обстановка требовала решительных и срочных ответных мер. Стране нужно было создать «длинную руку», чтобы горячие головы за океаном понимали, что агрессия против России или какие-либо военные провокации не останутся безнаказанными. Возможны были три пути: межконтинентальная ракета, беспилотный самолет дальнего действия или ракетные подводные лодки.

…Королев ехал с сопровождающим на военный вещевой склад, не совсем понимая, что же его ждет впереди. Ему выдали офицерскую форму — гимнастерку, китель, шинель, сапоги, фуражку, ремни, погоны полковника, кобуру с пистолетом, две обоймы в придачу и — документ, в котором среди прочего было записано: «Предъявителю сего оказывать содействие».

К матери явился в форме. У той, как увидела его в этой амуниции, ноги так и подкосились. «Неужели снова война?» — подумала. Он со смехом разъяснил: «Не тревожься, это своего рода маскарад, еду в командировку в Германию. На сколько, пока не знаю».

Возвращение, назначение главным конструктором сблизило его с военными высоких рангов и званий. Обсуждение тактико-технических заданий, эскизные проекты, испытания, доводки, пуск в серию, где каждое «изделие» принималось военными представителями на заводах, — все это стало привычным в работе конструкторского бюро и его руководителя. Королев ладил с «заказчиком», хотя случались и конфликтные ситуации. Военным всегда хочется большего, это и понятно, только желаемое и возможное на данном этапе не всегда совпадают. Вот это и доказывал главный конструктор, когда на него «наседали». Впрочем, нередко он сам предлагал военным то, что им, как говорится, и не снилось.

Были и другие общения с военными, теми, что рангом много ниже, но от их работы зависел успех или неуспех испытаний. «Изделие», прибывая на полигон, попадает в руки военных расчетов. Их работа начинается с монтажно-испытательного комплекса, с МИКа. Там ведется сборка ракеты, стыковка ее с головной частью, проверка систем на функционирование, прозвонка цепей… Случается, возникнет «минус» или «плюс» на корпусе, и начинается поиск причины. Вариантов перебирается — одному богу известно сколько. Бывало и так — неисправность появится, а потом сама устранится. Казалось бы, хорошо, но нет. Здесь тоже надо найти причину, без этого пуск не состоится. И все же работа в МИКе — одно, а на пусковой площадке — совсем иное. Зимняя стужа или нестерпимая жара, промозглый туман или песчаные бури лишь повышают ответственность. И нет скидок на время пуска: днем ли, ночью ли. И никакой профсоюз не опротестует работу без выходных, без отдыха, без сна. У Военных своя заповедь, записанная в уставах: не жаловаться на тяготы воинской службы. Наблюдая за мальчишками-солдатиками или лейтенантами, что ненамного старше, Королев теплел сердцем: «Сынки, сынки, трудно вам, понимаю, что трудно, но и мне нелегко. Была бы моя воля, после проведения всех зачетных пусков, если не будет ЧП, отпустил бы всех вас на побывку домой — кого к отцу с матерью, кого к невесте. Да только не я вам командир…» И все-таки он их не забывал: улетая в Москву после испытаний, просил полигонное начальство отблагодарить расчет, выделял средства на подарки, пусть скромненькие, но все же.

Р-7, пройдя летные испытания, была принята на вооружение и поставлена на боевое дежурство. Технические достижения в области межконтинентальных баллистических ракет позволили СССР закрепиться в числе сверхдержав, изменить коренным образом политическую обстановку и удержать мир от новой военной катастрофы.

«Семерке» суждено было стать и первым космическим носителем. В конце 1957 года единая линия ракетостроения разделилась на две — баллистические ракеты для военных и космические носители, которые тоже решали задачи в интересах военного ведомства. Геометрические и весовые характеристики баллистических ракет уменьшались, поскольку совершенствование ядерного оружия позволило снижать вес боеголовок, сохраняя при этом тротиловый эквивалент, и, кроме того, повышение точности стрельбы привело к уменьшению мощности зарядов, обеспечивая при этом гарантированное поражение высокозащищенных объектов — шахтных пусковых установок и командных пунктов. Недостатком больших баллистических ракет была их уязвимость, причем шахтные старты и пусковые устройства ракет подводных лодок обеспечивали тем большую защищенность оружия, чем меньше его геометрические размеры. Космические носители, наоборот, увеличивались в размерах, поскольку объем и вес полезных нагрузок возрастал.

СПУТНИК

Начало восхождения. — Проект Тихонравова. — Натиск убеждений. — Шарик с усами антенн. — Первым становится «ПС»

Естественно задать вопрос: когда Королев приступил к практическим работам по созданию спутников и выведению их на орбиты? Ответ «в середине 50-х» — неточен, если не сказать неверен. Как ни парадоксально, но путь Королева в космос начался сразу же после того, как была создана первая отечественная баллистическая ракета Р-1, во многом скопированная с немецкой А-4 («Фау-2») Вернера фон Брауна. Р-1 имела свои преимущества, на ее базе были разработаны две модификации: Р-1 и Р-1А. «А» — означало «академическая». Это была также боевая ракета, но приспособленная под академическую полезную нагрузку. Королев еще за десятки лет до запуска первого спутника предложил Академии наук СССР поднять на высоту 80 километров измерительные приборы и другую научную аппаратуру весом 500 килограммов. Для этого проекта были даже разработаны специальные газовые заборники для исследования состава атмосферы. В те годы (конец 30-х — начало 40-х) полагали, что верхние слои атмосферы состоят в основном из водорода, как наиболее легкого газа. Запуски высотных ракет позволили выяснить, что химический состав атмосферы практически одинаков по всей высоте. Мало кто предполагал, что в воздушном океане идет такой интенсивный процесс перемешивания. По замыслу Королева приборы и пробы воздуха должны возвращаться на Землю с помощью парашюта.

В 1951 году была образована научная комиссия под руководством академика А. А. Благонравова, известного своими работами в области артиллерии. Была составлена и специальная программа по изучению распределения воздушных потоков по высоте, состава ионосферы, спектра Солнца, проведению медико-биологических исследований. Королев принимал активное участие в обсуждениях экспериментов, которые проводились с помощью ракет, упрекал ученых за то, что они слабо используют предоставляемые им возможности для исследований. Все это свидетельствует о том, что первый спутник, как и вся дальнейшая программа полетов в космос, не был случайностью.

С 1950 года начали проводиться вертикальные пуски ракет с собаками на борту. Всего состоялось девять полетов, в которых участвовали шесть собак, некоторые из них летали по два раза. В 1952 году была принята на вооружение ракета Р-2, одновременно Королев предложил Благонравову использовать для научных исследований ее модификацию В-2.

Любопытен и такой факт. В 1954 году при Астрономическом совете АН СССР создается межведомственная комиссия. Название ее в то время казалось взятым из фантастического романа — «Комиссия по координации и контролю научно-технических работ в области организации и осуществления межпланетных сообщений». Кстати, если в 1954 году американская ракета «Викинг», созданная на базе немецкой «Фау-2», подняла на высоту 232 километра груз в 55 килограммов, то ракеты, созданные в ОКБ, которым руководил Королев, поднимали на ту же высоту более двух тонн.

В 1957 году ракета Р-5 (В-5) совершила вертикальный полет на высоту 500 километров. Всем причастным к ракетной технике стало ясно: полет человека в космос — дело ближайшего будущего. Вспомнилось и выступление Королева на Всесоюзной конференции по ракетным исследованиям верхних слоев атмосферы, которая проходила в 1956 году. Тогда он сказал: «Полет человека в ракете, издавна привлекавший внимание всех, работавших в области ракетной техники, представляется все более реальным и сейчас становится нашей ближайшей перспективой».

Хроника? В какой-то мере — да. Однако она еще не выстроена по тем конкретным усилиям, которые предпринимал Королев. Многие называли то время временем надежд. Но самое опасное — обманутые надежды. Это хуже, чем срыв на испытаниях. Потому, что разочаровывает до конца одних и накаляет ярость других.

Тронем на мгновение свою память, поразмышляем о прошлом.

Для начала один документ, важный не только содержанием, но и датой:

«Принципиально возможно при посредстве ракетных летательных аппаратов осуществить полеты на неограниченные дальности, практически со сколь угодно большими скоростями движения на беспредельно большие высоты. В настоящее время все более близким и реальным кажется создание искусственного спутника Земли и ракетного корабля для полета человека на большие высоты и для исследования межпланетного пространства…»

Эти строки написаны С. П. Королевым в 1954 году. Запомним эту дату, ибо она, как, впрочем, и другие, имеет принципиальное значение для истории. Пройдет всего три года. Наступит осень 1957-го, и миллионы людей на планете будут слушать, читать и перечитывать сообщение ТАСС:

«В течение ряда лет в Советском Союзе ведутся научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы по созданию искусственного спутника Земли…

В результате большой, напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли. 4 октября 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду…

Успешным запуском первого созданного человеком спутника Земли вносится крупнейший вклад в сокровищницу мировой науки и культуры…»

В мае 1954-го Королев направил докладную записку в Совмин, в которой обосновывал необходимость начать работы по запуску аппаратов в космос. Документ был озаглавлен — «О возможности разработки искусственного спутника Земли». Королев схитрил. Он изложил проблему не как свои личные мысли, а как выполнение поручения «сверху». Записка начиналась словами: «По Вашему указанию…» Далее Королев представлял «докладную записку тов. Тихонравова М. К. «Об искусственном спутнике Земли», а также переводной материал о работах в этой области, ведущихся в США». Далее Королев писал: «Путем некоторого уменьшения веса полезного груза можно будет достичь необходимой для спутника конечной скорости 8000 м/сек. Изделие-спутник может быть разработано на базе создающегося сейчас нового изделия, упомянутого выше, однако при серьезной переработке последнего. Мне кажется, что в настоящее время была бы своевременной и целесообразной организация научно-исследовательского отдела для проведения первых поисковых работ по спутнику и более детальной разработки комплекса вопросов, связанных с этой проблемой».

В этой записке Королев впервые официально ставил вопрос о необходимости практических шагов в разработке космической техники. «Наверху» докладная записка была встречена в той неторопливой чиновничьей манере, которая предусматривает регистрацию документа, передачу на ознакомление референтам, и только потом он попадает на «большой стол» в специальной папке.

Прошел год. Летом 1955-го Королев поднял те же вопросы в отчете Академии наук:

«Необходимо было бы развернуть работы, связанные со всем комплексом вопросов по созданию искусственного спутника Земли (ИСЗ), поначалу в самом простом варианте. Мы полагали бы возможным провести эскизную проработку проекта самого ИСЗ с учетом ведущихся работ (особенно заслуживают внимания работы М. К. Тихонравова) со сроком представления эскизных материалов в конце 1956 года… Было бы весьма полезным обсудить в стенах Академии наук СССР с привлечением соответствующих ведомств и организаций поставленные выше вопросы с тем, чтобы найти практические решения, установить исполнителей, вероятные сроки и т. д.».

Королев все настойчивее пробивал свою идею, искал союзников, находил, заручался их поддержкой и не упускал случая, чтобы показать важность задуманного.

«…Создание этого эскизного проекта, — убеждал Королев, — не является случайностью, а подготовлено всей предшествующей работой организаций, занимавшихся разработкой РДД… Несомненно, что работы по созданию первого искусственного спутника Земли являются важным шагом по пути проникновения человека во Вселенную, и несомненно, что мы вступаем в новую область работ по ракетной технике, связанную с созданием межпланетных ракет. В итоге тщательной проработки плана исследовательских работ, проводимых на спутнике, в комиссии Академии наук под председательством академии М. В. Келдыша было установлено, что нельзя ограничиваться одним вариантом спутника, и приняты три варианта, отличающиеся составом аппаратуры».

В апреле 1946 года в исследовательской программе военно-воздушных сил США с грифом «Для служебного пользования» появился пункт, призывающий к усовершенствованию всего того, что касается «полетов выше атмосферы, включая космические аппараты и приспособления для использования космоса».

Три года спустя в годовом отчете по военному бюджету министр обороны США Форрестол отметил: «Программа запусков спутников Земли, которая сейчас выполняется независимо друг от друга различными военными службами, передается для координации комитету по управляемым снарядам». Иными словами, главным куратором всех разработок, так или иначе связанных с космосом, становился Пентагон.

Получила огласку и другая информация. В течение предыдущего года на военном полигоне Уайт Сендс проводились пуски экспериментальной ракеты на высоту 180 километров. Головная часть ракеты должна была «выстрелить металлическими пулями». Это делалось в надежде, что некоторые из них выйдут на орбиту и станут малюсенькими спутниками. Год или два спустя стало известно, что все попытки оказались безуспешными.

Королев с большим интересом относился к каждому сообщению на эту тему. Он собирал все, что просачивалось в печать о работах в США. Первое более менее подробное сообщение было датировано декабрем 1948-го. В американском авиационном еженедельнике рассказывалось о планах запуска спутника Земли. В середине февраля 1949-го пресса сообщила, что американские конструкторы приступили к проектированию пилотируемого космического корабля. «Они пишут об этом как о деле случившемся, — размышлял Королев. — Но что у них для этого есть? Какая ракета сможет поднять такой корабль? Фантазия журналистов? Дезинформация? А может быть, просто пропагандистская шумиха для поднятия духа нации, которая во всем стремится быть первой?»

Главный конструктор поручил проектному отделу ОКБ систематизировать всю информацию по американскому проекту «Авангард» и не реже раза в неделю докладывать ему. «Особистов» (сотрудников КГБ, обеспечивающих «службу режима» в ОКБ-1) Королев попросил знакомить его с информацией, которая поступает по «закрытым каналам».

Проектанты проверяли и осмысливали каждую цифру, просчитывали свои варианты и находили много противоречий.

— Что скажете? — встречал Королев «аналитиков». — Я жду и надеюсь…

— Любопытная штука получается, Сергей Павлович. Ракета «Авангард» должна быть трехступенчатой, стартовый вес около десяти тонн, на орбиту сможет вытащить около десяти килограммов. Это чистый полезный груз…

— Что еще можете сказать по «Авангарду? — интересовался Королев.

— «Авангардом» они величают и свой спутник. Предполагается сделать несколько вариантов, веса не называют, но не более все тех же десяти килограммов. Судя по всему, конструкция будет простенькой…

— Это все?

— Пока все, Сергей Павлович.

— Насколько мне известно, все свои планы они строят на ракете «Викинг», она у них базовая. Только сможет ли она вывести на орбиту чистых десять килограммов? Я сомневаюсь.

— Этот вес они называют «чистым», но, похоже, у них свое толкование. По нашим расчетам, это вес спутника и последней ступени ракеты после выгорания топлива.

— Вот это ближе к истине.

Королев что-то записал себе в блокнот и спросил:

— А свое-то просчитали? Я полагаю, что если мы в официальном сообщении укажем вес последней ступени, то получим красивую цифру.

— Красивую, Сергей Павлович. Более семи тонн.

— А точнее?

— Семь семьсот.

— Да… Но вот что я думаю: стоит ли сразу раскрывать все наши возможности? Впереди у нас дорога длинная. Как полагаете?

— По весу мы обойдем их раз в десять или даже поболее…

— Тогда так и решим. Будем скромными.

Он помолчал. Улыбка исчезла с его лица.

— Да и зазнаваться нельзя. Американцы народ серьезный, к тому же они побогаче нас, война их не коснулась… Но медлить тоже нельзя. Я намерен внести конкретные предложения в Центральный Комитет и Совет министров…

Королев прекрасно понимал, что он ничего не сможет сделать, если на то не будет специального постановления партии и правительства. Чтобы такое постановление появилось, нужно было обойти много кабинетов и заручиться поддержкой их хозяев. Начал он с Д. Ф. Устинова — главного министра оборонной отрасли, авторитет которого в ЦК был высок и его слово значило многое. С Устиновым он встретился в феврале 1954 года. Реакция на доводы Королева была весьма сдержанной. В рассуждениях министра было все. И политический идеализм с ошибочным прогнозом, но и удивительно метко подмеченная страшная угроза государству, в котором власть, отводя критику от себя, «подсовывает» обществу реальных и мнимых противников, стараясь таким образом свалить на них неудачи или ошибки своей политики и практической деятельности. Не сказав ни «да» ни «нет», Устинов сетовал на трудности, упрекал «безымянных» руководителей НИИ и КБ в медленном «продвижении оборонных заказов».

Устинов посмотрел на стоящие в углу кабинета старинные часы с огромными блестящими цилиндрами-гирями и внушительной цепью, давая понять, что время аудиенции истекло. Королев заторопился:

— Дмитрий Федорович, при всей вашей занятости очень прошу: прочитайте, пожалуйста, даже просто пролистайте записку Тихонравова. Вас это заинтересует.

— Оставьте, — согласился Устинов, — я обязательно просмотрю.

Королев менял тактику, но продолжал «давить» на госчиновников, благо среди них было немало таких, кто слабо разбирался в проблемах технических, но мог поддержать своим должностным положением. Зная, что Устинов благоволит В. М. Рябикову, с которым связан еще по Ленинградскому заводу «Большевик» (Устинов — директор, Рябиков — парторг ЦК), Королев нанес визит Василию Михайловичу в Совмин, где тот тогда работал. Спокойно изложил в самых общих чертах идею спутника, сослался на мнение Академии наук, президента А. Н. Несмеянова, закончил тем, что неплохо бы собрать совещание у Рябикова и послушать различные мнения. Василий Михайлович согласился, и такое совещание состоялось (даже два), присутствовал на нем представитель военного ведомства генерал А. Г. Мрыкин. Человек сложного характера, самолюбивый, жесткий, тонко чувствующий конъюнктуру момента, любящий демонстрировать не во всем компетентному начальству свое «глубокое понимание проблемы» и строгость подхода к ее решению.

Королев не любил Мрыкина, относился к нему с брезгливой неприязнью, но прямых «схваток» избегал. Мрыкин тоже не испытывал нежных чувств к главному конструктору из НИИ-88 и в открытый конфликт тоже не вступал, но не упускал случая «показать себя», когда на совещаниях у Устинова или Рябикова обсуждались дела ракетные.

Присутствие Мрыкина насторожило Королева: «Почему он, а не Смирницкий? Что этот может толкового сказать? Начнет плести свои интриги…»

Совещание прошло спокойно. Королев докладывал убедительно, логично выстраивал всю цепочку выгод, которые сулил проект Тихонравова, высказывал свою поддержку и перечень необходимых уточнений и доработок проекта. Его слушали с большим вниманием, и только Мрыкин о чем-то перешептывался с соседями. На вопросы, которые были заданы, Королев отвечал уверенно и тут же демонстрировал конкретные цифры, которые производили впечатление на собравшихся.

Королеву важно было добиться хоть какого-то решения, проект у него был заготовлен, на нем стояло несколько виз, и он очень надеялся, что Рябиков его поддержит. Но тут «возник» Мрыкин.

— Сергей Павлович, все это очень интересно. Более того — убедительно, и расчеты Михаила Клавдиевича Тихонравова мне знакомы. На чем вы собираетесь запускать спутник? Ракета, которую вы обещаете сделать, существует лишь на бумаге. Я не могу понять торопливость вокруг столь серьезного дела. Не отвлечет ли это нас от главного?

— Ракета будет. В те сроки, которые определены постановлением правительства, — парировал Королев.

— Я не сомневаюсь, что постановление будет выполнено, — продолжал цепляться Мрыкин. — Когда начнутся испытания, можно будет вернуться к спутнику.

— Тогда будет поздно, — резко возразил Королев. — Поздно. Не мы одни собираемся это сделать…

— Дорогой Сергей Павлович, — не унимался Мрыкин, — но ведь нет еще ракеты, нет, и все мы еще будем много говорить о ней, думать, страдать, если хотите…

— Страдать, Александр Григорьевич, будем мы. Подчеркиваю: мы, а не вы! — Темные зрачки Королева уже сверлили оппонента. — Чтобы успешно справиться с проблемами сегодняшнего и завтрашнего дня, нужно освободиться от воспоминаний о вчерашних, уже неактуальных проблемах.

— Изделие еще не родилось, а вы уже считаете его неактуальным, — хмыкнул Мрыкин.

Королев сделал вид, что пропустил мимо ушей насмешку генерала. Обращаясь ко всем, он вспомнил свою работу в авиации:

— Прежде чем самолет отправится в свой первый полет, даже если это не сверхсамолет, а обычный, множество полетов и посадок должна совершить его уменьшенная модель. Она, как зерно будущего колоса, несет в себе создателям будущих машин своего рода «хлеб». Вместе с тем работа над ней воспитывает инженерное и конструкторское мастерство, умение из сотен вариантов выбрать единственно верный. Это долгий процесс. Спутник — новая для нас работа, она потребует много времени.

Королев обвел собравшихся взглядом и высказал свой козырный аргумент, который припас для такого случая:

— С атомной бомбой мы стали вторыми, не будем отдавать первенство со спутником. История не простит нам такое…

Рябиков поспешил занять сторону Королева и не дать разгореться дискуссии, которая могла бы поставить его в тупик:

— Мнения совпадают. Сергей Павлович информирует нас, предлагает обсудить ряд технических решений и выбрать оптимальное. Я подробно доложу наш сегодняшний разговор…

Кому — Рябиков не сказал. Конечно же, в первую очередь Устинову. Но суть не в этом. Королев понял, что до окончательной победы еще далеко. И в этом он не ошибся.

До главного события оставалось меньше года. Вот еще один документ, подписанный С. П. Королевым и адресованный в ЦК КПСС:

«В сентябре 1956 года США сделали попытку запустить на базе Патрик, штат Флорида, трехступенчатую ракету и на ней спутник, сохраняя это в секрете. Американцам не удалось запустить спутник, и третья ступень их ракеты, по-видимому с шаровидным контейнером, пролетела около 3000 миль, или примерно 4800 км, о чем они объявили после этого в печати как о выдающемся национальном рекорде и подчеркнули при этом, что американские ракеты летают дальше и выше всех ракет в мире, в том числе и советских ракет. По отдельным сведениям, имеющимся в печати, США готовятся в ближайшие месяцы к новым попыткам запуска искусственного спутника Земли, желая, очевидно, любой ценой добиться приоритета…

Докладывая о современном состоянии вопроса о возможности запуска в ближайшее время искусственного спутника Земли в СССР и в США, просим одобрить следующие предложения:

1. Промышленным министерствам по сложившейся кооперации с участием Академии наук СССР подготовить две ракеты в варианте искусственного спутника Земли к запуску в апреле — июне 1957 г.

2. Организовать авторитетную координационную межведомственную комиссию для руководства всеми работами…»

Пройдет немало времени, прежде чем появится секретное постановление Совета министров № 149-88 СС, в котором будет говориться о тяжелом спутнике массой 1000–1400 килограммов, о его научном оснащении, которое составит 200–300 килограммов. В документах с таким же грифом появится название «Объект-Д». Будут определены и сроки готовности: лето 1957 года.

В январе 1957-го Королев направит очередную записку в правительство:

«…Полученные к настоящему моменту результаты лабораторных и стендовых испытаний позволяют надеяться, что при напряженной работе в марте 1957 года начнутся пуски ракет… Две ракеты, приспособленные в этом варианте (для запуска спутников. — М. Р.), могут быть подготовлены в апреле — июне 1957 года и запущены сразу же после первых удачных пусков межконтинентальной ракеты».

Годы ушли на «убеждения». Это, конечно, не значит, что все это время он был занят только спутником. Но все эти годы он жил им. И тогда, когда занимался эскизным проектом экспериментальной крылатой ракеты «ЭКР», испытаниями боевой баллистической Р-5, руководил разработкой высотных «академических» ракет В-1Д и В-1Е, составлял технический отчет по испытаниям морских ракет для подводных лодок, готовил к испытаниям «семерку»… Все, казалось бы, отстоящее от спутника, на самом деле было органично связано с ним.

В кругу соратников Королев был откровенен, порой пускался в философские размышления:

— Мы должны повернуться лицом к реальности, отвоевать реализм здравого смысла. Только так мы научимся оценивать себя, свою ракету. И это уже происходит. Разве это не яркий знак времени, что сегодня все мы стали в большей или меньшей степени философами, экономистами, политиками — хозяйственниками?! И нельзя остановить этот процесс, вставлять в его колеса старые клинья и скомпрометировавшие себя принципы! Да, люди, вкусившие чувство полноправного, свободного участника научного и технического прогресса, не дадут остановить его, не позволят…

Не знаю, сколь безоглядно верил он в то, что все именно так и будет, но он хотел этого и не был пассивен. То был сложный для Королева период. Сказывалось напряжение — физическое и умственное, а «второе дыхание» еще не открылось. И ведь знал, что будет нелегко, и, делая выбор, не устрашился трудностей, но поди ж ты: стоило столкнуться с ними — и дрогнула воля. Но и тут он совладал с собой. И силой той же воли переломил ход событий.

Совещание Королев назначил на полпятого. Обычно «большие сборы» проходили в полдень, «оперативки» — по утрам. Это время не укладывалось в привычные нормы, а потому у многих рождало грусть: до конца рабочего дня не закончится, снова сидеть дотемна. Большие совещания главный проводил сам. На них обязательно присутствовали его заместители, руководство опытного завода, начальники отделов конструкторского бюро, начальники ведущих цехов, секретари партийного и комсомольского комитетов, председатель профкома. Обычно собиралось человек тридцать, а то и больше. Одни «высиживали» до конца, иных Королев освобождал от участия, если у него не было к ним вопросов.

— Нас подводят, и крепко, — начал он, глядя поверх очков. — Ошибка в том, что мы доверились тем, кто не очень-то понимает значение предстоящего… Ошибка была вынужденная и неизбежная, все мы просто не потянем.

Говорил Королев сообразно своей манере: сначала излагал ситуацию в этакой абстрактной форме, а затем уже конкретизировал и распекал виновных в тех или иных срывах.

— Хочу оговориться, — продолжил он подход к главной мысли, — что оцениваю ситуацию очень осторожно. Для точных выводов у меня нет достаточных оснований. Знаю одно: Академия наук расчленяет разработку спутника на составляющие, которые не стыкуются. Каждый вносит свою лепту. И мы в том числе. А кто будет драться за программу в целом?

Этот вопрос Королев адресовал не собравшимся, а скорее самому себе. Сам же на него и ответил:

— Сегодня не хватает твердости и принципиальности, если угодно. Но я не стал бы обвинять чохом всю Академию. Все гораздо сложнее. Нужен серьезный анализ причин и конкретные действия.

После такого вступления Королев перешел к тому, ради чего собрал совещание.

Прикидывая возможности «семерки», Королев полагал, что с ее помощью можно вывести в космос спутник массой 1200–1300 килограммов. Академия наук должна была изготовить аппарат конической формы, чтобы он помещался под головным обтекателем ракеты. Определялись и сроки — к началу Международного геофизического года. План держался в секрете до тех пор, пока президент США Д. Эйзенхауэр не заявил публично о намерении Америки «запустить на орбиту спутник размером с апельсин». Тогда же стало очевидно, что Академия не успевает со своими приборами из-за собственной маломощной производственной базы и не выполнит работы, обусловленные графиком. Возникло опасение, что американцы опередят нас, первыми запустят летательный аппарат в космос. И тогда в авральном порядке Королев решил сделать простейший спутник силами своего ОКБ. Так в планах на ближайшие месяцы появился «объект ПС» — простейший спутник.

Главными исполнителями Королев назначил В. П. Мишина, М. К. Тихонравова, К. Д. Бушуева и М. С. Хомякова. От совещания он ждал одобрения своих оценок и хотел прощупать настроение людей: согласие с его предложениями или сомнения в реальности самого проекта.

— Захотим — сможем. Если возьмемся все вместе, если каждый уяснит, что он должен сделать и к какому сроку. Ну что, беремся за дело? — Королев пытливо посмотрел на тех, кто был его опорой во всех начинаниях.

Главный конструктор хорошо понимал, что успех дела в конечном счете зависит от людей, которым оно поручено. Он был непревзойденным мастером заражать коллектив важностью поставленных задач и целей. Он увлекал своими идеями, умел создать такую атмосферу, что все — от руководителей до рядовых исполнителей — чувствовали себя сопричастными великому делу и, гордясь этим, отдавали ему все свои силы и знания.

— Не молчите, я хочу знать ваше мнение.

Некоторое время в кабинете главного была та тишина, за которой не столько сомнения, сколько желание сначала послушать других.

И тогда Королев начал допрашивать — да, именно допрашивать! — каждого. Во многих ответах нельзя было услышать ни да, ни нет — давил груз ответственности. Это злило Главного.

— Садитесь, детский лепет! — хлестал наотмашь Сергей Павлович.

Поистине, все достойное и разумное должно рождаться в муках. Постепенно разговор превратился в горячий спор, перепалку, язвительные сомнения, шутки и даже некое подобие веселья. За всем этим было больше озабоченности, чем уверенности.

— Так-с! — Королев взглянул на часы. — Кажется, высказались все. — Его рука легла на рабочую тетрадь, в которой он делал пометки. — Продолжим завтра.

Было около одиннадцати часов вечера.

В первом спутнике все было первым. И все делалось впервые. Трудность состояла в том, что даже при столь впечатляющей массе — почти 100 килограммов — хотелось «втиснуть» в него как можно больше. И сколько же научных институтов и лабораторий хотели получить «место» в этом первенце, отправляющемся в космическую высь! Очень образно и точно охарактеризовали эту ситуацию соратники Королева: «Каждый килограмм веса научного прибора стоил значительно больше золота, он стоил золотого интеллекта…»

«Вскоре появились чертежи, — вспоминает ведущий конструктор О. Г. Ивановский. — Начался постепенный и, как часто бывает в новом деле, мучительный перевод мыслей и идей разработчиков в металл. Немало было творческих споров, порой резких, но, как правило, необходимых для дела. Не все шло с ходу…»

Первый макетный образец Королеву не понравился. Он ворчал, требовал «современного подхода», но замечания его были справедливы и конструктивны.

Заместитель Тихонравова Е. Ф. Рязанов осторожно спросил:

— Почему не нравится, Сергей Павлович?

— Некрасивый и очень маленький, — поморщился Королев.

— А почему некрасивый? — Рязанов склонил голову, как бы любуясь чертежом.

— Он у вас не круглый, а сфера, как известно, идеальное геометрическое тело. К тому же мы не сможем добиться точной ориентации. Мы — это вы. Понятно?

Через несколько дней Королеву показали еще один вариант: шар с четырьмя усами-антеннами. Он долго смотрел на переплетение прямых и скругленных линий, жирных и тонких, водил пальцем по цифрам размеров.

— Надо увеличить диаметр. А в общем, нормально. — Главный устало посмотрел на чертеж еще раз и добавил: — Жду конкретных предложений по терморегулированию, оснащению и источникам питания…

Королев верил в «семерку» и не сомневался, что спутник она выведет, сто килограммов для нее не груз. Но как доказать, что он на орбите, в космосе, движется вокруг Земли? Нужен мощный передатчик, который посылал бы в эфир сигналы в определенной последовательности.

— Михаил, — объяснял он конструктору Рязанскому, — необходим мощный и надежный прибор. Это по твоей части. Я очень надеюсь.

— Сколько он будет летать, Сергей? На этом строится весь расчет — несколько дней, неделю, месяц? При питании от аккумулятора да при большой мощности он быстро сядет. — Рязанский скорых обещаний не давал.

— Неделю — это точно, быть может, и больше, — прикидывал Королев.

Передатчик (он работал на 20 и 40 мегагерц) получился компактным, его долго трясли на стенде, испытывали в термобарокамере, несколько раз брали на борт бомбардировщика Ту-16 и опробовали в полете. Наземные станции уверенно принимали сигналы на больших расстояниях. Королев был доволен.

«При сборке первого образца — технологического или опытного, как угодно назвать можно, — вспоминал инженер Юрий Силаев, — возникало много трудностей. Спутник был весь отполирован, и обращение с ним требовало повышенной культуры сборки, новых методов испытаний на герметичность и большого объема конструкторских и технологических отработок. Помню, собрали мы макет. Сергей Павлович тщательно осмотрел его и дал оценку нашей работе 4,5 балла — снизил полбалла за перетянутую в очень неудобном месте заклепку. Потом вызвал ведущих конструкторов, начальников служб и цехов. И сразу к делу: необходимо изменить конструкцию антенн, компоновку внутри спутника. Потом предложил технологам и сварщикам перевести всю сварку с ручной на автоматическую.

Сделали по-королёвски. Получилось отлично. Это подтвердили испытания на герметичность: из проведенных десяти оболочек только на одной была обнаружена точечная негерметичность сварного шва.

Собрали действующий макет. До назначенного времени прихода Сергея Павловича оставалось полтора часа. Решили еще раз опробовать работу передатчика. Все шло хорошо. Надумали поменять положение из вертикального в горизонтальное. Поменяли. Поработал передатчик 2–3 минуты, замолчал… и пошел из нашего спутника дым, правда без огня, успели отключить питание.

Стали искать причину. Нашли. Оказалось, банки аккумуляторной батареи негерметичны и при наклоне потек электролит. Короткое замыкание.

К приходу Королева всё отремонтировали, собрали, опробовали во всех положениях. Пришел Сергей Павлович, посмотрел, послушал работу передатчика. Узнав о ЧП, нахмурился: «Через неделю должны быть батареи, которые надежно работают в любом положении». Сказал и ушел…

Все вопросы устройства ПС были тщательно проработаны в проектном отделе и переданы конструкторам. Те призвали на помощь технологов, каждый цех получил задание на изготовление отдельных деталей и узлов. Королев интересовался ходом всех работ и ежедневно появлялся в сборочном цехе. Его придирчивость вносила определенную нервозность в работу, но и способствовала лучшему обустройству производственных помещений. После одного из таких визитов в цехе отгородили «комнату для испытаний», стены сверкали белизной масляной краски, шелковые занавески, бархатные шторы, на полу ковер, слесарям-сборщикам выдали белые халаты, подставку под «объект» тоже обтянули бархатом.

В комнату протянули телефонный кабель и установили аппарат внутренней связи. В конце рабочего дня раздавался звонок:

— Здравствуйте. Королев. Как идут дела?

Выслушав доклад, главный напоминал о графике и клал трубку.

Волновало главного и другое: кому из рабочих доверена сборка. Здесь он тоже был придирчив: «Понимают ли они, что предстоит делать, сколь ответственна наша работа, какой требует тщательности и чистоты?»

Рассказывают, когда Королеву представили слесарей-сборщиков «пээсика», он расспрашивал их о жизни, работе. Узнав, что один из них родом из Калуги, покачал головой:

— Надо же, как бывает в жизни! Один калужанин мечтал о спутниках, а другой будет их творить.

А когда ему сказали, что Виктору Яковлевичу (так звали рабочего) пришлось в годы войны ремонтировать гаубицы, которые потом били по Берлину, улыбнулся:

— В таких людях я не сомневаюсь…»

Работать с Королевым было трудно, но интересно, об этом вспоминают те, кто был рядом с ним в конструкторском бюро, в цехах завода, на испытательных стендах, на Байконуре. Он не терпел пустословия, на все вопросы требовал четких и аргументированных ответов, не любил слов «предположительно», «возможно», «кажется». Ценил свое время и время других.

Все это заставляло работавших с ним находиться в постоянном напряжении, собранности, готовности в любой момент быть вызванным «на ковер» к Главному.

Королев считал необходимым лично следить за ходом узловых этапов, а потому часто неделями и даже месяцами находился на космодроме. Случалось, он отправлялся туда на день или два и делал это по «своему расписанию»: на Байконур он вылетал обычно ночью, в самолете просматривал документацию, решал ряд рабочих вопросов, немного дремал в кресле.

Путь в те годы из Москвы в нынешний Ленинск на Ил-14, а то и на Ли-2 занимал семь — восемь часов. После рабочего дня в ОКБ начинался рабочий день на Байконуре. Устав, Главный «глотал» валидол, но делал это так, чтобы никто не видел. В стужу и жару, в снежный буран и пыльную бурю сутками не покидал стартовую площадку, если вдруг срывался пуск и требовалось срочно устранить неполадки.

Он прессовал время, раздражался, когда его не хватало, устраивал совещания по воскресным дням. Они отличались от обычных лишь тем, что начинались не в 8.30, а в 10.00 и проходили без перерыва. Отпустив всех, Королев продолжал работать, анализировал причины неудач, продумывал новые инженерные решения, перепроверял себя. Его называли «рабочим космоса в три смены».

Домой он уезжал поздно. Выключая свет в кабинете, говорил дежурному: «Если что, звоните, телефон стоит около моей постели». И повторял со свойственным ему упорством: «Звоните. Деликатности не нужны». Не знаю, как часто исполняли эту его просьбу, но если на следующее утро его ожидали неприятные вести, он распекал тех, кто не рискнул позвонить ему ночью.

Порой говорили: «Королев в рубашке родился», столь невероятным казался успех задуманных им экспериментов. Ожидали срыва, убеждали, что не получится, предлагали отложить, случалось, что и запугивали. Но Главный был тверд. Не упрямство и надежда на благосклонность фортуны руководили им. Выслушав все «за» и «против», он старался глубоко понять все принципиальное и умел во всей полноте оценить ситуацию, проиграть различные варианты, представить их возможные последствия, чтобы затем принять окончательное решение.

Он умел видеть далеко, не только смело заглядывал в завтрашний день космонавтики, но и хорошо представлял ее облик на многие годы вперед.

— То, что мы сейчас делаем, — говорил он своим единомышленникам, — это боль времени, переживания и радости людей. Но у космонавтики есть дали близкие и дали вечные. Это надо заметить вовремя. Близкое предстает в конкретных сегодняшних делах, а вечное — близким, злободневным, то, к чему мы будем стремиться всегда. Надо прочувствовать их взаимопроникновение.

Порой было трудно понять: себя ли он убеждает или тех, на чью поддержку рассчитывает? В минуты таких рассуждений он становился мягче, глаза добрели, он снимал очки и ослаблял галстук, поворачивал голову к окну, словно там он читал свои мысли.

— В чем особый смысл и значение планомерного завоевания и освоения космического пространства? — Короткая пауза, и он продолжал: — Огромное значение эти полеты имеют для научных целей. Человек прожил, будем говорить, двадцать или больше сознательных веков, находясь под плотным слоем воздуха. И все то, что происходит дальше, вне атмосферы, было ему недоступно. Только сказки и легенды порождали мистические и другие антинаучные теории. Робко проникал за пределы атмосферы пытливый глаз науки… В космосе довольно много, если так можно выразиться, всякой всячины. Там огромные запасы энергии, многие виды ее еще даже не опознаны. Мы только догадываемся о том, что эта энергия там существует. Там все виды излучений, там кухня погоды и многие и многие явления, которых мы еще не знаем… А народнохозяйственное значение этих полетов! Очень интересно использовать космические корабли для средств ретрансляции связи. Создать всесоюзную для начала, а в будущем обществе и всемирную систему телевидения и связи, установить жесткий контроль над погодой, которая нас так мучает: то недороды, то неурожай, то суховей. Все это хотелось бы поставить на службу нашему народу…

Он смолкал так же неожиданно, как и впадал в эту мечтательность. Нет, не сентиментальную, в розовых тонах и неопределенных очертаниях. Королев знал, чего хотел, представлял все преграды, которые придется преодолевать, а то и обходить. Он прижимал ладони к глазам, поправлял галстук, вновь становился сжатой пружиной и уже совсем иным тоном бросал:

— Что-то заболтались мы, дел полно, а тут просиживаем штаны. Все свободны до завтра.

Назавтра подводились итоги испытаний спутника и его ракеты-носителя.

— Докладывайте, — предложил Королев ведущим по «объектам».

Обсуждение по ракете прошло гладко, а докладывающий по спутнику, вероятно волнуясь, дважды оговорился и назвал не «объект ПС», а «объект СП». Королев остановил его и тихо, но очень внятно поправил:

— СП — это я, Сергей Павлович. Так, кажется, вы меня называете за стенами этого кабинета. Спутник обозначается ПС — простейший спутник. В дальнейшем прошу не путать…

СВЕРШЕНИЕ ВЕКА

Осень 1957-го. — До и после старта. — Ликующая планета. — «Этого дня я ждал всю жизнь»

…В начале сентября Королев прилетел с Байконура в Москву, оттуда поехал в Калугу. Академия наук проводила торжественное заседание, посвященное 100-летию со дня рождения К. Э. Циолковского. Доклад делал Сергей Павлович. О калужском учителе он сказал: «Циолковский шел впереди своего века». И эта фраза не была случайной.

Королев знал, что в архиве академии, в фонде Циолковского, хранится маленькая растрепанная тетрадка. На ее страницах рукой Константина Эдуардовича сделаны расчеты и короткие пояснения к ним. Есть и чертеж: земной шар и возле него своеобразная конструкция — возможный прообраз спутника Земли. В конце записей дата: «30 апреля 1879 года…»

Эти рисунки и заметки — черновики более поздней работы. Годы спустя Циолковский напишет: «Воображаемый спутник Земли вроде Луны, но произвольно близкий к нашей планете, лишь вне пределов ее атмосферы, значит, верст 300 от земной поверхности, представит при очень малой массе пример среды, свободной от тяжести». До этого никто в мире не говорил о таком спутнике.

Тот же Циолковский, взор которого был устремлен в будущее, станет искать пути к покорению космоса и с убежденностью скажет: «В качестве исследователя атмосферы предлагаю реактивный прибор, т. е. род ракеты, но ракеты грандиозной и особенным образом устроенной».

— Надо же, какое совпадение, — удивлялся Королев. — Ровно в год столетия великого провидца мы запускаем первый спутник, первое рукотворное тело в бескрайний космос…

20 сентября 1957 года специальная комиссия рассмотрела вопрос о пуске ПС. Накануне Королев вылетел на космодром руководить подготовкой к старту, а 2 октября подписал приказ о начале летных испытаний, поручив их Л. А. Воскресенскому и А. И. Носову.

Еще не была определена точная дата пуска — предполагалось, что это произойдет 6 октября, — когда Королеву передали листок экспресс-информации ТАСС. В нем говорилось, что в Вашингтоне прошло совещание по запускам спутников и исследовательских ракет в рамках Международного геофизического года. Американский доклад «Спутник над планетой» намечен на 6 октября. Королева это сообщение насторожило: «Судя по названию доклада, в нем будет говориться о свершившемся факте. Хотят обойти…»

Осень в тот год укладывалась в стандарты: днем солнце припекало, и здорово, а вечер приносил прохладу и надежду, что все пройдет без сбоев. Дни складывались из технических совещаний, проверочных испытаний… Обычными были трудности, необычной была сама работа.

Монтажно-испытательный корпус. В лабиринте коридоров, хитросплетений трубопроводов, кажущемся хаосе проводов стоял тот неровный гул, который меняющейся тональностью определял накал предпусковых работ. Кто-то шутил, стараясь снять напряжение. Кто-то басил нараспев: «Не боги — человеки, привыкшие к труду». Сдержанный смех порой обрывался после короткого и строгого: «Хватит!». Воцарившуюся тишину нарушало осторожное: «Ну вот, теперь все молчат, а кто докладывать будет?..»

В «космической комнате» работали в белых халатах, каждая операция выполнялась с величайшей тщательностью. В большом зале шла сборка ракеты. Когда появлялся Главный, наступала тишина. Сергей Павлович в те дни был как никогда придирчив и даже суров.

Наконец все чаще стали говорить: «Четвертого».

Раннее утро. В зал подали мотовоз. Громадная ракета, уложенная на специальную платформу, поблескивала полированными соплами двигателей. Мотовоз тронулся. Подрагивая на стыках рельсов, состав медленно выползал в уходящую ночь. Королев шел впереди установщика вместе со всеми главными конструкторами. Шли молча весь полуторакилометровый путь от монтажно-испытательного корпуса до площадки. Никто никогда не узнает, о чем думал тогда Сергей Павлович.

История не терпит лжи, потому не рискну даже предположить, что в этом молчаливом шествии вдоль железнодорожного полотна они размышляли о том, что считанные дни и даже часы отделяют это утро от события, которое откроет новую эру в истории цивилизации, а они — творцы этого великого. Нет, скорее, они думали о той ответственности, которую взяли на себя перед всем человечеством. Этот полуторакилометровый путь стал для них дорогой бессмертия.

В тот же день Государственная комиссия окончательно приняла историческое решение: «Произвести пуск 1-го искусственного спутника Земли 4 октября».

Белесая от инея ракета «парит» в объятиях ферм. Серебристый шарик запрятан в ее остроголовой вершине. Мощные прожектора слепили, рождали сказочную пляску подсвеченных теней и затаенного света. Нависшее над стартовой площадкой небо поминутно меняло оттенки и как бы плыло над спящей степью. А она, серо-коричневая днем, горбистая и сухая, напоминала темное, слегка помятое покрывало, накинутое на гигантский стол…

Площадка опустела. Здесь оставались Королев, Воскресенский и еще несколько человек. Самые томительные минуты. «Скорее бы!» — одна мысль. Началось прохождение заключительных команд: «Ключ на старт!.. Протяжка один!.. Продувка!.. Ключ на дренаж!.. Протяжка два!.. Зажигание!..»

Множество глаз устремилось в одну точку. Вот, откинувшись на спину, отошла кабель-мачта. Начался процесс воспламенения. У основания ракеты заметались яркие блики.

— Промежуточная! — голос в динамиках.

Вскипают взбушевавшейся силой клубы желто-оранжевого дыма. На землю обрушивается и катится во все стороны по степи нарастающий гул.

— Подъем!..

Гул сменяется оглушительным треском, языки пламени острыми кинжалами пульсируют у хвоста поднимающейся ракеты. Она уходила в ночь, но навстречу солнцу.

…Ракета ушла из зоны радиовидимости. Связь со спутником прекратилась. Все с нетерпением ждали возобновления связи. Тесное помещение, где находилась приемная радиоаппаратура, было заполнено до отказа. Минуты текли медленно, а ожидание взвинчивало напряжение. Всякие разговоры прекратились. Полная тишина, только дыхание собравшихся да легкие шумы и потрескивание в динамиках.

Долгая, тягучая тишина. Уже секунды стали казаться вечностью. И вот откуда-то издалека, сначала еле слышно, а затем громче и четче стали пробиваться те самые «бип-бип», которые должны были подтвердить: летит! работает!

И вновь ликование охватило всех. Поцелуи, объятия, крики «Ура!» и слезы на глазах суровых мужчин, которых приветствовал с космической высоты их рукотворный посланец.

Когда пришло подтверждение: «Объект вышел на орбиту», Королев в задумчивости произнес: «Этого дня я ждал всю жизнь!..»

«Я стоял рядом с Сергеем Павловичем, — рассказывал Г. Н. Паршиков, один из организаторов первых космических программ. — Было темно, но на улице уже были накрыты столы. Напряженное ожидание, и вот из громкоговорителя, висевшего на столбе, раздалось такое знакомое теперь, а тогда оглушающее новизной: «Бип-бип-бип…» Заработал первый спутник! Я смотрел на Королева и ясно видел: отныне все его сердце, все мысли отданы туда, куда устремлен его взгляд, — космосу…»

— Нас охватило чувство, которое трудно передать словами, — говорят те, кто был на Байконуре. — Все смешалось в едином порыве эмоционального взрыва: тут и восторг, и радость, и нервное напряжение, которое долго накалялось в предпусковое время и еще не успело пойти на спад, и еще что-то такое, что мешает расслабиться и настроиться на мысль, что все позади, что задуманное получилось…

Королев видел всю эту суету, радостные лица, слышал восторженные голоса. Он был благодарен этим людям и хотел высказать свои чувства. Он взобрался на какой-то контейнер или ящик, что стоял неподалеку, и начал взволнованно:

— Дорогие товарищи, друзья! Сегодня свершилось то, о чем мечтали лучшие умы человечества! Пророческие слова Константина Эдуардовича Циолковского о том, что человечество вечно не останется на Земле, сбылись. Сегодня на околоземную орбиту выведен первый в мире искусственный спутник. С выводом его начался штурм космоса. И первой страной, проложившей дорогу в космическое пространство, явилась наша страна — Страна Советов! Разрешите мне поздравить всех вас с этой исторической датой. Разрешите особо поблагодарить всех младших специалистов, техников, инженеров, конструкторов, принимавших участие в подготовке носителя и спутника, за их титанический труд. Спасибо всем!

И снова гремело «Ура!», люди рукоплескали, обнимались, что-то кричали. Площадка № 2 ликовала.

На Байконуре уже начался следующий день. Ведь пуск по местному поясному времени произошел 5 октября. Переполненный Ил-14 увозил в Москву тех, кто сотворил это чудо. Вскоре после взлета командир корабля сообщил, что эфир полон многоязычного говора о нашем спутнике. Трудно разобраться в этом гомоне, но слова «Советская Россия» и «спутник» повторяют все. Королев встал со своего кресла и пошел в пилотскую кабину. Вскоре он вернулся, на усталом лице сияла улыбка.

— Да, товарищи, весь мир потрясен запуском нашего спутника. Кажется, мы действительно наделали много шума…

После посадки все кинулись к газетному киоску, скупили все газеты, по несколько экземпляров. Развернув, были разочарованы: в номерах за 5 октября ничего не было.

А изумленный Запад кипел, восхищался, недоумевал. Америка обещала удивить мир, уверяя своих соотечественников: «Первая искусственная луна будет наша», — а тут вдруг такое. Бум в нашей стране начался на день позже — 6 октября.

Бытует легенда: когда ракета со спутником стартовала, горнист протрубил начало космической эры. Таково якобы было желание Королева. Это придумано. Трубач на стартовой позиции был. Перед тем как начать заправку, был построен стартовый расчет. Труба пропела: «Внимание всем!» Второй раз прозвучал сигнал «Боевая работа!» Когда заправку закончили, трубач протрубил: «Отбой!»

Идея спутника в середине 50-х годов занимала умы многих ученых мира. Помпезно, а в чем-то и высокомерно провозглашая свои планы и замыслы, США были абсолютно уверены, что первый искусственный спутник будет американским. Однако реальные события того времени опровергли эту уверенность.

3 августа 1955 года. Копенгаген. В здании Политехнического института, где проходил VI конгресс Международной астронавтической федерации, собрался цвет мировой науки. Американский профессор Дюран после короткого вступления зачитал приветствие Д. Эйзенхауэра. Обращаясь к ученым планеты, президент США извещал о намерении Америки подарить миру искусственный спутник Земли. Из послания следовало, что США лидируют как в идеях, так и в их техническом осуществлении. Зал рукоплескал, и как-то незамеченным осталось то, что присутствующий на конгрессе академик Л. И. Седов обстоятельно и конкретно изложил программу советских ученых. Говорил он и о «некоторых вопросах динамики полета к Луне».

Можно только поражаться исключительному таланту Королева-организатора, сумевшего привлечь к себе многие десятки и сотни талантливых людей и создать крепко спаянный коллектив единомышленников. Опытное конструкторское бюро, которое он возглавлял, стало главным среди множества других организаций и обеспечило практическую реализацию программы — от научно-технической идеи до производства ракет, спутников и космических кораблей.

Прошло всего два года после назначения Королева главным конструктором, а осенью 1948 года первая советская ракета дальнего действия уже стояла на старте. Затем последовали новые разработки отечественных баллистических ракет дальнего действия. Проводя их испытания, Сергей Павлович понимал, что до создания искусственного спутника Земли остался один шаг.

Значение содеянного и восприятие его всем миром будет более понятно, если вспомнить и такие факты.

День 4 октября 1957-го, пятница, выдался обычным и ничем не отличался от множества таких же, предшествующих уик-энду, дней. В Вашингтоне, на 16-й улице, что в нескольких кварталах от Белого дома, посол СССР давал прием в честь ученых из 13 стран — участников конференции по программе Международного геофизического года. За звоном бокалов говорили о науке, и ничто не предвещало сенсации. Академик А. А. Благонравов любезничал с американским профессором Ллойдом Беркнером. Оба были в добром расположении духа и громко смеялись. Никто не обратил внимания на человека, который подошел к Ллойду Беркнеру и что-то шепнул ему на ухо. Через мгновение взволнованный профессор обратился к присутствующим: «Господа, мне только что передали, что на земной орбите на высоте 900 километров кружит спутник! Я хочу поздравить наших советских коллег с этим достижением». Сообщение потрясло всех. Звучали восторженные тосты, шампанское едва успевали подносить. Академика Благонравова засыпали вопросами…

В это самое время на секретном американском полигоне в Хантсвилле (штат Алабама) только что назначенный министром обороны Нейл Макэлрой устроил дружеский коктейль, чтобы отметить свое восхождение на военный Олимп. Новоиспеченный министр вел непринужденную беседу с генералом Медарисом и Вернером фон Брауном — тем самым гитлеровским конструктором секретных «фау». Их беседу бесцеремонно прервал офицер Гордон Харрис: «Генерал, получено сообщение, что русские запустили спутник, который передает сигналы». Воцарилась мертвая тишина. Первым пришел в себя Браун: «Ах, если бы знать планы русских заранее!» После короткой паузы он добавил: «Мы можем запустить наш спутник через 60 дней, господин Макэлрой. Только дайте нам зеленый свет и эти 60 дней».

Тревожное сообщение поступило и в вашингтонскую лабораторию морских исследований. Там работали всю ночь, чтобы как можно скорее настроить наружные антенны для приема сигналов русского спутника.

А вот что происходило в Белом доме. Президент Эйзенхауэр, собиравшийся отдохнуть и поиграть в гольф на своем ранчо в Геттисберге, под Вашингтоном, отменил планы на уик-энд и сокрушался, что американская арзведка не имела предварительных сведений о запуске. То, что русским удалось «забросить шар в космическое пространство», слишком взволновало многих американцев. Но если одни расценили это событие как великое научно-техническое достижение, то других охватило нечто вроде истерического страха. Нашлись военные, которые заявили: «Запуск советского спутника является предвестником третьей мировой войны, но эта война будет вестись иными средствами: вместо пушек и бомб на вооружении сторон будут техническая компетентность и научные свершения типа советского спутника». Военные эксперты быстро подсчитали, что «ракетам русских понадобилось бы только 16 минут, чтобы достигнуть территории США».

И еще. «Изделие 8К71», получившее обозначение Р-7, стартовало с Байконура в 22 часа 28 минут 34 секунды по московскому времени. Примерно 530–540 секунд потребовалось ракете, чтобы набрать космическую скорость и вывести спутник на орбиту. Сообщение с наземных станций слежения о приеме сигналов с борта «космического объекта» тоже было получено без задержки.

5 октября в 16 часов 31 минуту спутник прошел над Вашингтоном. Диктор американской телекомпании «Эн-би-си» не упустил случая высказать сомнение: «Не допущена ли ошибка при переводе сообщения ТАСС? Может быть, спутник весит не 83,6 килограмма, а 8,36?» Но ошибки не было. (Напомню, первый американский спутник, стартовавший в начале 1958 года, весил 4,8 килограмма.)

Издатели еженедельника «Ньюсуик», очередной номер которого уже находился в производстве, остановили печатные машины и задержали все 1 309 900 экземпляров выпуска для срочной замены обложки и помещения комментариев сенсации века.

Триумф? Победа? Да! Мир восторженно говорил о ней на всех языках. Она радовала и восхищала. Но была и иная реакция: ворчливая, злобная. И это тоже естественно. Ведь те, иные, понимали, что для такого дерзновенного шага нужны были не только размах строек, рев турбин, грохот прокатных станов. Нужны были энергия, ум и талант народа, нужна была смелая поступь науки. Только этот сплав мог разорвать любые цепи, даже такие, как цепи земного тяготения.

«Русские впереди!», «Сенсация века», «Новая эра в науке», «Советы продолжают удивлять» — кричали огромными заголовками первые страницы газет и обложки журналов. Через день после запуска, задумчиво расхаживая по своему кабинету в госдепартаменте, небезызвестный Джон Фостер Даллес, бывший в то время государственным секретарем США, обратился к газетному магнату Херсту: «Билл, почему твои газеты подняли такой шум вокруг этого куска железа в небе?» На этот раз он услышал от Херста соответствующее истине объяснение: «Этот кусок железа изменил жизнь людей на многие века вперед». «Потребовалась наверное, ракета-кит, чтобы поднять в космос почти сто килограммов?» — спросил Даллес. «Похоже», — ответил Херст.

Английский ученый К. Гэтланд, часто выступающий в качестве военного эксперта, признал: «Созданная в Советском Союзе межконтинентальная баллистическая ракета Р-7 (SS-66, «Sapwood» — по классификации НАТО) имела большую начальную массу и оказалась весьма перспективной как ракета-носитель. Первая межконтинентальная баллистическая ракета США М-65 «Атлас» была меньшей по размерам, начальной массе и менее эффективной как носитель, чем ракета Р-7».

Страсти вокруг первой рукотворной «луны» продолжали бушевать. Вскоре после возвращения в Москву Королева пригласили в ЦК: «Никита Сергеевич ждет вас завтра в 10.00». Хрущев принял главного конструктора в добром расположении духа. Начитавшись правительственных вестников ТАСС и сводок радиоперехватов с восторгами по поводу «русского спутника», он был оживлен, с откровенным любопытством разглядывал Королева, словно видел в первый раз.

— Когда вы, Сергей Павлович, писали нам свои соображения о спутнике, признаюсь, мы вам не верили. Думали: фантазирует Королев, увлекается, хвастает своими возможностями. Так думали. А вот теперь вы нам доказали. И не только нам, всему миру доказали… Это хорошо, очень хорошо…

Глаза у Хрущева блестели. Королев чувствовал, что он что-то недоговаривает. Но томить Никита Сергеевич не стал:

— Близится годовщина Октября, Сергей Павлович, круглая дата, сорок лет Советской власти. Хотелось бы, чтобы наши конструкторы сделали подарок народу к этому празднику. Как вы смотрите?

Королев не успел ответить, как присутствующий на встрече Анастас Иванович Микоян уточнил:

— Например, спутник, который мог бы вместо коротких сигналов передать из космоса пролетарский гимн «Интернационал». Это тоже произвело бы впечатление.

— Ну что ты со своим «Интернационалом»! — одернул его Хрущев. — Спутник не шарманка какая-нибудь. Вон куранты кремлевские никак починить не можем, а ты «Интернационал» из космоса.

— Да, из космоса, — не отступал Микоян. — Пусть все слышат.

— А если запустить спутник с живым существом, с собакой, например? — предложил Королев. — На ракетах мы их уже поднимали, а теперь пошлем в облет Земли.

Хрущеву идея понравилась.

— Это здорово! — встрепенулся он. — А что? Очень даже здорово! Представляешь, Анастас, собака летает в космосе, а? Товарищ Королев хорошо придумал. Но сделать это надо обязательно к празднику. Договорились, Сергей Павлович?

— Постараемся, Никита Сергеевич.

— Что значит — постараемся? — Хрущев завелся и напирал. — Договорились же! Просите все, что требуется, поможем, обеспечим, но только собачку вашу надо обязательно запустить к празднику.

Королев понял, что его «прикупили» и отступить не дадут. Знал он и другое: сделать такой спутник, провести испытания и запустить за месяц — невозможно. Даже если все его КБ будет этот месяц работать круглосуточно.

— Задача очень сложная, а времени у нас мало, — начал было готовить отступную, хотя его никто не тянул за язык, сам напросился с собачкой. — Но мы приложим все усилия.

— Приложите, Сергей Павлович, важную политическую задачу вам поручаем, от имени всего ЦК.

Прощание было радушным, на обещания помощи Хрущев не скупился, но уезжал Королев с тревогой на сердце.

К празднику в космос запустили Лайку. Собачий род был прославлен, но и решение инженерной проблемы выглядело блестяще.

ЛУННЫЕ СНЫ

Легенда о «Черном драконе». — Снова — тупик. — Окна для пусков. — Мысли в час споров. — Шампанское для «лунных королей».

Штурм Луны…

Есть даты и события, память о которых вызывает в человеческой душе одновременно и великую гордость, и великую боль. Таковы и эти — трагические и ослепительно яркие страницы нашей отечественной и общечеловеческой истории. Речь — о лунной эпопее, начавшейся вскоре после запуска первого спутника. Впрочем, нет, еще задолго до памятной осени 1957-го.

Уже в 1954 году, в самом начале работ над первой межконтинентальной баллистической ракетой, Королев представлял ее потенциальные возможности. Его просьба к своему первому заместителю К. Д. Бушуеву показалась тому несколько странной. Тогда странной.

— Константин Давыдович, распорядитесь, чтобы баллистики просчитали, в какие сроки наиболее целесообразно выводить аппараты на межконтинентальные трассы — к Луне, Венере, Марсу…

Бушуев пожал плечами, но не возражал:

— Распоряжусь, Сергей Павлович.

— А почему вы меня не спрашиваете, для чего это нужно?

— Полагаю, что вы решаете какую-то задачу из области небесной механики и вам нужны эти данные.

— Не до задачек мне сейчас, но вы почти угадали, Константин Давыдович. У ракетно-космической техники есть дали близкие и дали вечные. Я уже говорил об этом, повторю: это надо заметить вовремя. Близкие представить конкретными делами, а вечные — близкими, злободневными, прочувствовать их взаимопроникновение. Вот этим я и намерен заняться…

Через два дня Бушуев принес Королеву график с благоприятными окнами стартов к Луне, Марсу и Венере. Несколько минут Сергей Павлович внимательно изучал картину, представленную баллистиками:

— Хорошо бы пройтись по всему этому графику, и пройтись первыми.

Бушуев промолчал.

— Константин Давыдович, успешное построение реактивного прибора представляет громадные трудности и требует многолетней предварительной работы, теоретических и практических исследований… Это Циолковский сказал. Мудрый Циолковский. А вы принесли мне первое теоретическое исследование.

Оба рассмеялись. Потом в течение часа обсуждали текущие дела ОКБ. Когда Бушуев уходил, Королев сказал:

— А график я оставлю у себя, пусть полежит…

Текучка заедала, все новые заботы ложились на плечи главного конструктора. Королев умел переходить границы своих возможностей, но усталость накапливалась, а сердце покалывало все чаще.

Очередное совещание затягивалось. Королев был заинтересован в том, чтобы выслушать все «за» и «против», и потому не торопил выступающих. Дверь приоткрылась. Поймав вопрошающий взгляд секретарши, Сергей Павлович резко повел головой, что означало: прошу не мешать. Дверь не закрылась, и он повторил это вслух, не скрывая своего недовольства. «К вам Роберт Людовигович приехал», — услышал в ответ.

Королев тут же прервал совещание и поднялся навстречу гостю. Не все знали приехавшего. Многие не скрывали любопытства и удивления: что за «птица», которую так радушно встречает Главный?

— Представляю вам товарища Бартини, — начал Королев. — Талантливый авиационный конструктор, замечательный человек, легендарной судьбы, коммунист из Италии… Мой давний друг…

Когда они остались вдвоем, Бартини смущенно сказал:

— Понимаю, что помешал, но иного выхода у меня нет. И времени тоже нет. Годы уходят, Сергей.

Королев не принял извинения. У Бартини всегда находилось время для инженера Королева, когда он, Бартини, работал в ОПО-3 — опытном проектном отделе, да и потом тоже. Они встретились в «туполевской шараге» в 1940-м, где оба были зэками.

— Милый и уважаемый, Роберт Людовигович, я весь внимание.

— Я боюсь ошибиться, боюсь оказаться дряблым, старым, ненужным нынешнему времени новых идей и стремлений, но треугольное крыло с переменной по размаху стреловидностью, с особой «круткой» обещает многое. Вот посмотри. В теории уверен, но нужен эксперимент. — Он вздохнул: — Все отмахиваются.

Бартини был из тех, кто мыслил смело и оригинально, авиацию любил безмерно, но никогда не действовал нахрапом, отпихивая и унижая других. Королев слушал внимательно, делая пометки на листе бумаги.

— Отличная идея, поможем. И без ущерба для наших ракетно-космических дел. — Королев позвал секретаршу и попросил пригласить к нему нескольких ведущих инженеров. — Жаль, что нет времени на воспоминания, Роберт Людовигович. Но, поверьте, ничто не забыто: ни тридцатые годы, ни война, ни наши общие беды. И как делали совсем другое крыло, тоже помню…

— А ты чем занят?

— Я? — Королев заулыбался. — Я все чаще вижу сны о Луне…

Экспериментальная проверка крыла, которую помог провести Королев, подтвердила правоту Бартини. Такое крыло стали называть его именем, и появилось оно лет за десять до того, как применили эту идею на франко-английском «Конкорде» и других сверхзвуковых транспортных самолетах.

Бартини ушел, а Королев продолжал ворошить в памяти прошлое. Совсем недавно он вместе с Тюлиным был на одной из смежных фирм. Речь шла о поставках партии измерительных приборов и датчиков. В группе инженеров мелькнуло знакомое лицо. Королев стал вспоминать. Ошибиться он не мог, он был знаком с этим человеком.

— О чем задумался, Сергей? — тронул за локоть Тюлин.

Королев кивнул в сторону и потер лоб. Человек, на которого он показал глазами, высокий, седой, до невозможности исхудавший, с провалившимися щеками, протянул Королеву руку с жесткими, узловатыми пальцами:

— Левин, Петр Степанович…

— Петр Степанович? — вскрикнул Королев. — Петр Степанович Левин, дорогой вы мой…

Он повернулся к Тюлину:

— Помнишь, я говорил тебе о нем? — Королев положил руку на плечо товарищу. — Делился хлебом со мной, подсказывал, как уберечься о цинги, помогал не потерять веру в себя, в справедливость. Очень я благодарен ему.

Левин добрым взглядом смотрел на Королева, а тот продолжал:

— Очень было важно — не потерять себя, не утратить веру. Иначе — конец. Мучительный, хотя и недолгий…

Он говорил, говорил не переставая. Настойчиво, сильно, переполняясь воспоминаниями прожитых в страхе и мучениях лет. Счастливый, что уцелел. А потом вдруг замолчал, нахмурил брови, сунул руки в карманы пальто и, словно обращаясь только к самому себе, тихо сказал:

— Из песни слов не выкинешь. Из жизни — тем более.

«…Вынырнувший из воды огромный медного цвета диск золотил горизонт. К рисовым полям потянулись вереницы босоногих китайцев с плетеными корзинами за плечами и в таких же широкополых шляпах. Было свежо и тихо, как вдруг неожиданно произошло затмение солнца. Люди заметались в страхе. Ужас объял всех, видевших, как Черный дракон пожирал раскаленный диск. В причудливом смешении ярких красок света и тьмы императорский дворец казался огромной крепостью, брошенной защитниками. Вскоре светило совсем исчезло, и черная мгла упала на землю. Однако счастье не оставило жителей Великой Восточной Страны: Черный дракон выплюнул Солнце, и снова стало светло. Когда пришло успокоение, император повелел отрубить головы двум звездочетам, которые проглядели Дракона и не предупредили правителя о надвигающейся беде. Их звали Хи и Хо…»

Королев захлопнул книгу. За окном было темно, только месяц светил холодным призрачным светом. Яркий, будто никелированный, опустив книзу остроконечное жало кривого янычарского ножа, он медленно плыл в рваных дымчато-белых облаках и в то же время оставался неподвижным. «Черный дракон», — усмехнулся Королев и выключил свет. Было заполночь, а в пять нужно было уже вставать.

Испытания на полигоне в Капустином Яре проходили с переменным успехом. Боевое «изделие» капризничало по мелочам, и это злило Королева. Он не спал ночами, посекундно проигрывая в уме каждый старт. Но вот пришла удача: пуск, еще пуск, еще… Все, как говорили, «гладкие», что означало «нормально». Ракета обретала «устойчивую надежность», это поднимало настроение главного конструктора.

— Послушай, Николай[1], — начал Королев таинственно, вполголоса, полуприкрыв веками маслины своих глаз, — ты помнишь наш разговор в Германии?

Они приехали на стартовую позицию, когда солнце только царапнуло небо узким оранжевым клином. Бело-серая степь с оспинами выветренной земли и редкой щетиной жухлой травы казалась безжизненной. Солнце всходило, и пустыня, скованная утренней прохладой, желтела. Оттенки этого цвета переливались, напоминая чем-то фантастический лунный пейзаж.

— Так помнишь? — не отставал Королев.

— Разве запомнишь все, о чем говорили…

Пилюгин не отрывал взгляда от солнца, которое огромным блином медленно выползало из-за горизонта.

— Вспомни, вспомни! — настаивал Королев.

Легкая ухмылка коснулась его губ, а глаза наполнились задорным торжеством: «Что ты знаешь о Черном драконе?»

В послевоенной Германии, где они встретились и сдружились, было много разговоров: о войне, «катюшах», немецких «фау», Вернере фон Брауне, ужасах концлагерей и подземных заводов «Дора», о разработках на «Факетенбау», в Пенемюнде, Леестене…

— О Черном драконе? — переспросил Пилюгин и раздраженно добавил: — Не до драконов мне сейчас. Не пойму, почему телеметрия то идет ровно, то начинает рваться.

— О телеметрии потом, — перебил Королев. — Ты на Луну полететь хочешь?

— Я в Москву полететь хочу, — буркнул Пилюгин.

Королев на это не отозвался и переспросил:

— Хочешь или нет?

— Когда? — невозмутимо подстроился к тону разговора Пилюгин.

— Когда! Ты сначала ответь: хочешь или нет? — не отступал Королев.

— Ужасно хочу, — усмехнулся Пилюгин. — Я только и мечтаю о ней, думаю, ночами не сплю.

— А ты спи. Еще есть время. Лет эдак двадцать, двадцать пять…

Королев вздохнул и мечтательно добавил:

— Придет это время, обязательно придет…

— Фантазер ты, Сергей, — не выдержал Пилюгин. — Прийти-то оно придет, но уже без нас.

Королев посерьезнел и насупился:

— Ты как знаешь, а я хочу дожить…

Пилюгин повел плечами:

— Признайся, Сергей, ты психологически не готов к предстоящему. Да и я тоже.

— Почему? — не скрыл удивления Королев.

— Я не о сегодняшнем дне. Все, что мы делаем, просто неизбежно. И на пределе возможного… Так или нет?

Королев ответил не сразу:

— Еще Циолковский говорил, что путь в космос начинается с преодоления себя. Ты в детстве мечтал о космосе, Николай?

— Нет. Я мечтал о большом куске черного хлеба.

Королев промолчал. Он вдруг снова подумал о Черном драконе, но пробурчал неопределенно:

— И я тоже…

Они направились к ракете. Заправка заканчивалась. Людей на площадке оставалось немного. Королев замедлил шаг, чтобы закончить разговор:

— Вот мы с тобой о куске хлеба вспоминали, а Циолковский мечтал о горах хлеба и еще — о бездне могущества…

Когда у Королева зародилась идея лунной ракеты? Сейчас, когда Сергея Павловича нет с нами, можно называть разные даты. В чем-то они будут предположительными. Но есть и строго документальные свидетельства. История сохранила любопытную стенограмму доклада Королева в Академии наук:

«Реальной задачей является разработка полета ракеты на Луну и обратно от Луны. Эта задача наиболее просто решается при старте с Земли. Несколько труднее обстоит дело с возвращением на Землю той аппаратуры, которая будет установлена на спутнике или на ракете, пущенной к Луне. Не надо только думать, что высказанные мною предположения являются очень далекими…»

Эта оговорка не случайна. Доклад сделан в апреле 1956-го, когда еще не было на орбитах спутников, а все рассуждения о космических полетах воспринимались как нечто фантастическое.

К Черному дракону Королев вернется в конце 1957-го и выскажется вполне определенно: «Задача достижения Луны технически осуществима в настоящее время…» А в начале 1958-го изложит подробный план исследования Луны с перечнем технических проблем, которые должны быть решены, и возможных вариантов их решения.

В ЦК отреагировали на «лунный проект» жестко: «Занимайтесь делом». «А это разве не дело?» — попытался возразить Королев, однако разговора не получилось. «Мечтатель вы, Сергей Павлович, неисправимый мечтатель», — смягчился «куратор». «Почему неисправимый?» — хотел было спросить Королев, но это намерение тут же исчезло: «С кем споришь, зачем унижаешься?»

Вот уж неистовое лицемерие: в песнях поем: «Страна мечтателей, страна ученых», а когда надо принимать решение, поддержать, воодушевить, начинаются оглядки: «Не торопимся ли? Поймут ли нас? Партия ставит конкретные задачи…» А штурм Луны разве не конкретен? Такое по силам не каждому государству, даже если оно значится в ранге великих. За таким единением науки и техники — величие нации, ее престиж. Да и предостережение другим, ибо ракета, могущая достигнуть Луны, накроет любую земную цель.

В Подлипки Королев вернулся хмурым, молчаливым. «Я час-другой занят, — предупредил секретаря. — По телефону не соединять, по всем вопросам — к Мишину». Откинувшись в кресле, уперся взглядом в портрет Циолковского: «Все едино: и тогда, и теперь», и стал накручивать себя, разжигая злость и обиду. «Занимайтесь делом», — возмущенно повторил и стукнул кулаками по столу.

Такая «мелочь», как мечта, в стране не ценилась. Можно было прожить и без нее, делать какое угодно дело просто так, без «крыльев», без «полета». Важно было служить — режиму, идее, лозунгам. Идея формулировалась директивно и не подлежала обсуждению. «Перекуем мечи на орала» — и все. А если подумать?..

Глупость несусветная. Народ наш талантлив, самобытен, целеустремлен, ему по силам любая задача. Надо только указать ему эту цель. Выходило, что он целеустремлен без цели. Абсурд!

Королев потянулся к графину с водой, налил полстакана, но так и не выпил. Он не мог успокоиться и, чем больше задавал себе вопросов и приводил доводов об их правомерности, тем пакостнее становилось на душе.

Система не терпела отказов и возражений. Уточнения и коррективы ее тоже не устраивали — это уже проявление самостоятельности. В канун войны он уже был известным в своих кругах конструктором. Годы добавили опыта и знаний, реальные конструкции, так называемые «изделия», приняты на вооружение, ясны пути их совершенствования, есть новые задумки. Это — его дело, дело, которым он занимается честно, с полной отдачей. И не надо упреков.

И еще одна мысль не покидала его. Едва ли не все знакомые ему конструкторы были в свое время репрессированы и лучшие свои идеи реализовали в тюрьме, годами работая в так называемых «шарашках». Система не обломала им крылья. Не смогла. Хотя смерть ходила рядом…

«Хватит ерничать, Сергей! Есть немало порядочных людей, умных, честных, широко мыслящих. Ты их знаешь, они знают тебя. Работать надо, а ты сломался, заскулил». Королев взглянул на часы и нажал кнопку вызова секретаря: «Начальников отделов прошу пригласить к семнадцати. Замов — тоже».

К концу 1957 года был разработан эскизный проект первого лунного ракетно-космического комплекса в двух вариантах — на базе трехступенчатых ракет-носителей 8К72 («Восток», как ее назовут позже) и 8К73 (которые отличались от ракет-носителей первых спутников 8К71), а также двух различных вариантов третьей ступени. Королев тут же ставит перед своими сотрудниками вопрос: «Можно ли с помощью этих ракет, использующих метод разгона с непрерывным участком траектории выведения, обеспечить запуск приемлемых полезных грузов к Венере и к Марсу при старте с территории Советского Союза?»

Вопрос повисает в воздухе. Тогда Королев встречается с вице-президентом Академии наук М. В. Келдышем, который возглавляет отделение прикладной математики Математического института Академии, и привлекает его к решению сложной задачи. До этого сотрудники Келдыша уже занимались баллистическим обеспечением запусков первых спутников. После встречи в институте начинается большая работа по теме «Теоретические исследования по динамике полета к Марсу и Венере».

Чтобы проложить первые межпланетные трассы, сделать ракету и сам аппарат, нужно прежде всего понять, что он, Королев, уже имеет и что надо сделать. И чтобы каждое подразделение ОКБ, каждый отдел делали именно то, что надо, важно хорошо представлять себе будущую машину. Это — уравнение со многими неизвестными. Масса межпланетной станции зависит от мощности двигателей, высота промежуточной орбиты — от времени их работы, разгонный блок должен обеспечить необходимую скорость удаления от Земли. Все вместе определяется количеством горючего: оно, это количество, влияет на габариты и массу конструкции, а от этого зависит…

Королев жил новыми замыслами. Согласно самым ранним его планам 1958 год должен был стать «годом Луны» (как перед этим 1957-й стал «годом спутника»): август — сентябрь 1958 года — достижение Луны «объектом Е-1», октябрь 1958 года — облет и фотографирование обратной стороны Луны «объектом Е-2». 1959 год должен был стать «годом Венеры» (старь ракеты к Венере планировался на июнь 1959-го), 1960 год — «годом Марса» (первый полет к «красной планете» планировался на октябрь 1960-го). Однако столь напряженный график во всех его пунктах выдержать не удалось.

Почему так? Объяснить и просто, и сложно. Здесь переплелись в тугой узел три обстоятельства: устремленность Королева, его воля и четкое понимание цели; реальные возможности техники, которая была на то время; инертное отношение руководства, подкрепляемое скептическими ухмылками военных: мол, уходим от главного. Впрочем, все это не столь важно, если взглянуть на события объективно. Всего год прошел, как в космос стартовал первый спутник, появилась ракета, способная достичь первой космической скорости — 28 тысяч километров в час. И вот замахиваются уже на покорение второй космической, а это — 40 тысяч километров в час! Трудно себе представить такое, надо просто поверить расчетам и вообразить мощность ракеты. Эта скорость позволяет рукотворному «небесному телу» не только стать спутником Земли, но и разорвать путы тяготения нашей планеты и обрести «самостоятельность» в Солнечной системе. Дерзкий замысел!

Но Королев иных и не приемлет. Начальником «лунной» проектной группы Королев назначает Глеба Юрьевича Максимова. Схема ясна: с помощью дополнительной третьей ступени ракета выводится на траекторию перелета, далее разгон в сторону Луны со скоростью, несколько превышающей вторую космическую, попадание в окололунную область, с целью посмотреть на ее, Луны, «затылок», ну и, конечно же, «прилуниться». Расчет времени показывал, что при выбранной скорости полет по трассе Земля — Луна займет около тридцати четырех часов.

Королев теребил сотрудников группы каждый день. Просматривал чертежи и схемы, слушал объяснения, запоминал цифры, и странное ощущение крепло в нем: проект сырой и его надо доводить. На черной доске, висящей в кабинете Главного, появлялись наброски. Назывались примерные весовые характеристики. Проектанты отлично понимали, что эти цифры, звучащие на оперативных совещаниях, наверняка завышены. Это ведь всего первое приближение. Но они понимали и то, что споры сейчас неуместны. Надо же с чего-то начинать. Остальное утрясется потом.

Послушать эти разговоры — судя по репликам и расчетам, все правы. И те, кто требует увеличения массы, и те, кто бьется за уменьшение ее, и защитники пакетной схемы, и радетели «лунного» шарика вроде первого спутника. Что тут будешь делать? Все понимают, что компромисс не в авторитете той или иной личности, а в лучшем варианте. Лучшем для всех.

— Э-э, други мои, — подводил итог Королев, — это дело нелегкое! Наша техника — штука сложная и капризная, ее так просто не слепишь. Разгонный блок, говорите?.. Разгонный, разгонный… Допустим. — И Главный глубокомысленно умолкал.

Молчали и «лунатики» из проектного отдела. Так длилось несколько минут. Наконец Королев поворачивал голову в сторону оппонентов, склонял ее к левому плечу, прищуривал глаза. Папироса в уголке губ дымилась, казалось, сама по себе, этак равнодушно, независимо. Королев гасил ее в массивной пепельнице и продолжал:

— Да, да! Все это так. Но как мы узнаем, попали в Луну или промазали?

— В самом деле! — Голос Глеба Юрьевича прозвучал так, словно Королев спросил нечто несусветное.

— Думайте! — Главный конструктор знаком показал, что на сегодня обсуждение закончено.

Астрономы заявили, что в оптический телескоп, в принципе, можно увидеть момент встречи ракеты с поверхностью Луны, если известны точные координаты точки прилунения. Однако произносилось это неуверенно, оговаривался ряд условий, которые не могли быть обеспечены.

Радисты предлагали свой вариант. Бортовой передатчик при подлете аппарата к Луне будет работать непрерывно. В момент столкновения с лунной поверхностью он разрушится и замолчит. Это и будет подтверждением точного попадания.

— А что, если заложить в аппарат маленькую атомную бомбу? Ее взрыв астрономы обязательно увидят. — Это предложение одного из разработчиков было столь неожиданным, что его отказались обсуждать. Однако «автор» настаивал, приводил дополнительные доводы, чем склонил на свою сторону довольно большую группу инженеров. — Неужели наши оружейники не сделают такую миниатюрную бомбочку, которая решит проблему? Надо предложить идею Сергею Павловичу.

Королев категорически отверг этот вариант. Остановились на радиопередатчике. В группе Максимова заканчивали компоновочные работы, проводили все необходимые расчеты, готовые чертежи передавали в цеха, где полным ходом шло изготовление узлов, деталей и приборов будущего «лунника».

«И у “соседей” наших, ракетчиков, тоже нелегко рождалась та сама добавочная, третья ступень ракеты-носителя, — рассказывал ведущий инженер Олег Генрихович Ивановский. — И на основной ракете требовались доработки. Теперь в ее носовой части вместо спутника должна была устанавливаться целая ракетная ступень. С чьей-то легкой руки ее назвали «Еленой». Луну древние греки именовали Селеной. А это созвучно. Так ли было — не знаю, не ручаюсь. Но наша третья ступень стала называться «Еленой», а сокращенной просто «Е». Блок «Е». Для этого блока наши специалисты вместе с коллективом конструкторского бюро Семена Ариевича Косберга создали ракетный двигатель, которого еще не знала ракетная техника. Он мог запускаться в вакууме и в невесомости, причем имел очень хорошие характеристики и по тяге, и по собственному весу…

Август 1958-го. На мысе Канаверал готовили к старту ракету «Тор-Эйбл», которая должна была вывести на маршрут лунный зонд «Пионер». Уступив первенство в запуске спутников, Америка готовилась взять реванш. В это самое время на космодроме Байконур торопились со своим пуском. И тоже — к Луне.

«Пионер» стартовал 17 августа. Ракета «Тор-Эйбл» пролетела всего 16 километров, мощный взрыв на 72-й секунде. У Королева появился шанс на лунные лавры, он не хотел его упускать…

Казалось, что теперь обойти себя он не даст, тем более что его ракета мощнее и надежнее. Но именно с энергетикой носителя и возникли сложности. Точнее — с заправкой горючим блока «Е». Для заправки блока требовалось горючее с повышенной плотностью. На космодроме такого не было. Государственная комиссия принимает решение: послать в Баку два самолета-заправщика, взять горючее и доставить в Ташкент, оттуда по железной дороге в Тюратам. Стационарный аэродром на Байконуре только строился. При посадке на мокрую полосу один из самолетов занесло. К счастью, все обошлось благополучно.

Среда, 27 августа. День выдался жарким. Тень от ракеты медленно укорачивалась, напоминая о времени. В полдень прозвучала команда «Пуск!» Прошел доклад: «„Изделие“ идет устойчиво». И тут же второе солнце вспыхнуло в белесом небе. На 92-й секунде «семерка» начала разваливаться…

Подготовка очередного пуска шла трудно. Расчеты ракетчиков-испытателей валились с ног от физической усталости и нервного напряжения. Это стало причиной еще одного ЧП. Обалдевший оператор пульта управления заправкой неосторожно включил открытие клапанов слива горючего из ракеты. Королев негодовал, но в работу военных не вмешивался, понимал: люди на пределе сил.

Соперник, что называется, наступал на пятки. «Пионер-1» покинул стартовый комплекс 11 октября. Уже отработали первая и вторая ступени носителя, включилась третья, но из-за неполадки в системе управления ракета не смогла достичь необходимой скорости. «Лунник» начал обратное движение к Земле и сгорел в плотных слоях атмосферы.

О случившемся Королев узнал в бункере 12 октября, когда шел предстартовый отчет второй «семерки». В эти напряженные дни шестеро главных конструкторов — Королев, Пилюгин, Кузнецов, Бармин, Рязанский и Глушко — не теряли надежды. Конечно же, сутки давали американцам большой выигрыш. Но и здесь у Королева был свой расчет. Траектория полета «Пионера-1», как говорят баллистики, шла вдогон вращения Луны, мы стреляли против, а потому, в случае четкой работы техники, могли достичь Луны на несколько часов раньше.

— Не будем паниковать раньше времени, — старался успокоить стартовиков Королев. — Аккуратность и ответственность — вот что должно быть основным.

Главный конструктор был прав, хотя об одном обстоятельстве он умолчал. Вероятность промаха у нас была выше, чем у американцев, за счет значительно большей скорости подлета к Луне.

Ничто не предвещало беды. Ракета нормально ушла со старта, хронометры отсчитали злополучную 92-ю секунду, ждали отделения «боковушек». И вот тут, пройдя начальный участок полета, «семерка» снова взорвалась. На сотой секунде.

Мрачный Королев долго не выходил из бункера. «Почему так? Где скрыто то, что срывает программу, уменьшает шанс на успех? Случайность, небрежность, преднамеренность?» Последнее главный конструктор отвергал, но и совсем сбросить со счетов не мог. Неожиданно услышанный разговор насторожил. Откровенничали между собой испытатели: «Вот мы стреляем по Луне, а где она, Луна-то? Где-то внизу, под ногами. Непривычно это — стрелять по объекту, который находится на обратной стороне Земли?»

Королев распорядился — завтра же всем стартовикам прочитать популярную лекцию на тему: «Как лететь к Луне, что такое небесная механика и какие законы учитывает космическая баллистика».

Однако истинная причина была в ином. Определить ее поначалу мешало то обстоятельство, что обломки взрывающихся ракет разлетались по огромной территории. Собрать их, исследовать было очень трудно. И все-таки кое-что «нащупали». Виной всему оказались резонансные колебания, в результате чего и происходило разрушение ракеты. Поиском решения этой проблемы занимались видные ученые М. В. Келдыш, А. Ю. Ишлинский, Г. Н. Петров. Руководил исследованиями сам Королев. В результате приняли предложение практика Л. А. Воскресенского, простое в реализации и ставшее весьма эффективным, — установка специальных демпфирующих[1] устройств.

8 ноября американцы предприняли еще одну попытку запуска, но и «Пионер-2» постигла участь его предшественника. За океаном торопились, однако к следующему пуску мы подошли первыми: на Байконуре старт готовили на 4 декабря, на мысе Канаверал — на 6-е. НО и на этот раз удача отвернулась и от нас, и от них. Авария на «семерке» случилась на 245-й секунде, и уже по иной причине, а у американцев повторилось то, что было раньше: развить нужную скорость их ракета не смогла.

Очередные приготовления на Байконуре совпали со встречей Нового, 1959 года. Королев требовал от всех полной собранности и внимания. Запуск планировался на 2 января. Комплексные испытания прошли успешно, если не считать одного «боба». Неисправность быстро устранили. За несколько часов до пуска началась морось. Противная для стартовиков и опасная для ракеты. Это злило Королева. Потом он скорее почувствовал, нежели увидел перемену погоды. Начали падать редкие снежинки. Они то медленно кружились, то летели над застывшей степью, то взмывали вверх. Стало тихо. Небо вызвездило.

Неприятности начались непосредственно перед пуском. Хронометры отсчитывали последние минуты, когда не прошла команда на отвод фермы обслуживания. Тридцатиметровая стальная громадина, которая должна была отойти от ракеты и опуститься на специальную платформу, оставалась на месте. Отказали электромоторы.

Королев помрачнел. Срывался замысел, так долго и трудно решаемый многими конструкторскими коллективами. Время, которое замедлялось в предстартовый момент, вдруг словно заторопилось, оставляя все меньше и меньше минут на размышления. Заместитель Королева по испытаниям Л. А. Воскресенский дает команду продолжать отсчет и предлагает снять упор и отвести ферму, готовую упасть набок. Это был рискованный и опасный по последствиям шаг, продиктованный отчаянием. Так казалось. Королев слушал молча и сосредоточенно. Предложения и суждения вправе высказывать каждый. Окончательное решение — за техническим руководителем.

Королев понимал, какая ответственность лежит на нем. Перед ним был стартовый комплекс, который через считанные минуты мог превратиться в кладбище бетона и металла. Перед ним были люди, которые уже давно не знали передышки в работе и поверили, что сегодня они завершат задуманное. Перед ним был хронометр, который неумолимо вел отсчет. Но была еще минута. Одна минута — большего не оставалось на размышление.

Они стояли друг против друга — приземистый, плотный Королев и высокий, худощавый Воскресенский, два «технаря», на долю которых выпало решать. Каждый глубоко сознавал степень ответственности и, не полагаясь на собственное видение проблемы, внимательно вникал в контраргументы другого, мысленно оценивая их.

— Продолжайте начатое, — прохрипел Королев.

Ни на секунду не теряя чувства ответственности, он умел быстро и грамотно оценивать обстановку. В этот день ракета ушла к Луне. На этот раз получилось. Промазали немного, но вторую космическую скорость получили, систему управления проверили, от разрушительных резонансных колебаний избавились… Словом — удача.

Лишь через три месяца, заменив ракету «Тор-Эйбл» на «Юнону-2», американцы смогли пройти нашим маршрутом, но их промах был в десять раз большим.

16 июля еще одна «проба». Заправщики что-то напутали с горючим, залили в баки топливо не той плотности, пришлось сливать. Старт отодвинулся на два дня. Поначалу все шло нормально, думали, на этот раз попадем точно в цель, хотя уж очень непривычно выглядела эта стрельба. И снова неполадки на борту сорвали программу, аварийный подрыв ракеты поставил точку…

Два месяца изнурительной работы. Запланированный на 9 сентября пуск сорвался. Повторная попытка 12-го была успешной. Космический аппарат достиг Луны, обозначив наш приоритет вымпелами у кратера Архимед. 4 октября так же успешно стартовал еще один «лунник». Он сфотографировал не видимый с Земли «затылок» ночного светила. Это была большая победа отечественной науки и техники.

Заканчивался последний день 1959 года. Опустели этажи ОКБ, но сам Главный продолжал работать. Генерал Тюлин вошел в кабинет, чтобы поздравить товарища с наступающим Новым годом. Сергей Павлович не скрывал удивления:

— Не ожидал в такой час. Нормальные люди уже поглядывают на праздничный стол.

— Выходит, мы не такие. Едешь в Москву? — спросил Тюлин.

Королев взглянул на часы и завел разговор о пусках, планируемых на начало года. Потом резко поднялся:

— Подожди секунду! — Он вышел в маленькую комнату за кабинетом и вернулся с двумя бутылками шампанского: — Это тебе, французское. Напиток королей! Ничего не спрашивай, потом объясню.

Теперь о шампанском. Известный во Франции и департаменте Марна винодел Анри Мор в кругу друзей обсуждал рождение в России «рукотворной Луны», нашего первого спутника.

«Я убежден, что человек никогда не увидит обратной стороны ночного светила. Не согласны? Предлагаю пари, ставлю тысячу бутылок лучшего королевского шампанского!»

Это был конец 1957 года. А в конце 1959-го в Россию из города Труа пришла необычная посылка. Она адресовалась тем, кто сумел «показать» людям обратную сторону загадочной и таинственной Луны. Посылка долго блуждала «по инстанциям», «теряла в весе» и все-таки какая-то часть попала в ОКБ-1. Что было примерно таким же чудом, как и сами королёвские «лунники»…

С ЧЕЛОВЕКОМ НА БОРТУ

Проект «ВР-190». — Мечта и логика. — Барьеры, которые надо перешагнуть. — Военное начало. — Последние шаги к «Востоку»

Как-то в самый разгар спора с журналистами с улыбкой человека, уставшего объяснять банальности, словно в последний раз, по складам для особо непонятливых Королев разъяснил:

— Я закодирован на безумный интерес к космосу. Я болен всякого рода замыслами и проектами, я болен историей. Мне все интересно: и как думал Коперник, и как фантазировал Циолковский, и как делал расчеты Мещерский… Можете назвать это азартом, но я полагаю, что здесь совсем иное. Я устаю от рабочей беготни, бесконечных звонков и совещаний, но одно из главных счастливых состояний — читать и думать, иметь возможность жить в своем режиме. И «корячиться» могу, когда идут испытания, и тороплю жизнь, хотя знаю, что завтра уже всё, конец… Он есть у всего: у мечты, у задуманного изделия, у жизни. Послать человека сначала в облет Земли, а потом и в дальний космос, надолго — это великая мечта и великая задача. Я так понимаю: когда реально себе отдаешь отчет, чего ты хочешь, сколько у тебя времени и сил на реализацию, — это и есть оптимизм…

И еще об одном феномене Королева. Если внимательно посмотреть на даты вносимых им предложений, на сроки фактического начала работ по тому или иному проекту, на числа, месяцы и даже годы принятия официальных решений, можно заметить порой весьма значительную разницу во времени. Королев тонко чувствовал скрытые возможности техники, умел увязывать, казалось бы, совсем несхожие проблемы, подчиняя все это единому замыслу тех, кто его хорошо знал, кто многие годы работал с ним.

— Будущее космонавтики многовариантно, — говорил он. — Его можно угадать, можно нарисовать взглядом романтика, а можно и спрогнозировать с большей или меньшей степенью точности. Единственно, чего нельзя, — это предписать далеко наперед, каким ему быть. Время способно вносить поправки…

Итак, с человеком на борту. Эта программа имела свою предысторию. И, в частности, «Проект ВР-190». Он так и остался проектом, хотя был продуман, просчитан, вычерчен. До металла дело не дошло. Вероятно, потому, что датирован он 1946 годом. Собственно, ради самой этой даты я и веду разговор о нем.

Так вот, в послевоенном 1946 году в стране был создан один из научно-исследовательских институтов по ракетной тематике. В него вошли талантливые инженеры и конструкторы. Был среди них и уже знакомый нам Михаил Клавдиевич Тихонравов — страстный последователь идей К. Э. Циолковского. Группа, которую он возглавлял, разработала компоновочную схему высотной кабины для полета человека (а точнее — экипажа из двух человек) на высоту 150–200 километров. Кабина называлась «ракетным зондом», а сам проект «ВР-190».

Авторы проекта понимали, что для реализации их замысла необходимо найти путь к достижению космической скорости. Имевшиеся в то время ракеты вселяли надежду на успех. Но для этого требовалось подобрать наивыгоднейшую их комбинацию: «одиночка» потянуть не могла. Тихонравов и его сотрудники нашли вариант компоновочной схемы. Это была идея «пакета» — несколько последовательно соединенных ракет, которые, отработав, выпадают из связки, но выводят головную часть на орбиту искусственного спутника Земли. В июне 1948 года Тихонравов подготовил доклад, в котором обосновывал этот замысел. Решить вопрос о целесообразности публичной защиты идеи должен был академик А. А. Благонравов. Много лет спустя Анатолий Аркадьевич рассказал такую историю:

— Я прочитал тезисы Михаила Клавдиевича. Это было очень интересно. Но и очень смело. Обстановка в те годы — сами знаете: политический шантаж США, имеющих атомную бомбу, начало «холодной войны», нескрываемые угрозы сблокировавшихся империалистических государств… Нам нужно было иметь свое атомное оружие и средства его доставки. Сложная международная обстановка не давала нам времени на раскачку. Она торопила. Проблемы стояли сложнейшие, а тут — идеи космоса, полет человека на ракете… Признаюсь: отклонил я этот доклад, хотя и понимал всю перспективность задуманного. Ночь после того не спал, думал, терзался. Наверное, так и не прозвучал бы он на нашей сессии, если бы не упорство Тихонравова. После повторного натиска я не устоял…

Тихонравов выступил. Мнения слушателей разделились: одни иронизировали по поводу неуемной фантазии автора и говорили: «Нашли чем заниматься». Другие проявили живейший интерес к проблеме «пакета ракет». Среди тех, кто заинтересовался проектом, были С. П. Королев и Ю. А. Победоносцев. Особенно — Королев, ибо он давно терзался подобной идеей.

В 1956 году Михаил Клавдиевич перешел работать в КБ, возглавляемое Королевым.

Еще до этого система вертикальных пусков «академических» ракет была отлажена, «собачью» линию космонавтики предполагалось продолжить, а впоследствии послать в полет за пределы атмосферы человека. У такой схемы было два существенных недостатка: малое время для наблюдения и малое время нахождения в невесомости. И тем не менее в 1955–1956 годах вопрос о возможности проведения вертикальных пусков с человеком считался почти решенным, оставалось только утвердить схему безопасного возвращения пилота на Землю. Вариантов систем посадки было несколько: тормозные щитки, парашют, «крыльчатка» и другие. Сам Королев отдавал предпочтение «вертолетной» схеме посадки. Парашютной технике он почему-то не доверял, считал, что она не способна обеспечить эффективное управление «точкой» посадки — возвращение в заданный район. В спорах с коллегами парашюты иногда пренебрежительно называл «тряпками».

Проект полета человека на ракетном аппарате по баллистической траектории на большую высоту просуществовал недолго. Затраты времени и средств на проектирование и разработки, как и трудности осуществления, для баллистического и орбитального вариантов были соизмеримы, а отдача от орбитального полета была много выше. Королев настаивал на этом варианте. Первоначально в группу проектировщиков входили пятнадцать молодых инженеров, был среди них и будущий космонавт К. П. Феоктистов.

Работа эта воспринималась неоднозначно, ее противники утверждали, что браться за пилотируемый спутник преждевременно, что надо идти по пути создания «автоматов» различного назначения и размеров, накопить опыт и уже потом переходить к более сложным проектам. При этом в качестве доводов приводилось то, что кроме объективных трудностей силами лишь одного КБ проект пилотируемого аппарата реализовать не удастся. Велись споры и по этапам программы. Одни предлагали сначала создать крупный, на несколько тонн, автоматический спутник; другие считали, что отработку возвращения на Землю нужно начинать со сравнительно небольших автоматических автоматов.

Королев понимал, что споры вокруг и самой идеи, и возможных вариантов ее реализации могут быть бесконечными: уточнения, предложения, критика, одобрение, возвращение на круги своя… Нужно было четко сформулировать задачу. Королев сформулировал ее так: «Создать пилотируемый спутник, который после выведения на околоземную орбиту мог бы совершить по ней полет от одного витка до нескольких суток и возвратиться на Землю. На борту должен быть человек, с тем чтобы провести исследование его самочувствия и работоспособности в условиях космического полета, а также некоторые научные наблюдения и эксперименты». В основе осуществления такого проекта, по убеждению Королева, лежали следующие необходимые условия: надежность ракеты-носителя, конструкция самого корабля, системы управления, спуска и приземления, обеспечение жизнедеятельности космонавта.

Самой трудной и ответственной задачей главный конструктор считал благополучное возвращение пилота из космического полета.

Со своей программой Королев вышел на Совет главных конструкторов. Разговор получился острый. Насыщенный специальными терминами, цифрами, формулами, он исключал общие рассуждения. Собравшимся не приходилось долго пояснять свои мысли: они давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова. Но были и жаркие споры, после которых расходились, так ничего и не решив.

Через какое-то время собирались снова. Не было экстаза, не было сверхозарений, не было неожиданных идей, которые вдруг опрокидывали все то, что было раньше. Разговор обычно начинался с середины и стороннему наблюдателю чаще всего представала такая картина: сидят люди и мирно беседуют. Они привыкли к такого рода работе, и технология ее им была хорошо известна. Основную идею они (Королев, Глушко, Пилюгин, Кузнецов, Рязанцев, Бармин) решали методом последовательных приближений.

После таких совещаний Королев давал задание бригадам: аэродинамикам, прочнистам, весовикам. И первая схема компоновки — пока общий вид, но близкий к тому, что будет. Еще не все смежники представляют, что им «повесят», но они догадываются. И довольно точно представляют себе общий замысел. Это как на фронте: солдаты всегда безошибочно узнают о готовящемся наступлении.

Баллистическими расчетами активного участка траектории, участка выведения носителя и, что еще важнее, расчетами космических траекторий, эволюцией орбит, расчетом траекторий спуска в атмосфере, начиная с первого спутника, занималась группа Д. Е. Охоцимского из Отделения прикладной математики Академии наук, в распоряжении которой имелась мощная по тем временам вычислительная машина БЭСМ-2, находившаяся в Институте прикладной математики им. Светлова. Расчеты осуществлялись и в НИИ-4, входящем в систему Министерства обороны, и в самом ОКБ Королева. Над проблемой управления ориентацией во время орбитального полета работали три центра: первый — уже упоминавшееся Отделение прикладной математики. Эта группа получила интересные результаты, взяв «лунную» идею из замечания академика П. Л. Капицы: «Чего спутник ориентировать? Луна ведь на Землю ориентирована постоянно!» Действительно, такой подход выглядел достаточно привлекательно: для ориентации используются свойства гравитационного поля, нет затрат энергии, однако главный недостаток такого подхода: возможна лишь единственная ориентация — ориентация на центр Земли. Вторую группу возглавил А. И. Лурье из Ленинградского политехнического института. Она разрабатывала теорию маховиков. Это были красивые, но, к сожалению, надуманные результаты, не повлиявшие на создание реальных систем. Третьим центром был НИИ тепловых процессов (бывший РНИИ), где Королев еще в 1937 году занимался проблемами управления. Работа была поручена будущему академику Б. В. Раушенбаху, которого Королев хорошо знал. Раушенбаху и Е. Н. Токарю удалось избежать ошибки группы Лурье, они не просто увлекались теорией, но разрабатывали проект конкретной системы, обосновывая ее инженерной логикой. Им и были заданы весовые и габаритные характеристики, моменты инерции, запасы энергетики и прочее. Для управления ориентацией они решили использовать маховик, все получалось просто и надежно, но выяснилось, что нет электродвигателя с соответствующими характеристиками. И тогда Е. Н. Токарь, уяснив, что для требуемого мотора важен не коэффициент полезного действия, а пусковой момент, разработал новый тип электромотора. Токарь также придумал «гироорбиту», своеобразный вариант гирокомпаса и аналог гировертикали.

Но это была лишь часть сложнейшей задачи. В те годы многие специалисты не представляли, как можно затормозить и спустить с орбиты аппарат, движущийся со скоростью 8 километров в секунду (25 скоростей звука!), чтобы он не сгорел при входе в плотные слои атмосферы. Из газовой динамики было очевидно, что у лобовой части аппарата должна возникнуть плазма с температурой 6—10 тысяч градусов. Как отвести тепло, чтобы аппарат не сгорел, — это был вопрос вопросов, и в реальность решения его в ближайшие годы многие просто не верили.

Королев был готов к атакам скептиков. Он знал: во всяком новом деле отрицательные стороны выявить легче, положительные — труднее. Удачи — они всегда у всех на виду, промахи проявляются потом. А путь вперед виден не каждому. Бывало и так: кто больше всех упрямился, кто отрицал возможность навязываемого ему решения, вдруг находил блестящую идею. Такой идеей стала форма корабля, вернее, возвращаемой его части. Условия ставились такие: достаточный объем для размещения космонавта, хорошая устойчивость на спуске и как можно меньшая масса теплозащиты. Рассматривались разные конфигурации: конус с различными углами раскрыва и радиусами затупления, обратный конус, зонт, закругленные цилиндры, полусфера. Анализируя все эти варианты, вдруг поняли: а почему собственно, не «взята на учет» полная сфера? Прикинули все «за» и «против» и остановились на этом варианте.

Сегодня такое решение может показаться тривиальным, тогда же оно не только упрощало задачу теплозащиты, но и позволяло выиграть время. Сфера была продута и просчитана, как говорится, вдоль и поперек. Любая другая форма спускаемого аппарата потребовала бы проведения множества аэродинамических исследований, создания специальных методов расчета.

Впрочем, идея сферы тоже поначалу отвергалась в самом проектном отделе. Мудрый Михаил Клавдиевич Тихонравов понимал свою задачу руководителя так: собрать в кулак помыслы, волю, опыт многих людей и направить их к одной цели. Случалось, он говорил:

— Перечеркнем все и начнем считать заново.

Ему возражали:

— Возвращаемся к тому, что уже было, Эс-Пэ такое не любит.

— Это потому, что нас губит приверженность старой схеме. Забудем ее. Начнем все сначала. И не надо кивать на Сергея Павловича.

— Теряем время, а движения нет, — твердили упрямцы.

Добродушный и мягкий Тихонравов «закручивал гайки», а проект, как казалось молодым инженерам, трещал по швам. Но Михаил Клавдиевич знал, что они уже идут к новому решению, только это новое пока не прояснилось. Еще немножко — и все встанет на свои места.

Немножко… Барометр поиска метался как в неустойчивую погоду: то в одну сторону зашкалит, то в другую. Бывало, всем казалось, что зашли в тупик, все споры напрасны. Но идея уже была ясна, и вопреки обычаю ее никто не оспаривал. Расходились молча. Теперь в сознании каждого было убеждение: надо делать так, и только так.

Окончательные решения по всем вопросам принимал Королев.

Тихонравов позвонил ему и сказал:

— Сергей Павлович, хотелось бы показать, что мы предлагаем.

Главный конструктор ждал этого звонка и назначил встречу на утро следующего дня. Тихонравов взял с собой Феоктистова.

«Помню приемную Сергея Павловича со старинными напольными часами. Качался маятник, и стрелки показывали около 10 часов. Вошли в кабинет. Это была довольно просторная комната с тремя окнами. В дальнем углу стоял письменный стол Королева, тоже старинный, на лапах. Вещей и книг на столе, как и в кабинете, было очень мало. У стены напротив окна — длинный стол, крытый зеленым сукном, во всю стену — шкафы. Помню, что день был очень ясный. А может, так мне кажется теперь, — рассказывал Константин Петрович Феоктистов, — потому что потом в этом кабинете мне большей частью доводилось бывать вечерами или, по крайней мере, в предвечерние сумерки. Сергей Павлович встал из-за стола, подошел к нам, пожал руки. Встали мы втроем возле стола, расстелил я свои листы ватмана и миллиметровки на сукне (чем прижать не нашлось, и Сергей Павлович и Михаил Клавдиевич придерживали листы руками). Стал излагать… На листах были графики с изменением различных параметров траектории спуска во времени — перегрузки, скоростной напор, тепловые потоки. Наброски компоновки корабля — размеры основных отсеков: где кресло, где приборные панели, основные блоки оборудования, люки и иллюминаторы…»

Королев одобрил сделанное проектантами и особое внимание обратил на весовые характеристики. Двухступенчатая ракета, которая вывела первый спутник, могла поднять аппарат массой около полутора тонн. Этого было явно недостаточно. Оценки трехступенчатого носителя обещали доставку на орбиту аппарата массой 4,5 тонны. Четыре с половиной тонны — это не так уж и мало, но и не слишком много, если учесть, что ОКБ работало над принципиально новой конструкцией.

— Шар — это хорошо. Очень даже хорошо. Для нас очень знакомое дело, — говорил Королев. — Но необходимо тщательнейшим образом просчитать, каковы будут воздействия на пилота. Не тяните с этим…

Расчеты показали, что при баллистическом спуске при входе в атмосферу под углом 2–3 градуса перегрузки составят не более 9—10 единиц, причем продолжительность таких перегрузок будет длиться не более минуты. Согласно экспериментальным исследованиям авиационных медиков, проведенным еще в 40-х годах, для тренированных летчиков такое вполне допустимо. При старте и разгоне ракеты перегрузки получались и того меньше.

Волновала главного конструктора и проблема теплозащиты. Материал, противостоящий высоким температурам, нашли, но сама «обмазка» получалась тяжелой, «съедала» много веса, что затрудняло поиск приемлемых компоновочных и конструкторских решений.

Поздно ночью Королев ехал из КБ домой. На улицах было тихо, и это располагало к размышлениям. Он гнал от себя рабочие мысли, давая себе клятву: о делах — завтра. Но все же продолжал думать о прошедшем дне и тех проблемах, которые выдвигало создание пилотируемого космического корабля. Теплозащита не давала ему покоя — ведь человека посылаем!

Встречи с Тихонравовым стали ежедневными, замы, отвечающие за те или иные работы, тоже присутствовали на этих «сходках». После многочисленных обсуждений в ноябре 1958 года Королев представил проект на Совет главных, который должен был принять решение об основном направлении работ на ближайшие годы. С самого начала обсуждения Королев настаивал на орбитальном полете. И убедил. Совет главных конструкторов утвердил предложение ОКБ-1 и принял решение о начале опытно-конструкторских работ по этому проекту.

Биография Сергея Павловича Королева с ее удивительными коллизиями, равно как и деяния главного конструктора первых ракетно-космических комплексов, вряд ли будут понятны во всей полноте, если ограничиться лишь изложением событий и фактов без привязки их ко времени — не вообще, а к конкретным календарным датам: дням, месяцам, годам. Тогда многое в событиях минувшего времени предстанет совсем в иных красках и тонах.

Едва человечество перешагнуло середину двадцатого века, как военно-политическое руководство США заявило: «Кто контролирует космос, тот контролирует и Землю». Мысль вроде бы вполне ясная, если толковать ее как некую перспективу. А если вернуться к концу 50-х годов и попробовать осмыслить слово «контролировать» с возможностями того времени? Здесь все упиралось в гриф «Совершенно секретно», не снятый с некоторых документов и по сей день.

От знающих людей мне доводилось слышать, что космический аппарат, получивший позднее обозначение «Восток» и имеющий несколько модификаций, стал пилотируемым кораблем в силу определенных случайностей. Вначале он замышлялся как спутник военного назначения, а попросту — разведчик, был оснащен фотоаппаратами, другим специальным оборудованием и спускаемой капсулой для возвращения отснятой пленки на Землю. Работа над спутником такого типа была в разгаре, когда Королева осенила мысль: если «выбросить» всю эту громоздкую и тяжелую «начинку», то в спутник можно посадить пилота. Вес и габариты позволяли это сделать. Ну а все остальное было, как говорится, делом техники.

Такова версия. Она в основе своей не слишком отличалась от того, что можно найти в записках Королева в правительство, в закрытых постановлениях ЦК и Совмина. Однако кроме версии существуют и документальные факты.

Как-то в беседе с М. К. Тихонравовым Королев посетовал: «Если военные не дадут нам работать по двум направлениям, они прежде всего накажут себя». «Пожалуй, — согласился тот. — Надо доказывать, не слезать с них». «Аксиому доказывать?» — сердился Королев. Оба они были убеждены, что есть две линии развития космонавтики: сугубо научная — исследование околоземного пространства и небесных тел, и военная — создание аппаратов для высотных наблюдений, разведки, дальней связи, навигации и т. д.

А что думали сами военные? Ответить на этот вопрос мог один из «причастных» — генерал Максимов, который в свое время работал военпредом в ОКБ Королева. С Александром Александровичем Максимовым, генерал-полковником, начальником Главного управления космических средств (ГУКОС) я был знаком давно. Знал хорошо и его предшественников на этой должности — генерал-полковника Андрея Григорьевича Карася и генерал-лейтенанта Керима Алиевича Керимова. Часто встречался с ними на полигонах, НИПах, в Центре управления, на заседаниях Госкомиссии, в неофициальной обстановке тоже. Лишних вопросов не задавал, хотя при откровенных служебных разговорах присутствовать доводилось. При очередной встрече Максимов показал мне любопытный документ — докладную записку Королева министру оборонной промышленности Устинову. В ней шла речь о создании спутника массой до трех тонн, который мог бы возвращаться на Землю, и орбитального модуля для длительного пребывания в космосе одного или двух человек. Датирован этот документ 26 мая 1954 года.

— Это была военная программа? — спросил я, удивленный датой. Ведь ракеты Р-7 тогда еще не было.

— А ты представь время, — ушел от прямого ответа Александр Александрович. — Кстати, о термине «холодная война» можно поспорить. Война была горячей. Только без огня. Конкуренция — тоже война. Жестокая. И хотя пушки не стреляли, их производили, и много…

Меня интересовала военная сторона космических программ. В зарубежной печати много писали о боевых, ударных, противоспутниковых, разведывательных системах. Все это делалось у «них». А у нас? Максимов как-то пообещал: «Уйду на пенсию, расскажу и воспоминания напишу, если сумею. Глядишь — все грифы снимут к тому времени».

Обещание он сдержал. Мы встречались у него на даче, в Челюскинской, что по Ярославке. Рассказывать Александр Александрович умел, и память у него была отменная. Да только поведать о многом не успел: сердце боевого генерала вдруг остановилось прямо на дачной платформе.

И все-таки ход и последовательность событий того времени установить удалось.

Итак, летные испытания Р-7 еще не начались, а Королев обращается с конфиденциальным письмом к академику М. В. Келдышу, в котором просит поддержки перед военными и правительством в подготовке специального постановления Совмина. В письме не было прямого упоминания о разведке из космоса, однако сама идея прослеживаетстя довольно четко:

«…Имеется возможность приступить к разработке специализированного варианта ориентированного ИСЗ… с постоянной ориентацией на Землю… Проблема спуска с ИСЗ кассеты принципиально разрешима современными техническими средствами. Эскизные проработки по созданию аппаратуры для фотографирования земной поверхности… указывают на возможность создания такой аппаратуры, обеспечивающей получение снимков, удовлетворяющих различным целям…»

Подумав, он слово «различным» заменил на «научным». Аналогичную записку, но уже без исправления (ее и показывал мне генерал Максимов) Королев направил Д. Ф. Устинову. Идея использования космоса для обороны притягивала главного конструктора, как может притягивать только будущее. Он часто общался с военными, понимал, что реализация подобных замыслов чрезвычайно сложна, но возможна. Нужны лишь поддержка и заинтересованность. Вот здесь-то и возникали препоны. «Да, здорово придумано, да, забавно», — говорили те, кому, казалось бы, ухватиться за предложение конструктора, торопить его, помогать. Но скепсис был непреодолим. Записка Устинову пролежала «под сукном» года полтора, а то и больше. Правительственное постановление по ней было принято лишь в январе 1956-го.

Поскольку спутник-шпион был сверхсекретным объектом, на борту спутника устанавливалась система самоликвидации — на случай подрыва при аварии, преждевременного схода с орбиты либо иных нерасчетных режимов работы. Предусматривались и специальные средства «защиты информации», а также радиомаяки — приборы, облегчающие поиск спускаемой капсулы в районе приземления.

Если учесть, что работы над космическим разведчиком начались в 1956 году, когда еще не был запущен первый спутник, можно представить, сколь сложной была проблема создания системы ориентации такого аппарата. Ведь для фотографирования поверхности Земли и получения снимков высокого качества требовалось постоянно «держать» летательный аппарат в строго фиксированном положении в орбитальной системе координат, так, чтобы одна из осей была точно направлена на Землю. И это было сделано — впервые в космической технике, на базе принципиально новых оптических и гироскопических датчиков и системы микродвигателей многосопельной конструкции.

Не менее сложной была и задача обеспечить заданный тепловой режим на борту спутника (с точностью до одного градуса), от чего зависели работа фотоаппаратуры и качество съемки. А ведь диапазон колебаний температур в космосе достаточно велик.

Два года ушло на проектные проработки, исследования, выбор компоновочной схемы, состава и принципов взаимодействия бортовых систем, их рабочих, весовых и габаритных характеристик. Летно-конструкторские испытания подтвердили правильность принятых инженерных решений. К середине 1961 года спутник был изготовлен, прошел все наземные стендовые отработки. Однако доводки продолжались, добавлялась специальная аппаратура, логические системы, новые источники питания.

Итак, спутники фоторазведки требовали решения двух весьма непростых задач: строгая ориентация объективов фотоаппаратов на Землю для ведения съемок заданных районов территории «вероятного противника» и возвращение отснятой пленки. Тормозной импульс для схода спутника с орбиты также было необходимо подать, когда тот сориентирован надлежащим образом. Ну и, конечно же, возвращаемый контейнер не должен был сгореть в плотных слоях атмосферы. Проблема определения толщины и распределения теплозащитного слоя упрощалась тем, что имелся опыт, полученный в ходе летных испытаний головных частей межконтинентальных баллистических ракет. С ориентацией обстояло сложнее. Мало того что фоторазведчик должен быть очень точно ориентирован вдоль траектории полета во время экспозиции, одновременно фотопленка должна протягиваться с определенной скоростью, чтобы изображение не оказалось смазанным.

Для большей надежности решили продублировать посадочный режим. Так родилась идея аварийной системы ориентации, предполагающей ориентацию продольной оси спутника на Солнце. Прикинули, что и как. «Направление приложения тормозного импульса в данном случае будет неопределенным, но сесть можно», — заключили специалисты. Первый спутник (он имел шифр «объект „Восток“»), оснащенный солнечной системой ориентации в качестве резервной, был запущен 15 мая 1960 года. Это был во многом странный полет. Находясь на космодроме, Королев и управленцы отслеживали телеметрическую информацию и обнаружили, что исчез параметр ОСГ (обороты сканирующей головки инфракрасной вертикали), явный признак того, что «сдохла» основная система ориентации. Но что именно — сам датчик или его двигатель? Пришли к выводу, что отказал двигатель сканирующей головки. Королев позвонил с полигона в Москву и предложил совершить посадку на аварийной системе ориентации. Группа анализа в Москве оспорила это предложение. Королев приказал отправить в Москву ВЧ-грамму с подробным изложением обстоятельств. Вопреки его предложению решено было садиться на основной системе. На борт спутника была выдана команда на включение тормозного двигателя, а спутник улетел в неизвестном направлении. В газетах же уклончиво сообщили об «успешном эксперименте по переводу спутника Земли на новую орбиту».

Константин Давыдович Бушуев, первый заместитель главного конструктора, о том полете рассказывал так:

«Мы возвращались после сумасшедшего по напряженности дня. Не доезжая примерно квартала до дома, Сергей Павлович предложил пройтись пешком. Было раннее утро. Мы медленно шли по тротуару. Сергей Павлович возбужденно, даже с восторженным удивлением продолжал говорить о ночной работе. Я что-то поначалу не очень понимал его восторгов: работа-то была неудачной, корабль к Земле вернуть не удалось. А он без всяких признаков огорчения увлеченно рассуждал о том, что это первый опыт маневрирования в космосе, переход с одной орбиты на другую “Надо овладеть техникой маневрирования, это же имеет большое значение для будущего! А спускаться на Землю, когда надо и куда надо, наши корабли будут, как миленькие будут. В следующий раз посадим обязательно”».

19 августа того же года был совершен второй полет, ситуация повторилась, но на этот раз сработала система солнечной ориентации, и спутник удалось посадить. Стали разбираться и выяснили, что в космическом вакууме (давление 0,0000001 атмосферного) шестеренки двигателя стирают друг друга из-за вакуумной самосварки и последующего отрыва частиц металла. В наземных испытаниях, где достигался лишь «технический вакуум», в десять тысяч раз меньший, ничего подобного не происходило. Надо было решать, что же делать с дальнейшей программой полетов и шестеренками, «съедающими» друг друга за час.

Как всегда в подобных случаях, Королев собрал на совещание в ОКБ лучших специалистов по трению. Вместе с Раушенбахом работал некий Пец, выпускник физтеха, человек способный и рассудительный. Его и направил Борис Викторович к Сергею Павловичу. Спустя некоторое время Пец возвращается совершенно удрученный, а следом звонит разгневанный Королев:

— Вы кого прислали на совещание?

— Пеца, — спокойно ответил Раушенбах.

— А кто он такой?! — кричал в трубку Королев. — Что он знает, что умеет?

— Толковый парень, знающий.

В трубке раздались короткие гудки.

Что же произошло в кабинете главного конструктора? Пец рассказал следующее.

На совещании обсуждали программу исследований в условиях, максимально приближенных к реальным Поступали предложения по использованию новых материалов для шестеренок, предлагалось наносить на них специальное покрытие, были и другие варианты. Когда подошла очередь Пеца, он рассказал анекдот.

…В одном городе все завшивели. Собрались ученые мужи, стали обсуждать, намечать разного рода программы — по изучению экологии вшей, созданию хитроумных ловушек, разработке репеллентов и т. д. А ведь надо было всего-то регулярно ходить в баню!

Его «вшивая теория» вызвала единодушное возмущение аудитории. Пуще других бушевал Королев. А предложение было очень простое — поместить двигатель в кожух, уплотнение сделать чисто символическое, с зазорами по осям почти в пару миллиметров, и внутрь положить ватку, пропитанную какой-либо испаряющейся смазкой. Это и создаст требуемый технический вакуум.

Поостыв, Королев снова позвонил Раушенбаху:

— Пришлите мне вашего Пеца, я хочу кое-что уточнить…

В конце концов была принята некоторая комплексная программа по доработке инфракрасной вертикали, и удачный полет со штатной системой ориентации удалось совершить только в 1962 году. В сообщении ТАСС спутник был «спрятан» под названием «Космос-4». Его полет продолжался трое суток, но информационная ценность снимков была оценена по достоинству. Стало ясно, что с помощью космической техники можно вести фотографическую и радиотехническую разведку, обнаруживать с орбиты места расположения радаров противовоздушной, противоракетной и противокосмической обороны на контролируемых из космоса территориях, а также «засекать» пуски баллистических ракет.

Первый ориентируемый спутник проходил в технической документации под кодовым названием «Зенит». Он был оснащен тремя фотокамерами, одним топографическим аппаратом и приборами радиоразведки. Объективы фотоаппаратов с фокусным расстоянием 1 метр обеспечивали разрешающую способность снимков 10–12 метров в полосе фотографирования 180 километров (высота орбиты 200 километров), запас пленки каждого аппарата позволял отснять полторы тысячи кадров, ведя съемку короткими или длинными сериями. Отснятая пленка возвращалась на Землю в спускаемом аппарате (капсуле) вместе с фотоаппаратурой.

Добавив «семерке» третью ступень и получив возможность выводить на орбиту тяжелые спутники, Королев задумал серию унифицированных космических аппаратов: фоторазведчиков «Восток-2», «Восток-4» и пилотируемых — «Восток-1», «Восток-3». Для запуска человека было решено использовать схему неориентированного орбитального полета, а потому от систем, требующих строгой ориентации в течение всего полета, отказались. Управленцы убедили Королева, что для проведения пилотом медико-биологических экспериментов этого достаточно. Для выполнения посадки предлагалось использовать троированную аварийную систему солнечной ориентации (АСО). Готовя систему, разработчики сообразили, что нельзя называть ее «аварийной». Объяснили Королеву: мол, начальство не поймет, слово «аварийная» моментально доведет кое-кого до прединфарктного состояния. Главный счел довод резонным. Слово «аварийная» заменили на «автономная», хотя по сути это была бессмыслица, зато сохранялась привычная аббревиатура — АСО.

Троированная система солнечной ориентации работала по схеме голосования «два их трех»: в качестве истинного сигнала принимался тот, который соответствовал совпадению любых двух. Система работала хорошо, пробный полет корабля-спутника прошел без замечаний, посадка тоже была удачной. И вот тут главный конструктор, обрадованный и воодушевленный, принимает смелое решение: готовит зачетные пуски без доработок. Причин на то было две. Первая: каждая новая мысль проектантов и конструкторов — это не просто новая линия на чертежах или какое-то добавление к схеме, это порой целая цепочка изменений, которые должны быть согласованы со всеми создателями новой техники, включая другие предприятия и заводы. Вторая: решение Королев принимал так, что у всех причастных было ощущение, что оно общее, коллективное. Но так только казалось. На самом деле весь груз ответственности он брал на себя, проявляясь при этом как универсальный инженер, грамотный технолог, конструктор, производственник, экономист и политик.

Итак, проекты были подготовлены на все четыре спутника (срок функционирования фоторазведчиков составлял один месяц, и, в отличие от пилотируемых, они оснащались солнечными батареями), а изготовление началось с «Востока-1» и «Востока-2». Заранее готовился и проект официального сообщения. Текст получался достаточно пространный и содержал примерно следующее: «…В течение многих лет в СССР велись работы по запуску ракет-носителей… Были проведены эксперименты по запуску в космос собак…» и т. д. и т. п. Все в целом были довольны, но Михаил Клавдиевич Тихонравов, один из главных соавторов проекта и поэт в душе, стал категорически возражать: «Нельзя в сообщении о первом полете человека в космос писать о каких-то собаках и обзывать почти сказочный космический корабль „кораблем-спутником № 6“! Надо как-нибудь романтичнее, например, „Восток“…». «Как „Восток“? — последовало испуганное возражение. — Это ведь условный шифр сверхсекретного изделия!» И все же мудрость взяла верх: «Восток» остался «Востоком», а военные фоторазведчики были переименованы в «Зениты».

Однако прежде чем в космос отправился корабль с человеком на борту, Королеву и его соратникам пришлось пережить немало тревог и неудач. «Победы, которые достигаются легко, немного стоят. Только теми из них можно гордиться, которые являются результатом упорной борьбы, — подбадривал Королев и добавил: — Это не я придумал, так говорили мудрые и знающие люди, например Бигер. Вы слышали о Бигере? Почитайте в энциклопедии». Впрочем, бодрость придет потом, а сначала…

Ракета и корабль были тщательно проверены и испытаны в МИКе, потом — на стартовом комплексе. Прошла заправка, выполнены все необходимые операции по установке кабины с животными, Королев прохаживался по бетонным плитам площадки, заложив руки за спину.

— Готовность тридцать минут, — раздалось в динамике громкой связи.

Королев бросил последний взгляд на ракету и направился к бункеру.

— Сергей Павлович, — окликнул его ведущий по кораблю-спутнику инженер О. Г. Ивановский, — разрешите при пуске быть в бункере управления.

Королев с недоумением посмотрел на Ивановского, недовольно передернул плечами и вполголоса процедил:

— Ну что ты с таким вопросом лезешь ко мне? Здесь распоряжаются военные.

— Военные не возражают.

Королев ничего не ответил и сумрачно посмотрел на стартовиков, которые уходили с площадки. Подошел Воскресенский, и оба быстро пошли к бункеру.

В репродукторе звучали подготовительные команды: «Минутная готовность!», «Предварительная», «Главная», «Подъем». Погасли транспаранты на пультах. Голос хронометриста начал отсчет секунд. Ракета пошла. Королев, сидящий за маленьким столиком неподалеку от перископа Воскресенского, провел ладонью по широкому лбу. «Пять секунд… Десять… Двадцать…» Не прошло и минуты, как Воскресенский резким движением повернул перископ сначала влево, потом вправо.

— Авария… Отстала боковушка, — произнес он сквозь зубы.

Королев побледнел, желваки заходили по скулам. Через толщу земли и бетона донеслись глухие взрывы. Королев направился к выходу, но дежурный офицер задержал его. Красная лампочка над массивной дверью предупреждала о запрете. Через пять минут все вышли наверх. В стороне, километрах в трех от стартовой площадки, поднимались черные клубы дыма.

Королев неподвижно смотрел на языки пламени, которые метались в этой черноте. Спазм сдавил сердце. Все, что еще несколько минут назад сулило большие надежды, во что было вложено столько сил, энергии, чему была отдана вся душа, — на глазах у главного конструктора пожирал огонь.

Королев собрал у себя в домике телеметристов, пусковиков и руководителей смежных КБ. Рассматривали ленты регистрации параметров носителя, обсуждали, высказывали предположения. Чаще других звучало слово «случайность». Сергея Павловича оно приводило в состояние нервного шока. Он упрямо крутил головой и резко махал руками:

— Случайностей быть не должно! Не-дол-жно! Вы понимаете меня? И никакой теории вероятности. Главное — ответственность при подготовке каждого пуска. И не пытайтесь меня убедить в обратном.

В тяжелых обстоятельствах, при неудачах особенно ярко проявлялась железная воля главного конструктора. Удрученность — да, но растерянности — не было. Упорство, знания и логика руководили им в таких ситуациях, и это придавало уверенность другим.

— Все остаются на космодроме. Новый корабль и ракету доставят через несколько дней. А пока есть время разобраться во всем. Причину надо найти. Вы поняли, что я говорю? — закончил он.

Следующий пуск тоже не принес большой радости. Королев, жаждущий получить положительные результаты как можно скорее, сдерживал себя. В экспериментальной работе он был терпелив и дотошен, требовал тщательного доведения всех систем и агрегатов, их безотказной работы и строго документального оформления всех испытаний. Это стало непреложным законом работы ОКБ-1.

ТУЧИ НА СОЛНЕЧНОМ НЕБОСКЛОНЕ

Начальственные игры. — Операция «Тополь». — Звездопад. — Сомнительные решения. — Нобелевский комитет ответа не получил

Многое в событиях минувшего времени станет понятным, если не обойти молчанием вечно волнующую проблему — взаимоотношения с высоким начальством. Успехи в делах космических, осуществление казавшихся фантастическими экспериментов в околоземном пространстве и на межпланетных трассах имели политическое значение, им придавался особый, «священный» смысл. Это обстоятельство имело свои плюсы — приоритетное финансирование, возможность «нажать» на другие предприятия, задерживающие разработку и поставку оборудования, получение всевозможных льгот для сотрудников головных КБ и НИИ. Но были и минусы — начальство всегда оставалось нетерпеливым, полагало, что если заставить разработчиков крутиться, то дела пойдут быстрее. Например, спускают сверху контрольные сроки: «до конца года», «не более шести месяцев», «уложиться в полтора — два года» и т. д. В такой неоправданной спешке, в непонимании реальных возможностей производства возникали практически непреодолимые трудности в договорах со смежниками. Те тоже не укладывались в волюнтаристские сроки, навязывали заказчику устаревшие модификации своих приборов. Все это рождало нервотрепку, ссорило людей, кто-то попадал в немилость того самого начальства, возникали разного рода интриги. Спешка оборачивалась авариями при испытаниях, риск пилотируемых стартов многократно возрастал.

Изрядно потрепала нервы сотрудникам ОКБ-1 работа над первым спутником связи «Молния-1». Он должен был находиться на высокой орбите, функционировать больше года, причем в непрерывном режиме и при одной и той же ориентации. Последнее обстоятельство обусловливалось диаграммой направленности спутниковых антенн. Ранее использовавшиеся системы ориентации в данном проекте оказались непригодными, поэтому спутник «держался» через тоненькие пружины за трехстепенный гироскоп, который при этом работал еще и как датчик угловой скорости.

Работа шла тяжело, не укладывались ни в жесткие сроки, ни в технические требования. Бесконечные совещания у главного конструктора с взаимными упреками, обидами, «накачкой» заканчивались ничем. Королев понимал, что претензии начальства несправедливы, что от него требуют невозможного — пока невозможного, — но в глазах подчиненных не хотел опускаться до открытого критиканства «верхних этажей власти», к которым относил Военно-промышленную комиссию (ВПК) Совмина, оборонный отдел ЦК, Д. Ф. Устинова — главного куратора всех ракетно-космических дел.

— Для достижения успеха, — говорил он примирительно, — надо ставить цели несколько выше, чем те, которые в настоящее время могут быть достигнуты. Надо работать…

— Нам садятся на шею, а мы молчим, — возразил ему один из разработчиков спутника связи.

— Кто садится? — невозмутимо спросил Королев. — Назовите, кто?

— Вы отлично знаете, кто, Сергей Павлович. Впрочем, каждому свое…

— Что значит, каждому свое? — зацепился Королев.

— Как говорят, кесарю — кесарево, а Богу — Богово…

Королев оживился, в глазах появился озорной блеск:

— Не очень-то вы уяснили себе мудрость народных изречений… Слово «кесарь» в Древнем Риме означало владыку, монарха. От него произошли такие слова, как русское «цесарь» и «царь», а также немецкое «кайзер» — император…

Далее Королев рассказал библейскую легенду. Противники Иисуса из секты фарисеев задали ему на людях каверзный вопрос: надлежит ли платить подати кесарю, то есть римскому императору, колонией которого была Иудея. Расчет был простой: скажет «не надо» — объявим его бунтовщиком против Рима; ответит «надо» — прокричим, что он против иудейского народа. Однако Иисус, зная своих врагов, нашелся. Взглянув на римскую монету, которыми оплачивались подати, он, в свою очередь, спросил фарисеев: «А чье на монете изображение?» «Кесарево», — ответили ему.

«Так отдайте кесарево — кесарю, а Божье — Богу», — рассудил Иисус. Фарисеи замолчали и отошли.

— Так вот, — подвел итог Королев, — когда мы желаем сказать: отдайте кому-либо должное, воздайте ему по заслугам, то и повторяем первую половину произнесенной вами фразы.

Все рассмеялись. Телефонный звонок «кремлевского» аппарата заставил замолчать. Королев снял трубку:

— Здравствуйте, Дмитрий Федорович, слушаю вас… Понял, завтра в десять…

Он положил трубку. Улыбка сошла с его лица.

— Устинов собирает завтра всех главных конструкторов, — пояснил и тем самым дал понять, что совещание закончено.

На следующий день вновь пришлось выслушать, какое политическое значение имеет запуск спутника связи, как важно обеспечить стране первенство в этом деле, что надо… И так далее.

Американцы первыми запустили свой спутник связи, и начальство потеряло интерес к «Молнии-1», который после этого был доведен в спокойной обстановке без начальственных помех и выведен на орбиту в 1965 году.

Начальство всегда зловредно. Быть может оттого, что самолюбиво, заносчиво, обидчиво. Возражений оно не воспринимает, к тем, у кого свое мнение, относится с неприязнью. Ракетная отрасль страны базировалась не только на Подлипках и королёвском ОКБ. Боевыми ракетами занималась днепропетровская фирма (позднее ее назовут НПО «Южное»), которую возглавлял М. К. Янгель, в подмосковном Реутове базировалось ОКБ-52 В. Н. Челомея. В чем-то их тематика перекликалась, в чем-то они были конкурентами. А у главных конструкторов были свои «защитники и опоры». Существовали и два лагеря: Гречко (военный министр) — Челомей — Янгель и Устинов (министр оборонной промышленности) — Королев — Грушин (создатель ракет для ПВО и ПРО). К первом лагерю особо благоволил Н. С. Хрущев (у Челомея работал его сын Сергей).

У каждого конструктора свой почерк. Это и понятно. А все дело было в топливе. Тогда не принято было говорить о так называемых токсичных топливных компонентах, загубивших жизни тысяч инженеров, техников, рабочих, офицеров и рядовых армии и ничего не подозревавшего населения. Ненависные Королеву и его соратникам виды топлива использовались на ракетах Янгеля и Челомея.

Летом 1960 года на полигоне Капустин Яр готовились к встрече руководителей партии и правительства. Само это мероприятие имело шифровое обозначение «Тополь», подготовка к нему проводилась в строжайшей секретности, а сама «операция», как определялось в специальном решении, имела целью «выбор основных направлений дальнейшего развития межконтинентальных баллистических ракет». На стартовой площадке были установлены три ракетных комплекса: Р-16 (жидкостная конструкции М. К. Янгеля), Р-9А и РТ-1 (жидкостная и твердотопливная конструкции С. П. Королева). В МИКе (монтажно-испытательном корпусе) демонстрировались головные части ракет Р-7А и Р-5М, а также мало кому известный аппарат необычной конструкции.

Хрущев прибыл поутру, до наступления жары. Было солнечно и тихо. В сопровождении секретарей ЦК, министров и главных конструкторов он бегло осмотрел стартовую площадку. Пояснения давал генерал А. С. Калашников. Вскоре перешли в МИК. Здесь инициативу взял в свои руки главный маршал артиллерии М. И. Неделин, заместитель министра обороны и одновременно главком ракетных войск стратегического назначения, он чувствовал себя на испытательном полигоне хозяином и хотел сам представить высоким гостям перспективные проекты.

Настроение у Хрущева было каким-то странным. Вроде бы не хмурился, шутил, но выглядел вялым, часто переспрашивал, когда ему что-то объясняли. Внимание Хрущева привлекла заметная разница в габаритах головной части ракеты, которая уже стояла на боевом дежурстве, и ее модернизированного варианта.

— Пожалуй, раз в пять меньше, — неопределенно произнес он.

Эта спокойная реплика, казалось, не предвещала бури. Молчание было недолгим.

— Почему так? — В голосе Хрущева появилось раздражение. Не дождавшись ответа, он вдруг побагровел и перешел на крик: — Кто мне объяснит? И ответит — кто виноват? Главный конструктор ракеты или заряда? Я спрашиваю: кто?..

В МИКе наступила тишина. Тягостное молчание прервал голос Неделина. Слова он выговаривал с запинкой, с трудом подбирая нужные:

— Дело в том, что техника…

Хрущев злобно взглянул на него снизу вверх. Маршал с вызовом встретил этот колючий взгляд.

— Я не совсем понимаю вас, — бушевал Хрущев.

— Дело в том, — повторил Неделин, — что, когда разрабатывалась первая ядерная головная часть, трудно было учесть…

Хрущев нервно махнул рукой:

— Меня не интересуют эти байки!

Он поднял голову, острые глаза впились в Неделина. Хрущев надул губы, еще раз недовольно махнул рукой и направился к выходу.

Рой чиновников, которые до этого пускались на любые ухищрения, лишь бы задержаться взглядом в зрачках Хрущева, получить одобрительный кивок, покровительственную улыбку или, того лучше, удостоиться личного обращения, что считалось большой удачей, приотстал. И тут вышел вперед главный конструктор ОКБ-1.

— Никита Сергеевич, — попытался остановить Хрущева Королев, — посмотрите на наш обитаемый спутник.

Хрущев словно не слышал или не хотел слышать. Он даже не повернул головы. А ведь перед ним был космический корабль для первого пилотируемого полета в космос. До старта Гагарина по первоначальным планам оставалось полгода. В монтажно-испытательном корпусе стояла техника, которой суждено было принести России всемирную славу.

Хрущев ушел. Ну а Королев? Главный конструктор растерянно смотрел на свое детище. «Он ничего не понял. Ничего!» — обожгла обида. Королев закусил губу, втянул голову в плечи и медленно побрел за всеми.

Мысли путались. Своим «Востоком» он как бы протягивал Хрущеву руку через время, в ОКБ-1 создали технику, которая была способна делать большую политику, а тот не проявил никакого интереса.

Гости из Москвы перешли на стартовую позицию. Там М. К. Янгель представлял свою Р-16. Хрущев согласно кивал. Заметив это, Андрей Николаевич Туполев (ведущих авиаконструкторов тоже пригласили на этот смотр) поспешил вставить: «Прекрасная штука, ее надо принять». Хрущев закивал сильнее, и все поняли: Янгель сегодня на коне. А вот к пояснениям Королева Никита Сергеевич отнесся холодно. Вопросов не задавал, эмоций не проявлял, хотя Королев демонстрировал нашу первую твердотопливную ракету.

— У этой ракеты, — вставил Неделин чуть торопливее, чем следовало в той ситуации, — большое будущее, я бы сказал, политическое. Она…

— Нет! — перебил Хрущев. — Политика и техника — вещи разные. Объясните это Королеву…

Хрущев повторил то, что говорил Королев, когда на него «давили» сверху.

Что касается «Востока», то он еще заявит о себе. 18 июня 1961 года все центральные газеты опубликуют указ за подписью Брежнева и Георгадзе. В нем будет говориться о награждении Н. С. Хрущева третьей Золотой медалью «Серп и Молот»: «Отмечая выдающиеся заслуги… в руководстве по созданию и развитию ракетной промышленности, науки и техники и успешное осуществление первого в мире космического полета советского человека на корабле-спутнике «Восток», открывшего новую эру в освоении космоса…»

Увы, наше прежнее руководство, позабыв о скромности, любило украшать себя Золотыми Звездами, «безропотно» и самодовольно принимая высокие звания и награды. Этому способствовало угодничество окружения. Но я о другом. С чьей-то легкой руки Хрущева стали величать «отцом космонавтики и космонавтов», «мудрым руководителем технических замыслов»… Чего только не было в эпоху звездопада!

Не было правды…

Тогда же в Капустином Яре слова Хрущева прозвучали резко и неприятно, как хруст разбитого стекла. Ярость, подобная невидимому взрыву, обожгла Королева. Он не сразу нашелся что ответить. Стоящие рядом могли видеть, что его бьет дрожь. Обморочная слабость нахлынула на него, но он пересилил и эту слабость, и обиду, и внутренний гнев. Королев все еще молча негодовал, когда громкий, полный торжества голос отвлек его: «Товарищи, предлагается короткий отдых!» Все заторопились к фуршетным столам, так и не уяснив: разрабатывать королёвские ракеты или нет.

Королев не двинулся с места. Он сунул руки в карманы, обвел тяжелым взглядом пеструю толпу сопровождающих и медленно побрел к МИКу. Хотел ли он вернуться к своему «Востоку» или просто побыть один, сказать не могу. Машина догнала его уже на выезде с площадки. Шофер распахнул дверцу. Королев секунду размышлял, а потом коротко бросил: «В домик!» Это означало что свое участие в операции «Тополь» он считал законченным.

В последние годы приподнялась завеса секретности и умолчания над проектами, которые предавались забвению в предшествующие десятилетия. Появились свидетельства, проливающие свет на действительный, а не мнимый процесс в конструкторских коллективах, и эти свидетельства с большим трудом восстанавливают историю нашего оружия.

Сегодня нелегко вынести окончательный вердикт по поводу того, какое место в ярком ряду отечественной мысли должны занять те или иные создатели ракетно-космических, авиационных и других систем и комплексов. Очевидно лишь то, что все они на самом деле были своего рода частью того «контекста», в котором рождались и уникальнейшие творения, и конъюнктурные, а то и амбициозные поделки.

На совещание, которое проходило в Реутове (ОКБ-52), М. К. Янгель — главный конструктор боевых ракет и Г. В. Кисунько — создатель первой системы ПРО опоздали. Непреднамеренно, задержала дорожная пробка, в которую оба попали. В приемной у В. Н. Челомея было несколько посторонних, как потом выяснилось — из спецохраны. Пытавшаяся скрыть волнение секретарша пригласила гостей пройти в маленький конференц-зал, что за кабинетом. Там уже шло легкой застолье. Н. С. Хрущев, Л. И. Брежнев, Ф. Р. Козлов, Р. Я. Малиновский и группа главных конструкторов из оборонных КБ (Королева среди них не было) непринужденно беседовали. О чем? Понять было трудно, к тому же хозяин заторопился и предложил гостям перейти в рабочий кабинет.

Схемы, развешанные на стенах, определяли тему предстоящей дискуссии. Впрочем, дискуссии как таковой не было. Владимир Николаевич Челомей весьма темпераментно изложил идею создания новой системы противоракетной обороны. Речь шла о защите от массированного ракетно-ядерного удара со стороны США. Тут же было детализировано, какие радиотехнические и радиолокационные средства предполагается задействовать. В качестве противоракетной Челомей намеревался использовать свою баллистическую УР-100.

Основные принципы нового проекта с условным шифром «Таран» выглядели настолько просто, что у дилетантов вызывали восторг: «Как это раньше никто не мог додуматься до такого? Хотя бы тот же Королев или Кисунько, который вот уже седьмой год мудрит со своей системой „А“ и „А-35“?» Впрочем, на обсуждении проекта «Таран» присутствовали далеко не дилетанты, а весьма квалифицированные специалисты своего дела — ведущие конструкторы, ученые, военное руководство. Вопросы к Челомею были, и много, но звучали они осторожно. Никто так и не решился высказать главное недоумение, хотя оно было естественным: как это баллистическая ракета при отсутствии коррекции полета сбивает скоростную космическую цель?

Отмолчались. Знали, что Челомей ходит в фаворитах у Хрущева, и не хотели обострять отношения? Пусть это будет рабочая версия, не более. Но ведь за молчание многие из признанных авторитетов уже были наказаны. Уже первые ракетно-космические амбиции Челомея обернулись для них своего рода крушением. Перестало существовать ОКБ-23, возглавляемое талантливым авиационным конструктором В. М. Мясищевым. Была заложена мина под конструктора С. А. Лавочкина, его ОКБ-301 стало филиалом фирмы Челомея. Тревожные дни переживали С. П. Королев, М. К. Янгель, П. Д. Грушин, понимая, что такая же опасность нависла и над ними. УР-100 рекламировалась в качестве массовой универсальной межконтинентальной баллистической ракеты и одновременно противоракеты.

Хрущев слушал и внимательно рассматривал «плакатную живопись» (так это назвал академик П. Д. Грушин) на стенах. Время от времени он вполголоса что-то говорил Брежневу. Тот записывал. Проект постановления по обсуждаемому вопросу поручили подготовить заместителю министра обороны маршалу А. А. Гречко.

Абсурдность ситуации в какой-то мере была даже занятна. Казалось бы, совсем недавно в новеньком (этим он и запомнился) подмосковном доме отдыха, еще пахнущем свежей краской, проходила «можайская межведомственная комиссия». Тогда министр В. Д. Калмыков говорил о проекте «Заслон», и все одобряли неизвестно чью затею, а вот теперь молча внимали призрачному «Тарану».

В те годы родилась шутка о главных конструкторах: «Кто работает на нас (на военных. — М. Р.), кто на ТАСС, а кто и на унитаз». Шутка, в общем-то, недобрая, ибо у каждого КБ были свои заслуги. И немалые. Развал, переподчинение, закрытие тем, ссоры главных конструкторов грозили утратой ракетно-космических достижений, столь мучительно обретенных. Предчувствие печального исхода угнетало Королева, наверное, больше, чем других, уже потому, что и сделать он успел многое, и планы вынашивал грандиозные. На то совещание в Реутове его не пригласили.

Кисунько терзался сомнениями: «Зачем меня позвали сюда?» Из головы не выходило недоумение Янгеля, когда тот еще до начала совещания, мельком взглянув на плакаты, увидел на одном из них «свою» ракету, включенную в систему ПРО. Он так и спросил Кисунько: «Почему это моя ракета включена в твою систему?» И уже тогда Григорий Васильевич с усмешкой ответил: «Это не твоя ракета, а будущая челомеевская».

Когда обсуждение проекта «Таран» закончилось, Хрущев обратился к Янгелю:

— Михаил Кузьмич, Владимир Николаевич жалуется на вас и Королева, что вы запретили передачу в его КБ технической документации.

— Это секретные документы особой важности, — ответил Янгель, — и по существующему положению…

Хрущев перебил его:

— Немедленно вышлите, ваше КБ — не частная лавочка.

Далее события развивались так. Маршалы А. А. Гречко и М. В. Захаров приехали на строительство радиолокационного узла системы А-35. Осмотрели, поинтересовались ходом работ, сроками завершения.

— Это правда, что РЛС «Дунай-3» сможет наводить УР-100? — спросил Гречко.

Кисунько ответил утвердительно. Он понимал, что от его ответа может зависеть судьба системы, которую уже начали создавать. Он надеялся, что после этого визита Гречко доложит Хрущеву, что систему А-35 желательно сохранить, ибо она может пригодиться для проекта «Таран».

3 мая 1963 года Хрущев подписал постановление о создании новой системы противоракетной обороны.

Говорят, когда-то поэты дзен-буддисты, достигнув известности, меняли имя, чтобы начать новую поэтическую жизнь, в которой груз славы не мешал бы объективному восприятию их поэзии. Владимир Николаевич Челомей был талантливым конструктором. И организатором тоже. В его КБ работали прекрасные инженеры, которые создали уникальные проекты. Взять тот же носитель «Протон», орбитальную станцию «Алмаз», баллистические и крылатые ракеты… Аналогии, быть может, и неточны, но «причуды» дзен-буддистов ему были не по нутру.

В июле (точнее, во второй половине) 1961 года намечалось совещание у Д. Ф. Устинова по ракетным делам. Накануне Королев позвонил по «вертушке» Кисунько и предложил встретиться для конфиденциального разговора. Он состоялся в машине.

Это может показаться невероятным, но истина такова: после создания первой межконтинентальной, запуска первого спутника, прокладки первых трасс к Луне, триумфального полета «Востока» с Гагариным на борту Королев попал в тяжелую полосу интриг. До сих пор вспоминаю признание Сергея Павловича: «Второй раз меня пытались вычеркнуть из жизни» (первый раз — это навет, осуждение и ссылка в ГУЛАГ на Колыму. — М. Р.).

Суть того откровенного диалога такова:

Королев. До каких пор мы будем терпеть притязания Челомея?

Кисунько: Что вы имеете в виду?

Королев. Все то же…

Кисунько. И что предлагаете?

Королев. Давайте напишем обстоятельное письмо в ЦК.

Кисунько. Но ведь оно попадет к Хрущеву.

Королев. Хрущев — это еще не все ЦК.

Кисунько. Написать можно. Но вы его подпишете как главный конструктор, руководитель крупного КБ. А кто сейчас я? Меня обложили в КБ-1, я просто физическое лицо, и там скажут: это его личная точка зрения…

Судя по всему, письмо так и не было написано, ибо если бы оно было отправлено, то получило бы огласку. Однако время было упущено, и больше к этому вопросу ни Королев, ни Кисунько не возвращались.

Приглашение на юбилейные торжества по поводу 50-летия генерального конструктора ОКБ-52 было разослано всем его коллегам. Чествование намечалось на вторник 30 июня 1964 года. К этому времени уже был защищен аванпроект по «Тарану», предстояло подготовить постановление ЦК и Совмина на производство боевой системы. Вот тут-то военные и спохватились: одно дело одобрить аванпроект и совсем иное — начать создавать то, что у многих вызывало пусть внутренние, пусть пассивные, но возражения. Поговаривали и о том, что Кисунько собираются назначить первым замом к Челомею по системе «Таран». До Григория Васильевича эти слухи доходили из разных источников, а военные прямо предложили дописать это в проект постановления. Он жил тревожным ожиданием и размышлял, как деликатнее отказаться. Смущало и то, почему сам Челомей ни разу не то что не сказал — не намекнул ему об этом. Понимал он и то, что при таком раскладе становится заложником: завалится «Таран» — и голова его полетит. Отвечает-то исполнитель, или, как говорили тогда, гладиатор.

Сомнения Кисунько разделял и первый заместитель министра авиационной промышленности С. М. Лещенко. Он открыто называл «Таран» авантюрным проектом и, не желая участвовать в «аппаратных играх», ушел из министерства в НИИ.

Кисунько и создатель первой противоракеты В-1000 Грушин лучше других понимали, что противоракете необходим стартовый ускоритель, что баллистическая ракета в качестве противоракеты не годится из-за ограничений по скорости и маневренности при жестком лимите времени для перехвата цели… В этом их поддерживал и Королев.

В тот июньский вторник Кисунько позвонил Грушину в Химки. Начал осторожно: мол, надо подписать кое-какие бумаги по изделию А-35. Сказал, что может заехать, но Грушин ответил: «Я приеду сам». Они встретились, с основным делом управились быстро, многозначительно помолчали.

— Что будем делать? — спросил Кисунько и развернул приглашение из ОКБ-52.

Сдержанный в суждениях, замкнутый по характеру, Петр Дмитриевич не ответил. Он передернул плечами, вздохнул и, не желая продолжать разговор, досадливо махнул рукой.

Кисунько набрал номер телефона Королева: «Сергей Павлович, добрый день… Вы у себя?» В ответ прозвучало: «У меня очень много работы». Кисунько резким движением порвал билет: «Для себя я решил». То же самое сделал Грушин. Два главных конструктора вышли из административного корпуса и, отпустив машины, тихонечко побрели по Ленинградскому проспекту.

После первого прорыва в космос осенью 1957-го ОКБ-1 потрясло мир дерзновенными свершениями, которые убедили человечество в том, что оно и впрямь «не останется вечно на Земле». Перспективы проникновения за пределы планеты — научные и технические — становились все очевиднее, возрастало и понимание значимости того первого шага, который сделали российские ученые и конструкторы. Перешагнув через противоречия, терзающие мир, через военно-политическое противостояние запада — восток, Нобелевский комитет направил в Академию наук СССР предложение выдвинуть на соискание премии трех ученых, научная деятельность которых привела к запуску первого в мире спутника и к получению с его помощью важных научных результатов.

Казалось бы, естественное стремление отразить в реестре достижений мировой науки одно из важнейших событий XX столетия. И реакцию на него следовало ожидать незамедлительную и однозначную: назвать имена трех человек, чье право на премию Нобеля не может быть оспорено никем. Но… Академия наук отправила тогда все документы в Политбюро. Там сначала не поняли, что претендентов может быть не более трех, и подготовили целый список, в который включили «руководителей высокого ранга», не имеющих даже справки о сдаче кандидатского минимума, не говоря уже о научных трудах, разработках, публикациях. Когда же разобрались, стали «мараковать» над проблемой, причем втайне от Королева.

Складывалась поразительная ситуация: главный штаб советской науки — Президиум Академии передал свои полномочия политическому органу. Впрочем, таков был порядок. Изменить или нарушить его не мог никто. Некая неловкость состояла в том, что простейшим спутником практически никто из Академии наук не занимался — все делалось в ОКБ-1 по инициативе и под непосредственным руководством Сергея Павловича Королева и при участии В. П. Мишина, М. К. Тихонравова, К. Д. Бушуева, С. С. Крюкова, Б. Е. Чертока и их ближайших сподвижников.

Основные же научные силы были заняты спутником-лабораторией (он стал третьим ИСЗ), но работы по его оснащению приборами сильно отставали от графика, несмотря на титанические усилия вице-президента АН СССР М. В. Келдыша. Более того, многие из тех, кто попал в «большой список», возражали против запуска простейшего спутника, военные тоже были против, считая спутник дорогостоящей «игрушкой», средства у еще не принятой на вооружение баллистической ракеты Р-7.

«Академический» спутник (так его назовут потом) выйдет на орбиту 15 мая 1958 года. Но ненадежные приборы, созданные в не имеющих достаточного опыта лабораториях Академии наук, почти сразу же откажут. Однако прежде чем это случится, приборы поймают всплеск напряженности электромагнитного поля, который примут за свидетельство неисправности датчиков. Впоследствии выяснилось, что этот всплеск — результат пересечения спутником пояса Ван-Аллена (а ведь мог быть назван поясом Вернова, который и поставил этот эксперимент).

Но вернемся к нашему Политбюро. Оно не спеша заседает и «решает» бесконечные проблемы, большинство из которых надуманные. Речь идет не о людях и их заслугах, а о том, можно ли «раскрыть секретных конструкторов и ученых», надо ли «выдавать конструкцию простейшего спутника», можно ли «указывать место его старта» и хотя бы самые общие сведения о ракете-носителе? И это в то время, когда американские, английские и французские технические журналы открыто называли Тюратам, писали о Короле и его замах, крестиками на фотографиях указывали окна его кабинета, публиковали кинотеодолитные снимки летящей по орбите второй ступени ракеты Р-7…

И все-таки главная «загвоздка» была с авторами Спутника № 1. Ну, Королев и Тихонравов — это понятно! По просьбе Королева Михаил Клавдиевич написал записку в правительство, Сергей Павлович с ним обсуждал многие вопросы. Мишин тоже не вызывал сомнений. А Келдыш? Как-никак, его считали теоретиком космонавтики! А Бушуев и Крюков? Можно ли обойтись без основных проектантов? А ведь есть еще образованный Королевым Совет главных конструкторов… Мог ли быть запущен спутник без двигателей Глушко, систем управления Пилюгина, Кузнецова, Рязанского, без стартового комплекса Бармина?

Бесспорно, вклад каждого из них велик. Но если так рассуждать, то паровоз не поедет без колес, без парового котла, без топки и т. д. Братья Черепановы изобрели паровую машину, Можайский построил первый самолет…

Так или иначе, но отсутствие Нобелевской премии для всего научного мира означает сомнительность приоритета и научных результатов. Такое суждение бытует в научной среде. С ним можно согласиться, его можно и не принять. Истина, которая признана всеми, — Спутник поднял во всем мире престиж и авторитет всех без исключения наших специалистов. Но самое удивительное: простейший космический объект привел к целому каскаду открытий в различных областях физики и геофизики.

Знал ли Королев о том, что происходило «за кулисами»? Знал. Такое не скроешь, ведь обращение в Академию наук СССР Нобелевского комитета было официальным и открытым. Не ведомы были Сергею Павловичу все тонкости не очень-то красивой игры в начальственных верхах, к которым он, Королев, всегда относился скептически. Ну а политбюро между тем нашло самое «мудрое» решение: положить все документы в долгий ящик и никого на соискание премии не выдвигать.

АПРЕЛЬ 1961-го…

Выбор истории. — Документы с грифом «Совершенно секретно». — Старт переносится. — Накануне. — 108 минут, которые потрясли мир

Визит Королева в ракетно-космическое НИИ-88 в столь поздний час не был для Тюлина неожиданным. Соседи по территории, товарищи по работе, друзья со времен командировки в Германию в победном 45-м, они встречались часто и, как правило, после дневной суеты, когда директор головного ракетного института и главный конструктор ОКБ-1 могли чуточку «вздохнуть».

— Я ненадолго, — начал Сергей Павлович прямо с порога. — Как полагаешь, если будет принято решение о запуске человека в космос, можно уложиться в год-полтора?

— На чем собираешься запускать? — задал вопрос Тюлин, не выражая ни удивления, ни восторга.

Это был августа 1958 года. Тюлин знал, что Королев недоговаривает, что он уже давно вынашивает идею создания пилотируемого космического аппарата, что в ОКБ-1 такой аппарат уже сделан и начаты испытания, что этот разговор — своего рода тактический ход, но разгадать его он не мог. Королев же не спешил с ответом. Он пристально всматривался в лицо того, кому доверял многие свои тайны.

— В декабре шестидесятого, а может, и раньше… — начал было Королев и загадочно улыбнулся. Произносить возвышенные слова — не по его части. «Сейчас, — подумал он, — будет самое трудное: от идеи надо переходить к обоснованию». — На ней, — выдавил из себя со вздохом. И повторил: — На ней!

Это «на ней» Королев произнес с той интонацией, смысл которой был понятен лишь им двоим. Еще в мае 1957-го он направил записку в Спецкомитет № 2, в которой излагал программу освоения космоса на ближайшие годы. Ему удалось заинтересовать своими планами Д. Ф. Устинова. В достижении задуманного Королев умел быть настойчивым и гибким, проявлял, когда надо, свой дипломатический талант и добивался решений, выгодных для себя.

— Семерка еще не исчерпала своих возможностей, — продолжал он.

Тюлин впервые видел Королева таким задумчивым и настороженным. Он лучше других понимал, сколь трудный впереди путь. Кроме календарных дат его надо измерять числом удачных и неудачных запусков, неделями и месяцами, проведенными на Байконуре, кропотливой расшифровкой телеметрии, объемом служебных бумаг. Но критерий по-прежнему один: удалось ли создать надежную третью ступень для ракеты, так называемый блок «Е»?

— Попробуй, Сергей, я тебя поддержу…

На том и расстались.

В начале 1959 года Королев пригласил в Подлипки группу военных медиков. Цель совещания не объявлялась, указывалось лишь время прибытия. Встретил офицеров и генералов заместитель главного конструктора К. Д. Бушуев. Военные держались застенчиво, молча рассматривали собравшихся, пытаясь угадать, кто здесь тот загадочный конструктор, которого называли Эс-Пэ. Внимание привлек плотного сложения человек, окруженный людьми. Он говорил спокойно, уверенно, и уверенность эта передавалась собеседникам. Внешний облик этого человека свидетельствовал об огромной внутренней силе.

Ровно в назначенное время он пригласил всех в небольшой зал. Открыл совещание академик М. В. Келдыш:

— Для кого-то, быть может, вопрос, который предстоит обсудить, покажется несколько неожиданным и даже преждевременным. Уверяю вас, это заблуждение. Нам необходимо определиться: представители каких профессий способны наиболее успешно и сравнительно в короткий срок подготовиться к космическому полету.

Зал ответил тишиной.

Келдыш выждал минуту-другую и продолжил:

— Я предлагаю послушать уважаемого Василия Васильевича Парина, академика медицины… Свои суждения могут высказать и другие товарищи.

Парин весьма обстоятельно изложил ряд медицинских факторов, которые необходимо учитывать при отборе, назвал вопросы, в которых нет ясности, высказал и ряд сомнений. Однако общий тон его выступления был оптимистичен. Вслед за ним изложили свое видение проблемы еще два или три человека. Мнения высказывались разные. Затем председательствующий предоставил слово Королеву.

— Складывается впечатление, — начал Сергей Павлович, — что отдельные ручейки суждений уже сами по себе сливаются в правильный вывод. Вопрос, который Мстислав Всеволодович задал присутствующим здесь представителям авиации и авиационной медицины: «Готовы ли к полету в космос летчики?» — не случаен. Наиболее подходящим контингентом располагает авиация, хотя смелые и стойкие люди имеются всюду. Чтобы в короткий срок стать полноценным космонавтом, качеств, которые вырабатывают в человеке так называемые земные специальности, еще недостаточно…

Большинство присутствующих оказались не готовы к обсуждению вопроса, который требовал аргументации, а не просто умозаключений. Чтобы разжечь аудиторию, Королев объяснил, что космонавту необходимо безошибочно ориентироваться и понимать существо происходящих явлений, без чего невозможно правильно и своевременно управлять кораблем. Он должен уметь работать в сложных, быстротечных, а порой и аварийных условиях полета. А для этого требуется всесторонняя подготовка и профессиональная способность быстро находить и осуществлять наиболее рациональные решения.

В качестве возможных кандидатов назывались моряки-подводники, цирковые акробаты, верхолазы, альпинисты.

— Сергей Павлович, — попросил слова полковник медицинской службы из ВВС Евгений Анатольевич Карпов, — позвольте обосновать право военного летчика на такой полет.

Королев согласно закивал. Карпов немногословно, но весьма четко и по пунктам изложил свою точку зрения. Его поддержал генерал Н. П. Каманин. Оба они вскоре займут ведущие «космические» должности: Каманин станет помощником главкома ВВС по проблемам космонавтики, а Карпов возглавит первый Центр подготовки космонавтов, который впоследствии назовут Звездным городком. Подводил итоги совещания Сергей Павлович Королев.

— Для такого дела, — сказал он, — и это уже отмечалось, более всего подходит летчик, и прежде всего летчик-истребитель. Почему? Объясню. Это и есть универсальный специалист. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер. А будучи кадровым военным, он обладает необходимыми морально-волевыми качествами: его отличает собранность, дисциплинированность и непреклонное стремление к достижению поставленной цели…

Общий разговор перешел в диалог между главным конструктором и Карповым. Королев наметил ряд важных ориентиров для отбора и подготовки первой группы космонавтов, обратив внимание на то, что нужно выбрать наиболее устойчивых летчиков, которые бы не только успешно справились с воздействием факторов космического полета, но и обязательно выполнили полетное задание, включая ликвидацию аварийной обстановки, если такая возникнет в ходе полета.

— Об аварии я говорю не потому, что у нас есть сомнения в надежности техники, — поспешил уточнить Королев. — Но готовым нужно быть ко всему.

Когда расходились, он попросил Карпова задержаться. Настроение у Королева было приподнятое. В шутку он даже рекомендовал врачам каждую предназначенную для ознакомления космонавтов пробу или методику их тренировки предварительно испытывать на нем. Его оптимизм и глубокая вера в успех начатого дела заражали окружающих.

— Евгений Анатольевич, — отвел он Карпова в сторонку, — я ведь тоже из авиационного гнезда. Считайте, четверть века авиации отдал. Да и теперь, как видите, не расстаюсь с ней, — произнес он с гордостью и добавил: — Вы не спешите, но поторапливайтесь, времени у вас, да и у меня, немного.

Главный конструктор поставил ряд ограничений по росту, весу и возрасту: до 175 сантиметров, до 70 килограммов и не старше 25–30 лет. Отбор начался летом. Группа врачей разъехалась по авиационным гарнизонам. Так сначала по документам и личным делам, а затем в личных беседах они ознакомились более чем с тремя тысячами кандидатов. Естественно, далеко не все прошли через этот «фильтр». Вернее, прошли-то многие, а отобрали несколько сотен. За первым туром последовал второй. После него осталось 102 человека. Осенью того же 1959 года все они прошли тщательное медицинское обследование в Москве, в авиационном госпитале. Были и специальные нагрузочные пробы, различные психологические тесты. Впрочем, чего только не было. В марте 1960-го был сформирован первый космический отряд, в который вошли двадцать человек.

* * *

Королеву не терпелось увидеть тех, кто начал подготовку к полету. Он каждый день планировал такую встречу, но неотложные дела заставляли откладывать ее. В такой текучке прошел почти месяц. Королев спохватился: «Да что же это такое! Неужели знакомство состоится на Байконуре, перед самым стартом?» — корил он себя. Набрал телефонный номер Каманина:

— Николай Петрович, жду вас завтра с вашими питомцами. К девяти годится?

— Мы готовы в любое время, Сергей Павлович. Всех привезти или шестерку из авангардного звена?

— Для начала шестерых. Чтобы поближе познакомиться, — неуверенно ответил Королев. — Остальные не обидятся, как думаете?

— Не обидятся, Сергей Павлович.

— Тогда жду, к девяти.

Знакомясь, Королев крепко пожимал руку, повторял фамилию, имя и отчество каждого из представлявшихся ему молодых офицеров, внимательно вглядывался в лицо гостя и говорил:

— Очень рад вам. Будем знакомы. Королев.

Усадив всех за большой стол, главный конструктор обратился к космонавтам:

— Сегодня знаменательный день. У меня, надеюсь — и у вас. Вы приехали к нам, чтобы увидеть, а затем полностью освоить первый, подчеркиваю — первый пилотируемый космический корабль. Мы не впервые принимаем у себя главных испытателей нашей пилотируемой продукции… Но прежде чем вы увидите корабль, расскажите коротко о себе: что, где, когда, как…

Будущие космонавты вставали, каждый называл дату и место рождения, училище, в котором учился, количество налетанных часов. Королев что-то уточнял, благодарил и просил садиться. Когда очередь дошла до Гагарина и тот назвал день своего рождения — 9 марта 1934 года, главный вдруг что-то вспомнил, глаза его сузились, губы сжались. «Девятое марта, девятое марта, год тридцать четвертый, — пульсировало в голове. — Что же связано с этим днем? Что-то определенно связано. Но что?» Он слушал Юрия Гагарина, но не мог сосредоточиться. Потом вспомнил: «Да, да, это происходило именно в марте, девятого, дали друг другу обещание запомнить эту дату. И вот…»

…В один из весенних дней далекого 1934 года Королев и Тихонравов вышли из подвала на Садовой улице, где располагался ГИРД, направились к трамвайной остановке, чтобы ехать в Нахабино. Пока ожидали трамвай, размечтались. «Настанет время, когда не маленькая ракета, а громадный космический корабль унесет человека в космос. Как ты думаешь, доживем ли мы до этого дня?» — спрашивал один. «Обязательно доживем, — отвечал другой. — Более того, мы будем среди тех, кто сконструирует такую ракету и корабль. Это будет коллективная работа, но мы с тобой обязательно примем в ней участие». — «А кто полетит?» — не унимался первый инженер. «Не знаю, — отвечал его коллега. — Быть может, он родился в этот самый день. Запомним его».

Это происходило 9 марта 1934 года. И вот теперь перед Королевым стоит молоденький старший лейтенант со Смоленщины, который среди других таких же молодых летчиков готовится к полету на его, королёвском, корабле.

Сергей Павлович широко улыбался и даже выглядел чуточку растерянным, чувствовалось, что он тронут не только рассказами ребят о себе, но и чем-то еще. А вот чем — никто понять не мог.

— Вот и познакомились! — В голосе главного конструктора прозвучали нотки откровенного удовлетворения. — Вот и познакомились, — повторил он, продолжая внимательно рассматривать Гагарина. — А теперь немного помечтаем вслух… Скоро вы сами почувствуете, как это помогает нашему делу.

Просто и увлекательно рассказывал главный конструктор о том, что уже достигнуто в ракетостроении, и его мысль уносилась в будущее. Наверное, как тогда, весной 1934-го, Королев говорил о гигантских ракетах, которые доставляют на орбиты блоки конструкций; будучи там собраны, они превращаются в громадные космические станции. С этих «островов» вне Земли звездолеты с людьми, развив вторую космическую скорость, улетают к планетам солнечной системы. На всех этих космических объектах, которые Циолковский называл «внеземными поселениями», созданы комфортабельные условия для жизни и работы людей. Отсюда снаряжаются экспедиции по дальним маршрутам…

— Ну, а пока, — задумчиво произнес Королев, — все очень скромно. Полетит только один человек, и только на трехсоткилометровую орбиту, и только с первой космической скоростью… Полетит кто-то из вас — первым может стать любой. Готовьтесь!.. — Он обвел взглядом присутствующих. — Вдумчиво готовьтесь. Это очень важно — хорошо подготовиться к такому шагу. Корабли для первой серии полетов, можно считать, уже есть. Уверен, что летать в космосе можно, но подтвердить это предстоит все-таки вам.

Шестеро молодых офицеров зачарованно глядели на главного конструктора, не решаясь ни спросить что-либо, ни сказать.

— Неужели ко мне нет вопросов? — поднял брови Королев.

Летчики смутились, заерзали на своих стульях, потупили взоры, завздыхали как-то совсем по-детски.

— Завидую вам, молодежь! — попытался разрядить обстановку Королев. — Сколько интересных дел предстоит выполнить непосредственно вам. Ну, а сейчас предлагаю пройти в цех…

В громадном светлом зале, напоминающем одновременно клиническую операционную и оранжерею, возле серебристо-белых шаров и внутри них трудились люди в белоснежных халатах. Громких звуков не было слышно, перемещение людей и техники тоже не бросалось в глаза. А вот воздух поражал своей прозрачной свежестью. На вошедших никто не обратил внимания, и по всему чувствовалось, что здесь задан определенный рабочий ритм, который никто не вправе нарушать. Двумя рядами на специальных подставках стояли огромные шары.

Королев подвел гостей к одному из серебристых красавцев:

— На самолет он, конечно, не похож, но на то есть определенные причины. Знакомьтесь.

По сигналу главного конструктора под стеклянной крышей цеха бесшумно заскользил кран-балка. Он поднял и отпустил кресло пилота, которое установили внутри шара.

— Прошу, — предложил Королев. — Кто первый?

Наступила пауза. Молчание прервал Гагарин:

— Разрешите, Сергей Павлович?

Получив «добро», он устремился к люку, но вдруг остановился. Быстро снял ботинки и, оставшись в носках, ловко забрался в кабину. От Королева это не ускользнуло. «Вот так разуваются, входя в дом, в русских деревнях», — подумал про себя.

19 сентября 1960 года в Общий отдел ЦК КПСС поступила записка, которую подписали Д. Устинов (член ЦК, заместитель председателя Совмина СССР), Р. Малиновский (член ЦК, министр обороны), К. Руднев, В. Колмыков, П. Дементьев, Б. Бутома, В. Рябиков (министры СССР), М. Неделин (главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения), С. Руденко (заместитель главнокомандующего ВВС), М. Келдыш (вице-президент АН СССР), а также группа Главных конструкторов: С. Королев (ОКБ-1), В. Глушко (ОКБ-456), М. Рязанский (НИИ-845), Н. Пилюгин (НИИ-885), В. Бармин (ГСКБ спецмашиностроения), В. Кузнецов (НИИ-944).

В Общем отделе ЦК документ с грифом «Сов. секретно (особой важности)» и пометкой «экз. № 1» был зарегистрирован под названием «О подготовке к запуску космического корабля „Восток“ с человеком на борту».

Подготовке этого документа предшествовала большая работа специалистов по анализу телеметрических измерений, полученных в ходе испытаний корабля «Восток-2» (кстати, у него были модификации, которые обозначались буквами «А», «Б» и «В». — М. Р.). Эти испытания подтвердили возможность создания нормальных жизненных условий в космическом полете. А вот содержание самого документа:

«Успешный запуск, полет в космическом пространстве и приземление космического корабля (объект «Восток-1») по-новому ставят вопрос о сроках осуществления полета человека в космическое пространство…

Проработка намеченных технических решений дает возможность создать космический корабль (объект «Восток-3А») и решить вопрос о полете человека в космическом пространстве на этом объекте в 1960 году…

Как уже докладывалось ЦК КПСС, в настоящее время подготовлена ракетная система — ракета-носитель 8К78, способная вывести на орбиту спутника Земли объект весом 7–9 тонн…

Исходя из этого вносятся следующие предложения… осуществить полет человека… в декабре 1960 г.

Работы по подготовке ракеты-носителя и объекта «Восток-3А» начать немедленно.

Подготовку пилотов-астронавтов завершить к 1 декабря.

Просим также разрешить внести указанные изменения в ранее намеченный план работы по освоению космического пространства…»

11 октября 1960 года с грифом «Сов. секретно. Особой важности» вышло постановление Центрального Комитета КПСС и Совета Министров СССР. Оно называлось «Об объекте „Восток-3А“» и содержало такие строки:

«…Принять предложение… о подготовке и запуске космического корабля (объекта „Восток-3А“) с человеком в декабре 1960 г., считая его задачей особого значения…»

Выходит, то, что потрясло мир 12 апреля 1961 года, планировалось на декабрь 60-го. Почему срок полета был перенесен?

24 октября на 41-й площадке Байконура во время подготовки к запуску новой ракеты, созданной в конструкторском бюро М. Янгеля, произошел взрыв. Трагедия на космодроме унесла многие десятки жизней. Среди погибших был и главный маршал артиллерии М. И. Неделин. Правительственная комиссия начала расследовать происшедшее, обстановка в ракетно-космических кругах была нервозная, старт человека в космос был отложен на неопределенный срок.

30 марта 1961 г.

Сов. Секретно.

Экз. № 1.

ЦК КПСС

Докладываем… проведен большой объем научно-исследовательских, опытно-конструкторских и испытательных работ как в наземных, так и летных условиях…

Всего было проведено семь пусков кораблей-спутников «Восток»: пять пусков объектов «Восток-1» и два пуска объектов «Восток-3А»… Результаты проведенных работ по отработке конструкции корабля-спутника, средств спуска на Землю, тренировки космонавтов позволяют в настоящее время осуществить первый полет человека в космическое пространство.

Для этого подготовлены два корабля-спутника «Восток-3А». Первый корабль находится на полигоне, а второй подготавливается к отправке.

К полету подготовлены шесть космонавтов.

Запуск корабля-спутника с человеком будет произведен на один оборот вокруг Земли и посадкой на территории Советского Союза на линии Ростов — Куйбышев — Пермь…

При выбранной орбите корабля-спутника, в случае отказа системы посадки на Землю, обеспечивается спуск корабля за счет естественного торможения в атмосфере в течение 2–7 суток, с приземлением между северной и южной широтами 65 градусов.

В случае вынужденной посадки на иностранной территории или спасения космонавта иностранными судами космонавт имеет соответствующие инструкции…»

Записку подписали: Д. Устинов, К. Руднев, В. Калмыков, П. Дементьев, Б. Бутома, М. Келдыш, К. Москаленко (он был назначен вместо Неделина), К. Вершинин (главком ВВС), Н. Каманин (зам. начальника боевой подготовки ВВС), П. Ивашутин (первый заместитель председателя КГБ) и С. Королев (его подпись стояла последней).

Может возникнуть вопрос: как в число подписавших докладную записку попал Ивашутин? Ответ, вероятнее всего, кроется в той ее части, где говорится:

«Считаем целесообразным публикацию первого сообщения ТАСС сразу после выхода корабля-спутника на орбиту по следующим соображениям:

а) в случае необходимости это облегчит быструю организацию спасения;

б) это исключит объявление каким-либо иностранным государством космонавта разведчиком в военных целях…»

Уверенность в успехе была. Это видно из самого документа, который предусматривал все возможные варианты. 3 апреля ЦК КПСС принял постановление «О запуске космического корабля-спутника». В правом верхнем углу по уже установившейся традиции в две строки стояли слова: «Строго секретно. Особая папка». Далее следовал текст:

«1. Одобрить предложение тт. Устинова, Руднева, Калмыкова, Дементьева, Бутомы, Москаленко, Вершинина, Келдыша, Ивашутина, Королева о запуске космического корабля-спутника «Восток-3» с космонавтом на борту.

2. Одобрить проект сообщения ТАСС о запуске космического корабля с космонавтом на борту на орбиту спутника Земли и предоставить право Комиссии по запуску, в случае необходимости, вносить уточнения по результатам запуска, а Комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам опубликовать его».

Вот уже который час решали они гамлетовское «быть или не быть». Тон задавал Королев. Спорили до хрипоты, потом в усталой задумчивости откидывались на спинки стульев. Шло заседание Госкомитета. Вел его Константин Николаевич Руднев — Председатель комитета по оборонной технике. Он с завидным терпением выслушивал собравшихся, гасил страсти. И вдруг наступила тишина: ни шелеста бумаг, ни терзаний, ни вздохов. Руднев потер воспаленные веки, как бы настраиваясь на новую волну, минуту-другую выжидал.

— Я так понимаю, — нарушил он молчание, — особых мнений не будет, все за отправку изделия в Тюратам?..

Собравшиеся ответили молчаливым согласием, хотя кое у кого были сомнения и в душе они считали, что пуск следовало бы отложить на некоторое время. Быть может, эта настороженность появилась после откровений Королева о возможных нештатных ситуациях. Полет человека пусть на усовершенствованной, но по сути своей боевой ракете рождал опасения. К тому же присутствие пилота в корабле ужесточало требования ко всем бортовым и наземным системам. Однако тот же Королев был тверд: «Надо пускать!»

Заседание Госкомиссии проходило в Москве в последних числах февраля, а в начале марта сообразно «штатному расписанию» главные конструкторы, руководители «экспедиций» и служб спецрейсом из Внукова вылетели на космодром. Двумя неделями позже туда же прибыла группа будущих космонавтов во главе с генералом Каманиным.

На космодроме Королев старался скрыть свое напряжение, порой даже шутил: «Чудес нет — все великое начинается вовремя». Но иногда, наблюдая за испытателями в МИКе, неожиданно взрывался, давая выход накопившемуся недовольству, гневно распекал нерадивых, угрожал отстранением от работы. В гневе он был страшен, но быстро отходил и продолжал разговор так, будто ничего не произошло. Ночами он почти не спал. Иженер до мозга костей, знающий все тонкости конструкции, он внутренне соглашался, что «семерка» еще сыровата — не все программные пуски были удачными, и за «бугор» уходила, и не дотягивала до расчетной орбиты. Но тот же внутренний голос успокаивал: «Такая это работа, и риск выступает как свойство профессии».

Генерал К. А. Керимов, возглавлявший в ту пору ГУ КОС (Главное управление космических средств Минобороны), рассказывал: «Особо волновал конструктора тот вариант, когда двигатель третьей ступени ракеты не дорабатывал нескольких секунд до расчетного времени. При такой ситуации космонавт приводнялся в океане, вблизи мыса Горн — южная точка Южной Америки. Этот район известен постоянными штормами. Почему-то именно мыс Горн не давал Королеву покоя… За несколько дней до запуска «Востока» (это название много раньше придумал он сам, но для другого объекта) главный конструктор потребовал, чтобы в бункере, откуда отдавались команды и велось наблюдение за ракетой, наши военные специалисты установили телеграфный аппарат, соединенный линией связи с одним из восточных измерительных пунктов. В случае нормальной работы двигателя блока „Е” этот аппарат выбивал на ленте „пятерки”, а в случае остановки — „двойки”…»

Перед заседанием Госкомиссии, на котором предстояло выбрать первого космонавта, Руднев спросил Королева: «Как будем решать?» «По традиции», — ответил Сергей Павлович. «Это как же?» — не понял председатель. «У авиаторов, — пояснил Королев, — существует традиция: для испытания самолета испытателя назначает главный конструктор изделия. Ясно?»

Двух кандидатов на полет представил Н. П. Каманин, который знал о симпатиях Королева. Германа Титова он назвал «запасным пилотом». Обсуждений и вопросов не было. Все понимали, что решающее слово за Королевым. Сергей Павлович сразу же согласился с Каманиным. И если бы у членов Госкомиссии были иные мнения, по чисто этическим да и другим соображениям главному конструктору никто бы возражать не стал.

4 апреля Королев доложил правительственной комиссии о готовности к осуществлению первого полета человека в космос. 6 апреля утром собрался Совет главных конструкторов. Совещание поначалу носило чисто технический характер, обсуждались вопросы предстартовой подготовки ракеты-носителя и корабля. Затем перешли к составлению полетного задания первому космонавту. Особых споров не было, документ получился лаконичным, подписали его Королев, Келдыш и Каманин.

Все последующие дни главный конструктор был мрачен и сосредоточен. Временами нервозность вырывалась наружу, он становился вспыльчивым, придирчивым, случалось, повышал голос, виновным грозил увольнением. Ночь на 12 апреля Королев провел без сна. В третьем часу зашел посмотреть на спящих Гагарина и Титова, звонил на «площадку», мерил шагами половицы в своем домике неподалеку от монтажно-испытательного корпуса Площадки № 2 («Двойка» — так ее называли).

Байконур, среда, 12 апреля 1961 года, 9 часов утра. Пройдет еще шесть или семь минут, и, согласно инструкции, пускающий (по терминологии ракетчиков — «стреляющий») Анатолий Кириллов выдаст основную команду. А пока — томительное, тревожное ожидание, переговоры с бортом, чередующиеся позывные: «Кедр» — Гагарин, «Заря» — наземные службы…

Так начинался день, которому суждено будет стать особой датой в истории цивилизации. Позже прорыв человека в космос назовут свершением века, а та среда откроет новую эру, символом которой станет Юрий Гагарин.

Гагарин занял место пилота в корабле за два часа до старта. Когда закрывали люк, обнаружилось, что нет сигнала, подтверждающего герметичность. Ведущий конструктор по «Востоку» О. Г. Ивановский и боевой расчет в считанные минуты устранили неисправность. Гагарин знал о случившемся, но это не повлияло на его готовность к старту. В 7.12 «Кедр» начал проверку связи: «Как слышите меня?» Из пускового бункера ответила «Заря»: «Слышу хорошо. Приступайте к проверке скафандра». Гагарин ответил не сразу: «Вас понял… Через три минуты. Сейчас занят». Этим «занят» он всех удивил, но очень скоро рассеял возникшее недоумение: «Проверку скафандра закончил». Потом «Заря» регулярно вызывала борт и сообщала, что «машина готовится нормально». В 8.41 Гагарин со скрытой шутливостью спросил: «Как, по данным медицины, сердце бьется?» «Заря» ответила: «Пульс — 64, дыхание — 24». И вскоре: «Десятиминутная готовность… Закройте гермошлем, доложите…»

Королев взял микрофон:

— Юрий Алексеевич, я хочу вам просто напомнить, что после минутной готовности пройдет минуток шесть, прежде чем начнется полет. Так что вы не волнуйтесь.

Гагарин: — Вас понял. Совершенно спокоен.

Королев: — Дается зажигание, «Кедр».

Гагарин: — Понял, дается зажигание.

Королев: — Предварительная ступень… Промежуточная… Главная… Подъем!

Гагарин: — Поехали!

«Заря» вела отсчет секунд от начала полета: 40… 70… 100… 120… Произошло разделение. Заработала вторая ступень. Сброшен головной обтекатель…

Гагарин: — Самочувствие отличное. Продолжаю полет. Несколько растут перегрузки, вибрация. Все переношу нормально… Настроение бодрое. В иллюминатор «Взор» наблюдал Землю… Складки местности, снег, лес. Самочувствие отличное. Как у вас дела? Наблюдаю облака над Землей, мелкие, курчавые, тени от них. Красиво! Красота! Как слышите?

Те, кто был в пусковой бункере рядом с Королевым, рассказывали: Главный выглядел усталым, но держался со свойственной ему твердостью, внешне был спокоен, хотя голос звучал слегка глуховато. На доклады отвечал кивком. Когда начался предстартовый отсчет, напрягся словно пружина. Когда Кириллов подал команду «Зажигание!», зрачки у него расширились, лицо побледнело и, казалось, окаменело. Гагаринское «Поехали» тронуло его губы легкой улыбкой. Но когда кто-то подошел к Королеву и спросил: «Можно тихонько „Ура!“?» — он рявкнул так, что наступила звенящая тишина.

Королев несколько раз брал микрофон и выходил на связь с Гагариным, подбадривая скорее себя, чем его. Когда заработали двигатели ракеты, главный конструктор слушал по громкой связи доклады «Кедра», не отрывая глаз от телеграфной ленты и хронометра.

Застучал телеграф: 5–5—5—5–5, потом вдруг — 3–3—3… Что такое? Тревожное недоумение. Оно продолжалось считанные секунды. Потом снова 5–5—5… Как выяснилось, произошел какой-то сбой в линии связи. «Вот такие секундные сбои укорачивают жизнь конструкторов», — рассказывал К. П. Феоктистов, которому через три года предстояло опробовать переделанный «Восток» и ракету с блоком «И».

Ну а Королев? Когда пришло подтверждение, что «объект вышел на орбиту», он резко прервал ликование в бункере коротким: «На командный пункт!» Там операторы держали связь с «Кедром». Королев торопил шофера, тот гнал машину к МИКу, но к последнему сеансу связи они не успели. «Восток» уже был над Тихим океаном.

Перед тем как уехать в МИК, Королев снял свою нарукавную повязку с надписью «Руководитель полета» и подошел к Кириллову: «Распишитесь мне здесь, пожалуйста, и поставьте число и время».

«Стреляющий» аккуратно вывел: «12 апреля 1961 года 9 часов 6 минут 54 секунды».

Пройдут годы, и Королев скажет: «А я так и не смог тогда выбросить из головы этот мыс Горн». Разрядка наступила в 10.25, когда пришло сообщение о включении тормозного двигателя. Но и тогда Главный не позволил себе расслабиться, напряжение сковывало его до 10.35 и только после долгожданного: «„Восток“ приземлился, космонавт в норме» начало потихоньку спадать, сменяясь состоянием легкой эйфории: «Хватит лобызаться, работать надо! Летим в Куйбышев». И в какой-то момент он вдруг понял: все его устремления, переживания, мечты — это уже история.

Увы, время меняет оценку прошлого. И не всегда новая оценка справедлива. Порой — злобна. Подвиг создателей корабля и ракеты, подвиг первого космонавта нарочито принижается, сводится к масштабу обыденной усредненности. Старт «Востока» трактуется как нечто «вымученное, сугубо пропагандистское». Злобствующие выбирают самый бесхитростный путь, исходя из узкозаданной темы: и Королев, и Гагарин, и «Восток», и 108 минут первого космического путешествия — все это «мыльный пузырь», «фарс», «драма в жанре трагикомедии». А мы — восхищенные истуканы, падающие ниц, кликушествующие в угоду власти и времени. Того времени.

Солнца ладонью не закроешь. Великое навсегда останется великим, а его творцы — живым символом могущества человеческого разума и труда, вселенской славы. На все времена. А имя Королева, его дела и свершения навсегда останутся в истории. Он, и никто другой, стал создателем первых в мире ракетно-космических систем.

Ну а о том апреле 1961-го пусть расскажут участники событий.

Анатолий Кириллов, руководитель стартовой службы космодрома:

В один из мартовских дней, незадолго до запуска беспилотного корабля с четвероногим «космонавтом» на борту — собакой Чернушкой, в монтажно-испытательном корпусе космодрома появилась группа офицеров в форме военно-воздушных сил. Они шли, полукольцом окружив главного конструктора.

— Познакомьтесь, Анатолий Семенович, — пожав мне руку и обведя всех взглядом, говорит Королев, — это наши кандидаты в космонавты, которых вместе с вами будем готовить к полетам.

Признаюсь, я давно думал о тех, кому доведется совершить полет на космической ракете, проникнуть в глубину таинственного космоса, не раз пытался представить того смельчака, которому выпадет счастье осуществить такой «прыжок в неизвестность» первым. А вот теперь они, эти парни, передо мной, во плоти, ощутимые и реальные…

«Молодежь, — подумал, приглядываясь к прибывшим. — Совсем еще молодые ребята».

Затянувшуюся паузу прервал Королев.

— Анатолий Семенович, — сказал он, — руководит на старте подготовкой ракеты-носителя и корабля, будет осуществлять запуск «Востока». Человек он надежный, проверенный, так что будьте спокойны!

Затем часа полтора-два мы с Сергеем Павловичем знакомили группу космонавтов с монтажно-испытательным корпусом, подробно рассказывали о ракете-носителе и технологии ее испытаний…

— Скажу вам по секрету, — заметил Королев, когда, распрощавшись с космонавтами, мы остались вдвоем, — вот этот русоволосый паренек Юрий Гагарин полетит в космос первым. Признаюсь, он мне очень нравится: какой-то ладный, постоянно собранный да и, прямо скажем, от природы умный и одаренный человек…

Сергей Павлович Королев, как никто другой, умел разбираться в людях. Если он наконец останавливал свой выбор на каком-либо конкретном, понравившемся ему человеке, которому он, Королев, мог верить и доверять (а это случалось, как правило, после долгого и скрупулезного изучения качеств сотрудников, предлагаемых для выполнения ответственного задания), то только исключительные обстоятельства могли подорвать это доверие, заставить его раз и навсегда отвернуться от этого человека.

Если кто-то из конструкторов или испытателей одним махом хотел отделаться от замечаний, полагая, что вопрос ясен и его можно «закрыть» отпиской в журнале, Королев свирепел. Он мог тут же отстранить провинившегося от работы. Он не терпел отступлений от технологии и требовал еще и еще раз проработать все неясные вопросы, чтобы найти наиболее правильное техническое решение.

День вывоза. Мы стояли втроем: Королев, его заместитель по испытаниям Л. А. Воскресенский и я.

— Хороша наша ракета, — сказал Королев, когда установщик почти поравнялся с нами. Потом добавил: — Как вы считаете, достаточен ли объем предусмотренных документацией испытаний ракеты и корабля или есть смысл его расширить?

Он ждал конкретного и мотивированного ответа, а мы молчали. Тепловод гремел своими дизелями уже далеко впереди, и теперь ракета была обращена к нам головной частью, одетой в темно-зеленый термочехол, простроченный словно ватник.

Первым заговорил Воскресенский:

— Сергей Павлович, наша инструкция предусматривает достаточно большой объем испытаний… Все это уже неоднократно отработано при экспериментальных пусках, и, по-моему, вряд ли имеет смысл изменять принятые технические решения.

— Ракета вот уже который пуск показывает себя с самой лучшей стороны, — поддержал я Воскресенского. — Системы корабля тоже неплохо отработаны… Серьезных оснований для беспокойства я не вижу.

Королев слушал не перебивая.

— Человека пускаем, — сказал он скорее себе, чем нам.

Испытатель-автономщик, радисты, телеметристы, двигателисты и объединяющие их всех комплексники, как врачи различных специальностей, каждый по своему профилю, ощупывали, прослушивали, простукивали своего «пациента» — ракету, придирчиво проверяя состояние ее «здоровья», проигрывая на Земле все этапы полета от момента начала подготовки к пуску и самого старта до вывода пилотируемого корабля на орбиту и отделения от носителя.

…Заправка ракеты прошла без каких-либо огрехов, о чем я доложил Королеву. Ожидал его одобрения, но реакция Главного была совсем иной.

— Что-то мне это не нравится! — заявил он с сомнением. — Вчера без замечаний, сегодня тоже… Нет, это нехорошо.

Лифт поднял Гагарина наверх, к кораблю «Восток». Стрелки часов торопили.

— Всем, не занятым в работе, покинуть стартовую площадку! — подал я команду в микрофон.

Над стартом разнесся громкий вой сирены. Потом было завершение работ, спуск в бункер. Королев занял место у небольшого столика, покрытого зеленым сукном. На нем только радиопереговорное устройство для связи с космонавтом да один-единственный телефон для выдачи команды пароля операторам постов «Д». Иными словами, эта линия служила для выдачи команды на аварийное катапультирование космонавта.

…Истекала минутная готовность. Королев не выпускал из рук микрофон связи с Гагариным. Операторы выполняли последние предстартовые операции. «Автомат управления дальностью настроен и к полету готов!» — последовал доклад.

Стрелка хронометра медленно завершала свой последний оборот. Обводя глазами пультовую, я едва успел перехватить обращенный на меня взгляд Королева. И сейчас помню его немигающие глаза, чуть-чуть побледневшее и словно окаменевшее лицо. «Да, нам тяжело, а ему во сто крат тяжелее!» — мелькнуло у меня в голове.

Крепко сжал рифленые рукоятки перископа, сжал так, что от напряжения побелели пальцы. Выждав, когда секундная стрелка на мгновение задержалась на нуле, подал команду:

— Ключ на старт!

— Есть ключ на старт! — отозвался оператор пульта центрального блока и ладонью руки вогнал в гнездо блокировочный ключ.

— Протяжка один! Продувка!.. — следя то за движением стрелки хронометра, то за ракетой, подавал я одну за другой команды, а на пульте вспыхивали все новые и новые световые сигналы. Ладони вспотели, но разжать пальцы я не мог. По спине, промеж лопаток, потекла тонкая струйка пота…

— Есть ключ на дренаж! — повторил мою очередную команду оператор и повернул ключ вправо.

Королев спокойно, словно ничего особенного не происходило, вполголоса вел разговор с космонавтом, а в ответ доносился бодрый голос Юрия Гагарина.

— Пуск!

По этой команде от борта ракеты легко и плавно, как в замедленном фильме, отошла кабель-заправочная мачта. Теперь чуть больше десяти секунд отделяли меня от решающего мгновения.

Слежу, как стрелки хронометра рывками отсчитывают секунду за секундой. «Три, две… — в такт стрелки веду отсчет времени. — Пора!»

— За-ж-гание! — вместо «зажигание» выстреливаю последнюю команду…

Борис Чекунов, оператор пускового бункера:

Как начинался для меня этот день?.. С ночи. В три часа, когда площадку выхватывали из темноты мощные осветители, началась предстартовая подготовка. Мое место — у пускового пульта. На него выводится информация о готовности систем носителя.

Смотрю на транспаранты, нет ли «бобов» — так называют у нас «нестандартные проявления» техники. Сбоев не было. Шли мы к этому дню долго, и потому все было проверено и перепроверено. Так требовал главный конструктор. И вдруг шальная мысль: «А ведь не состоится». Почему так подумал? Не знаю.

Световые транспаранты «докладывают»: норма, норма, норма… «А ведь он уже там, осталось всего два часа». Он — это Гагарин. В марте мы пускали корабль-спутник с манекеном — «Иваном Ивановичем». На старт приехала шестерка молодых крепышей. Сказали: это будущие космонавты. Кто из них Титов, кто Гагарин, кто Попович — тогда не знал… С Юрием встретился 11 апреля, когда его представили стартовикам…

Смотрю на пультовое мигание, весь внимание, а мысли уносят к первому спутнику. Тогда я тоже нажимал кнопку «пуск». В 22 часа 28 минут прошла эта команда. Когда запускали второй спутник, был в отпуске. Королев приказал: «Отозвать. У него легкая рука». Но пускали без меня. На этот раз Королев настоял.

Легкая рука… «Улетит Гагарин! Обязательно улетит», — говорю себе. И тут узнаю, что по соседству, на корабельном пульте, появился «боб». После закрытия люка № 1 не прошла команда контакта. Это тот самый люк, через который космонавт садится в корабль и катапультируется на последнем этапе спуска.

Пришлось открывать и закрывать повторно. На это ушли считанные минуты, и снова все пошло по норме.

— Ключ на старт! — слышу голос пускающего. Устанавливаю его в положение «пуск». Но вначале была секунда осмысления. Всего одна секунда — больше времени не оставалось. С этого момента автоматика стала отрабатывать схему подъема.

«Открыть ШО», «Зажигание», — звучат команды. Потом это знаменитое гагаринское «Поехали!»

«Ушел, — стучит в висках. — Ушел! Иначе и быть не могло. Наши люди и не такое сделают». И вот еще о чем подумалось: «А ведь у этого парня есть мать. Ей-то каково?»

«Чудак, — говорю себе. — Разве кто-нибудь знает о том, что происходит сейчас на Байконуре!»

Телетайп в соседнем помещении отсчитывал условные «пятерки». Тихо, эти монотонные тук, тук, тук… И вдруг сбой: «тройки» пошли. Увидел лицо Королева — и не узнал. Никогда не видел его таким. Серый, суровый, губы плотно сжаты. Секунду-две длился этот сбой. Но чего стоили они…

Аркадий Осташев, инженер-испытатель ОКБ-1:

Ночь с 11 на 12 апреля. Последняя перед стартом «Востока». Веки налились свинцом, а сон не идет. Заставил себя лечь, попробовал «отключиться», но мысли продолжали будоражить сознание. И все-таки я «провалился» на какое-то время.

Королев тоже не спал в ту ночь. Перед тем как уйти к себе, я видел, как он ходил между домиками — своим и Келдыша (в нем теперь отдыхали космонавты), говорят — до трех часов утра. О чем думал? Не знаю. Наверное, все на «двойке» в ту ночь думали об одном.

Встретились утром, на старте.

— Здорово, дружок, — начал Сергей Павлович. — Великое дело свершим сегодня. Свершим обязательно.

— Хотя и чудно, — ответил ему.

— Не чудно, а чудно, — поправил Королев.

— Фантастично, — говорю.

— Реально, — улыбается он, а сам смотрит на ракету.

Это был не просто разговор, а словесная перестрелка, для разрядки: кто хлеще.

— Ну хорошо, смотри, если плохо…

Я перебил вопросом:

— Что хорошо, что плохо?

— Смотри, чтобы все было хорошо… Строже смотри, придирчивее, зорче. — В голосе его чувствовалось напряжение, но он старался этого не показать.

Приближалось время заправки, и Королев понимал, что от того, как будут настроены люди, зависит многое. Он обратился к стартовикам. Нет, не с речью, не с патетикой, хотя его слова звучали возвышенно:

— Товарищи, сегодня будет исполнена мечта. Вековая мечта человечества. Человек полетит в космос. И это будет сделано вашими руками, вашими сердцами, бессонными ночами и напряженной работой…

Он смолк и после паузы продолжал:

— Не торопитесь, не спешите, думайте. Сегодня все должно быть на высшем уровне. Самом высшем! Мелочей сегодня не может быть. Как, впрочем, и вообще в ракетной технике…

Все в то утро имело особую окраску: и слова, и действия, и наши помыслы. Была ли торжественность? Да, была. Сама природа дарила нам солнечное тепло и ясность неба. Слова Королева дополнили это ощущение торжественности.

— Космической эре, которую открывали мы с вами, нет и четырех лет, — говорил Сергей Павлович. — С большим удовлетворением поздравляю всех вас с тем, что сегодня вам доверено право открыть новую эру — послать человека в космос.

И мы ощущали эту ответственность — умом и сердцем. Все ощущали: за каждую операцию, малую и большую, на борту и на Земле. Голос Королева, его тон вселяли уверенность и заряжали людей. И все мы были горды и счастливы тоже, что нам доверили такое. Он же твердо знал и верил, что сбоев не будет, что люди сделают все, как надо, и не подведут — ни себя, ни его, ни Гагарина.

Смотрю на стартовиков, на их лица. Все поглощены работой. Жесты, движения, короткие команды… Все, как и раньше. И совсем по-иному. Напряжение, заметная бледность на обветренных щеках…

Нет, эти люди не подведут. Они знают, что делать и как делать. Они понимают, что стоит за всем этим. Да и каждый из них, кто готовил «Восток», прошел «королёвский отбор», получил его жесткое заключение: «Годится! Этому можно доверить».

…По громкой связи звучат команды. Скоро, очень скоро! И снова все происходящее представляется фантастикой, как в том кинофильме, который консультировал сам Циолковский. А память возвращает в прошлое.

Однажды Королев спросил меня: «А что у тебя за специальность? Не испытатель ты, не проектировщик, не конструктор…»

— Я — испытатель, — отвечаю.

— Подожди, подожди. Испытатель — это очень многое. Много больше, чем ты думаешь, — говорил человек, который сам задумывал, строил и испытывал свои планёры и самолеты.

— Со временем стану испытателем, — упорствовал я.

— Со временем станешь… Как твой брат подполковник Евгений Осташев. Он был отличным испытателем.

…Точно по графику предстартовой подготовки приступили к заправке ракеты. Из дренажных отверстий предохранительных клапанов появилось белое испарение. Носитель словно ожил, и время ускорило свой бег. И снова мысль: «Правдоподобно ли все это? Не сказка ли, не сон?» — «Да, нет же, — говорю себе. — Нет! Пришел тот звездный час человечества, когда оно готово шагнуть в космос. Готово!»

Я находился на ферме установщика, на поясе, что ниже площадки у посадочного люка. Увидел глаза Гагарина. Он был спокоен.

— Будешь вести сопровождение, — напомнил Королев, хотя об этом было сказано накануне.

…Главный конструктор на то и главный, что держит в своих руках все. И чтобы это «все» было управляемо и подвластно ему, он требовал постоянной информации — точной, лаконичной и исчерпывающей.

Лицо Королева, с которого уже сошла усталость бессонной ночи, усталость ожидания и долгих размышлений, отражало уверенность. Он был собран. От его острого взгляда не ускользало ничто. И тогда я как-то по-особому ощутил, что все происходящее — не фантастика. Это реальность.

Королев направился в пусковой бункер, а я уехал на первый «НП», на станцию телеметрии. Она в ту пору размещалась в фургоне. Начался отсчет последних секунд. Не скажу, вслух я это произносил или про себя, но точно помню, что «уговаривал» ракету: «Давай, родная, трогай… Пошла, пошла… Хорошо! Хорошо идешь!»

Одновременно выдавал на громкую связь:

— Тангаж и рыскание — в норме…

— Идет устойчиво…

— Давление — в норме…

«Восток» вышел на орбиту. Первое, о чем подумал, — назовут ли сегодня имя Королева Ведь он — Главный. Авиационных конструкторов, когда поднимаются в небо созданные ими самолеты, называют поименно…

Королев не жаждал славы. Сделанное расценивал не как свой личный успех: считал, что это работа всех.

Павел Попович, тогда кандидат в космонавты:

Гагарин шел к лифту. Неторопливо, покачиваясь — скафандр стеснял движения. Железная клеть заскользила по наклонному стальному канату. С верхней площадки ферм обслуживания он еще раз помахал всем нам, оставшимся внизу у подножья ракеты.

Мне поручили поддерживать связь с бортом «Востока». Аппарат стоял на обычной тумбочке, недалеко от стартового сооружения. Примерно за полчаса до пуска «переговорную точку» перенесли в бункер. Вскоре туда спустился Сергей Павлович Королев.

Он волновался. И это было заметно. Раньше я его не видел таким. Порой он даже забывал нажать кнопку переговорного устройства. В такие моменты я говорил ему: «Сергей Павлович, нажмите кнопку, а то Юра вас не слышит».

Микрофон вздрагивал вместе с его рукой, но голос Королева был тверд. Чувствовалось, что ему немалых усилий стоит эта выдержка и желание скрыть свое волнение.

— Юрий Алексеевич, все идет по графику. Только что справлялись из Москвы о вашем самочувствии. Мы туда передали, что все нормально.

— Понял вас, — ответил Юрий. — Передали правильно.

Королев транслировал на борт весь ход предстартовой подготовки. Он вел переговоры с Гагариным и тогда, когда «Восток» находился на траектории выведения.

Через тринадцать минут после старта все, кто находился в бункере, сознанием ощутили, что первый в мире полет человека в космос начался.

Трудно пересказать, что происходило в эти короткие минуты на Земле. Сначала была тишина. Все напряженно ждали сообщений с пунктов слежения. Потом напряжение сменилось взрывом радости. Мы кричали, размахивали руками, не скрывали своих чувств. Это были и радость, и гордость, и счастье. Наш товарищ, советский человек, перешагнул грань неизведанного.

И все-таки в тот день и час мы еще до конца не поняли всю масштабность события, участниками которого довелось стать. Это пришло позже.

Таков он, взгляд на апрельский день памятного 1961-го с разных ракурсов.

ТАСС выдал сообщение без задержки. Планета ликовала. В разноязыком голосе дикторов всех радиостанций звучал один мотив: «Восхитительно! Фантастично! Невероятная сенсация! Сказочная быль!» Мир говорил о «русском чуде», пережив шок, потом бурю восторга, а вот осмысление, наверное, так еще и не пришло. Пришла ложь, а за нею — домыслы и сплетни. Покойный ныне Аллен Уэлш Даллес, один из крестных отцов «холодной войны», даже в день исторического старта нервно изрек: «Блеф все это! Мистификация. Они хотят обойти нас на словах!» И вроде неведомо ему было, что уже через пятнадцать минут после запуска «Востока» сигналы с борта космического корабля запеленговали наблюдатели с американской радарной станции «Шамия», расположенной на Алеутских островах. Пятью минутами позже в Пентагон ушла срочная шифровка. Ночной дежурный, приняв ее, тотчас же позвонил домой Джерому Вейзнеру — советнику президента Кеннеди. Заспанный Вейзнер взглянул на часы. Было 1 час 30 минут по вашингтонскому времени. С момента старта Гагарина прошло ровно 23 минуты.

Пройдут годы, и первый из землян, ступивший на Луну, скажет: «Он всех нас позвал в космос!» Это слова Нейла Армстронга. А «он» — это Гагарин.

13 апреля в городе Куйбышеве, куда прибыли члены государственной комиссии, состоялось заседание по итогам космического полета. В центре внимания был Гагарин. Он подробно доложил обо всех этапах своего рейса. Доклад стенографировался. Эта стенограмма до недавнего времени тоже имела гриф «Сов. секретно, экземпляр № 1».

Такой же гриф стоял и на 10 страницах приложения к докладу — вопросы к космонавту и его ответы на них. Оба эти документа главный маршал авиации К. А. Вершинин представил в ЦК КПСС 19 апреля 1961 года с короткой препроводительной запиской. На ней имеется такая пометка: «Тов. Хрущеву доложено 21.04.61. Шуйский».

Эти уникальнейшие свидетельства истории примечательны иным. Надо знать Гагарина, его волевой характер, его отношение к порученному, чтобы со всей глубиной понять, сколь ответственно он подошел к выполнению задания, к осмыслению происшедшего, сколь высоко его умение оценивать ситуацию в самых ее мелочах и принимать верные решения. Он скажет на Госкомиссии: «Тяжело, но терпеть можно».

«Я не ошибся в этом парне», — подумал про себя Королев. — История всегда находит лучшего исполнителя своих замыслов».

Сергей Павлович предложил закончить заседание. Он еще раз поблагодарил Гагарина за отличное выполнение полетного задания и ценнейшую информацию, привезенную им из первого космического рейса.

Оставшись один, главный конструктор затребовал запись ощущений космонавта. Ему хотелось еще раз прослушать впечатления человека, который первым из землян покинул свою планету, увидел ее со стороны и «совместил» все это с работой техники.

«..Как только погасло окошко при прохождении третьей команды, я стал наблюдать за давлением в ТДУ (тормозная двигательная установка. — М. Р.) и в системе ориентации. Оно стало резко падать… Я почувствовал, как заработала ТДУ. Через конструкцию ощущался небольшой зуд и шум… Перегрузка нарастала… Стрелки в этот момент в системе автоматической ориентации и в баллоне ТДУ сразу прыгнули на нуль… Корабль начал вращаться… с очень большой скоростью… Скорость вращения была градусов около 30 в секунду… Получился «кордебалет»: голова — ноги, голова — ноги с очень большой скоростью вращения… Только успевал закрываться от Солнца, чтобы свет не попадал в глаза. Я подставил ноги к иллюминатору, но не закрывал шторки. Мне было интересно самому, что происходит. Я знал, что по расчету это должно произойти через 10–12 секунд после включения ТДУ… по моим ощущениям, больше прошло времени, но разделения нет. На приборе «Спуск 1» не гаснет, «Приготовиться к катапультированию» не загорается. Разделение не происходит… «Кордебалет» продолжается. Я решил, что тут не все в порядке… Прикинул, что все-таки сяду… до Дальнего Востока где-нибудь сяду… Ключом я передал «ВН» — все нормально.

…Начинается замедленное вращение корабля, причем по всем трем осям. Корабль начал колебаться примерно на 90 градусов! Вправо и влево… ощутил колебания корабля и горение обмазки… Чувствовалось, что температура была высокая… Затем начался плавный рост перегрузки… По моим ощущениям, перегрузка была за 10 «ж». В глазах стало немного сереть. Снова поднатужился, поднапрягся. Это помогло, все как бы стало на свое место…»

«Очень интересно, — прервал чтение Королев. — Очень интересно и важно. Надо внимательнейшим образом пройтись по всем этим замечаниям». Он снова углубился в изучение расшифрованных магнитофонных записей. Он хотел представить ход событий на завершающем этапе полета.

«…Жду катапультирования. В это время приблизительно на высоте 7 тысяч метров происходит отстрел крышки люка № 1. Хлопок — и крышка люка ушла. Я сижу и думаю: не я ли это катапультировался? Так тихонько голову кверху повернул. В этот момент произошел выстрел, и я катапультировался… Вылетел я с креслом. Дальше стрельнула пушка, и ввелся в действие стабилизирующий парашют… Затем раскрылся запасной парашют, раскрылся и повис. Так он и не открылся. Произошло только открытие ранца…»

— Одного витка мало, — произнес вслух Королев. — Мало! Следующий полет надо планировать на три витка или пять. А еще лучше — на сутки. Надо убедить в этом руководство. Коль сделан первый шаг, и успешно сделан, надо продолжить движение вперед. Смелее. Техника показала, что мы потрудились хорошо. Гагарин тоже подтвердил, что есть резервы…

«ВОСТОКИ» И «ВОСХОДЫ»

Шаги по дороге неизвестности. — Отвага исканий. — Старт откладывается. — «Трое в одной лодке». — Человек за бортом звездолета

Королев приехал на прием в честь полета Гагарина раньше времени, указанного в приглашении. Он вообще не любил опаздывать, а на этот раз еще и Нина Ивановна, жена его, уговорила: «Сережа, походим по Кремлю, посмотрим. Зачем приезжать впритык». Машина остановилась на набережной, и они потихоньку пошли вдоль кремлевской стены, с пристальным вниманием глядя на все, что происходило вокруг.

Дул ветер с реки, было прохладно. А вокруг творился праздник, бурной воронкой он закручивался в центре Москвы, которая продолжала ликовать по поводу встречи первопроходца космоса. Ближе к «парадному подъезду» поток редел, случайных людей в нем не было, шли чопорные чиновники, известные артисты, большезвездные генералы и «кавалергарды» на пенсии, кто один, кто с верными подругами. Встречались знакомые, давние и не очень. Обменивались рукопожатиями, что-то друг другу рассказывали на «птичьем» языке, понятном лишь тем, кто привык к жесткому режиму секретности. На этот раз все звучало в превосходной степени, все было замечательно.

Прошел Устинов без семьи и свиты. С ним уважительно здоровались: не потому, что очень любили, а потому. Что от него многое и многие зависят. «Такой вот тест на совместимость народа и власти», — подумал Королев. А еще он подумал, сколько же на этом торжестве будет вовсе не достойных события людей и сколько истинных тружеников, чьими руками, смекалкой и талантом, чьим самоотверженным трудом созданы ракета, корабль, сложнейший измерительный комплекс, мощнейшее производство, так никогда и не побывают на званых торжествах в Кремле. А сколько рядом с ним людей, пусть не сверхособой, но ухватистой силы! И этой силы оказалось достаточно, чтобы взять за сердце всю планету.

Королеву вдруг захотелось повернуться и незаметно исчезнуть из гудящего пространства фойе, сверкающего мрамором, люстрами, зеркалами. Нина Ивановна уловила эту перемену в его настроении: «Сереженька, прошу тебя, выкинь из головы все мрачное, сегодня большой праздник, твой праздник». Он посмотрел на жену добрым, усталым взглядом: «Все хорошо, Ниночка, все хорошо». Ему действительно было хорошо: к нему подходили, пожимали руку, поздравляли, говорили массу возвышенных слов. Что греха таить — приятно было слышать такое. Но перемешивалось это чувство с другим, он даже не мог понять, что его терзает, что нагоняет грусть. Мысли путались, перескакивая с одного на другое. «Некоторые даже душу, быть может, готовы дьяволу заложить, лишь бы взглянуть — хоть одним глазком, хоть на секундочку, — как выглядят они со стороны. Другим это безразлично, они и не думают об этом. Неужели только сутулость и выпирающий живот доступны окружающим? А блеск глаз? Огромный внутренний мир? Остроумные шутки? Независимость?!» Королев не любил себя в минуты самоедства и сомнений. Он взял жену за руку:

— Я твердо решил, Нина, что в следующий раз мы пошлем человека в космос на сутки. Я не вижу оснований для нерешительности.

— Когда ты планируешь такой полет, Сережа, и кто полетит? — спросила жена, чтобы отвлечь его от мыслей, которые — она это знала — испортят ему настроение, повлекут бессонную ночь.

— Полагаю, что где-то в конце лета. А полетит дублер Гагарина Герман Титов, я знакомил тебя с ним. Славный парень. Впрочем, все они мне нравятся. Карпов сумел отобрать добротную команду.

— Молоденькие такие. Есть совсем мальчишки.

— Да… Но есть и очень зрелые люди, с хорошим багажом знаний. Беляев, например, или Комаров…

— Сережа, а ты можешь представить, что думает и ощущает человек, отправляясь в космос?

Королев хмыкнул:

— Наверное, могу. Только в самых общих чертах… У каждого свое восприятие.

На следующий день в кабинете Главного собрались практически все, кто разрабатывал «Восток» и готовил корабль к первому старту. Сергей Павлович начал с того, что считал самым важным:

— Мы можем констатировать, что первый пилотируемый космический летательный аппарат и его системы отвечают своему назначению и в полете функционировали удовлетворительно, обеспечив выполнение космонавтом программы полета. Детали? Их много. О них, полагаю, лучше вести речь с каждой группой специалистов отдельно, в рабочем порядке…

Совещание прошло динамично, без помпезности, без восклицаний по поводу недавнего успеха.

— Прошу всех не расслабляться, впереди у нас не менее ответственная работа, — подвел итог Королев.

Во второй половине мая ему удалось вырваться в отпуск. Собственно, на этом настояли врачи: напряженность подготовки и проведения первого космического рейса, волнения, стрессы — после всего это требовался отдых, спокойный, размеренный, с отказом от всяких рабочих дел. Королев и Нина Ивановна отправились в Сочи, в санаторий так называемого 4-го главного управления, элитный, для лиц «особого ранга».

Неподалеку располагался санаторий «Россия», а вблизи него несколько уютных особняков. Там отдыхали космонавты. В один из отпускных дней Королев пожелал встретиться с ними в «нерабочей обстановке».

С лукавой улыбкой приветствовал Королев подопечных Карпова. С легкой руки Сергея Павлович за полковником Карповым надолго закрепилось прозвище «дядька Черномор».

Все красавцы удалые,

Великаны молодые,

Все равны, как на подбор,

С ними дядька Черномор.

Королев тепло поздоровался с каждым из гостей. Потом долго и непринужденно беседовал. Все, о чем говорил главный конструктор, спокойный и уверенный тон, четкая постановка задач, оперативность в решении практических вопросов производили на ребят огромное впечатление. Им казалось, что с этим человеком все по плечу и непреодолимых преград не существует.

Сергей Павлович с интересом расспрашивал будущих космонавтов о занятиях, тренировках, нередко вспоминал что-нибудь из собственной практики и давал советы, связанные с особенностями их теперешней профессии. Какой бы темы ни касался Главный, в его суждениях постоянно ощущался лейтмотив: «То, что зависит от нас, конструкторов, в смысле техники, мы делаем, и делаем надежно, с перспективой. Теперь очередь за вами. А успех принесет лишь труд, умноженный на старания и выдержку. Каждый из вас побывает в космосе, у каждого будет своя программа, более сложная, чем у предшественников».

Королев был в прекрасном настроении, и мысли его уносились в будущее. Он снова говорил о стыковке космических кораблей на орбите, о создании громадных станций в окрестностях Земли, о тех необъятных горизонтах, которые открываются перед наукой в связи с рождением практической космонавтики.

Прощаясь, Сергей Павлович сказал:

— Хочу дать вам, молодежь, несколько советов. Это не назидание, а пожелание человека, который кое-что познал в этой жизни. Постарайтесь, пожалуйста, уберечься от крена в сторону только летного дела. Неверно было бы отрывать то, что делается на земле, от того, что должно быть затем продолжено в полете. Только познав творческие страдания и муки исследований, проводимых в лаборатории, космонавт окажется готовым к тому, чтобы продолжить работу в космосе. Космические симфонии будут хорошо исполняться только слаженным оркестром. Смешон и жалок окажется тот, кто вздумает удивить мир, действуя в нашем деле в одиночку. У такого чудака ничего не выйдет.

Ребята согласно кивали.

— И еще одно, это уж следствие из сказанного. — Королев говорил неторопливо, придавая весомость каждому слову. — Относится оно пока только к одному человеку, — Сергей Павлович с напускной строгостью посмотрел на Гагарина и улыбнулся. — Так вот, не зазнаваться!

— Это полностью исключено, — весело ответил Гагарин.

Совет главных конструкторов проходил в присутствии тех шестерых космонавтов, которые входили в группу непосредственной подготовки на корабле «Восток-1». Разговор сразу же принял деловой характер.

— Предлагаю принять такой порядок, — начал Сергей Павлович. — Я напомню о результатах, о ближайших задачах. Затем внесу свой проект второго полета человека в космос. В этом порядке, как мы здесь сидим по кругу, каждый выскажет свое отношение к проекту. В заключение «подобьем бабки». Согласны?

Возражений не было. Главный конструктор дал характеристику пройденным этапам, не обходя молчанием неприятные ситуации, которые имели место при отработке техники, заметил, что прошедшая многократные испытания техника надежно обеспечивает все, что связано с осуществлением полетов подобного рода. Он подчеркнул, причем сделал это дважды, что не случайно употребил слова «полеты подобного рода», а не только аналогичные, ибо наземные исследования и эксперименты подтверждают, что можно увеличивать продолжительность пребывания человека в космосе. Причем — без особого риска.

Его слушали внимательно, не перебивали вопросами. Это подбадривало Королева, и он усиливал свою позицию:

— Мы с вами не случайно взялись за это нелегкое дело. В наше время участие в освоении космического пространства и реальный вклад во всеобщий прогресс науки и техники, пожалуй, наиболее точно отражают уровень потенциальных возможностей государства, участвующего в решении новых, сложных задач. Значит, летать надо дольше.

Аргументы Королева были убедительны. Все соглашались, что длительность пилотируемых полетов должна увеличиваться. Но насколько? На один-два витка? Может быть, даже на пять? Где тот оптимальный вариант после одного витка Гагарина?

Королев решительно и твердо заявил:

— Летать теперь надо сутки. Именно сутки, и не меньше.

Наступила пауза. Такого многие не ожидали. Началось обсуждение. Нашлись оппоненты, которые старались привести побольше доводов, чтобы поставить под сомнение целесообразность головокружительного темпа, предложенного Королевым. Сергей Павлович поднялся и неторопливо зашагал вдоль стола, больше обычного сутулясь и наклоняя голову. Он расслабился всего лишь на мгновение, и сразу же по его осанке и походке стало заметно, что он уже немолод и не очень здоров. Но через несколько секунд Королев овладел собой, в глазах вспыхнули задорные искорки.

— Постараюсь воспользоваться вашими предупреждениями и присоединюсь к ним, но лишь в том смысле, что в нашем деле необходима чрезвычайная осторожность. Конечно же, нужна строгая последовательность и обоснованность каждого нового шага. Но разве мы с вами мало отдаем этому сил и времени?.. Мы бы не двинулись вперед, если бы не решились на смелые шаги в неизвестное…

И снова — пауза. Лишь один человек сразу поддержал его. Это был дублер Гагарина Титов. Когда ему предоставили слово, он сказал:

— Я понимаю, для чего нужен суточный полет, но еще больше я понимаю и верю, что такой полет можно выполнить уже теперь. Чтобы не возникало подозрений относительно искренности моих слов, хочу сразу же сказать, что лично готов делами подтвердить свою убежденность и отправиться в такой полет. Если к 108 минутам сразу, а не маленькими частями, прибавить все, чего недостает до суток, то появится отличная возможность узнать, правильно ли мы теперь строим свою работу. Хотел бы заметить тем, кто предлагает остановиться на пяти-шестивитковом полете: на первом витке вторых суток возможности посадки корабля станут куда более благоприятными, нежели на пяти-шести витках первых суток. Я за суточный полет.

Сергей Павлович не скрывал своего удовлетворения от заявления того, кто пусть неофициально, но планировал занять пилотское кресло на «Востоке-2». Королев никого не упрекал за излишнюю осторожность, не хвалил Титова, не вербовал сторонников. Он преподнес обсуждение на Совете главных как общую заинтересованность в продуманных и решительных действиях. В заключение попросил старательно взвесить все, о чем здесь говорилось. Он явно был доволен обсуждением — ведь никто так и не смог убедительно опровергнуть его соображений.

«Космическая гонка» продолжалась. В мае 1961 года астронавт США Ален Шеппард в небольшой космической капсуле совершил суборбитальный полет по баллистической траектории. В июле такой эксперимент повторил Вирджил Гриссом. Оба полета, естественно, не были засчитаны как космические.

В августе того же года на Байконуре готовили старт «Востока-2». Программа полета Германа Титова включала проведение медико-биологических экспериментов, наблюдения за работой бортового оборудования, фотографирование Земли. Космонавт должен был поесть, попить и поспать в невесомости, при этом в Центре управления полетом велся оперативный анализ данных о его самочувствии.

Титов первым испытал «космическую болезнь» — аналог морской болезни, — вызываемую невесомостью. В то время еще не было нужных методов предполетной медицинской подготовки. Можно сказать, что Космонавт-2 уже пилотировал корабль: в заданный момент времени он включил ручное управление и совершил определенные манипуляции. «Я чувствовал себя летчиком», — заявил Титов после полета. Космонавт-2 сделал все хорошо, отлетал сутки и совершил нормальную посадку.

Американские полеты в это время были менее интересными, первый пилотируемый космический корабль США, который совершил три витка вокруг Земли, был запущен лишь 20 февраля 1962 года. Пилотировал его астронавт Джон Гленн.

Королев понимал, что программа полета следующего «Востока» должна быть сложнее, нести в себе определенную перспективу. Это, естественно, требовало новых конструктивных решений, новых испытаний, но начальство, как всегда, торопило. Главного вызывали в ЦК и ВПК, часто звонил ему Устинов, вопрос звучал примерно так: «Сергей Павлович, когда и что вы намерены предпринять, чтобы не дать американцам возможности догнать и перегнать нас?»

На Совет главных конструкторов Королев вышел с предложением осуществить парный полет двух «Востоков». В августе 1962 года такой полет состоялся: сначала стартовал «Восток-3» с космонавтом Андрияном Николаевым. Спустя сутки подготовили и пустили «Восток-4» с Павлом Поповичем. Американцы и впрямь были удивлены: оба пуска проведены с одного стартового комплекса, а это требовало выполнения большого количества достаточно трудоемких операций, восстановления технической готовности стартового сооружения, замены одноразового оборудования, проведения комплексных проверок систем и агрегатов пускового устройства.

Детали того полета долгое время хранились в моих записных книжках. По существовавшим тогда правилам, чтобы не нарушать режим секретности, все записывалось иносказательно, намеками, с пропуском многого того, что должна была хранить память: «Август-62»; «двойка»; «Восток»; Королев, Кириллов, Воскресенский, Чекунов; уточнить, кто еще? Что потом?..» Увы, многое уточнить и перепроверить не удалось. Ушли из жизни почти все, кто находился в пусковом бункере 2-й площадки Байконура в тот самый день и час. Других не удалось разыскать. И все-таки посчастливилось узнать всю правду от одного из причастных — доктора технических наук, заслуженного летчика-испытателя, кавалера Золотой Звезды Героя Марка Лазаревича Галлая.

Итак, август 1962 года. На Байконуре готовили запуск двух «Востоков». В бункере было прохладно. Там, наверху, солнце уже успело раскалить бетонные плиты. Хотелось тени, а где ее найдешь в открытой горячим ветрам степи? Королев достал платок, вытер влажную шею и тяжело опустился на стул. Он сидел большой, сутулый — этакий медведь в черном костюме — и улыбался прежней, такой знакомой улыбкой, за которой скрывалась глубокая задумчивость. «Стреляющий» полковник Анатолий Кириллов уже привык к этой странной улыбке главного конструктора. Она — как форма жизни. Порой казалось, что взята напрокат, для защиты от тех же житейских неприятностей, которых не ждешь и не хочешь, а избавиться от них не можешь.

«О чем он сейчас думает?» — поймал себя на мысли Кириллов. Он понимал, что нельзя отвлекаться на что-то иное, кроме отслеживания циклограммы. Но это навязчивое: «О чем думает Главный?» не оставляло его.

Кириллов прильнул к окулярам перископа, сжав рукоятки поворота до боли в пальцах. Это снимало напряжение и отгоняло посторонние мысли.

Когда до выдачи команд на пуск ракеты оставались считанные минуты, Королев дал знак своему заместителю Леониду Воскресенскому. Тот занял место у второго перископа.

— Готовность одна минута! — Кириллов произносит слова четко и отрывисто… — Пуск! — почти кричит «стреляющий».

Оператор Борис Чекунов нажал кнопку. Теперь все должно идти по циклограмме: отход кабель-мачты, включение водяных инжекторов системы охлаждения, зажигание, выход двигателей на предварительный режим, затем — на промежуточный…

Королев снова достал платок и провел им по лбу. Цепким взглядом он следил за Кирилловым и Воскресенским.

Кириллов не отрывался от окуляров, пальцы не отпускали рукоятку. «Нервы что-то разгулялись», — успел подумать, когда сознание обожгла другая мысль: «Что с кабель-мачтой?» Эта «пуповина», связывающая ракету с наземными источниками питания, пока та висит на железных опорах стартового стола, не отошла в положенный момент. Мозг работал с лихорадочной быстротой: «Сейчас сработает зажигание, появятся клубы дыма и отблески пламени от вышедших на предварительный режим двигателей, а кабель-мачта будто приросла. Вот сволота!.. Нужно что-то делать, еще есть возможность остановить процесс, есть еще целых 8 секунд! Нет, уже 7… 6… 5…»

Кириллов с трудом держал себя в руках и продолжал мысленно проигрывать ситуацию: «Если остановить пуск — значит, сливать топливо, снимать ракету со стартовой позиции, отправлять в МИК, разбирать, искать причину. Дел — на много недель. А каково тому, кто сидит в корабле, ждет старта и ничего не подозревает!.. Но если мачта не отойдет, она пропашет по борту ракеты. Останутся ли шансы на нормальный полет?..»

— Не отошла кабель-мачта, — прохрипел «стреляющий».

Это прозвучало жутко и грозно. Его самого бросило в дрожь, когда он произнес эти слова. Кириллов оглянулся и увидел лицо Королева — в его глазах светилась мольба. Съежившись, он продолжал сидеть, а быстротечные секунды казались вечностью.

Главного ужалила мысль: «В корабле человек. Почему Кириллов медлит? Надо давать отбой!»

Если бы можно было в тот момент записать все мысли Главного, то на прочтение их впоследующем ушло бы немало времени. Но порой мысль так стремительна, что отслеживанию не подлежит. Иногда ее сравнивают с молнией. Натяжка в этом. Большая натяжка. Мысль много быстрее, она неуловима.

«Почему Кириллов медлит? Отбой! Надо немедленно давать отбой, сброс всей схемы!» — определил для себя Королев.

Однако отбоя «стреляющий» не дал. Не растерянность — осознанность руководила им, осознанность, опирающаяся на знания и интуицию. Они подсказывали: заработают двигатели на полную, пойдут вибрации, и эта дрожь оттолкнет мачту. Она должна отойти. Должна! Иначе не может быть. Кириллов бросил взгляд на Королева. Тот стоял молча. Бледный сосредоточенный. Понимал: говорить что-либо под руку «стреляющему» в такой момент не следует. Воцарилась томительная пауза. Перед Королевым разверзалась бездна, все несчастья и горести мира свирепым потоком обрушились на его голову. «Все, время упущено!» — больно кольнуло сердце.

А там, в теле ракеты, в ее системах и узлах, в сложнейшем сплетении всевозможных устройств, которые последовательно вступают в работу, происходило то, что приводит к пуску носителя.

Сработал главный клапан. Тяга двигателей стала нарастать. Усилились и вибрации.

— Отошла! — не слыша собственного голоса, прокричал «стреляющий». — Отошла!..

…Поднявшись наверх, Королев обвел усталым взглядом мертвый пейзаж. Посреди ржавой бесплодной степи слегка дымилось стартовое сооружение. Прозрачный купол неба, словно колпаком, накрывал раскинутые в стороны фермы, кабель-мачту и огромный котлован. Некоторое время главный конструктор, не скрывая радости, разглядывал это поразительное сооружение. Потом поднял голову вверх, но в блеклом небе не было ничего, кроме тающего следа инверсии и солнца, обрамленного размытым ореолом. Королев в сомнении покачал головой:

— Не понимаю, почему это произошло…

Он стоял один. Хмурый, злой. Никто не решался подойти к нему и сказать, что все идет нормально, что телеметрия поступает регулярно, что «боковушки» отделились… Королев медленно крутил тяжелой головой и терзался тревожащим его «почему». Ответ пока не приходил.

Перед тем как сесть в машину, он обернулся и с горькой усмешкой произнес:

— Космонавтам надо сказать всю правду! — В его голосе звучала решительность.

— Надо ли? — с сомнением ответил Воскресенский. — А если ударятся в панику, сочтя, что повторение такого возможно, а то и неизбежно?

— Надо, — повторил Королев. — Пусть знают, что мы тоже рискуем.

Подошел Кириллов:

— Разрешите доложить, Сергей Павлович…

— Не надо, — прервал Королев. — Вы уже все доложили делом. — И добавил: — Спасибо, Анатолий Семенович. Спасибо!

Главный повернулся к Воскресенскому:

— Смотри, Леонид, — железной выдержки человек. Побольше бы нам таких…

В его устах такая характеристика стоила многого.

Это «железной выдержки человек» Королев повторит на приеме в Кремле в честь полета космических кораблей «Восток-3» и «Восток-4». Но тогда только очень немногие поймут, что вкладывал в них главный конструктор.

Что дальше? Наверху уже привыкли, что каждый год знаменуется «новой выдающейся победой в космосе страны победившего социализма». Королеву же хотелось, чтобы каждый старт был новым звеном в цепи последовательных технических и научных достижений, чтобы отдача от тех огромных затрат, которые несло государство, включившись в «космическую гонку», была конкретной и весомой.

Мужчины-летчики, пройдя определенную подготовку, работали на орбите двое и трое суток. Обследование пилотов после таких полетов показало, что наращивать продолжительность космических рейсов можно. А как поведет себя в космосе женский организм? Конечно же, с позиций космической медицины это интересно. Если заглядывать далеко вперед, то можно сказать, что женщина не только имеет право на место в космическом корабле, но и получит его. Когда Циолковский мечтал об «эфирных поселениях», он не полагал, что обитать в них будут представители лишь одного пола. Только вот тогда, в 1961 и 1962 годах, идея послать в космос женщину была явно не ко времени. Единичный эксперимент ничего не давал науке, тем более что полет мог быть только непродолжительным. Но ведь если бы все удалось, то снова можно было бы заявить: впервые в мире.

Не знаю, так ли рассуждал Королев или были у него иные соображения, но подготовка к такому полету велась весьма активно. Как-то при встрече с Карповым главный конструктор заметил: «Надо подумать о создании девичьего отряда из пяти-шести человек и начать готовить их к полету. Надеюсь, вы понимаете, сколь это важно для медицинской науки… и вообще». Карпов согласился, хотя слова «девичий отряд» и «космос» представлялись ему, военному врачу, в ту пору несовместимыми. Да и согласие его было скорее армейской привычкой воспринимать даже сдержанные пожелания начальства как приказ, который следует выполнять. Он прекрасно понимал, что космическая медицина еще столь молода, что не вправе делать какие-либо обобщения и выводы, а тем более — давать гарантии на успех торопливых экспериментов.

Между тем летом 1962 года в США в комиссии по вопросам науки и астронавтики выступили две женщины — Джейн Харт и Джерри Кобб. Они были готовы пройти испытания по программе НАСА и призывали президента Соединенных Штатов и конгресс послать их в облет Земли на космическом корабле. Вскоре вышла книга «Женщина в космосе», на обложке которой красовалась леди в скафандре. Но это была не более чем реклама.

Однако толчок был дан. Королеву не хотелось, чтобы кто-то опередил его в замыслах и планах. Что касается сомнений медицинского толка, то он успокаивал себя тем, что и в авиации, и в парашютизме женщины преуспели и порой «мужиков затыкают за пояс».

Отбор был проведен, кандидаток было более 800, оставили лишь пятерых, «самых-самых». Были среди них инженеры, чемпионки и рекордсменки мира по самолетному и парашютному спорту. По прибытии в Звездный городок молодых «особ» строжайше предупредили: «Ни с кем о том, где и чем занимаетесь, ни слова. Отлучки только по специальному разрешению полковника Г. Г. Масленникова (он был начальником штаба в/ч 26266, Центра подготовки. — М. Р.)».

…Первая встреча с Сергеем Павловичем Королевым в Подлипках была волнующей и пробуждала большие надежды как у главного конструктора, так и у тех, кто вошел в «девичий отряд». Девчонки держались скромно, но светились счастливыми улыбками. Ведь проходили они отбор не по принуждению, а по огромному желанию побывать там, где уже побывал Гагарин.

Главный конструктор внимательно рассматривал молодых и симпатичных девчат. Они ему понравились сразу. Все. Спроси его тогда, кому бы он отдал предпочтение, он не смог бы ответить. А закончил разговор неожиданно строго: «Работа вам предстоит большая, сложная, напряженная. Но очень интересная. Однако решайте сразу: или будем замуж выходить и детей заводить, или будем серьезно готовиться к полетам. Их будет много. Кого-то и на Луну отправим. Решайте…»

Расписание занятий и тренировок «секретных девочек» было жестким: с утра и до пяти — занимались теорией, потом физкультура и тренажеры. А еще — вестибулярные испытания, полеты на невесомость, тренировки в барокамере, термокамере, на центрифуге, прыжки с парашютом в полном снаряжении — на сушу и на море… Всего не перечислишь. Порой даже ребята из отряда космонавтов, прошедшие армейскую школу, удивлялись, как это такие молодые девчонки могут переносить столь большие нагрузки.

Королев регулярно звонил Карпову и справлялся о ходе подготовки. Со временем менялось его отношение к девушкам: кому-то симпатизировал больше, кому-то меньше. На утверждение Государственной комиссии было представлено такое решение: номер один — Валентина Терешкова, дублеры — Ирина Соловьева и Жанна Еркина. Что стало решающим критерием при равных показателях? И здесь сыграл свою роль политический фактор, обговаривали кандидатуру на Старой площади, в ЦК. Там и намекнули, что Никита Сергеевич Хрущев будет очень доволен, если первой полетит в космос спортсменка и комсомолка пролетарского происхождения, да еще из волжского города. Королев узнал об этом «раскладе» еще в Москве, до отлета на Байконур. Для себя он решил, что лучший вариант — Татьяна Кузнецова. В один из вечеров он пригласил ее в ОКБ и сказал: «Не расстраивайся, Танюша, твой космос от тебя не уйдет. Обещаю тебе это, я кое-что придумал».

Полет женщины не был для Королева самоцелью. Он решил, что параллельно можно провести и полет космонавта длительностью пять суток, поскольку врачи полагали, что именно такая продолжительность пребывания человека в космосе позволит прогнозировать приспособляемость организма к более длительным рейсам. Программа полета «Востока-5» была рассчитана на пять суток, выполнить ее поручалось Валерию Быковскому.

Госкомиссия прибыла на космодром заблаговременно, заслушала доклад Королева, главных конструкторов бортовых систем, стартовиков, представителей поисково-спасательной службы. 12 июня (речь идет о 1963 годе) в расчетное время Быковский занял место в корабле. Начались предстартовые проверки, подготовка ракеты-носителя. Стартовая команда докладывала о ходе работ, завершении операций, как вдруг поступил сигнал «Службы Солнца» о зарегистрированной повышенной активности светила. Специалисты порекомендовали отложить старт на сутки. Все смотрят на Королева — главное слово за ним. Сергей Павлович озадачился, но очень быстро принял решение старт перенести на 13-е. И тут же прозвучала команда: «Отбой, космонавта спустить на землю, всем действовать по этому варианту». Валерию Быковскому помогли вылезти из корабля, проводили до лифта, кабина медленно поползла вниз…

«Не было бы психологического срыва, — подумал про себя Королев. — Космонавт уже настроился на полет…»

13 июня история с солнечной активностью повторилась, и снова Быковский проделал путь от монтажно-испытательного корпуса, где космонавта облачают в скафандр, до корабля — и обратно. Королев нервничал: «Могу себе представить внутреннее состояние человека, которого дважды снимают с ракеты. Есть ли точный прогноз на завтра, или снова повторится эта канитель?»

Долгие двадцать четыре часа ожидания. На этот раз с солнечной активностью «справились», Быковский в третий раз поднялся на вершину ракеты и занял место в корабле, но «невезение» на этом не кончилось. Когда ракета была уже заправлена, появились замечания по работе одной из систем аппаратуры управления — блока гироприборов. Вступило в силу «железное правило»: если появился «боб», найти его, понять, в чем причина, исправить, исключить возможность повторения.

Госкомиссия собралась на очередное срочное заседание. Королев сидел мрачный. Он хорошо представлял, чем кончится обсуждение. Блок аппаратуры снимут, заменят на новый, проведут автономные испытания, установят на место, а затем проведут и генеральные испытания всей ракеты. А это требует времени, и немалого. Запустить можно в любое время, сложность в другом: программа полета четко расписана по часам и минутам, определен и район посадки. Приземление космонавта должно произойти в определенном районе и в светлое время суток. Сдвиг старта ломает всю эту цепочку.

Нервное напряжение нарастало, хотя каждый из членов Госкомиссии старался свои чувства скрыть, не показать свое волнение другим. Кто-то осторожно предложил: «Не лучше ли еще на сутки отложить пуск?» И вот тут не выдержал Королев. Взвесив все «за» и «против», посоветовавшись на ходу с М. В. Келдышем, он настоял на том, чтобы продолжать работу и не откладывать пуск. В его выступлении не было горячности, свои доводы он аргументировал со свойственной ему настойчивостью, суждения строил логично, не боялся брать ответственность на себя. 14 июня в 15.00 московского времени «Восток-5» начал путь к орбите.

16 июня главный конструктор проводил в космос первую женщину-космонавта. «Ястреб» и «Чайка» (позывные командиров кораблей «Восток-5» и «Восток-6») установили связь между бортами, их доклады с орбиты внушали оптимизм. И все-таки временами Королеву становилось не по себе: «Сможет ли Терешкова стать матерью? Не нарушит ли полет в космос веками и тысячелетиями формировавшийся организм женщины? А вдруг…» От этих мыслей он становился замкнутым, гнал их от себя. Но они возвращались снова и снова. Профессор В. И. Яздовский успокаивал: «Сергей Павлович, не терзайтесь. Медицина уже во многом разобралась. Уверяю вас: мы еще будем гулять на свадьбе Валентины, а вы станете крестным отцом младенца».

Пятисуточный рубеж был перейден без каких-либо неожиданностей, оба космонавта полностью выполнили программу полета, функциональные пробы, тесты, субъективные оценки различных этапов космического путешествия, а также телеметрические записи поведения организма и работы бортовой аппаратуры подтвердили ожидания Королева: при соответствующей подготовке на Земле жить и работать в космосе можно.

— А как держалась наша Валентина? — поинтересовался он у Карпова, когда обсуждались проблемы сугубо медицинского характера.

— Вполне нормально, Сергей Павлович, если не считать несколько затянувшегося периода адаптации к невесомости. К тому же мы вольно или невольно, но сравниваем Терешкову с Быковским. Похоже, у этого человека идеальный вестибулярный аппарат. Он прекрасно чувствовал себя все пятеро суток…

Королев был доволен результатами второго «спаренного» полета. Некоторая неожиданность произошла при посадке «Востока-6». На конечном этапе полета космонавты катапультировались и спускались на парашюте. Валентина Терешкова в нарушение инструкции запрокинула голову и посмотрел вверх, в сторону купола парашюта, туда, где находился верхний обвод гермошлема скафандра. Возможно, это профессиональная привычка парашютистов — контролировать раскрытие купола, не исключено и волнение… Так или иначе, именно в этот момент случилось то самое неожиданное. «Железка» щелкнула по носу, и два дня после этого первой космонавтке пришлось пудриться несколько больше обычного.

После шести стартов «Востоков» первый этап программы пилотируемых полетов закончился. Американцы готовили к испытаниям новый корабль «Джемини», который мог взять на борт двух астронавтов. Королев тоже вынашивал план создания многоместного космического корабля.

— Одноместными кораблями мы всех задач не решим, — говорил он своим сподвижникам. — На орбите должны работать люди разных специальностей, только тогда можно наступать на космос широким фронтом. Один человек не сможет проводить исследования в интересах всех наук. К тому же нужно научиться выходить в открытый космос, работать вне корабля. Рано или поздно, но и к этому мы придем. Это обязательно потребуется…

Корабль «Восток» был достаточно просторным — этого требовала установка кресла-катапульты. А если отказаться от катапульты и скафандров? Ведь все шесть пусков «Востоков» показали надежную герметичность. Трудности были в том, что масса корабля ограничена энергетическими возможностями ракеты. За основу (две первые ступени) принималась все та же «семерка» (Р-7), третью же ступень (блок «Е») необходимо было заменить на более мощную. Так появился новый блок «И», что позволяло увеличить массу космического корабля с 4,9 до 5,3–7,0 тонн.

Это была существенная добавка. Дополнительная масса нужна была главному конструктору для того, чтобы продублировать тормозную двигательную установку резервным пороховым двигателем, обеспечить «мягкую» посадку, разместить экипаж. В дополнение к парашютной системе корабля Королев предложил проработать вариант установки на спускаемом аппарате твердотопливного двигателя, который будет включаться перед самым приземлением.

Вопрос о скафандрах решался сложно. Отказаться от них предложил главный конструктор ОКБ «Звезда» Г. И. Северин. Выигрыш получался и в массе, и в объеме — скафандр довольно громоздкое одеяние. Северин убеждал, что при достигнутой надежности можно отправить экипаж на орбиту в легких и удобных спортивных костюмах. И убедил.

Внутри корабля появились три некатапультируемые кресла со специально разработанной амортизацией и ложементами, система ориентации дополнялась так называемыми ионными датчиками, устанавливались более совершенные приборы и оборудование. Словом, интерьер корабля подвергся основательной перекомпоновке и напоминал «Восток» лишь внешними «обводами». Новому кораблю дали и новое название — «Восход».

Преодолев конструкторские преграды, Королев столкнулся с проблемой экипажа. Профессиональный состав сомнений не вызывал: пилот, ученый, врач. Конфронтация между главным конструктором и командованием ВВС возникла из-за того, что военные категорически настаивали на том, чтобы все специалисты на борту были из учреждений военно-воздушных сил. Королев же «пробивал» решение о невоенных. К полету готовилась группа в составе Бориса Волынова, Владимира Комарова, Василия Лазарева, Константина Феоктистова, Георгия Катыса, Бориса Егорова и Алексея Сорокина. Два военных пилота; три врача — двое военных и один гражданский; два научных сотрудника, оба гражданские. За каждым стояла «группа поддержки», каждый имел свои неоспоримые достоинства. Профессора, доктора технических наук Г. Катыса, имеющего солидные научные труды, горячо поддерживали академики М. В. Келдыш, А. Ю. Ишлинский, В. А. Трапезников. На кандидатуре Феоктистова настаивал Королев, убеждая, что лучше, чем разработчик его, королёвского, ОКБ, технических задач никто не решит. Лазарев был не только дипломированным врачом, но и летчиком-испытателем, Комаров окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского…

Королев признался, что завидует Феоктистову, который на двадцать лет моложе его. Сергей Павлович сам искренне мечтал полететь в космос. Ему лично хотелось опробовать созданную им технику, ощутить состояние невесомости, увидеть необычные краски земного ореола, о которых рассказывали космонавты. Ему хотелось узнать, сколь велика перегрузка при разгоне и торможении, что стоит за словами «корабль послушен», «давит терпимо», «работать можно»…

Долгими и жаркими были споры по персональному составу. 12 октября 1964 года на борту первого «Восхода» на орбиту ушли В. Комаров, К. Феоктистов и Б. Егоров.

Полет дал Королеву многое. Особо полезным оказалось включение в экипаж Феоктистова. Рушилась монополия военных, но главное — обстоятельный рассказ Константина Петровича о происходящем на всех этапах полета.

«Отделился наш корабль от последней ступени, и сразу мы стали обмениваться впечатлениями о невесомости. В целом я чувствовал себя вполне прилично, хотя некоторое ощущение дискомфорта было. Стало ясно, что невесомость в самолете — это все-таки совсем не то, там ты весь пронизан мыслью о кратковременности неожиданного состояния и его неустойчивости. А здесь…

Главный конструктор слушал внимательно, делая пометки в рабочей тетради.

Конечно же, все было мне предельно интересно в полете. Все хотелось увидеть, ощутить. В корабле было, мягко выражаясь, не очень-то просторно, но, когда понадобилось достать из-под кресла один прибор, я с удовольствием отвязался, отделился от ложемента, развернулся и нырнул «вниз». Все занимались своими делами. Забот было много, даже суеты. Егоров пытался что-то с нами делать — брал анализ крови, измерял пульс и давление, и, к нашему удивлению, это ему неплохо удалось… Все трое мы то и дело выражали свои восторги. Особенно впечатляющими были зрелища полярных сияний, восходов и заходов Солнца. Пообедали из туб. Потом Володя и Борис — по программе — задремали, а мне выпала вахта, и я прильнул к иллюминатору. Смотреть на это чудо — проплывающую физическую карту мира — можно было бесконечно. Все так легко узнаваемо: вот Африка, вот Мадагаскар, Персидский залив, Гималаи, Байкал, Камчатка… Потом мы снова все вместе работали, разговаривали с Землей, делали записи…

Наблюдали слои яркости, замеряли их угловые размеры и с помощью секстанта снимали характеристики с ионных датчиков, фотографировали поверхность Земли, горизонт, восход Солнца… Настолько вошли во вкус полета, что стали убеждать «Зарю» (позывной группы управления. — М. Р.) о его продлении на сутки, но с этим ничего не вышло.

— Знаю, — перебил Королев. — Об этом я знаю. Наверное, можно было продлить. Поподробнее о технике.

Время пролетело быстро. Перед спуском все системы и устройства корабля, которые должны сработать и не должны отказать, представлялись мне отчетливо, как на чертежах. После разделения наш спускаемый аппарат развернулся, мы увидели отделившийся вращающийся приборный отсек, и вдруг прямо в иллюминатор брызнула струя жидкости. Шла продувка магистралей после выключения двигателя. Стекло вмиг обледенело. Вошли в атмосферу. Кажется, будто вижу, как «обгорает» асботекстолит теплозащиты. Начались хлопки, словно выстрелы, ребята на меня вопросительно смотрят, пытаюсь объяснить: кольца, из которых набрана теплозащита, стоят на специальном клею, возникли тепловые напряжения, ну и где-то происходит расслоение, в общем, ничего страшного. Приземлялись с некоторым внутренним напряжением: как сработают двигатели для снижения скорости подхода к поверхности Земли. Дистанционное контактное устройство вполне надежно. Признаюсь, перед самым касанием Земли в голове пронеслась мысль: а вдруг при проходе зоны интенсивного нагрева люк щупа открылся и тот сгорел…

Посадка была мягкой, но шар перевернулся, и мы повисли на ремнях вверх ногами…

Королев заулыбался.

— Мы еще поговорим. А пока надо написать подробный отчет. После этого можете вернуться к «Союзу». (Речь шла о новом космическом корабле, работа над которым шла в проектном отделе. — М. Р.). После отдыха, естественно…»

Американский двухместный корабль вышел на орбиту позже. Гонка за лидерство в космосе продолжалась.

Продолжительный полет, встреча и стыковка кораблей на орбите, выход из летящего звездолета выстраивались в планах Королева в ряд последовательных экспериментов, которые он задумал еще тогда, когда создавался корабль «Восток». Роль выходящего на разведку в открытый космос отводилась собаке. Старт намечался на начало 1966 года. Однако судьба распорядилась иначе. Руководство страны требовало очередной дозы космического триумфа, под нажимом Н. С. Хрущева программа работ была круто изменена как по содержанию, так и по срокам, появился проект трехместного корабля «Восход», а затем «Восход-2».

Королев реально оценивал ситуацию, понимал, что от его ОКБ ждут впечатляющих новаций, и потому старался приспособить конструкцию «Востока» под различные эксперименты. «Восход-2» без особой натяжки можно назвать «Востоком-8». Вместо кресла для третьего члена экипажа был смонтирован шлюз выхода в открытый космос, добавилось специальное оборудование.

— Полет необычен для наших представлений, — говорил Сергей Павлович при очередной встрече с космонавтами. — Один из вас должен будет на орбите выйти из летящего корабля и выполнить ряд операций, связанных с маневрированием в космосе…

Главный конструктор не скрывал сложности задачи, признавал, что новый эксперимент связан с определенным риском, что не все еще ясно ему самому. Королев не сгущал краски, но и не упрощал. Он рассуждал.

Кто войдет в состав экипажа, на той встрече не обсуждалось.

Поначалу был создан манекен, тот самый «Иван Иванович», которого крутили на центрифуге, трясли на вибростендах. Если пробы проходили успешно, скафандр надевали испытатели и снова проверки — на земле, в воздухе, в бассейне с ледяной водой.

Кроме технических проблем решались и другие. Что произойдет с психикой человека, когда он шагнет в неведомый и суровый мир? Преодолеет ли он «пространственный» страх, боязнь падения, опасение потерять связь с самой последней опорой — кораблем? Не парализуют ли его разум и волю дремлющие древние инстинкты, разбуженные видом бездонного и безбрежного фантастического океана, в котором все не так, как на Земле, все наоборот?..

«Кого включить в экипаж?» — эта мысль постоянно преследовала Королева. Он понимал: удачный выбор — гарантия многого. А потому не торопился. Присматривался, прикидывал, советовался с генералом Каманиным. После долгих раздумий наметил четверых. Попал в эту четверку и Алексей Леонов. Светловолосый крепыш привлекал Королева живостью ума, технической сметкой, располагающей к себе добротой, собранностью, откровенностью. О нем говорили: грамотный, смелый летчик, наблюдателен, общителен… Королев старался разглядеть, что скрыто за этими «суконными» словами, взятыми из личного дела. И он почувствовал душу Алексея. «Пожалуй, такого на выход можно готовить», — убедил себя Главный.

Что касается командира, то здесь выбор пал на Павла Ивановича Беляева: человек спокойный, неторопливый, основательный, решения принимает быстро и безошибочно. Сочетание двух таких характеров представлялось Королеву наиболее оптимальным. В дублирующий экипаж он отобрал Дмитрия Заикина и Евгения Хрунова.

Близился день старта. Поздним вечером в домик, где жили космонавты, пришел Королев, неторопливо снял пальто, повесил на вешалку шапку-ушанку и тяжело опустился на стул. Видно было, что он очень устал. Только глаза хитро поблескивали из-под черных бровей.

— Как настроение, орелики? — произнес свою любимую фразу.

— Отлично, — четко, по-военному, ответил Беляев.

— А если просто, по-человечески? — переспросил главный конструктор, не скрывая, что ему не понравился слишком торопливый и казенный ответ.

— Все нормально, Сергей Павлович, — поддержал товарища Леонов. — Вот карандаши цветные подготовил. Собираюсь порисовать. Айвазовский был маринистом, а я хочу стать косминистом…

На шутку Главный улыбнулся и, чуть склонив голову, цепко взглянул вначале на одного, потом на другого.

— Подытожим еще раз, — начал, поглаживая ладонью по столу. — Вы должны знать, что у «Восхода-2» был предшественник — опытный корабль, оборудованный шлюзовой камерой и всем прочим. Он, как вы понимаете, был выведен на орбиту в беспилотном варианте. Но… — сделал паузу и поднял глаза. — Он взорвался во время испытаний. — Королев вздохнул. — Мы не успели получить данные по солнечной радиации, не знаем ряда очень важных характеристик… — И снова пауза. Долгая, тягостная. — Американцы готовят подобный эксперимент на корабле «Джемини». Они, хотя и собираются для начала лишь разгерметизировать кабину, представят это как выход в космос. Как свой полный успех. Если мы пошлем еще один беспилотный корабль, нас обгонят…

Он говорил это как бы себе, но обращался к космонавтам. Можно только предполагать, о чем Королев терзался тогда. В жизни каждого бывают минуты, когда он должен сделать выбор между честью и бесчестьем, совестью и подлостью, правдой и ложью. Минуты, которые обязательно аукнутся впоследствии, даже через много лет, как бы мы ни старались забыть свой недобрый, жестокий поступок, если его совершили. А если нет?..

Алексей и Павел молча смотрели на главного конструктора.

Королев резко поднял голову и на выдохе произнес:

— Я рискую! Как отец — понимаю, что рискую… Как инженер — знаю: стопроцентной надежности и гарантии нет. Нет! Еще не создана такая техника. А то, что мы делаем, чрезвычайно сложно, и потому…

Он посмотрел на ребят испытующе: поняли ли они его? Они все поняли. И то, что то первая проба, что риск велик, что в ожидании неожиданного вряд ли можно все предусмотреть. К тому же они настолько созрели для этого старта, что, если откладывать полет, перекипят.

— Подготовка ракеты проходит нормально, — продолжил Королев. — Ну а там вам самим придется оценивать обстановку и принимать разумные решения. Самим! Ваша жизнь и судьба эксперимента в ваших руках. Если заметите неполадки, не лезьте на рожон. Поняли? Ну и хорошо. А сейчас — спать, завтра у вас тяжелый день…

18 марта 1965 года. Утро началось с привычных ритуалов. Алексей неуклюже поднялся со стула, пошаркал ногами, попробовал развести руки в стороны. Скафандр сковывал движения, но поддавался.

— Я, кажется, готов, командир.

— Я тоже, — отозвался Беляев.

Перед посадкой в лифт Королев повторил сказанное накануне:

— Нужен серьезный эксперимент. Если случатся неполадки, принимайте разумное решение. — И в самый последний момент, обращаясь к Леонову, добавил: — Ты там особенно не мудри, только выйди и войди. Попутного тебе солнечного ветра!..

Леонов первым садился в корабль, поскольку его кресло дальше от люка. Королев тронул его за плечо и ободряюще кивнул: «Удачи!». С Беляевым главный конструктор говорил дольше. Алексей не слышал их разговора, и, когда Павел появился в корабле, ему показалось, что командир чем-то озабочен. Их взгляды встретились.

— Пристегнулся? — спросил Беляев, хотя видел, что товарищ его в полной готовности.

— Пристегнулся…

— «Алмазы», проверьте заставки и наддув, — включилась «Заря». — Как самочувствие?

— Нормальное, — отозвался Беляев. — Я «Алмаз-один», повторяю, самочувствие нормальное.

«Алмаз» — позывной экипажа «Восход-2».

Когда включилась автоматика запуска, в динамике раздался голос Королева:

— Я — «Двадцатый!» Счастливого пути, «Алмазы»!

Заработали двигатели первой ступени ракеты-носителя. Началось покачивание, потом вибрации, перегрузки. Наконец — невесомость. В кабине мягко светились шкалы приборов, цветными полутонами играло информационное табло. На пульте управления шлюзовой камеры холодно поблескивали металлические тумблеры с лаконичными обозначениями: «Люк ШК», «Клапан ШК», «ШК». И рядом — «Люк СА», «Клапан СА», «СА»![1].

…Алексей сделал полный вдох и повернул голову в сторону командирского кресла. Павел кивнул: «Пора!» Он помог Леонову надеть ранец с автономной системой жизнеобеспечения. Космонавты выровняли давление в кабине и шлюзовой камере, опустили забрала гермошлемов, надели перчатки.

— Пошел, Леша! — Беляев взглянул на часы и легонько подтолкнул друга.

«Заря» запросила:

— Как дела, «Алмазы»? Сверим часы, ведите репортаж.

— Я «Алмаз-один», самочувствие в норме. Все в норме. Восемь часов пятьдесят пять минут. Леша вошел в шлюз.

— Горит зеленая лампочка. — Голос Леонова был спокоен.

— Так и должно быть, — подтвердила «Заря».

— Люк СА открыт, давление в шлюзе 0,7, кислород 130.

— Продолжайте.

— Принято.

— Я «Алмаз-один», давление растет… Открываю клапан ШК.

— Давление в скафандре 0,35, — сообщил Беляев. — Контроль продолжаю…

Приближалась основная операция.

— Леша, как ранец? — спросил Беляев.

— Ранец открыл, — отозвался «Алмаз-два». — Открываю люк ШК.

Алексей медленно передвигался по шлюзовой камере.

— Люк ШК открыт, — повторил Беляев. — Приготовиться к выходу.

— К выходу готов.

На какое-то мгновение Королеву показалось, что связь с бортом прервалась. Пауза затягивалась и это пугало его. Он потянулся к микрофону и тут же услышал:

— Я «Алмаз-два». Нахожусь на обрезе шлюза. Самочувствие отличное. Подо мною облачность, море… А солнце какое! Слепит…

Он не говорил, он кричал. Это были секунды волнения и радости. Секунды упоения необычностью и красотой.

— Леша, не забудь снять крышку с камеры, — голос Беляева.

— Уже снял.

— «Алмаз-два», что наблюдаете? — включилась в диалог «Заря».

— Кавказ, Кавказ! — кричал Алексей. — Кавказ вижу под собой! Начинаю отход…

И тогда прозвучали слова командира:

— Я «Алмаз». Человек вышел в космическое пространство. Человек вышел в космическое пространство. Находится в свободном плавании…

Потом начался разговор между «Алмазами». На Земле принимали и прослушивали.

— Леша, подходи к шлюзу, вижу тебя хорошо.

— Отход влияет на корабль в целом. Я это чувствую.

— Я тоже, Леша. Сделай еще один отход.

— Сейчас…

— Хорошо отошел. Отлично. Как дела, Леша?

— Отлично! Отлично!

Алексей глянул на Землю. Она показалась плоской, только кривизна по краям была окрашена в цвета радуги.

— А Земля все-таки круглая! — весело засмеялся он и подался вперед.

Беляев контролировал работу товарища. Он только единожды потерял Алексея из виду, когда тот нырнул под корабль и вышел из поля зрения телекамеры. Он слышал, как Алексей задевал ботинками за корабль, как шарил руками по стенке.

— Леша, две минуты осталось, пора возвращаться! — предупредил после прохождения контрольного времени.

— Понял.

— «Заря», — доложил Беляев, — все сделано по плану. «Алмаз-один» готовится ко входу.

И уже более строго своему напарнику:

— Леша, время!

— Иду, иду, — отозвался Леонов.

Он подтянулся к обрезу люка. Инструкция предписывала «входить» ногами вперед. Алексей попробовал, но втиснуться в шлюз не смог. Напрягся, пошевелил ногами — мертвый номер. Еще раз, еще — все напрасно. Только сейчас он заметил и осознал, что скафандр в вакууме повел себя иначе, чем предполагалось, — раздулся, стал жестким. Сил втиснутся в отверстие шлюза не хватило. «Мне конец, — подумал сначала спокойно, но тут же почувствовал, что сердце готово вырваться из груди. — Конец, дурацкий конец!»

— Леша, что у тебя? — спросил Беляев каким-то странным голосом. — Леша…

— Чертовщина какая-то, я не могу войти.

— Почему? Что мешает?

— Скафандр…

Наступила пауза, томительная, давящая, звенящая тревожной тишиной.

— Паша, это серьезно. — Алексей дышал прерывисто и тяжело. — Я попробую влезть головой.

— Пробуй! Все пробуй! Только не волнуйся, я подстрахую, Леша.

Леонов стал пробовать «обратный вариант». Руки не слушались, пот заливал глаза, в горле хрипело, клокотало, булькало. В висках стучало, и он отчетливо слышал этот глухой нарастающий шум. Начал пробираться головой вперед, подтягиваясь на ослабевших руках и упираясь коленями. Ноги соскальзывали. Каждый сантиметр продвижения давался с огромным трудом.

«Еще чуть-чуть, еще…» Это был безмолвный душераздирающий крик, когда все человеческое существо — лишь ком боли и отчаяния. Нежелание смириться, гнев, протест — все слилось в этом немом крике.

Наконец он втиснулся, вполз в кабину, втянул камеру и тяжело выдохнул. Беляев молча смотрел на него, не в силах вымолвить и слово…

…«Восход-2» продолжал полет. Седьмой, восьмой, девятый виток… Королев успокоился: «Главное сделано, остальное приложится». В тот момент он не мог даже предположить, что сюрпризы судьба приготовила на потом.

В три часа ночи генерал Каманин ушел с командного пункта отдохнуть, а в семь утра его подняли по тревоге. В зал управления не вошел — вбежал. Королев уже был там, бледный, встревоженный, давление в баллонах наддува кабины корабля упало с 75 до 25 атмосфер. Дальнейшее падение могло привести к полной разгерметизации и вынужденной посадке. Главный конструктор приказал внимательно просмотреть телеметрию: может быть, идет цифровая ошибка! Но опасения подтвердились.

Ряд срочных консультаций. 90 минут ушло на проработку причин и вариантов. Время торопило. На связи с экипажем был Юрий Гагарин. Выполняя решение главного конструктора, он передал на борт распоряжение о посадке.

«Алмазы» сделали все, что предусмотрено в таких случаях, удобно устроились в креслах, пристегнули ремни, установили в нужное положение все тумблеры. По приборам «читали», что и в какой последовательности вступает в работу. Секунда, другая… Но почему нет включения тормозного двигателя? Нет вибрации? Центр управления выдал команду на борт, корабль уже на «финишном» участке, а показатель спуска не подтверждает, что они пошли вниз. Командир тронул тумблер связи.

— «Алмазы»! Я «Заря», — отозвалась Земля голосом Гагарина. — Вы слышите меня? — Юрий говорил спокойно, хотя речь шла о весьма тревожном: не сработала автоматика спуска. — Продолжайте полет, — закончил Гагарин. — Остальное — чуть позже.

На орбите ждали сеанса связи и мысленно проигрывали свои действия по тем вводным, которые отрабатывали на тренажере. К аварийному варианту Беляев и Леонов были подготовлены, но создавшаяся ситуация отличалась от учебной тем, что не допускала ошибочных решений.

— «Алмазы», вам разрешается ручная посадка на следующем витке. Как поняли? — включилась «Заря».

— Вас понял. Ручная посадка на восемнадцатом витке, — без тени тревоги ответил Беляев.

В народе говорят: «Одна беда не приходит». Или: «Пришла беда — отворяй ворота». Им на себе довелось испытать правоту этих слов. В какой-то момент «Алмазы» заметили, что началось «закислораживание» атмосферы в корабле. Прибор показывал — парциальное давление кислорода поднялось до 460 миллиметров. Им стало не по себе. Они понимали, сколь это опасно. Малейшее искрение в контактах и реле автоматики или при переключении тумблеров могло вызвать пожар и взрыв. В памяти всплыл трагический случай, происшедший с их товарищем Валентином Бондаренко в барокамере, еще до старта первого «Востока». Тогда парциальное давление было много меньше — 436. (27 января 1967 года пожар в кабине американского корабля «Аполлон-2» по причине «закислораживания» стоил жизни астронавтам Гриссому, Уайту и Чаффи. — М. Р.).

Леонов отвел взгляд от прибора.

— Паша, — неожиданно начал он, — что тебе говорил Сергей Павлович, когда мы садились в корабль?

Не хотелось думать ни о Бондаренко, ни о давлении кислорода, ни о чем плохом.

Командир не ответил. Алексей записал в бортжурнал время и показания приборов: пригодится для будущего, если что. Им повезло: ничего не искрило, не коротило. Повезло вдвойне — сработал клапан разгерметизации. (Напомню: они были в скафандрах; через пять лет разгерметизация «Союза-11» будет стоить жизни Г. Добровольскому, В. Волкову и В. Пацаеву.)

Потом началась закрутка. Корабль потерял ориентацию. Без нее о посадке не могло быть и речи. Перспектива остаться на орбите обещала медленную мучительную смерть. Но эту мысль оба гнали от себя. Каждый понимал: неверное движение руки, торопливость, потеря самообладания — и космос не отпустить от себя. Справились и с этим.

Не стану утомлять читателя перечнем выпавшего на долю космонавтов испытаний. За сутки полета — семь сложнейших и весьма опасных нештатных ситуаций. «Алмазы» понимали, сколь велик риск и сколь мало шансов на то, что все обойдется. Главный конструктор — тем более.

Они приземлились в глухой заснеженной тайге, за многие сотни километров от расчетного места посадки. Открыли люк. Вокруг корабля, словно суровая стража, застыли высокие сосны. Вместе с тишиной пришло устойчивое ощущение внутреннего спокойствия, заполнившего каждую клеточку тела, каждый нерв.

— О чем тебе говорил Сергей Павлович? — Алексей вернулся к мучившему его вопросу.

— Когда? — вяло спросил Беляев.

— Перед посадкой, на Байконуре.

Павел не умел да и не хотел врать. Он сначала молчал, долго и трудно. Потом начал неторопливо, подбирая нужные слова:

— Он спросил: понимаю ли я, чем может обернуться эксперимент по выходу? Говорил, что психологически все очень непросто. Эйфория, потеря контроля над собой, необдуманные подсознательные действия… Если случится вдруг такое — все насмарку. И эксперимент, и корабль, и экипаж…

Беляев повернул голову. Их глаза встретились.

— Он ничего не говорил напрямую, он как бы подводил меня к мысли о возможном провале. Я понял его тревогу и понял, как трудно ему говорить. Под конец он спросил: «Ты знаешь, что делать, если он — то есть ты — не сможет вернуться?» Я сказал: «Знаю…»

Алексей почувствовал, как в рукава и за воротник заползает холодок, течет за шиворот с заиндевевших лохматых веток. Черная мысль обожгла огнем, сдавила горло. Захотелось распрямиться, потереть онемевшую спину, побежать в темноту, но только не думать об услышанном. «Я был заложником случая, — пульсировало в мозгу. — Заложником!» Сознание не хотело воспринимать услышанное. Слова Беляева отозвались болью, страхом, какой-то щемящей обидой. «Сговор! Обман! Ради чего?» Чувство безысходного отчаяния сдавило сердце. «Я не так понял, я не так понял», — внушал он себе, больно закусив губы.

Они долго молчали. Лес отзывался приглушенными звуками: то ветка треснет, то сонная птица голос подаст. Верхушки сосен отвечали ветру ленивым прерывистым шепотом.

— Значит, стрелял бы в меня? — прервал молчание Алексей.

— Как я мог в тебя стрелять? — воскликнул Павел. — Ты что — спятил?

Они больше никогда не возвращались к этому разговору.

…Королев встретил их радостно. Обнял по-отечески, поздравил с хорошей работой, с высокими наградами. После заседания Госкомиссии, когда все стали расходиться, попросил задержаться.

— Мы снова вместе, орелики. Когда я вас отправил, — начал он тяжелый для себя разговор, — у меня было очень тяжело на сердце. «Что я сделал? — корил себя. — Имел ли право?» Как я счастлив, что вы здесь! — Он вздохнул и тихо закончил: — Я избежал суровой судьбы. Когда-нибудь объясню…

Он не успел выполнить обещание: в январе 1966 года Сергей Павлович Королев умер.

«ВПЕРЕД НА МАРС!»

Главное дело жизни. — Гуманоидов там нет. — Тайные пружины влияния. — Время неприятных истин. — И смерть бывает на лету

Завершался 1962 год. На орбитах уже побывали четыре пилотируемых «Востока», параллельно шли работы с беспилотными аппаратами, прокладывались первые трассы к далеким планетам, запускались «Космосы», испытывались новые ракеты. Королев возвращался домой усталый, озабоченный, а порой и откровенно злой. Нина Ивановна, как чуткий барометр улавливала изменения его настроения даже тогда, когда он пытался скрыть это.

— Сережа, мы договорились: ты шагнул в дом, все рабочие дела оставил за порогом.

— Договорились, — отвечал, продолжая думать о своем. — На работе все нормально…

— Вот я и вижу, — сердилась Нина Ивановна. — И не обманывай меня, пожалуйста, своей нормальностью.

— Я и не обманываю. Но ужинать не буду, не хочу. Немного почитаю и лягу спать.

Он долго ворочался с боку на бок, сопел, поглядывал на часы, потом потянулся к телефонной трубке. Набрал номер Тюлина:

— Разбудил?

— Нет, — сонный голос. — Еще не ложился.

— Все равно извини за столь поздний звонок.

— Извиняю, — буркнул Тюлин. — Что там у тебя?

— Не у меня, а у тебя, — поправил Королев. — Это тебя собираются назначить председателем нашей комиссии.

— Меня? — удивился Тюлин.

— Тебя, — прозвучало в трубке. — Готовься воевать со мной. — Королев рассмеялся. — Ладно, ложись спать. Спокойной ночи.

Тюлин услышал короткие гудки, не успев ответить. А собственно, что он мог сказать? Намеки ему доводилось слышать и раньше, но если Королев позвонил, значит, решение принято и он знает о нем со всей определенностью. «Интересное дело, — подумал Тюлин. — Назначают меня, а не спит Сергей. Значит, что-то его терзает…»

Тюлин стал вторым председателем Госкомиссии по запуску автоматических межпланетных станций. Сама эпопея штурма больших космических расстояний началась много раньше. В октябре 1959 года, после завершения первого этапа программы исследования Луны, Королев предложил перейти к исследованию планет Солнечной системы — Марса и Венеры.

Он замышлял создать две автоматические межпланетные станции (АМС), получившие обозначение 1М, и запустить их на Марс в сентябре 1960 года. Эти 500-килограммовые аппараты должны были пролететь мимо Красной планеты и сфотографировать ее, измерить магнитное поле и изучить состав атмосферы. Первоначально Королев хотел установить на станциях и спускаемые аппараты, но вскоре понял, что решить столь сложную задачу не удастся. Тогда возникла идея поставить спектрорефлексометр профессора Лебединского для дистанционного определения наличия жизни на далекой планете. Специально для этого запуска в ОКБ-1 разработали и новую четырехступенчатую ракету «Молния».

Но даже в те времена, когда на космические проекты и программы денег не жалели, создать автоматическую межпланетную станцию оказалось делом весьма непростым. И все-таки энтузиазм первооткрывателей был способен на многое. Вспоминали мечтательный призыв Ф. А. Цандера: «Вперед на Марс!», работали ночами, а подготовка шла туго, было изрядное количество замечаний, преимущественно по радиотехнической аппаратуре. Каждая из фирм-разработчиков отстаивала свои интересы, выдвигала свои требования, порой в ущерб другим. Как их примирить? Как уладить частные и общие интересы? Королев шел на компромиссы, но оставался твердым в соблюдении сроков готовности.

Оптимальной, с астрономической точки зрения, датой запуска автоматической станции к Марсу в 1960 году было 20–25 сентября, крайний срок — 15 октября. Однако лишь 21 августа в подмосковных Подлипках завершили сборку технологического макета станции. Королев выслушал доклады ведущих конструкторов. Вопросов почти не задавал. Долго размышлял, не обращая внимания на собравшихся. «У нас есть один выход, — прервал он затянувшееся молчание. — Проведем на заводе только промежуточные испытания. Оба аппарата в разработанном виде отправить на Байконур. Там завершим все работы». Возражать главному конструктору в этой ситуации никто не стал. Заместитель Королева Б. Е. Черток попытался было что-то уточнить, но потом махнул рукой: мол, коль решили, чего зря спорить. Королев бросил на него строгий взгляд: «Говорят не руками, а голосом, Борис Евсеевич, — и уже обращаясь к собравшимся: — Все свободны. Времени у нас мало».

Испытания на космодроме первой станции начались лишь 25 сентября. При этом всплыла масса отклонений от расчетных параметров, проявились многочисленные отказы. Стало очевидно, что пуск в оптимальные сроки невозможен. В конечном итоге под сильным давлением Королева ускоренно провели одно комплексное испытание, имитирующее перелет и подход к планете. Но как только начался этап «фотографирования Марса», сгорело фототелевизионное устройство, и его пришлось снять.

Наступило 10 октября. Ракету вывезли на стартовый комплекс. Заправили, провели контрольные проверки. До «предельного срока» оставалось всего пять дней. Решили пускать. Но аппарат не вышел на промежуточную орбиту. На 309-й секунде полета на третьей ступени ракеты-носителя произошел отказ системы управления. Вероятными причинами случившегося могли стать либо обрыв в электроцепи, либо нарушение контакта. Королев бушевал: «Срываем программу огромной важности из-за соплей! Кто проводил стендовые испытания? Где документация?»

Со второй станцией начались свои неприятности: чтобы запустить аппарат к Марсу, с него пришлось снять почти всю научную аппаратуру. В таком виде он, естественно, не мог исследовать планету и предназначался только для отработки запуска и изучения условий радиосвязи. Но и «облегченный» вариант мепланетной станции разделил участь своей предшественницы. Пускали 14 октября. И снова — третья ступень. На этот раз на 290-й секунде полета из-за негерметичности разделительного клапана в трубопровод попал жидкий кислород, произошло замерзание керосина, и двигатель отказал.

Неудачи со станциями 1М не остановили Королева. Совместно с Академией наук был проведен тщательный анализ основных параметров АМС и их систем. По результатам анализа сделали ряд принципиальных доработок. Кроме того, Королев предложил новый подход к дальнейшим разработкам — создание унифицированных межпланетных станций для исследования Марса и Венеры. Они получили обозначение 2МВ.

12 февраля 1961 года, в год старта Гагарина, ушла на маршрут «Венера-1». Она прошла на расстоянии около ста тысяч километров от Венеры и вышла на орбиту спутника Солнца. Это окрыляло конструкторов. Уже 6 сентября 1962 года специальными авиарейсами на космодром Байконур доставили три автоматические межпланетные станции серии 2МВ. Две предполагалось запустить для фотографирования Марса с пролетной траектории, а одну посадить на Красную планету.

24 октября стартовала ракета «Молния» со станцией 2МВ-4 (пролетный вариант). Сергею Павловичу Королеву в те дни нездоровилось, и техническое руководство на космодроме осуществлял Б. Е. Черток. На этот раз аппарат вышел на опорную орбиту искусственного спутника Земли. Однако при запуске двигателей разгонного блока произошел отказ топливно-насосного агрегата, что привело к взрыву. Обломки станции более пяти дней находились на околоземной орбите.

Время торопило. Извечный бег планет не позволяет переносить расчетные сроки и предпринимать задуманное в удобные для Госкомиссии сроки. Природа отводила для старта лишь строго определенные даты и время суток с допуском, измеряемым секундами.

Через неделю запустили вторую станцию. На этот раз разгонный блок сработал успешно и перевел АМС на траекторию полета к Марсу. Удача? Увы, нет. Телеметрия показала, что начало падать давление в газовых баллонах с азотом системы ориентации станции. Благодаря принятым мерам все-таки удалось направить АМС к загадочной планете и поддерживать с ней связь в течение четырех месяцев. 21 марта 1963 года, на расстоянии 106 миллионов километров, контакт со станцией был потерян. По баллистическим расчетам, аппарат пролетел на расстоянии 197 000 километров от Марса, однако получить какую-либо информацию не удалось.

Последнюю станцию этой серии, оснащенную спускаемым аппаратом, запустили 4 ноября. Этот эксперимент тоже не принес удачи. После тщательного разбора причин, строгих претензий к смежникам Королев приступил к работе над станцией следующего поколения, получившей обозначение ЗМВ. Разрываться на множество «тем», которые вело в те годы ОКБ-1 и, естественно, его главный конструктор, становилось все труднее. Королев постепенно стал создавать филиалы, передавать отдельные проекты и программы в другие конструкторские и производственные организации.

«Первый блин комом», — успокаивал Главный конструктор своих сподвижников, понимая, что стоит такой «блин» очень дорого. И все-таки резервные возможности изначальной конструкции оказались велики. Мы смогли «дотянуться» и до Марса, и до Венеры.

Случались и курьезы. Готовился запуск межпланетной станции. В МИКе стоял готовых аппарат, который предстояло «упрятать» под головной обтекатель. Шли последние проверки, когда вдруг выяснилось, что по полезному грузу перебор. Королев сразу понял всю сложность ситуации. Человек редкого таланта, неисчерпаемой энергии, фантастической одержимости и несгибаемой воли, он шел на риск, когда вера в успех была выше сомнений. Но тут складывалась иная ситуация. Первое, с чего начал, — затребовал чертежи и перечень всех приборов. «Резать по живому» не получилось, тогда собрал техсовет, чтобы решить, что можно безболезненно снять. Безболезненно тоже не получилось. Каждая фирма, каждая группа ученых отстаивала свои интересы, мотивируя важность предстоящих исследований и убеждая главного конструктора, что только их аппаратура способна решить важнейшую задачу.

Королев слушал молча, насупившись, недовольно передергивая плечами. Все напряженно ожидали высочайшего решения, понимая, что оно будет окончательным и уже ничто не переубедит главного конструктора. Взгляд Королева остановился на одном из приборов: «Какова основная задача, в чем необходимость?» Ответ, казалось бы, снимал все сомнения: «Мы получим объективные данные о том, есть ли жизнь на планете». Королев размышлял недолго.

— Прибор снять, погрузить на «гази» и отвезти в степь, километров за десять. Отладить по полной программе и обеспечить прием телеметрии. Послушаем, что он передаст, и тогда решим…

Так и сделали. А через какое-то время заработал передатчик, сообщив ошеломляющую весть: на Земле жизни нет!

Судьба лишнего груза была решена, но Королев еще долго язвил, порой даже в стихах, по поводу случившегося:

Чтоб ответить на вопрос,

Я послал Земле запрос.

Вскоре мне пришел ответ:

«Не волнуйтесь — жизни нет!..»

Лес рубят — щепки летят… События «наверху», в руководящих кругах страны, как правило, сказывались и на судьбе космических конструкторских коллективов. Не стал исключением и октябрьский пленум ЦК, сместивший в 1964 году Н. С. Хрущева. На следующий день после пленума Королев переда «инопланетную тематику» ОКБ машиностроительному заводу имени С. А. Лавочкина. Решение это объясняют двояко: одни утверждают, что Королев давно вынашивал идею о передаче части проектов в другие организации, чтобы все силы своего КБ направить на решение задач по созданию пилотируемых космических аппаратов. Другие отстаивают иную версию: пилотируемые старты приносили предприятию Королева успех за спехом, а вот автоматические аппараты для посадки на Луну — одни только огорчения: шесть пусков были аварийными, причем большинство из них в результате ошибок при управлении.

В какой-то мере правы и те и другие. Но сам Королев не принимал скоропалительных решений и то, что он считал своим, кровным, никогда не бросал, не передоверял тому, в ком сомневался. Преемником должен был стать Георгий Николаевич Бабакин, которого Королев знал с 1949 года. Сдержанный в суждениях, но твердый в своей позиции инженер приглянулся ему на одном из технических советов в НИИ-88, где рассматривался проект ракеты «112» и системы наведения ее на цель.

Разработал эту систему Бабакин с группой специалистов Института автоматики. Вскоре после этого последовал перевод Бабакина в Подлипки, в НИИ-88. В пользу Георгия Николаевича говорил и тот факт, что он принимал участие в разработке систем управления для зенитных ракетных комплексов в проектах «Буря» и «Даль», которыми руководил конструктор Лавочкин. Кроме того, Бабакина знал академик М. В. Келдыш, принимавший участие в разработке системы «Буря» и помогавший Королеву в решении теоретических вопросов и составлении научной программы исследований Луны, Венеры и Марса.

Но и в этом своем решении Королев был «скуп»: Бабакину он передал две темы — Е6 (аппарат для мягкой посадки на Луну) и В67 (аппарат для входа в атмосферу и мягкой посадки на Венеру). Официальное утверждение Бабакина в должности главного конструктора состоялось 2 марта 1965 года, но и до этого срока и после Королев сохранил за собой право консультанта.

Он часто встречался с Бабакиным, их беседы были долгими, касались разных проблем. Для «лавочкинцев», даже при огромнейшем опыте в создании авиационных и ракетных систем, многие аспекты создания космических аппаратов были в диковинку: небесная механика со своей спецификой; работа аппарата в условиях невесомости и вакуума; своеобразие тепловых процессов; отсутствие достоверных моделей Луны и Венеры. На такие встречи Королев непременно брал с собой нужных специалистов. В отличие от иных руководителей, он любил показывать своих помощников. Их знали в самых «верхах». Тем самым Сергей Павлович экономил время — на совещания порой вызывали их, а он использовал освободившиеся часы для работы в КБ. Он выдвигал думающих и инициативных, у него и в мыслях не было бояться за свой авторитет.

На встречах с «бабакинцами» разворачивалась дискуссия. «Королевцы» вроде бы вели споры между собой, обсуждая то одну проблему, то другую. Бабакин слушал и зачастую ловил на себе испытующие взгляды коллег из знаменитой фирмы. Кто ты, наш новый товарищ, каков твой конструкторский и инженерный уровень, что у тебя за душой, с каким человеческим багажом берешься за новое дело? Бабакин и его окружение чувствовали — к ним присматриваются, оценивают со всех сторон. И вот тут происходило самое интересное. Другие на месте новичков старались бы со всеми подружиться, побольше спрашивать, просить помощи (уже в самом «Помогите, пожалуйста» заложено отношение новичков к «зубрам»: я не заносчив и не упрям, признаю ваше превосходство). Невелика мудрость, но она гарантирует относительно спокойное вхождение в круг новых дел.

Сию мудрость Бабакин ведал, но не слишком ей следовал. Он расспрашивал Королева и советовался, когда в этом возникала необходимость, однако не задавал ни одного лишнего вопроса. Таким он был по натуре, таким хотел оставаться всю жизнь, ни под кого не подстраиваясь, ни перед кем не заискивая.

Королев сразу заметил эту черту характера своего преемника. Подумал: «Своенравен, горд. Наверное, к тому же и упрям». А потом ухмыльнулся про себя: «Разве и ты не такой, Сергей? Поладим…» Вскоре до него дошли слухи, что в бабакинском КБ «ропщут», не все ведущие инженеры охотно берутся за новую работу, высказывают сомнения в правомерности передачи им не свойственной для коллектива тематики, счтают нецелесообразным «идти в ученики» и многое начинать с нуля. У самого же Григория Николаевича сомнений «брать не брать» не было, и некоторых своих сотрудников он «принудительно» обязал заниматься соответствующими проблемами. А они были, и много. При проектировании системы посадки лунной станции были две взаимоисключающие модели поверхности Луны — обычная твердая поверхность и толстенный слой пыли, в котором можно «утонуть». Не все было ясно и с Венерой. Давление на поверхности планеты считалось равным примерно 25 атмосферам, а освещенность предполагалась крайне низкой, что-то вроде земных глубоких сумерек.

Королеву «лунная пыль» тоже не давала покоя. Он запрашивал ленинградский Институт теоретической и прикладной астрономии, Главную астрономическую обсерваторию, Астросовет… Ответ был неопределенным: одни считали так, другие этак. Потом нашелся один молодой кандидат наук, вовсе не из именитых, и довольно уверенно сообщил, что пыль на Луне всюду, а вот толщина этого пылевого слоя в различных местах разная. В некоторых она, по-видимому, достигает нескольких метров. Но лунная пыль, по словам того кандидата, не похожа на нашу земную, что столбом поднимается на проселочных дорогах. В глубоком лунном вакууме под воздействием космических излучений, резких колебаний температуры и при полном отсутствии влаги пылинки «слипаются» между собой и образуют грунт, который лишь немного просядет под тяжестью космонавта в скафандре.

«До человека еще далеко», — думал Королев, но ничего конкретного о своих планах не говорил. И однажды в полуутвердительной форме произнес: «Сравнительно небольшой и нетяжелый аппарат не утонет».

С информацией о лунном грунте к главному конструктору зачастили «ходоки»: каждый считал своим долгом поделиться услышанным или вычитанным. Но неопределенность оставалась, и это осложняло положение разработчиков. На одном из очередных совещаний, когда снова разгорелся спор о том, «утонет или не утонет», Королев резко прервал спорящих: «Хватит, там достаточно прочный грунт». Воцарившееся молчание означало не согласие с главным, а немой вопрос: «А кто будет отвечать, если?..» Королев быстро оценил ситуацию, вырвал из рабочего блокнота листок, размашисто написал: «Грунт на Луне твердый» — и расписался. «Вот документ, по которому вы должны работать», — подвел итог.

Бабакин об этой истории слышал. Она казалась легендой, но была сущей правдой. А потому, создавая автоматическую станцию для мягкой посадки на Луну, искал вариант амортизирующей системы. В июне 1965 года бабакинцы запустили свой первый аппарат к Луне и вообще сделали первый шаг в космос. Увы, запуск был аварийным, произошел отказ в системе управления разгонного блока. КБ не получило ожидаемого опыта управления космическим полетом, но его специалисты впервые соприкоснулись с особенностями управления космическим летательным аппаратом, покидающим Землю. А главное — тренировочные наблюдения всего цикла за спиной у королевцев дали возможность многое осознать. Это и позволило переосмыслить процесс управления.

Уже к очередному пуску автоматической лаборатории, получившей название «Луна-8», в КБ Бабакина в полном объеме была разработана новая документация для управления космическими аппаратами. Если раньше командная матрица радиокомплекса была рассчитана на выдачу всего 28 команд, а логика управления предусматривала выдачу с Земли 73 управляющих воздействий, то теперь пошли иным путем: формировать определенные комбинации из серии команд. Привычная старая логика вносила достаточную путаницу в процесс управления, что и явилось причиной нештатного поведения космического аппарата в нескольких предыдущих пусках. Новая обещала успех, но требовала ломки привычного, пересмотра организации всего процесса управления. Королев слушал Бабакина, не перебивал, не задавал вопросов, а только передергивал плечами и постукивал карандашом по столу. Когда тот закончил, устремил на него колючий взгляд своих глаз.

— А если короче и конкретнее? — Вопрос прозвучал с нескрываемым недовольством. Выходило, что его, Королева, главного конструктора ракетно-космических систем, «уел» этот начинающий, по сути, инженер, хотя и весьма авторитетный в своей области. — Что вы предлагаете ломать? — спросил с нарастающим раздражением. — Что именно?

Бабакина не смутил его тон.

— Для надежности на базе электрических схем мы разработали функционально-логические схемы по всем системам космического аппарата, — начал он аргументировать свою мысль. — Вы, Сергей Павлович, можете возразить, что они не предусмотрены никакими ГОСТами. Да, это так. Но новые схемы позволяют наглядно отобразить логику работы систем и их взаимодействие, увереннее работать по командной радиолинии.

Королев отлично понимал, что управление полетом космического аппарата представляет собой сложный контур, в состав которого входит сам аппарат, наземные радиотехнические средства приема и передачи информации, баллистические центры и, естественно, человек — главная оперативная группа управления, организующая взаимодействие всех составных частей контура, от функционирования которой во многом зависит успех выполнения задачи. У него на фирме костяк группы управления и анализа составляли проектанты. И в этом была своя логика. Бабакин же предлагал поручить эти функции группе специалистов, занимающихся радиоуправлением, динамикой и т. д.

— Продолжайте, продолжайте! — Королев не торопился с выводами. В аргументах Бабакина, в его манере их излагать было что-то такое, что заставляло Королева подавить горячность и дать оппоненту высказаться до конца.

— За дешифровку телеметрии в группе анализа мы посадили специалистов по каждой системе, а не формальных дешифровщиков. — Бабакин старался излагать свои доводы точно и твердо. — Возглавил группу тоже специалист-комплексник. Это позволило значительно уменьшить задержку оперативных докладов группы анализа о ходе выполнения программы.

Королев выслушал, помолчав, спросил:

— У вас все?

Бабакин кивнул.

— Пробуйте. — Голос Королева потеплел. — Работа покажет, сколь эффективен ваш подход. Я не ставлю под сомнение логику ваших суждений, она есть, но нужна проверка делом. Рискуем мы многим, очередную аварию ЦК нам не простит.

— Не простит, — согласился Бабакин. — Но мне кажется…

— Перекреститесь, — перебил Королев. — Дайте подумать, осмыслить все, что вы предлагаете.

И вот наступило ожидаемое с нетерпением обоими коллективами очередное «лунное событие». В августе 1965 года «Луна-8» была подготовлена к пуску. Старт прошел без замечаний. Ждали траекторных измерений и подтверждения прохождения и исполнения команд. В то время каждый ответственный сеанс связи докладывался на оперативном заседании Госкомиссии и после обсуждения утверждался протоколом. Каждый сеанс и впрямь был событием в полном смысле этого слова. Оно и понятно: полет в неведомое не может не быть событием. А если добавить к этому уровень личностей, принимавших участие в управлении полетом, то можно утверждать, что событие это имело огромное значение и для науки, и для космоплавания, и для укрепления веры людей в свои силы и правильность выбранных инженерных решений. На оперативках всегда присутствовали президент Академии М. В. Келдыш, министр, кураторы из ЦК и ВПК, С. П. Королев, все главные конструкторы систем космического аппарата, Г. Н. Бабакин, военные.

…Шло очередное заседание по итогам проведения коррекции. Руководитель оперативной группы управления докладывал о программе сеанса и результатах. В ходе сообщения он упомянул о наличии двух блокировок в цепи готовности запуска двигательной установки, которые по командам с Земли можно было исключить. Королев, внимательно слушавший докладчика, встрепенулся:

— Зачем? Объясните, зачем в цепь особой важности, по которой проходят команды на запуск двигателя, внесены блокировки?

Докладчик смутился и явно невпопад ответил: «Когда-то, по результатам нештатной ситуации, было принято решение о введении дублирования в эту цепь».

— Кем? — насторожился Королев и, уловив несостоятельность объяснения, довольно резко заметил: — У меня на машинке сто тысяч контактов и ни один не дублирован, а эти два почему задублированы, да еще каким-то решением?

В зале наступила гробовая тишина. Молчание становилось тревожным и предвещало бурю. Пауза затягивалась, и Королев строго повторил:

— Кем принято решение?

Он требовал персонального ответа главных конструкторов, разработчиков систем ориентации и управления, но внятного объяснения не последовало. Королев встал со своего места и резко произнес:

— Тогда я скажу! Когда-то, в одна тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, какой-то дурак предложил, а сто других дураков утвердили никому не понятное решение. Я не оговорился — в тысяча восемьсот шестьдесят пятом… Так есть здесь кто-нибудь, кто может объяснить суть проблемы?

Резкость — резкостью, она была свойственна главному конструктору в период, когда случалась либо назревала неисправность, но тогда его слова звучали с какой-то глубокой проникновенностью, и было в них столько горечи и обиды, что никто не решался вступить в разговор. Ждали, что это сделает Бабакин, но он остался сидеть и только что-то шепнул одному из своих управленцев. Поднялся молодой инженер и начал излагать результаты предыдущих испытаний и обосновывать ими изменения в схеме. Говорил он спокойно, доходчиво, без мудрствований, которыми порой пытаются прикрыть не очень-то правильное решение. Объяснение удовлетворило Королева, он согласно кивал головой, а когда поясняющий закончил, с горечью произнес:

— Мальчишка смог дать исчерпывающий ответ, а ученые мужи… Мне это непонятно.

Сеанс коррекции прошел успешно и оставался заключительный этап полета — торможение и мягкая посадка на поверхность Луны. Гашение ударной перегрузки обеспечивалось защитными надувными мешками в виде двух полусфер, опоясывающих автоматическую станцию. Волнение нарастало: ведь если задуманное получится, если удастся посадить на Луну исследовательскую аппаратуру так, чтобы ничего не повредить, то наука получит бесценные сведения о древнейшей соседке Земли.

Всего один заключительный этап, к которому шли долгие годы. Но именно на нем, когда был пройден весь маршрут, «лунатиков» (так в шутку называли ведущих этот проект) подстерегла неприятность. (Во время наддува защитных амортизационных мешков давление подавалось одновременно в две полосы с Т-образных насадок для «обнуления результирующей реактивной силы» — газовые микродвигатели управления с тягой всего 20 граммов должны выдавать импульс тяги длительностью всего пять сотых секунды.) Что-то не сработало, и астроориентир, — которым была Земля, — «вышел» из поля зрения земного датчика. В результате опорная система координат была отклонена примерно на шесть градусов. Система управления восприняла этот «сдвиг» как должный и развернула космический аппарат. Ось тяги двигателя оказалась отклоненной от вектора скорости траектории подлета, произошло неполное торможение и… Все это станет ясно уже потом, после тщательного анализа случившегося, а тогда следили за сигналами, которые принимали операторы управления, и циклограммой полета.

В определенный момент, когда по программе полета происходит отделение посадочного блока, отключается передатчик, чтобы перегрузки при посадке не привели к короткому замыканию в электроцепях. Через пять минут автоматика должна его снова включить. В этот промежуток полет станции к Луне еще продолжается, но всего 10–15 секунд.

И вот передатчик замолчал. В зале анализа телеметрической информации воцарилась гробовая тишина. Все ждали появления сигнала. Люди прильнули к экранам осциллографов, лентам самописцев, фиксирующим уровень принимаемого сигнала. Приборы молчали. А ожидание, напряженное до исступления, продолжалось вопреки здравому смыслу. Пять минут превратились в вечность. Шестая минута, седьмая, восьмая… В глазах у многих померк интерес ко всему происходящему, хмурые доклады управленцев, уточняющие предположения — не воспринимались. Разработчики и без детального анализа причин понимали, что перегрузки при встрече станции с поверхностью Луны во много раз превзошли расчетные. Начальство с верхних этажей власти в технических тонкостях не разбиралось.

Председатель Госкомиссии растерянно обводил глазами присутствующих, президент Академии закурил, главные конструкторы не торопились высказывать какие-либо суждения. Не отмолчался лишь Королев:

— Выше головы, друзья мои. Космос — не проторенная дорога. Мы приблизились к Луне настолько, насколько еще не приближались, то есть сделали еще один важный шаг. Впереди нас ждет много неожиданностей: мы будем садиться, будем падать, захотим двигаться по Луне, но не сразу сумеем это сделать. Тронемся, но не сумеем остановиться. Такова она, космическая реальность, такова и судьба первооткрывателей. Но каждый наш шаг вперед — это новая победа, ибо он дает нам наглядный урок, знания, а потому должен вселять уверенность, а не уныние. Выше головы, друзья!..

Сказано это было проникновенно, без пафоса, без назиданий и упреков. Каждый пуск был для Сергея Павловича событием чрезвычайной важности, а потому и отнимал у него частицу жизни. И при удачах, и при срывах. Он, как никто другой, понимал, что легко давать указания, но, как правило, трудно из реализовывать. А то и вообще невозможно. Слова успокоения он адресовал не себе — тем, кому передал свои заделы по лунным и межпланетным станциям. Ему хотелось поддержать Бабакина, не дать ему повода для сомнений, потери уверенности.

«Луну-9» (1966 год) пускали уже без Королева. И снова с напряжением и затаенной надежной ждали «депеши» с Луны. И снова звенящая тишина висела в зале, пока не раздался истошный вопль: «Есть сигнал!» Первым движение пера самописца «сигнал-шум» вверх заметил скромный солдатик. И началось что-то невообразимое. Тот порыв ликования, ту радость и счастье, которые охватили каждого в отдельности и всех вместе, передать словами трудно. Это надо было пережить. Объятия, слезы, поцелуи, ликующие возгласы!.. Ведь это впервые! Впервые в мире! Впервые в истории Земли!

— Братцы, а ведь прав был Сергей Павлович Королев! Луна-то твердая!

Эти слова заставили всех замолчать. Снова стало тихо. И в этом молчании, сменившем бурную радость, была память о том, кто начинал трудный путь к Луне.

В одних руках всего не унесешь…

25 мая 1954 года Королев направил правительству свои предложения по созданию первых стратегических ракет морского базирования, а попросту — ракет для подводных лодок. А уже в октябре 1955-го он руководил завершающим пуском первой серии летных испытаний морской ракеты. «При всех пусках ракеты успешно достигли заданной цели», — напишут потом в акте Государственной комиссии. Но это будет потом…

Один из сослуживцев подарил Сергею Павловичу небольшую брошюру. На титульном листе значилось: «Мастера „потаенных судов“». Чуть ниже — Военно-морское издательство, год 1950. Времени на чтение не было, потому Королев лишь перелистал ее. Однако цепкий взгляд сумел выхватить несколько коротких фраз:

«Развитие подводного плавания в России составляет одну из блестящих страниц истории военно-морской технической мысли. Именно русским мастерам-самородкам, ученым и изобретателям принадлежит приоритет создания подводных лодок — грозных боевых кораблей, входящих ныне в состав всех флотов мира».

И еще:

«Подводная лодка Шильдера особенно примечательна тем, что на ней впервые в мире была осуществлена попытка применить для вооружения ракетное оружие…»

А ведь это был 1838 год, более века назад. Королев перечитал и подчеркнул привлекшие его внимание строки.

Впрочем, начиналось все с сухопутной ракеты Р-11, «крестным отцом» которой был В. П. Мишин, двигатели для нее сделал А. М. Исаев. Летные испытания Р-11 начались весной 1953 года, в 1955-м она была принята на вооружение. Но еще раньше Королев побывал на Северном флоте, «напросился» на выход в море на подводной лодке. Уже тогда он загорелся идеей сделать морской вариант ракеты. И даже не просто морской, а подводной. Разыскал в Ленинграде Николая Никитича Исанина — главного конструктора подводных лодок (ЦКБ-16) и со свойственным ему упорством атаковал ленинградского ученого. Они поняли друг друга с полуслова. Разговор от идеи перешел к конкретным инженерным вариантам решения проблемы. Королев заявил, что у него есть ракета Р-11ФМ — морской вариант боевой баллистической ракеты, и теперь дело за подводной лодкой, он уверял Исанина, что ракета будет попадать точно в цель, стартуя с корабля, вне зависимости от того, что на море: штиль или шторм, в погруженном положении лодка или на поверхности.

Дело закрутилось. Ленинградский ученый Е. П. Рудяк разработал качающийся стенд для отработки пуска ракет в условиях, имитирующих морскую качку. Инженер А. П. Абрамов, заместитель Королева по ОКБ-1, занялся конструированием стартового комплекса для подлодки. Проект получил шифровое обозначение В-611 («Волна-611»).

Для проведения первых натурных испытаний командование флота выделило торпедную подводную лодку Б-67. Экипаж недоумевал: почему в четвертом отсеке вместо аккумуляторных батарей установлены две шахты. Подробности предстоящих испытаний знал лишь командир лодки капитан 2-го ранга Федор Иванович Козлов.

Но вначале испытания проводились в Капустином Яре, на площадке № 4, где располагался стенд, имитирующий качку в 4–5 баллов. Перед тем как моряки отправились в «сухопутную командировку», Королев пожелал встретиться с экипажем. Подводники были приглашены в ОКБ-1. На встрече присутствовали Королев, Мишин и Воскресенский. Главный конструктор начал с неожиданного вопроса:

— Вы любите свой корабль?

Моряки пожали плечами: мол, что за вопрос? Кто не любит корабль и море — во флоте не служит.

— Я в ином смысле, — поправился Королев. — Есть работа обычная, а есть необычная. Без любви и умения владеть инструментом, скажем так, ее не сделаешь. Вот мы и отправляем вас, чтобы научить владеть новым инструментом.

Потом был подробный инструктаж, пожелания главного конструктора, призывы к внимательности во всем…

В сентябре 1955 года Королев пригнал в Северодвинск спецвагон с небольшим залом для заседаний, кабинетом, другими помещениями для работы и отдыха. В ночь на 15 сентября на лодку погрузили ракеты. Ранним утром 16-го Б-67 вышла в море. Было тихо и пасмурно. Море — спокойное, и это расстраивало Королева, ему нужна была качка.

В надводном положении лодка пришла в заданную точку полигона. Сыграли «боевую тревогу». Королев надел шлемофон и поднялся в боевую рубку. Здесь, стоя рядом с командиром, он отдавал команды стартовикам. Голос главного конструктора был ровным, спокойным, хотя внутри все дрожало. Он старался подавить волнение, незаметно поправил взмокшую рубаху. Повторю: команды по циркуляру звучали с тем спокойствием, которое никак не соответствовало моменту. Королев знал, что люди тоже очень волнуются, что он обязан снять это волнение, тогда и сам успокоится.

Главный конструктор выдержал паузу, смахнул пот со лба и громко произнес:

— Пуск!

И вот тут наступило минутное замешательство. Все были уверены что после команды главного конструктора начнет громыхать, а тут вдруг полная тишина. Такое длилось какой-то миг, ну чуть больше, а потом — загремело, загрохотало. Громче, громче… Потом звук стал стихать… И всё!

— Ушла, — не сдержал волнения Королев. — Ушла! — И взглянул на часы — стрелки показывали 17.32.

Когда вернулись на базу и отмечали событие, Королев спросил капитана 2-го ранга Козлова:

— Вам знакома фамилия Жмелев?

— Шмелев? — перепросил офицер.

— Нет, именно Жмелев, — повторил Королев.

— Нет, Сергей Павлович, не припомню такого. А кто он

— Мичман Жмелев — первый русский офицер-подводник, который командовал подводной лодкой конструкции генерала Александра Андреевича Шильдера. Эта лодка, — Королев поднял палец, — была вооружена ракетами. Так что не мы с вами первые.

В последний свой приезд в Северодвинск Королев сказал морякам:

— Теперь со всеми вопросами, касающимися ракет для подводных лодок, обращаться к Виктору Петровичу Макееву.

Ни командующему флотом, ни командирам кораблей эта фамилия ничего не говорила, ее слышали впервые.

К тому времени проблема подводного старта была решена, и вопросы создания баллистических ракет морского базирования требовалось ставить на солидную основу: организовать специальное КБ и завод, способные самостоятельно разрабатывать новые проекты. Эстафету этих работ Сергей Павлович передал своему ученику В. П. Макееву. Филиал ОКБ-1 вначале базировался в южноуральском Златоусте (СКБ-385), а впоследствии стал самостоятельной фирмой и переехал в город Миасс.

После принятия на вооружение ракеты Р-7 встал вопрос и о ее серийном производстве. Базой стали два завода в Куйбышеве: самолетостроительный № 1 и моторостроительный № 24. Процесс серийного изготовления ракет и одновременная их модернизация требовали оперативного конструкторского сопровождения. Королев добился, чтобы в Куйбышеве был создан филиал № 3 ОКБ-1, а ведущим конструктором назначен Дмитрий Ильич Козлов, его сподвижник, ведущий конструктор «семерки». С годами филиал стал Центральным специализированным конструкторским бюро (ЦСКБ), кроме ракет среднего класса («Восток», «Молния» и «Союз») здесь создавались космические аппараты военного и народнохозяйственного назначения.

Своих преемников Королев напутствовал сдержанно:

— Объяснять ничего не буду, в том, что вы справитесь, не сомневаюсь. Более того, уверен — пойдете дальше. Так и надо. С Богом…

Своих выдвиженцев Сергей Павлович не опекал, не досаждал звонками, не заставлял докладывать обо всем в Подлипки, хотя и отслеживал ход всех разработок. Третьим «отщепенцем» (так шутливо называл их Сергей Павлович) стал Михаил Федорович Решетнев.

— Зайди, — вызвал его по селектору Королев.

Начал без обиняков: — Я говорил с Хрущевым, он обещал нам филиал в Красноярске. Там есть артиллерийский завод. Будешь один во всех лицах, сам себе хозяин. — Он внимательно посмотрел на Решетнева. — Далеко от границы, если что — мы к тебе…

Завод № 1001, под вывеской «Машиностроителный», носил имя К. Е. Ворошилова, а в народе его называли «Тысяча и одна ночь». Предстояло развернуть выпуск Р-7, потом Р-9. В 1965 году Королев передал красноярскому КБ спутники связи «Молния-1».

— Ты справишься, Михаил. Сейчас могу сказать, что мне особенно нравится в тебе: ты «решаешь вопросы», а не «принимаешь решения». Так и продолжай.

В конце 60-х годов западнее Второй площадки, с которой запускали Гагарина, километрах в пяти от нее, в «запретном квадрате» возвышался причудливый монумент в виде огромной колонны в окружении ажурных ферм, теперь уже исчезнувший из памяти многих, но достойный оставить в ней след, потому что это сооружение — своеобразный символ целеустремленности и таланта многих людей. Я говорю «монумент», хотя это была конструкция, лишь временно поставленная здесь, чтобы потом покинуть свое место навсегда. В этой казахстанской пустыне, открытой ветрам и солнцу, и сама колонна, и фермы, и огромное здание монтажно-испытательного корпуса, и разбросанные вокруг низенькие служебные постройки вырисовывались на фоне ночного звездного неба фантастическим силуэтом. Трудно было поверить, что все это со временем исчезнет. Но оно исчезло. Увы, навсегда…

…Триумф проекта «Аполлон» и высадка американцев на поверхность Луны в 1969 году не были восприняты как сверхсенсация. К этому шло. Обо всех этапах долгого поиска, успехах и огорчениях, рискованных испытаниях и опасных неполадках сообщалось подробно, без утайки и тенденциозности. И все-таки, когда эфир донес до Земли человеческий голос с другого небесного тела, планета отреагировала на это бурно и восторженно. Ну а что же мы, те, кто начал дерзновенный штурм космоса, запустил первые спутники, потряс мир полетом Гагарина, первым «дотянулся» до загадочной и манящей Селены своими лунными ракетами? Как могло случиться, что в одночасье вдруг стали вторыми?

До какого-то момента, а точнее — рубежа, нам казалось, что лидерство в космосе мы сохраним навсегда. У «них» обязательно что-то сорвется, — успокаивали себя, скептически относились к «их» прогнозам.

После запуска Спутника № 1 и полета Гагарина на «Востоке» Америка находилась в шоке. От президента потребовали «космического реванша» и военные, и сенаторы. 25 мая 1961 года президент Джон Кеннеди обратился с посланием к Конгрессу, в котором сформулировал национальную задачу: американец должен первым ступить на Луну, срок — до конца десятилетия. Срочно была выработана программа престижа, на ее выполнение выделялась фантастическая сумма — 25 миллиардов долларов. Программа получила название «Аполлон», ракету-носитель «Сатурн-5» делал Вернер фон Браун и его немецкая команда. Космический аппарат для доставки человека на Луну поручили создать фирме «Грумман».

Летные испытания «Аполлона» начались в 1966 году, первый пилотируемый полет вокруг Земли был совершен в 1967-м. У «Аполлона» не было солнечных батарей, в качестве бортовых источников питания использовались топливные элементы, действие которых основывалось на управляемой химической реакции взаимодействия кислорода и водорода. 27 декабря стартовал «Аполлон-8», который облетел Луну и вернулся на Землю. Всего было выполнено пять облетов, из которых один — по схеме «урезанной посадки»: посадочный модуль снизился до высоты 15 километров, а затем вернулся на селеноцентрическую орбиту. Потом последовали шесть посадок на поверхность Луны. Программа исследований предусматривала доставку астронавтами лунного грунта, эксперименты по передвижению на поверхности Луны. И хотя было очевидно, что автоматические аппараты способны сделать то же самое, но с меньшим риском и меньшими затратами, погоня за престижностью заставляла игнорировать соображения логики.

Национальную задачу — первыми высадить своего соотечественника на Луну и вернуть на Землю — Соединенные Штаты решили. И, надо признать, успешно. Но Королев не дожил до этого триумфа науки и техники.

Не станем гадать: а что было бы, если бы Королев не ушел из жизни так рано. История не терпит сослагательных наклонений. Но и подзуживающее — мол, Королев проиграл Вернеру фон Брауну — весьма субъективно. Имя конструктора «оружия возмездия», которое так напугало Англию и на которое руководство третьего рейха возлагало большие надежды, не связывали с лунными амбициями Америки до упомянутого выше послания Конгрессу президента Кеннеди. Замыслы Королева родились много раньше.

23 июня 1960 года вышло секретное постановление ЦК и Совмина, которым предписывалось ОКБ-1 к 1962 году выдать эскизный проект «Изделия № 11А52» для решения следующих военных задач: наблюдение за Землей с целью получения разведывательной информации, создание глобальной связи, сбор метеорологических данных в интересах войск, вывод на орбиту тяжелых платформ, одновременный запуск нескольких спутников системы противоракетной обороны. Последней строкой в этом документе значилось: исследования и освоение человеком Луны. Речь шла о новой мощной ракете Н-1.

Когда рождался эскизный проект, были созданы четыре подкомиссии, которым отводилась роль своеобразных экспертов. Возглавляли подкомиссии главные конструкторы Н. А. Пилюгин, В. И. Кузнецов, В. П. Бармин и от Министерства обороны начальник 3-го управления ГУРВО генерал А. С. Калашников. Проектом предусматривалось, что стартовая масса носителя составит 2200 тонн, полезного груза, который он сможет доставить в космос, — 75 тонн. Военных эти 75 тонн вполне устраивали, поскольку больших по массе аппаратов у них просто не было. Но Калашников и подобранная им бригада «головастых ребят» просчитали и лунный вариант. И вот тут выяснилось, что при такой полезной нагрузке не удастся решить все проблемы, связанные с пилотируемым полетом на Луну. По их прикидкам получалось, что грузоподъемность должна составить 150–170 тонн. Для того времени это была фантастически сложная задача.

Калашников, который в свое время работал военпредом в ОКБ Королева, а затем руководил военными ракетчиками-испытателями в Капустином Яре и на Байконуре, был в добрых отношениях с Королевым, потому и решился высказать свои сомнения в сугубо конфиденциальной форме. Королев слушал внимательно, кое-что уточнял, переспрашивал, а в конце согласился: «Пожалуй, так, Алексей Сергеевич. Кто станет оспаривать, что в нашем деле чем больше, тем лучше, хотя и не всегда».

24 сентября вышло еще одно постановление, определяющее сроки летных испытаний Н-1. Они должны были начаться в 1965 году. На Совете главных конструкторов, где собрались все подкомиссии и высказались все сопредседатели, Королев предпринял легкий нажим:

— Мы выслушали интересные суждения, и весьма полезные. Но наш главный теоретик (он не назвал Келдыша, но все поняли, в чью сторону кивок) считает, что 75 тонн достаточно. И аргументирует это. Есть предложение одобрить эскизный проект.

Единственное «против» прозвучало из уст генерала Калашникова. Эскизный проект был одобрен.

Калашников не испытывал ни обиды, ни уязвленного самолюбия. Была тревога: чем дальше продвинется программа в своей реализации, тем труднее будет исправлять допущенные ошибки. Но как доказать свою правоту? Огорченный, пришел в начальнику ГУРВО генералу А. И. Семенову. «Я не склонен считать, что Королев ошибается, — успокоил тот. — Сергей Павлович все просчитал, это его стиль. К тому же мы не знаем весовых характеристик корабля. Подождем». Калашников все же настоял на шифровке послу в США Добрынину с одной фразой: «Каков полезный груз у „Сатурна-5“?». Семенов согласился: «Попробую убедить начальника Генерального штаба подписать такую шифровку. Сегодня же позвоню ему».

Между тем работа над проектом шла полным ходом. Королев поставил себе задачу — не позднее чем через 12 месяцев выдать всю рабочую документацию в производство.

Ответ из Вашингтона задерживался. Он пришел, когда были потеряны все надежды, и содержал всего два слова: «Более 150». Калашников показал шифровку Королеву. Прочитав текст и подпись, главный конструктор все понял. «Подвел нас Мстислав Всеволодович Келдыш», — это все, что он сказал тогда.

Калашников уехал. Оставшись один, Королев долго смотрел в окно на темные очертания деревьев под россыпью холодных осенних звезд. Он и сам сомневался в достаточности массы. И эти сомнения в последнее время посещали его все чаще. «Исправим, — сказал себе, ударив кулаками по столу. — Исправим и полетим!» Он пригласил Крюкова, своего зама. Проговорили долго: считали, чертили. Секретарша приносила горячий чай, но он остывал в так и не тронутых стаканах. Перезвон курантов напомнил о времени…

— Хватит, Сергей Сергеевич, — вздохнул Королев. — Хорошо поработали.

Улыбка на его лице стала шире. Словно мальчишка, предвкушающий очередную проказу, он бодро потер руки. Потом повернулся к Крюкову:

— О «Черном драконе» слышали? Есть такая легенда у китайцев.

Крюков отрицательно покачал головой:

— А что это такое?

— Да так, пустяки, — уклонился Королев.

Ракета Н-1 представлялась эдаким космическим колоссом: высота 105 метров, диаметр у основания 17 метров. Носитель «Восток», который вывел на орбиту Гагарина, казался малюткой — всего-то 38 метров. Н-1 имела три ступени с последовательным размещением ракетных блоков. Между ступенями — переходные отсеки-фермы, по которым четко просматривались границы каждого блока и число ступеней. Внешне, по общей компоновке, ракета напоминала детскую игрушку — гирлянду шариков. Шесть баков имели форму сфер диаметром от 12,8 до 4,9 метра. Такое решение не было случайным — у сферической емкости минимальная площадь поверхности по отношению к объему, минимальная толщина оболочки при нагружении внутренним давлением, минимум теплопритоков, теплоизоляции.

Американская разведка икала подступы к «русскому лунному проекту», и кое-что ей удалось раздобыть. Об этом свидетельствует тот факт, что Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) США вдруг начало пересматривать первоначальные сроки своей программы. Высадку человека на Луну перенесли на 69-й год вместо ранее намечавшегося 1970-го. Сдвигался и срок облета Луны — 1966 год. В Королеве американцы видели серьезного конкурента, это признавал и глава проекта «Сатурн-5» Вернер фон Браун.

Ракета Королева состояла из трех основных блоков — «А», «Б». В и головной части, включающей еще два блока «Г» и «Д». Далее располагались лунный орбитальный корабль и посадочная капсула. Сборку отсеков планировалось проводить не на заводе, а в специальном монтажно-испытательном корпусе, возводимом на Байконуре. Там же предполагалось сваривать огромные сферические топливные баки. Перенос этих технологических процессов на космодром был вынужденной мерой: размеры баков получалисьстоль велики, что исключали перевозку по железной дороге.

Королев изыскивал возможность «поднять» полезную массу. Его сотрудники (С. С. Крюков, С. С. Лавров, Р. Ф. Апазов, О. Д. Жеребина, Г. С. Ветров, С. С. Розанов и другие) просчитали ряд вариантов. Получалось, что можно увеличить грузоподъемность Н-1 до 90 тонн. Для этого необходимо было установить на первой ступени по контуру 24 двигателя с тягой по 150 тонн. Дальнейшие расчеты показали, что и этих 90 тонн не хватит, нужно минимум 95. Число двигателей увеличили до 30. Теперь вроде бы все «сходилось», но более придирчивый анализ огорчил: не хватает совсем чуть-чуть энергетики. Тупик? Королев настаивал на продолжении поиска. Выход был найден: высоту первичной орбиты снизили с 300 до 200 километров, а заправка переохлажденным кислородом и керосином позволяла взять на борт больше топлива. В итоге получалось, что Н-1 сможет доставить на поверхность Луны полезный груз массой 6–7 тонн.

27 июля 1963 года вышло третье постановление: военные задачи для тяжелого носителя отходили на второй план, вопросы финансирования работ звучали весьма неопределенно, однако сроки оставались прежними. Королев торопил смежников.

Уже в самом начале реализации проекта встала проблема двигателей. В ОКБ-456, где главным конструктором был академик Валентин Петрович Глушко, сделали 150-тонник для ракеты В. Н. Челомея УР-500 («Протон») на азотном тетраксиде. Королеву был предложен двигатель с тягой 600 тонн на тех же компонентах. Сергей Павлович категорически возражал, считая, что для Н-1 необходим двигатель на жидком кислороде. Он понимал, что в случае аварии полторы тысячи тонн «азотной смеси» очень опасны и грозят страшной катастрофой. При взрыве разлив агрессивной жидкости и мощная «газовая атака» могли погубить и людей, и природу. Многих людей!

Глушко настаивал на своем и не хотел уступать. В ОКБ-1 возражали. Назревал конфликт между двумя главными конструкторами. Примирить их пытались на заседании специальной комиссии под председательством М. В. Келдыша. Не получилось. Однако комиссия недвусмысленно высказалась за кислород. Глушко обиделся, вспылил и отказался участвовать в проекте. Состояние неопределенности затягивалось, а время торопило. Валентин Петрович ждал, что Королев придет к нему с мировой, но тут, как говорится, нашла коса на камень. «Меня угрозами не возьмешь, — жаловался Сергей Павлович Тюлину и Келдышу. — Я делаю ракету не для себя, а для страны, для ее престижа, для интересов обороны и не позволю никому меня шантажировать: мол, обстоятельства его заставят. Нет! И еще раз нет!» Глушко гнул свое: «Что он сделает без меня! Главное — двигатель. Привяжи его к палке, и та полетит».

Оставаясь наедине со своими мыслями, Королев часто возвращался к этой проблеме. В тяжелые годы «шарашек» вместе с Глушко они работали за колючей проволокой, хлебнули — не дай бог никому, а вот теперь… Он уважал Глушко, когда-то они были на «ты», называли друг друга по имени, откровенно обсуждали дерзновенные замыслы. Глушко был грамотным инженером и толковым конструктором, мыслил смело и широко, поставленной цели добивался с завидным упорством. Глушко окружал себя «способными ребятами», внимал им, обладавшим идеями. Хорошие идеи он умел оценить, поддержать и развить. А потом они становились его собственными.

Развязка наступила неожиданно. Королев обратился к конструктору самолетных двигателей академику Н. Д. Кузнецову. Николай Дмитриевич взялся сделать 150-тонник. Не без сомнений. Он понимал, что придется «переболеть всеми болезнями», связанными с новым профилем работы, и это, естественно, скажется на сроках. Но работа пошла, и двигатель получился.

Королев доводил новую гигантскую ракету с той тщательностью, которая свойственна человеку, глубоко сознающему, сколь трудную задачу он взялся решать. На Совете главных конструкторов он докладывал обо всех шагах своего ОКБ и полученных результатах. Н-1 уже начала «обрастать металлом», а Глушко продолжал нападать на проект, ставил под сомнение разработки Кузнецова и не упускал случая лишний раз подчеркнуть, что его двигатель мощнее и надежнее. На каком-то этапе так оно и было, но главный конструктор Кузнецов смог добиться «полной кондиции» своего двигателя.

Преодолев один барьер, Королев натолкнулся на другой. Принятая технология изготовления отдельных блоков ракеты на заводе, проведение там контрольной сборки, а затем отправка этих частей на Байконур для окончательной сварки больших конструкций неожиданно обрела ярых противников. Создание специального сварочного производства вдалеке от основного завода-изготовителя вызывало сомнение у руководства ВПК. Королев соглашался: вариант не лучший, но вынужденный. «А вы представляете, сколько это потребует средств? — давили на него. — Возможно ли это вообще в наших условиях? Кто возьмет на себя ответственность, если?..» И так далее. Королев злился: «Я все представляю. А представляете ли вы, что автомобильных или водных путей в район космодрома нет и не будет». — «А если дирижабль?» Сейчас трудно установить, кому первому пришла в голову эта мысль, но прорабатывалась она весьма тщательно. Расчеты показали, что грузоподъемность такого воздушного корабля должна быть не менее 250 тонн. Ничего подобного в арсенале дирижаблестроителей не было, а строительство надувного гиганта в сжатые сроки представлялось нереальным. Просчитали иной вариант — сдвоенный дирижабль типа «Катамаран». Но и от этой затеи пришлось отказаться: дорого, долго, непредсказуемо. В конечном итоге вернулись к строительству огромного МИКа на Байконуре.

Из стадии «экзотических замыслов» проект перешел к решению конкретных инженерных задач. И если поначалу возможность пилотируемой экспедиции на Луну воспринималась кое-кем весьма скептически, то по мере загрузки производств она уже не вызывала сомнений. Вопрос ставился иначе: как скоро?

А скоро не получалось. Причина чисто «национальная»: не было достаточного финансирования, средства к тому же распылялись, ибо все отечественные фирмы сообразили, что на космосе можно хорошо зарабатывать. И М. К. Янгель, и В. Н. Челомей предлагали свои проекты лунной экспедиции. Особыми пробивными качествами отличался Челомей: взяв к себе в замы сына Хрущева, он выбил деньги на строительство своего центра в подмосковном Реутове, устраивал для большого начальства эффектные показы техники. Совет главных конструкторов стал постепенно распадаться, а его члены переходили на сторону Челомея. Челомей добился даже того, чтобы именно его фирме поручили все разработки для осуществления облета Луны.

Королеву ничего не оставалось, как устроить в Подлипках выставку для чиновников из ЦК КПСС с демонстрацией готовых лунных аппаратов и прежде всего практически готовой системы Л-1 для облета Луны на базе нового корабля «Союз». В ОКБ-1 приехал Л. И. Брежнев, теперь ему предстояло стать «отцом космонавтики». Действие возымело результат: королёвский проект вновь получил одобрение. Казалось бы, теперь «лунная машина» закрутится быстрее. Увы!

Проект Челомея существовал. Гонцы из Реутова устремились во все смежные организации, чтобы заручиться поддержкой. Главным козырем была ракета «Протон» с массой полезной нагрузки 20 тонн, что при определенных условиях давало надежду послать в облет Луны одного космонавта.

Королев, привыкший к капризам фортуны, спокойно выжидал, продолжая форсировать работы по Н-1 и лунным кораблям. И тут его подстерег еще один удар: Пилюгин, мотивируя тем, что не бросил Королева, когда все сбежали к Челомею, попросил, чтобы ему поручили сделать систему управления для Л-1. В Подлипках нашлись противники этой идеи, поскольку переход на новую систему грозил потерей полутора-двух лет. Б. В. Раушенбах доказывал Королеву, что система управления уже практически готова, сделана она на базе командно-измерительных приборов В. И. Кузнецова, более легких и вполне надежных. Если согласиться с Пилюгиным, то придется заново уточнять все массовые и энергетические характеристики.

Феоктистов, ведущий по Л-1, понимал проблемы своего главного конструктора, но, работая с пилюгинцами, настаивал на том, чтобы технические характеристики, в том числе масса и энергопотребление, были не хуже, чем у кузнецовских приборов. Создавалась странная ситуация, в которой не было ясности, какой же вариант принял Королев — Раушенбаха или Феоктистова. Конфликт обострялся, и уже трое — Пилюгин, Кузнецов и Королев оказывались втянутыми в него. Королев даже вынужден был отстранить Феоктистова, заявив: «Вы можете согласовывать все что угодно, а массовые характеристики и энергопотребление я обговорю сам».

Сергей Павлович умел быть самокритичным. Происходящее вокруг проекта он называл не иначе как «местническо-феодальная раздробленность». Из-за нее то, что было сделано американцами на «Аполлоне-8» — облет Луны и возвращение на Землю, — мы не смогли сделать на год раньше.

Могли… Схема полета лунного комплекса в изложении доктора технических наук С. С. Крюкова выглядит так:

«Сначала сработают блоки А, Б и В, и лунный комплекс выйдет на орбиту спутника Земли. Разгонный блок Г выведет его на траекторию Земля — Луна. Блок Д скорректирует полет, реализует торможение и переход корабля на орбиту искусственного спутника Луны. Время перелета с орбиты земной на орбиту лунную составит 3,5 суток. Тот же блок Д осуществит перевод с круговой орбиты на эллиптическую, после чего один из членов экипажа перейдет в лунный корабль, а другой останется в лунном орбитальном корабле. Корабли разделятся, и первый из них уйдет вместе с блоком Д к поверхности Луны, а второй — орбитальный — продолжит вращение по орбите, ожидая момента возвращения лунного корабля и стыковки с ним. Двигатели блока Д произведут разворот и торможение лунного корабля, а ракетный блок Е позволит провести маневры у Луны, выбор площадки, посадку на ее поверхность, старт с Луны и стыковку с орбитальным кораблем. Время пребывания космонавта на Луне — от 6 до 24 часов, время нахождения на лунной орбите — до суток… Вся экспедиция займет 11–12 суток».

3 августа 1964 года ЦК КПСС принял постановление № 655–268, в котором говорилось об облете Луны и высадке космонавта на ее поверхность. В нем перечислялось, какие задачи возлагаются на министерства — обороны, общего машиностроения, радиопромышленности, авиационной промышленности, морского флота, на КГБ и другие ведомства. Для осуществления проекта были задействованы 500 предприятий. В Центре подготовки космонавтов появился тренажер, имитирующий условия передвижения по Луне, где сила тяжести в шесть раз меньше земной. В Институте авиационной и космической медицины, относящемуся к ВВС, на центрифуге отрабатывались навыки ручного управления космическим кораблем при вхождении в атмосферу Земли после завершения лунного рейса. Но все это вовсе не означало, что интриги вокруг королёвского проекта утихли.

У противников Королева оставался последний шанс: убедить ЦК в несостоятельности замыслов ОКБ-1. Глушко попробовал заручиться подписями всех главных конструкторов под письмом в высшую инстанцию с обвинениями Королева во всех смертных грехах. Слухи о готовящейся атаке дошли до Королева. «Предательство!» — обожгло сознание. От этой мысли его пробрал озноб, а потом он почувствовал уже настоящий гнев, который больно сжал горло. «Дурак ты, Сергей! — пробовал сорвать злость на себе. — Глупец доверчивый, слепец!» Свистящий выдох вырвался из груди, и он почувствовал, как сердце больно кольнуло. Таблетка валидола не помогла. В сознании всплыл 1937 год. Тогда по анонимному, а быть может, и гласному, но скрытому от него навету, он получил десять лет лагерей. И вот снова под него копают. И кто? Друзья-соратники. Нет, он не боялся повторения прошлого, его авторитет высок, а дела столь значимы, что их не очернишь. Боевые ракеты, космические, первый в мире искусственный спутник Земли, старты к Луне, триумфальный полет Гагарина… Терзало другое: неужто все они, с кем прошел через многие испытания, за его спиной, тайком, пойдут на сделку?

Королев молча размышлял о чудовищной игре, затеянной против него, мерял тяжелыми шагами кабинет, не зная, что предпринять. Потом резко снял трубку «кремлевки» и набрал номер Бармина:

— Это Королев. Володя, как ты мог? Забыл, кто тебя вытащил?

— Что вы, Сергей Павлович! Кто вам сказал?

— Твоя подпись!..

Он бросил трубку.

Тревога за судьбу Н-1 не оставляла Королева. Он подготовил обстоятельную записку в ЦК, в которой напомнил о честолюбивых планах США по созданию мощного носителя «Сатурн» и корабля «Аполлон» для высадки американских космонавтов на Луну, убеждал, что при поддержке его проекта Советский Союз может опередить Америку. Записка была передана на отправку, но что-то удержало Королева. Он распорядился вернуть документ и размашисто написал на нем: «В дело главного конструктора», что означало — в архив.

В августе 1965-го Королев подготовил ряд предложений по ускоренной реализации проекта Н-1 и обоснование того, что ОКБ-52 «не сможет осуществить круговой облет Луны, а лишь пролет мимо нее». Но и это послание главного конструктора не вышло за пределы ОКБ-1. Остановил Королева успешный запуск челомеевской ракеты — первый в ходе начавшихся летных испытаний.

Месяц ушел на тяжелые раздумья. Для него это был огромный срок. Запас времени, чтобы опередить американцев, был удручающе мал. Дни летели один за другим, и Королев с горечью сознавал, что понимания его доводов как не было, так и нет.

29 сентября он подготовил еще один документ и подписал его вместе со своими заместителями. Окольными путями узнал, что его записку передали Брежневу, а не Устинову. «Начнется заморочка», — досадовал Королев. А тут еще одно тяжкое потрясение: скоропостижно скончался Леонид Александрович Воскресенский — человек, которому он беспредельно доверял, которого любил, ценил за высочайший профессионализм испытателя, умение решительно и безошибочно действовать в сверхкритических ситуациях. Когда хоронили Воскресенского, печально обронил: «Скоро и я уйду…»

1965 год был особенно тяжелым, приходилось разрываться, чтобы успеть и одно, и другое, и третье… А возраст давал о себе знать. Скорее даже не возраст — Сергею Павловичу не было и шестидесяти, — а неистовая, изматывающая работа, которая, как ни была тяжела, доставляла огромное наслаждение. Порой подкрадывалось: бросить все это, уйти от этой дикой усталости. Но человек лишь тогда человек, когда смотрит правде в глаза. Прокручивал дальше: что потом? Конец, уход от борьбы. Нет, перспектива наблюдать жизнь из окна — не для него: «Лучше ярко прожить пять лет, чем двадцать — коптить небо».

Особенно часто подобные мысли посещали в последнее время. К болям в сердце добавились и другие болячки. Решил отлежаться. На следующий день стало хуже. Врачи настояли на стационарном лечении. Пришлось лечь в больницу. Но и там он не отрывался от дел.

Его готовили к операции, когда коллегия министерства решила обсудить дела ОКБ-1. Весь гнев высокий синклит обрушил на Б. Е. Чертока. Странное это было обсуждение. И спешное тоже. Словно хотели, воспользовавшись болезнью Королева, припомнить все: и что было, и чего не было. Мишин не сдержался, вскочил и резким: «Я замещаю главного конструктора, и разговор идет не о том» прервал обсуждение, а уходя с коллегии, нелестно высказался в адрес министра.

Такие люди, как Мишин, да и сам Королев, неудобны для окружающих своей прямотой. Они чаще всего не дипломаты и конечно же не льстецы — полагают, что за них должна говорить их работа. А если эта работа не получает признания, переживают внутренне, сердцем, упрекая в первую очередь себя: значит, что-то сделано не так, что-то не состоялось.

В Подлипки Василий Павлович Мишин вернулся, мало что соображая. На столе лежала стопка бумаги. Он вынул из кармана ручку. Как начать, какими словами? Терзания прервал телефонный звонок. «Ты чем занят?» — начал Королев. «Пишу заявление об уходе», — зло буркнул в ответ Мишин. Королев уже знал о случившемся. «Вот что, Василий, — успокоил товарища, — министры приходят и уходят, а нам работать. Я скоро выйду и разберусь…»

Поздним вечером 13 января 1966 года, за несколько часов до операции, Королев попросил Нину Ивановну: «Набери номер Тюлина». Перед этим они говорили о предстоящей утром операции, и настроение у Сергея Павловича было неважным. Тюлин уловил это сразу, молнией мелькнула мысль: «О чем говорить, как отвлечь его?»

— Что-то ты застрял там, Сергей! — начал с ходу. — Все застопорилось, поскольку многое решать надо с тобой.

— Что случилось? — насторожился Королев.

— Как что? — продолжал наступать Георгий Александрович. — По Госкомиссии много неясностей. Ждут полетов Кузнецова и Соловьева, ведь ты обещал им. Готовятся другие экипажи, и надо определиться в программе. У Бабакина есть вопросы по «Луне-9», требуются уточнения по технике…

Не давая ответить, Тюлин жаловался на трудности, связанные с отсутствием Королева, на то, что из-за него не могут собрать всю комиссию, не могут оформить документацию.

— Ты уж поторопись, дружище, дела не ждут, — закончил свой длинный монолог Георгий Александрович.

Сергей Павлович оживился, стал излагать свои соображения, убеждал Тюлина, что женские полеты отодвигать надолго нельзя, что это важно для науки. Попросил позвонить по ВЧ-связи в Куйбышев Куцзнецову, поддержать Мишина. Георгий Александрович почувствовал, что утомляет товарища этим разговором, и стал прощаться:

— Ладно, об остальном потом, когда выйдешь… Мы жем тебя, Сергей!..

— Ждите, я не задержусь, — ответил приободренный Королев.

Утром 14 января главный конструктор Сергей Павлович Королев умер на операционном столе.

Что потом? В короткие сроки «подобрали» нового главного конструктора, а чтобы ОКБ-1 стало более послушным, придумали и должность начальника, который стоял бы над всеми. Наверное, так оно и получилось бы, но взбунтовались королевцы и главные конструкторы филиалов. В ЦК поступило письмо: «Просим назначить преемником Королева академика Мишина».

Такое решение состоялось. Новый руководитель фирмы делал все, чтобы и «изделие 11А52» (Н-1), и лунные корабли, и замыслы своего предшественника довести до завершающей стадии. Времени оставалось мало: уже наступил октябрь 1966-го, а утвержденные сроки высадки первого советского космонавта на Луну были намечены на третий квартал 1968-го. Все громче стали звучать голоса, что сроки нереальны, что объем предстоящих работ превышает производственные мощности отрасли в 2–2,5 раза. На совещании главных конструкторов и кураторов из ЦК и ВПК выступил директор головного экспертного института генерал Ю. А. Мозжорин. Он первый открыто высказал свои сомнения, но к ним отнеслись критически. Заместитель главного конструктора Сергей Осипович Охапкин (Мишин был в отпуске) заявил Д. Ф. Устинову: «Мы хотим решить эту задачу, мы можем ее решить, и мы решим ее в эти сроки, если нам помогут».

В начале 1969-го начались летные испытания ракеты в полной комплектации с лунным и посадочным кораблями. 21 февраля — первый пуск. Все шло штатно. Но лишь до 70-й секунды. Потом — пожар и взрыв. Мишин успокаивал: «Для первого пуска нормально».

3 июля 1970 года — второй пуск. Ракета оторвалась от стартового сооружения, за считанные секунды поднялась на 100 метров, и тут взорвался один из двигателей. Система «Корд» отключила все движки, носитель рухнул, разворотив стартовый комплекс…

Второй раунд «погони» за «Черным драконом» был скоротечен и завершился вопросом для всех: «Что дальше?» Предусмотрели «заваливание» ракеты по тангажу в самом начале полета, чтобы уберечь стартовые сооружения в случае подобного отказа.

27 июля 1971 года — третья проба. Запуск. Подъем. Началось вращение ракеты вокруг продольной оси. Через семь секунд, когда угол поворота достиг 10 градусов, автоматика отключила двигатели.

23 ноября 1972 года — четвертый пуск. За десять секунд до выключения 1-й ступени начались продольные колебания с увеличивающейся амплитудой. Потом — разрушение конструкции и взрыв…

И все-таки не все так мрачно. При четвертом пуске наиболее сложная, а потому и капризная первая ступень ракеты была опробована практически полностью. Удалось разобраться и в причинах, которые привели к очередной неудаче. Все надежды связывались с пятым пуском. Он должен был состояться в августе 1974 года. Но…

Решение о закрытии «лунного проекта» и отказ от дальнейших работ по Н-1 вызвало в ОКБ-1 чувство горькой обиды из-за вопиющей несправедливости. Обидно было за дело, которому королёвцы (впрочем, не только они) отдали многие годы жизни, за людей, так и не вкусивших плодов своих многолетних трудов. Появилось и тревожное чувство неуверенности в том, что после такого «провала» вряд ли причастным к нему поручат новый проект подобного масштаба.

Главное же — решение о закрытии проекта и прекращении работ по сверхмощному носителю не отвечало на конкретное: «Почему?» Довод: мол, сырые двигатели — несостоятелен уже потому, что Кузнецов смог в кратчайшие сроки модернизировать РД, сделать его многоразовым и провести все огневые испытания. Утверждение, что военные утратили интерес к Н-1, тоже от лукавого. На базе одной ракеты тяжелого класса могло быть создано целое семейство боевых и космических ракет: Н-1, Н-11, Н-111. Не было задела? Тоже неправда. На заводе «Прогресс», в тогдашнем городе Куйбышеве, лежало семь ракет. Все они ушли в металлолом.

На очередном совещании в ЦК делались попытки отстоять проект, но убедить Устинова не смогли. Доводом стало то, что американцы уже побывали на Луне и потому быть там вторыми нам негоже.

Космические проекты стали «пробуксовывать». В 1974 году В. П. Мишин и Н. Д. Кузнецов направили Л. И. Брежневу записку о нашем отставании в космосе, причинах и путях выхода из тупикового состояния. Ответ не задержался — академика Мишина освободили от должности главного конструктора. И даже пропуск в ОКБ отобрали. Об этом позаботился новый «шеф» — Валентин Петрович Глушко. Он добился переименования ОКБ-1 в НПО «Энергия», нового статуса для себя — генеральный конструктор, а все, что связано с историей Н-1, было рекомендовано забыть.

ЧЕЛОВЕК СРЕДИ ЛЮДЕЙ

Трудная должность. — Инженерная рапсодия. — Жизнь с молнией. — Ракетный генерал. — Лидер выбирает время

Что создает настоящего конструктора? Мечта. Конечно же, одной мечты мало. Нужна воля. Но без мечты творить нельзя. А что еще? Одни говорят: «Это невозможно». Им возражают: «Это необходимо». Или такое: «В наперсток голову не сунешь, а пальца вам мало». Нужна огромная убежденность в том, что ты тормозишь работу других, а потому обязан подстраиваться. Как? Настоящий конструктор знает: первое попавшееся решение брать нельзя, оно исходит от привычного. Человеку это свойственно: не получилось, как хотелось и мыслилось, оставь как есть. Пока, временно, до того, как найдется новое решение. Только вот не годится для них это «пока». Есть у опытных конструкторов твердое правило: лучше потратить время на поиск хорошего, чем бесконечно исправлять посредственное.

…Жизнь состоит из минут, часов, дней. Завтра так быстро превращается в сегодня. Все завоеванное нами сейчас, сию минуту, отзывается неминуемым эхом в нашей будущей судьбе. Все потерянное сейчас, сию минуту, — потеряно навсегда. С таким пониманием Королев и жил. А как творил! Что отличает его от других? И отличает ли? Ведь талант — это что-то общее и для поэта, для музыканта, врача-хирурга, инженера-изобретателя…

Доктор технических наук Георгий Степанович Ветров, ветеран королёвского ОКБ, убежден: «У Королева талант особого склада. Три начала соединились в нем: инженер, ученый, организатор».

Космическая программа, развитая Королевым, охватывала все существовавшие в то время направления: аппараты для исследования дальнего космоса, пилотируемые космические корабли и искусственные спутники Земли для решения научных и народнохозяйственных задач. С именем Королева связан запуск первого ИСЗ, полет первого человека в космос, достижение второй космической скорости, разработка технических средств для мягкой посадки на другие планеты. Все эти успехи значительны уже потому, что создание космических аппаратов и кораблей не укладывается в обычные представления об инженерных задачах, когда можно воспользоваться предыдущим опытом, заглянуть в справочник и найти там выработанные практикой нормативы. Необходимо было обепечивать компоновку приборов в условиях предельно малых объемов, в которых сосредоточены многие системы и аппаратура с противоречивыми требованиями к условиям эксплуатации, с различной чувствительностью к воздействию различных факторов. Нужно было обеспечить работоспособность каждого элемента в условиях, которые только приблизительно, с помощью очень сложных технических средств, поддавались моделированию на Земле. Необходимо было также разработать и сами эти технические средства для имитации космических условий эксплуатации, назначить нормы для проверки каждой системы и агрегата и обеспечить такой порядок контроля, который гарантировал бы безотказность действия — с учетом ограниченных знаний об условиях работы.

Широта взглядов Королева на будущее космонавтики, воспитанная с первых шагов его инженерной деятельности, способствовала тому, что каждую новую разработку он рассматривал не локально, а с позиций далекой перспективы, как будто перед ним была заранее поставлена конечная цель — запуск искусственного спутника Земли и полет человека в космос.

Если вначале такие задачи и не были сформулированы в виде официальных документов, то, без всякого сомнения, они всегда оставались в сознании главного конструктора, который начинал свой путь в космонавтику с изучения книг К. Э. Циолковского.

Принцип проектирования, основанный на «привязке» каждой текущей разработки к перспективной цели, требовал непрерывных поисков смелых инженерных решений. Именно этой особенностью — постоянно нацеливать всех и каждого на поиски прогрессивных технических идей — объясняется творческая напряженность, которую создавал вокруг себя Сергей Павлович Королев.

Как на практике наилучшим образом использовать этот принцип? В ракете основным фактором, определившим выбор принципов проектирования, явились системные свойства самой конструкции: зависимость летно-тактических характеристик от множества факторов, то есть характеристик различных систем, агрегатов и их отдельных элементов. Здесь каждое, даже на первый взгляд второстепенное, решение, выбранное неудачно, могло стать причиной необратимого отступления от заданной программы, которое равносильно аварийному исходу полета. Именно аварийному — в этом отличие полета автоматически управляемой ракеты от пилотируемых летательных аппаратов.

Перед тем, кто выбирает конструктивные характеристики, предстает множество их различных сочетаний. Каждый из вариантов позволяет выполнить поставленную задачу, но все они неравнозначны по стоимости, удобству эксплуатации, срокам выполнения вплоть до особенностей отдельных технологических процессов изготовления узлов и деталей. Умение проектировать в конечном счете заключается в том, чтобы учесть все эти критерии и из множества возможных вариантов выбрать один-единственный, в котором сочетание составных частей наиболее полно отвечает поставленной задаче.

Залогом успешной разработки сложнейших комплексов служит достоверность решений, принятых на этапе проектирования. Прозорливость, интуиция главного конструктора избавляют от необходимости последующей корректировки заданий. Только при таком условии может идти параллельная разработка всех составных частей ракеты или корабля.

Проектный отдел всегда был в его прямом подчинении, в то время как другими службами КБ он руководил через своих заместителей. Королев старался углублять связи с проектантами, лично подбирая инженерный и руководящий состав отдела.

Конкретным средством обеспечения достоверности проектных решений служили теоретические исследования, причем способ их внедрения в процесс проектирования был гибким и нестандартным. К проектным работам привлекались институты Академии наук СССР и союзных республик, отраслевые институты и крупные ученые. Но главный способ использовать последние научные достижения — развивать исследования также и силами КБ. Ведь без перевода на инженерный язык, без тщательного отбора научных результатов применительно к особенностям разрабатываемой конструкции научные исследования, выполняемые вне ОКБ, непосредственно использовать невозможно.

Подобная организация работ позволила главному конструктору обеспечить достаточную эффективность внедрения новых идей как раз на этапе проектирования, ибо рекомендации для выбора конструктивных характеристик сочетали в себе академическую строгость и глубину с инженерным подходом к решению проблем.

При взгляде на современную баллистическую ракету бросается в глаза почти полное отсутствие стабилизаторов, без которых, с житейской точки зрения, трудно представить летательный аппарат такого типа. Наверное, обелиск покорителям космоса проиграл бы в эстетическом отношении, если бы венчающую его ракету лишить стабилизаторов. Легко ли далась конструкторам эта простота очертаний? Внешняя форма ракеты потребовала, пожалуй, не меньше творческих усилий и вдохновения, чем превращение глыбы гранита в произведение искусства.

Обращает на себя внимание тщательность, с которой были выполнены в ОКБ Королева исследования по баллистике. Это были не скороспелые поделки, продиктованные текущими задачами проектирования, а фундаментальная работа, в которой учтены общие особенности баллистических ракет дальнего действия.

Разработчику ракеты прежде всего приходилось сталкиваться с решением именно баллистической задачи. Здесь, как ни в одной другой задаче, необходимо учитывать множество особенностей конструкции, которые могут оказать влияние на основные характеристики ракеты: массу полезного груза, дальность полета и точность. Можно сказать, что ракета начинается с баллистики и кончается ею. Прямую связь с баллистическими исследованиями, к примеру, имел контроль объема баков в процессе их изготовления и уровня заправки компонентов топлива.

Королев отчетливо представлял, что программа полета ракеты, как и любого летательного аппарата, может быть выполнена при условии обеспечения устойчивости движения. В классической механике эта задача считается одной из наиболее сложных. Основная трудность заключается в том, что коэффициенты уравнений движения ракеты изменяются по времени полета. Словом, потребовались серьезные теоретические исследования и разработка специальных лабораторных средств, чтобы обеспечить качество технических решений в области устойчивости движения.

Кроме того, необходимо было осуществлять точное согласование многих характеристик ракетной конструкции с характеристиками автоматических систем регулирования. Качество разработки ракеты зависело от того, насколько точно и полно проведено такое согласование. Поэтому проектирование системы управления начиналось с момента появления первых контуров ракеты, когда ее внешние очертания позволяли судить о характера аэродинамических нагрузок на корпус, определить центр тяжести и глубину заполнения баков топливом и оценить жесткость корпуса ракеты — все эти конструктивные характеристики имели прямое отношение к проектированию системы управления. Именно в увязке ракетной конструкции и системы управления наиболее отчетливо проявлялась потребность в комплексном подходе к проектированию ракеты.

И еще одна особенность. Самый глубокий теоретический анализ не позволял устанавливать однозначные числовые значения характеристик систем и агрегатов на этапе проектирования; свою неизбежную долю в их изменение должны были вносить все последующие этапы разработки. И такие изменения нужно было предусматривать, чтобы они не повлияли в дальнейшем на летно-тактические характеристики. Каждый раз при этом возникала дилемма: широкие пределы изменения характеристик — это «спокойная жизнь» для разработчика элемента ракетной конструкции, но это и прямой ущерб для эффективности конструкции в целом. Поэтому выбор величин изменений, возможность уложиться в отведенные для каждой характеристики пределы, необходимость отстаивать назначенные величины — это наиболее сложная и дискуссионная, полная драматических ситуаций стадия разработки ракеты, требующая инженерного мастерства, решительных действий, дипломатических способностей и высокой гражданственности.

Важной чертой Сергея Павловича Королева была твердая линия на обеспечение высоких летно-тактических характеристик — ценой предельно жестких требований к характеристикам отдельных систем и агрегатов. Такая наступательная тактика подкреплялась мобилизацией всех средств, способных обеспечить выполнение принятых технических решений. В этом отношении важную роль играл принцип преемственности, то есть сочетание новых элементов с уже отработанными и многократно проверенными. Принцип преемственности играл важную роль и при разработке космических аппаратов и кораблей: подготовительными этапами для них были эксперименты на геофизических ракетах. Преемственность была глубокой и всесторонней. Она подкреплялась привлечением к обсуждению проектных решений на самой ранней стадии конструкторов и технологов, чтобы заблаговременно учесть все особенности процесса изготовления конструкции. На период проектирования создавались комплексные бригады специалистов в различных областях, и благодаря этому переход к последующим этапам разработки не был связан с какими-либо неожиданными осложнениями.

Эффективность действий Королева определялась его реакцией на ход разработки, причем именно тогда, когда возникала потребность в решениях именно главного конструктора. Сигналом к действию служили для него «болевые центры» разработки, тупиковые ситуации, требующие пересмотра принятых ранее технических решений. В этом и заключалась работа Главного, потому что только у него были реальные средства для ликвидации возникших трудностей. Главный конструктор был полновластным хозяином, и это давало ему ощутимую власть над всеми участниками разработки.

Особый дар Королева состоял и в том, что он сумел найти необходимые средства для проектирования ракеты с учетом ее системных свойств еще до того, как вопросы системного подхода были в общей постановке сформулированы. Именно поэтому область космонавтики представляет интерес для научного анализа как пример практической реализации принципов управления комплексными проектами. Каждый такой пример — это грандиозный эксперимент, неповторимый по масштабам и своеобразию системных свойств и поэтому бесценный по научным результатам.

Разработки ракетно-космических комплексов — это коллективное творчество особого рода, где сосредоточены невиданные по своим масштабам и степени взаимодействия людские и материальные ресурсы, а ответственность за все в целом несет один человек — руководитель проекта. В этих условиях успех дела зависел от множества людей со своими крупными и мелкими житейскими проблемами, так что кроме технических проблем возникали социальные и психологические. Поэтому техника в чем-то даже должна была уступить первенство двум другим проблемам.

Наверное, самым важным в характере Королева была его способность мечтать. Его мечты больше походили на реальные прогнозы, и, может быть, поэтому он охотно делился своими фантазиями с окружающими его людьми. Доверие и уважение сотрудников к Королеву основывалось, прежде всего, на том, что свои мечты он превращал в конкретную программу действий и был самым активным исполнителем этой программы. Если речь шла о жилье для сотрудников или о строительстве спортивного комплекса в городе, то он лично занимался этими вопросами, рассматривал проекты сооружений, вносил поправки и умел выбирать подходящий момент — чаще всего успешное завершение важного этапа работ ОКБ, чтобы добиться положительного решения вопроса.

В характере Королева уживалась способность внушать трепет и одновременно быть доступным каждому сотруднику КБ. Когда в подчинении находятся тысячи людей, трудно уложиться в обычные, житейские нормы поведения и оставаться просто добрым и чутким, если интересы дела не всегда соответствуют внутренним человеческим побуждениям. В сложных производственных ситуациях между деловой целесообразностью и человеческими чувствами поставлен барьер, который приходится преодолевать, чтобы целиком подчиниться интересам дела. Однако ситуации, вызывавшие гнев Королева, и наказания, которые за этим следовали, носили как бы локальный характер и поэтому играли воспитательную роль и не подрывали веру в способность справляться с порученным делом. Он не презирал подчиненных за допущенную ошибку, не переставал уважать, а только сердился из-за того, что они оказались хуже, чем он думал. Королев был при этом убежден, что они действительно способны отвечать за порученное дело, и, что особенно важно, такое убеждение сохранялось у людей, испытавших на себе его гнев.

Несмотря на репутацию очень грозного начальника, к Королеву не боялись обращаться с обычными житейскими просьбами, и он никогда не оставлял их без внимания и даже испытывал удовольствие от возможности проявить о ком-то заботу.

Доброта Королева снимала в коллективе напряжение, которое он создавал своей исключительной требовательностью к неукоснительному исполнению своих указаний. Проявление доброты как бы меняло местами главного конструктора с подчиненными: в этих случаях он исполнял их волю. Доброта делала его человеком, которым он был обязан оставаться, чтобы люди не переставали его уважать и верить в его способность вести их за собой.

Когда этой книги не было и в помине и я только приступал к сбору материалов о жизни Сергея Павловича Королева, меня поразил рассказ одного из соратников главного конструктора Марка Лазаревича Галлая, заслуженного летчика-испытателя, Героя Советского Союза, человека яркого, эмоционального, с бьющим через край темпераментом, подавляющего ворохом приводимых с невероятной щедростью фактов — один интереснее другого, с удивительно цепкой памятью, сохранившей с изумительной точностью подмеченные черты и черточки любимого им человека.

«Когда Королева не стало, — рассказывал М. Л. Галлай, — знавшие его люди после первых месяцев самого острого ощущения непоправимости потери почувствовали потребность как-то разобраться в характере этой яркой, нестандартной, во многом противоречивой личности.

И тут-то неожиданно для многих, казалось бы, хорошо с ним знакомых, выяснилось интересное обстоятельство. Оказывается, бросавшаяся в глаза резкая манера обращения Королева с окружающими чаще всего была не более чем манерой. Во всяком случае, при всей своей склонности к тому, чтобы пошуметь, за воротами без куска хлеба он ни единого человека не оставил и вообще неприятностей непоправимых никому не причинил.

Знакомясь, а затем сближаясь с Королевым, большинство людей переживало, с незначительными вариациями, как бы три этапа в своем отношении к нему. Сначала — издали — безоговорочное восхищение, в котором трудно было даже разделить: что тут от личности самого Сергея Павловича, а что от разворачивающихся вокруг него и связанных с его именем дел. Затем — второй этап — нечто вроде разочарования или, во всяком случае, спада восхищения из-за бросающихся в глаза проявлений трудного, неуживчивого, порой даже просто капризного нрава Эс-Пэ. И, наконец, для тех, кому посчастливилось (именно посчастливилось!) больше узнать этого человека, — прочная привязанность к нему, вызванная чертами его характера, поначалу в глаза не очень-то бросающимися.

Не раз задумывался я над тем, чем же все-таки объяснить, что его так слушались. Чаще всего — охотно; иногда — с некоторым внутренним сопротивлением; иногда — и с открыто выраженным неудовольствием, но слушались. Причем слушались люди, формально (да и не только формально) равные ему по рангу, — например, занимавшие такой же пост главного конструктора в других организациях, принадлежащих зачастую вообще к другим ведомствам. А он им указывал, требовал от них, утверждал или отменял их решения, словом, «командовал парадом» так, как считал нужным и полезным для дела. Был не просто главным конструктором некоей организации, а лидером направления.

Хорошо это было или плохо?

Вряд ли можно ответить на этот вопрос вообще, безотносительно к личности Королева и к той неповторимой конкретной обстановке, в которой все это происходило. Тут вообще положения модной в наши дни научной организации труда, наверное, не очень применимы. Не берусь решать, нужен ли подобный, облеченный исключительно широкими правами «командующий» в любом деле. Думаю все же, что нет, особенно если эти права не уравновешены (как были уравновешены у Королева) глубокой человечностью их обладателя, если ему присуща не только деловая, требовательная жесткость, но и природная жестокость. Тогда, кстати, он обречен на то, чтобы так и остаться в глазах беспристрастных потомков прежде всего диктатором, но никак не идейным и нравственным лидером человеческого (все равно, большого ли, малого ли) коллектива…

А для дела освоения космоса, особенно на первых его этапах, наличие такого лидера, как Королев, было — я убежден в этом — удачей, переоценить значение которой вряд ли возможно.

Но вернемся к поставленному вопросу — почему же все-таки так слушали? Так считались с его мнением? Так стремились выполнить наилучшим образом каждое его указание?

Может быть, потому, что он был не только главным конструктором своего конструкторского бюро, но и бессменным председателем Совета главных конструкторов космической техники, заместителем председателя государственных комиссий, техническим руководителем пусков всех пилотируемых (и многих беспилотных) космических летательных аппаратов?.. Ведь за каждым из этих титулов стояло немало прав! И еще больше — ответственности.

Нет, не думаю. Не в титулах было дело. Не мог столь, в общем, формальный момент играть сколько-нибудь существенную роль в таком деле. Мало ли мы видели разных председателей и их заместителей, влияние которых не выходило за пределы ведения заседаний («Внимание, товарищи. Слово имеет…»).

Тогда, может быть, другое: главные конструкторы и руководители научных учреждений, работавшие над освоением космоса, были настолько слабее Королева по своим знаниям, опыту и способностям, что сами охотно уступали ему инициативу, а вместе с ней и конечную ответственность?

Нет! Не проходит и это объяснение… В плеяде конструкторов космической техники Королев был, что называется, первым среди равных. Его окружали настоящие личности, в полном смысле этого, ко многому обязывающего слова…»

Так говорил о Королеве Галлай.

Интересно было послушать и других, кто не просто знал королева, но и имел право судить о нем.

«Он был по-своему красив, — признался один из замов Сергея Павловича П. В. Цыбин. — Рост средний, сложение крепкое, ближе к атлетическому… Круглая, низко посаженная на короткой шее голова, широкий лоб, нависшие брови, живые, чуть прищуренные глаза, хорошо очерченные линии лица. Оно всегда залито добродушной усмешкой. Тихий, как будто чуть сдавленный голос.

Разговаривая с ним, нельзя было не смотреть ему в глаза — умные, понимающие, проницательные, доброжелательные.

Он очень внимательно относился к людям, присматривался к ним, изучал их. Ценил людей честных, правдолюбивых, смелых, инициативных. Не терпел бестолковых, бездеятельных. Не терпел проявления трусости…

Его дружбу можно было завоевать беспредельной преданностью делу. Но если Сергей Павлович поверил тебе и приблизил к себе, в смысле доверительности, он берег дружбу и не щадил себя. Если нужно было, защищал друга, не давал его в обиду, всячески его поднимал в глазах других, кто бы это ни был — рабочий, шофер, конструктор или его ближайший помощник…»

Мне давно хотелось обойти всех, как говорится, от рядового до генерала, и расспросить о Королеве. О Королеве-инженере, о Королеве-человеке, о Королеве-товарище, сыне, муже, отце… О Королеве-мечтателе… Непосильной оказалась эта задача. Бывая на Байконуре, в Плесецке, Капустином Яре, в КБ и НИИ, на заводах «космической индустрии», в Звездном городке, на кораблях слежения, в Центре управления полетом, на измерительных наземных пунктах, всюду слышал о нем. И не припомню случая, чтобы в разговорах, беседах, интервью с теми, кто хоть как-то причастен к делам космическим, не звучало имя Сергея Павловича.

Суждения людей, знавших его, подтверждают, что Королеву, для того чтобы сделаться Королевым, потребовалось совсем немного времени. Уже начиная с 20-х годов ощущалось, что это человек как бы совсем с другой планеты, хотя во всем земной. Впрочем, судите сами.

Олег Константинович Антонов, академик, главный конструктор авиационной техники:

— Авиацией Королев увлекался с детства. В меру общительный, он иногда бывал и несколько замкнутым. Собранный, целеустремленный. Обычно все летавшие в кружках не могли спокойно вести новую для них машину — «мотали». Осваивались только после нескольких полетов. А он уверенно полетел с первого раза — значит, сумел правильно использовать свой прежний небольшой опыт… Привлекала его характерная черта — стремление к новому, необычным конструкциям. Испытывал бесхвостые планёры Черановского, строил аппараты с большой нагрузкой на крыло, очень прочные, надежные. На его планёре СК-3 впервые был выполнен высший пилотаж, а на СК-9 со временем поставили ракетный двигатель — пригодились и прочность, и надежность…

Сергей Павлович очень любил летать. Это был человек, который все доводил до конца. Как так — построить планёр и не летать? Мне даже довелось проводить его в первый полет на планёре «Коктебель». Можно только удивляться, что он не полетел в космос. Наверное, он об этом мечтал.

Королев летал уверенно, красиво. Чувствовалось, что планёром управляет человек, которому машина подчиняется, которому полет доставляет удовольствие. В то время он уже учился летать на самолете и вскоре получил диплом летчика.

…Дальше наши пути разошлись. Королев начал работать в совершенно новом, необычном для человечества направлении — освоении космоса. Мы кое-что слышали об этой работе, кое-что доходило до нас «солдатской почтой». Иногда встречались с самим Сергеем Павловичем, и он рассказывал о самом интересном. А потом поступило сообщение о запуске первого искусственного спутника. Я хорошо помню, какое ошеломляющее впечатление произвело это событие. Мы просто не могли усвоить, прочувствовать до конца, что оно стало реальностью, что первый в мире искусственный спутник Земли действительно кружит вокруг планеты.

Затем последовали другие, такие же поразительные сообщения. Полет вокруг Луны! В космосе — человек, советский гражданин, первый космонавт мира — Юрий Алексеевич Гагарин!.. И мы уже стали свыкаться с тем, что наступила космическая эра, что нам довелось быть свидетелями начала свершений, имеющих громадное значение для цивилизации, для истории всего человечества. Безмерно радовались и гордились тем, что начало космической эре положено Великим Инженером, Конструктором, Ученым, Организатором, Человеком — Сергеем Павловичем Королевым.

Борис Викторович Раушенбах, академик:

— Многие представляют себе деятельность Королева, руководствуясь привычными картинами работы ученого, конструктора. Следуя сложившимся традициям, люди, особенно не встречавшиеся с Сергеем Павловичем, мысленно видят его обдумывающим какие-то сложные формулы или стоящим за чертежной доской. Хотя он мог иногда делать и то и другое, не это было характерно для него.

Всякое восприятие индивидуально, поэтому оно не может быть абсолютно объективным, но для меня Сергей Павлович был прежде всего полководцем. Мне ничего не стоит представить себе его в роли командующего фронтом в годы Великой Отечественной войны, в то время как многие известные конструкторы (я не хочу никого обидеть) в такой роли просто немыслимы.

…Впервые я познакомился с С. П. Королевым в начале 1937 года, когда еще молодым инженером поступил в его отдел в Реактивном научно-исследовательском институте — РНИИ… И вот сижу я в его маленьком, отгороженном от небольшого общего зала кабинете и выслушиваю первые наставления. Сергей Павлович говорит о главном направлении моей будущей работы в отделе. Смысл его слов сводился примерно к следующему: «Вот вы, все молодые люди, хотите обязательно строить ракеты или ракетные моторы и считаете, что все дело в них, а между тем сегодня уже это не так! Необходимы и системы управления. Как строить ракеты и моторы, мы уже знаем, а управление полетом, устойчивость движения стали узким местом». Вспоминая сейчас эти слова С. П. Королева, хочется отметить две особенности метода его работы, которые уже проглядывали в этом разговоре и которые ярко проявились в последующие годы. Эти особенности можно назвать системным подходом и продуманной очередностью работ…

Впоследствии этот метод самого широкого привлечения ученых разных специальностей к работе руководимого им конструкторского бюро, с сохранением всей координации в своих руках, стал одной из основных черт работы главного конструктора ракетно-космических систем…

Докладывая ему тот или иной вопрос, я нередко слышал: «Не понял, повторите». Это «не понял» не каждый руководитель смог бы себе позволить, боясь потерять свой авторитет в глазах подчиненных. Но подобные человеческие слабости были совершенно чужды С. П. Королеву. Дешевый внешний авторитет, так любимый некоторыми, лишь мешал бы ему работать!

Работать с Сергеем Павловичем было трудно, но интересно: повышенная требовательность, короткие сроки, в которые он считал нужным завершить очередное задание, и новизна, таящая в себе не только приятные неожиданности, все это заставляло всех работавших с ним постоянно находиться в состоянии напряжения. Работа шла буквально днем и ночью, в выходные дни — тоже. Он нередко собирал в воскресенье днем узкий круг своих сотрудников, чтобы в спокойной обстановке (телефоны молчат, повседневные заботы по руководству КБ и заводом не отвлекают) обсудить порученную им работу, как правило, связанную с новыми проектами. Здесь можно было увидеть непосредственных исполнителей расчетов или чертежей — нужного для сегодняшнего разговора заместителя Королева, одного-двух начальников отделов, рядовых инженеров, а иногда и представителей организаций, участвующих в разработке проекта. В спокойной, почти домашней обстановке шло непринужденное обсуждение различных вариантов выполнения стоящей перед коллективом задачи. От обычного рабочего дня такое воскресенье отличалось тем, что собирались не к 8.30, а к 10 утра, но без перерыва на обед. Стремление использовать каждую минуту для работы приводило, например, к тому, что полеты на космодром совершались только ночью. В те годы сравнительно тихоходные самолеты затрачивали на этот путь несколько часов, к которым следовало еще добавить разницу поясного времени. Сергей Павлович просто не мог себе представить, что дорога может «съесть» рабочий день. Надо было «сегодня», с утра до позднего вечера, проработать в Москве, а «завтра», тоже с самого утра, уже трудиться на космодроме. Полубессонная ночь в самолетных креслах считалась вполне достаточным отдыхом для него самого и его сотрудников.

…Сергей Павлович не любил спокойной жизни, не любил повторяться. Разрабатывая какую-то принципиально новую конструкцию, пройдя тяжелый и изнурительный путь поисков, экспериментов и летных испытаний со всеми связанными с этим радостями и невзгодами, доведя наконец конструкцию до нужной степени совершенства, он как бы терял к разрабатываемой теме интерес…

Неудивительно, что все, связанное с работой космонавтов, он вел непосредственно сам и контролировал самым тщательным образом.

Юрий Алексеевич Гагарин, космонавт № 1:

— Фамилию главного конструктора мы узнали вскоре после того, как собрались все в Звездном городке. Королев Сергей Павлович, академик, в прошлом авиационный конструктор и летчик. А каков он? Что за человек? В моем воображении он представлялся высоким, седовласым, в очках, худощавым, суровым… Если он Главный, значит, должен быть суровым или сумрачным, молчуном, придирчивым. А тут увидел человека среднего роста, круглощекого, с темными волосами, без очков. Стоит, заложив руки за спину, непридуманный, живой. Короткая шея, плечи широкие, сам — крепыш. Улыбается широко и щедро, голову чуть склонил. Улыбка задорная, а глаза яркие, блестящие, как маслины. Лоб высокий, зубы белые… От него веяло каким-то домашним теплом, и никакой агрессивности, суровости. Я невольно тоже улыбнулся, радуясь в душе, что мои предчувствия обманулись. А он обвел нас своими веселыми глазами и говорит: «Давайте знакомиться, я — Сергей Павлович Королев».

Рукопожатие у него крепкое. Когда здоровался с ним, почувствовал цепкость его взгляда. На секунду лишь ощутил его, но понял, что он изучает каждого из нас, хочет как бы в душу заглянуть, узнать, какие мы…

О всех встречах не расскажу: их было много. И в Москве, и в Сочи, и на Байконуре, в конструкторском бюро, дома у него, у нас в Звездном… Мне он был как отец. Говорил, что обязательно надо учиться, закончить академию. Продумал интересную тему дипломного проекта. Учил, как надо жить.

«Мне рано пришлось повзрослеть, — сказал в задумчивости однажды, — много испытать, пережить. И то, что я чувствовал себя взрослым, а значит, ответственным, это помогало… Вот я хочу, чтобы вы тоже повзрослели, вам предстоит быть ответственными за многое».

Хорошо помню его глаза, когда прощался с ним на стартовой площадке утром 12 апреля. Они не блестели, были усталыми, но тягостной неуверенности я не ощутил. Наоборот, понял: полечу, все пойдет хорошо, и это снимет с него тяжелый груз.

Когда вернулся, глаза у него были совсем иными, снова полны огня, энергии, задора. А голос остался прежним: ровным, спокойным, только чуточку сиплым. «Рассказывай, — говорит. — По порядку, не торопясь, ничего не пропуская и не упуская». И столько вопросов задал.

В один из зимних дней 1965-го, незадолго до своего дня рождения, Сергей Павлович приехал в Звездный городок. Мы встретили его у проходной. Он был с Ниной Ивановной. Выглядел обычно: сосредоточен, собран, ничто не ускользало от его острых глаз.

— Заглянул посмотреть, как у вас идут дела, — сказал с улыбкой и добавил: — Или в воскресенье все отдыхают и никаких дел нет?

— Отдыхают не все, в тренажерном зале с самого утра идет тренировка, — объяснил я и предложил пройти туда, а Нину Ивановну передал на попечение своей жены Валентины.

За пультом находился инструктор Александр Воронин. Королев остановился за спиной инструктора и стал наблюдать за приборами.

— Кто в корабле? — спросил Сергей Павлович.

— Владимир Комаров, — доложил Воронин. — Отрабатывает ориентацию корабля для спуска.

— Хорошо. Занимайтесь, — сказал Королев.

Но Воронин продолжал стоять. Сергей Павлович взял его за плечи и усадил в кресло. Указывая на микрофон, произнес:

— Можно? Не нарушу? — И, получив положительный ответ, спокойно произнес: — Я «Двадцатый», как слышите?

В ответ — молчание. Все космонавты знали, что «Двадцатый» это позывной главного конструктора. Знал это и Володя Комаров, потому и растерялся. Видимо, раздумывал, откуда взялся Главный?..

— «Двадцатого» слышу отлично. Прием.

— Доброе утро. Как настроение, как работается?

— Доброе утро, Сергей Павлович! Настроение рабочее, а работа по настроению. Все идет строго по плану.

— Если строго по плану, это хорошо. Желаю успеха. До встречи.

— Спасибо.

Королев поблагодарил инструктора и пошел из зала. За ним потянулась вереница сопровождающих. Лицо его помрачнело. Он собирался сказать что-то резкое, но сдержался.

— Я приехал отдохнуть. Служебные вопросы решать не собираюсь. Не смею никого задерживать. Отдыхайте, товарищи, — уже спокойно произнес Сергей Павлович и подозвал меня. — Меня проводит Юрий Алексеевич, не беспокойтесь, у всех сегодня должен быть полноценный выходной, — улыбнулся на прощание.

Мы шли по заснеженной аллее Звездного городка. Было тихо, и только высокие сосны о чем-то перешептывались, сбрасывая снежинки с мохнатых ветвей.

— Красиво у вас, — мечтательно произнес Сергей Павлович. — И уезжать не хочется…

— А зачем уезжать, если выходной день? — заторопился я. — Пойдемте к нам обедать.

— За приглашение спасибо! Но в следующий раз, а сейчас пора.

Он посмотрел на часы:

— Да, пора!

— Так быстро? — не скрывая я своего разочарования.

— С трудом отпросился из больницы, отпустили под честное слово Нины Ивановны. К шестнадцати часам должен быть в палате. На днях предстоит небольшая операция…

Он смолк, и некоторое время мы шли молча.

— Завидую, друзья, вашей молодости, — начал совсем иным голосом. — Здоровью вашему завидую, энергии. Когда-то и я, как говорится, бога не гневил, а вот теперь по больницам, обследуюсь…

Сергей Павлович тяжело вздохнул и от этого вздоха мне стало не по себе.

— Нас, Сергей Павлович, почти каждый день обследуют, — попытался утешить его. — Уже привыкли за это время.

— У вас, Юра, другое дело… Молодые, здоровые, не пережили того…

— А как же день рождения? — попытался сменить тему.

— К сожалению, на этот раз в больнице. Там никто не знает, а я не говорю. Сделают операцию, а через недельку приглашаю вас с Валей к себе домой. Посидим, поболтаем. А пока, — Сергей Павлович резко повернулся ко мне, — ни ты не приезжай, и никого другого не присылайте. Я прошу тебя, Юра!

Прощаясь, он задержал мою руку в своей, бросил взгляд на верхушки сосен и пошел к машине. Открывая дверцу, оглянулся:

— Чуть не забыл. Передай Володе Комарову, что он молодец… Уважаю упорных людей…

Не думал я тогда, что та встреча будет последней.

Сергей Павлович лежал в больнице, а мы продолжали готовиться к очередному старту, часто бывали на «фирме» Королева. Совещания обычно проводил кто-либо из его заместителей. В тот день обсуждалась программа предстоящего полета. Споров было много, горячности тоже, в пылу обсуждения не заметили, как в комнату вошел сотрудник КБ. Он стоял у двери с потемневшим от горя лицом и трясущимися губами, не в состоянии вымолвить слово. Кто-то из выступающих, заметив его, замолчал на полуслове, второй повернул голову к двери, третий…

Наступила гнетущая, тягостная тишина, все молчали и ждали чего-то, не понимая, что случилось.

— Эс-Пэ! Эс-Пэ! Умер… У-мер… — заикаясь, еле выговаривая и глотая слезы, произнес вошедший. Он зарыдал и отвернулся к стене.

У всех перехватило дыхание. Услышанное не доходило до сознания, страшная весть парализовала всех, кто был на том совещании. Я почувствовал, как слезы потекли по моим щекам. Встал, сказал, что еду к нему, и помчался в Москву…

Я очень любил этого человека. И ко мне он относился с отеческой теплотой. По словам Нины Ивановны, он воспринимал меня как сына, часто обращался с житейскими просьбами. «Посоветуй, Юра, какой лучше купить магнитофон, и помоги выбрать», «Советую, Юра, почитай рассказы Набокова», «В театре Вахтангова готовится премьера, сходите с Валей обязательно»…

Однажды он узнал, что я приступил к подготовке к полетам на самолетах.

— На чем собираешься летать? — спросил настороженно.

— На истребителях, — отвечаю.

Сергей Павлович задумался, потом, с прищуром глядя мне в глаза, уточнил:

— В этом есть необходимость? Полеты, да тем более на современных истребителя, требуют определенной системы и времени, а у тебя, насколько мне известно, большой дефицит. И вообще…

— Я, Сергей Павлович, летчик, заместитель начальника Центра по летно-космической подготовке, мне нельзя не летать, иначе какое у меня есть право учить людей, требовать, если я сам не буду летать.

— Дорогой мой, это раньше ты был летчиком-истребителем, сейчас — космонавт. Знания тебе нужны, их никогда не бывает много, их всегда не хватает. Вот и учись!

— Учиться буду, но и летать тоже. Вы считаете, что на первом полете в космос я должен закончить?

— Нет. В космос, надеюсь, ты еще слетаешь. Впрочем…

— Сергей Павлович, вы и сегодня терзаетесь, что не можете летать, а меня убеждаете в другом, — упорствовал я.

Таким был тот трудный для нас обоих разговор.

В одной из зарубежных поездок меня спросили, кто главный конструктор корабля «Восток»? Сергей Павлович Королев был настолько засекречен, что об упоминании его имени не могло быть и мысли. Ответил уклончиво: корабль, мол, это плод многолетнего труда большого количества ученых, конструкторов, инженеров, рабочих. И добавил: назвать чью-то одну фамилию трудно.

В общем-то, наверное, правильно ответил. Но только в общем. Всем известны самолеты «Ту», «Илы», «Яки», «МиГи», «Су» «Аны»… Они названы по именам главных конструкторов. Это справедливо. Конечно же, шасси делают одни, двигатели — другие, оборудование — третьи, но есть один, который отвечает за общую компоновку, задумывает машину в целом и осуществляет эту мечту совместно с другими.

Космический корабль и ракета — сложнейшие системы. Создать их Королеву помогали многие. Но он был Главным.

Те, кто мало знал Королева, иной раз понаслышке или по отдельным эпизодам из его жизни дают не совсем правильный образ Сергея Павловича, показывают порой главного конструктора как взбалмошного, неуравновешенного фанатика, используя такие определения, как «диктатор», «волюнтарист». Прав был Грибоедов, говоривший: «Злые языки страшнее пистолета».

На следующий день после его смерти во всех центральных газетах появилось траурное сообщение. ЦК КПСС и Совет Министров СССР с глубоким прискорбием извещали о безвременной кончине на шестидесятом году жизни крупнейшего ученого и конструктора в области ракетной техники и космических аппаратов, члена Президиума Академии наук СССР, лауреата Ленинской премии, дважды Героя Социалистического Труда Сергея Павловича Королева.

Его похоронили у Кремлевской стены. Почести, оказанные гениальному творцу при похоронах, — компенсация за жизнь без них.

Как мчащийся во весь опор всадник, летит время. Мы не успеваем прощаться, не успеваем пережить горечь утрат. Внятно ответить на вопрос: без кого жить труднее — без Циолковского, Цандера, Королева (каждого в отдельности и всех вместе) — не представляется возможным. Мы, привыкшие жить в роскоши дерзновенных устремлений лишились любимой гвардии, не нашли им замены — обнаружили пустоту.

Николай Алексеевич Пилюгин, академик, главный конструктор систем управления:

— Я считаю для себя большим счастьем знакомство с С. П. Королевым и многие годы работы с ним, с коллективом, которым он руководил. Сергей Павлович был крупным инженером, крупным организатором и, безусловно, крупным ученым. Он является родоначальником практической космонавтики.

Хотелось бы отметить его бережное отношение к людям. В случае неудач он никогда не ставил ни коллективы, ни отдельных исполнителей в положение виновных и ответственных за неудачу. Как человек, обладающий большим мужеством, он умел в таких ситуациях создавать рабочую и творческую обстановку. При этом он не терпел разгильдяйства. С разгильдяями расправлялся беспощадно — «чтобы работали как следует», так он комментировал свои действия.

А как Королев общался с молодежью! Он не боялся бросать в воду не умеющих плавать, и такой новичок выплывал и начинал работать самостоятельно.

Нужно особенно подчеркнуть, что он умел подбирать не только заместителей и помощников, но и последователей. И еще он умел советоваться. Когда это было нужно — от руководства ВПК и министров вплоть до рабочих, до всех исполнителей.

Константин Петрович Феоктистов, доктор технических наук, профессор, летчик-космонавт:

— Слушая многочисленные выступления, читая статьи, посвященные Сергею Павловичу, вспоминая годы работы с ним, каждый из нас невольно говорит себе: это был великий человек, который сумел сделать великое дело и занял особое место в истории нашей науки и техники. И вместе с тем начинаешь думать о том, как он сумел достичь вершин, создать уникальные для своего времени машины. Что позволило ему так выдвинуться вперед? Какие черты характера определили эти достижения?

…Он был человеком, которому свойственны и некоторые слабости, и многие достоинства. Скажем, честолюбие. Сергей Павлович был честолюбив. Но его не коснулась болезнь того мелочного честолюбия, которое толкает людей на то, чтобы выдвинуться любым способом, быть на виду, карабкаться со ступеньки на ступеньку, лишь бы оказаться где-то повыше. Его честолюбие другого типа. Это — честолюбие великих дел: сделать уникальную работу, создать уникальную машину, опередить в работе своих коллег.

Не было ему чуждо и честолюбие обычных людей: он не пренебрегал инженерно-административной карьерой. И он ее сделал, сделал выдающуюся инженерно-административную карьеру. Но она не была для него самоцелью. Главное в том, что он выбирал великие цели и с блеском осуществлял их.

Василий Павлович Мишин, академик, главный конструктор:

— С Королевым мы встретились вскоре после войны в одной из командировок. Сергей Павлович выглядел очень усталым и неприветливым. Он тогда еще не был назначен ни на какую должность. Позже, уже в Москве, я увидел, какое дело и на какой базе собирается взвалить на свои плечи этот человек! Вспомним 1946 год. У американцев — атомная бомба. У них же все немецкие специалисты во главе с фон Брауном и вывезенными наработками по «Фау-2». И политическая обстановка складывалась так, что война снова стучится к нам в дверь. А у нас… разрушенные заводы. Вот на этой базе и предстояло начинать создавать ракетную промышленность. Я не знаю, кому еще предлагали возглавить это дело, но думаю, охотников на него пришлось бы искать и искать…

А Королев, как я понял еще там, в командировке, знал, что будет назначен главным конструктором. И шел на это с полным сознанием ответственности за порученное ему дело. Не берусь утверждать категорически, но, думаю, при другом Главном спутник мы бы запустили не в 1957 году, а гораздо позже.

Людей Королев собирал «с миру по нитке». Как я уже говорил, самых нужных специалистов — из авиации — страна дать не могла — тогда же создавалась и реактивная, и стратегическая авиация. Пришлось набирать «пушкарей» — инженеров по артиллерийским системам. Пригласили многих военных инженеров. Как курьез сейчас вспоминаю: К. Д. Бушуева, будущего руководителя международной программы «Союз — Аполлон», «вытащили» из Академии внешней торговли. В то же время Королев понимал, что единовременной «мобилизацией» не обойтись. Уж что-что, а смотреть в будущее он умел. Эс-Пэ, так называли Главного в ОКБ, поставил перед ректорами ведущих технических вузов вопрос об ускоренном выпуске специалистов. Организовал высшие инженерные курсы при МВТУ. Написал конспект лекций по основам проектирования БРДД (баллистических ракет дальнего действия) и читал их там в 1948–1949 годах. Аналогичная работа была организована в МАИ. Из молодых специалистов, пришедших по тем спецнаборам, многие стали ведущими, заняли ключевые посты в конструкторских бюро. Королев всегда доверял молодым, поручал им самые ответственные задания и строго с них спрашивал. Они и создали нашу ракетную технику…

В 1950 году был создан и успешно прошел испытания комплекс Р-1. В его создании наряду с головным ОКБ Королева были заняты другие научно-исследовательские и конструкторские организации, заводы. И хотя принципы, заложенные в первую ракету, к тому времени уже устарели, эта работа позволила накопить опыт производства, испытаний и эксплуатации крупных ракет, установить межотраслевые и научно-производственные связи, создать коллектив ракетостроителей.

Вслед за первой БРДД прошла успешные испытания и вторая ракета этого класса — Р-2. В ее конструкцию были заложены принципиально новые решения, позволившие ей стать лучшей ракетой своего времени: отделяемая в конце активного участка головная часть, один несущий бак, широкое использование алюминиевых сплавов. Ракета Р-2 была принята на вооружение в 1951 году.

Следующей работой С. П. Королева стала стратегическая ракета Р-5. Она была принята на вооружение в 1956 году.

В 1954–1957 годах под руководством С. П. Королева была создана межконтинентальная двухступенчатая баллистическая ракета Р-7. Первая ее ступень состояла из четырех боковых блоков с четырехкамерным ЖРД (жидкостным ракетным двигателем) в каждом, вторая ступень — центральный блок с запускаемым на Земле одновременно с первой ступенью четырехкамерным ЖРД.

Виктор Михайлович Ключарев, лауреат Государственной премии, главный инженер ОКБ, директор завода:

— Производство ракет… В конце 40-х годов это было фантастическое дело! Нужно было осваивать и внедрять новые технологические процессы и приемы, такие как аргоно-дуговая сварка, автоматическая сварка несущих конструкций. Не имели мы опыта и в создании маложестких крупногабаритных несущих оболочек, штамповке крупных днищ. Да мало ли, чего мы тогда еще не умели.

Несколько министерств поставляли свои узлы и агрегаты на сборку. И каждая отрасль со своим стандартом, со своими нормами — ведь никакой единой системы конструкторской документации еще не было. Наша работа со всей остротой выявила необходимость ее создания. Мы начинали закладывать ее основы. И во главе всего этого дела стоял Сергей Павлович Королев. И если бы я не видел это собственными глазами: руководитель программы, занимающий положение, ставящее его в один ряд с министрами, а где-то даже и над ними, в курсе всех цеховых дел, — никогда бы даже не представил себе такого. Тем не менее все так и было. Эс-Пэ требовал, чтобы ему докладывали первому и срочно обо всех чрезвычайных случаях на производстве. Регулярно обходил он все цеха. Если все в порядке, постоит молча и уйдет. Если что-то не понравится, вмешается, даст указания. Он знал в лицо многих рабочих, беседовал с ними. Бывало, и в цехах «бушевал».

Вспоминаю случай. Рабочий, выполняя такелажные работы, помял тонкую герметическую оболочку готового объекта. Чтобы передать весь драматизм происшедшего, выражусь точнее — отправил в брак готовый спутник!

Говорят, когда доложили Королеву, он даже не вскипел, как обычно, а лишь прошептал: «Всех уволю…» — и помчался в цех. События там развивались стремительно:

— Давай сюда свой пропуск! Фамилия!

— Королев…

Сергей Павлович как-то жалобно всхлипнул и сник.

— Да как же такое возможно, а?.. — обратился он к нам, прося сочувствия. — Пойдем, — взял рабочего за локоть и увел в угол.

В результате во всеобщую атмосферу подавленности была внесена спокойная ясность. А через некоторое время остывший Сергей Павлович принял конкретные решения, назначил сроки их выполнения и, уверенный, что все будет сделано, удалился. Спутник ушел в полет по графику!

Алексей Иванович Нестеренко, генерал-лейтенант, первый начальник космодрома Байконур:

— Я близко узнал Королева тогда, когда на месте сегодняшней космической гавани лежала голая казахстанская степь. С этого и начну.

Решение о строительстве космодрома Байконур было принято в 1955 году. Основным заказчиком был Сергей Павлович Королев. Строили на века, в качестве работ были заинтересованы все. Ну а сроки — они были определены государственным заданием.

Весь комплекс наземных сооружений космодрома проектировался по заданию Эс-Пэ. Только он вначале представлял себе его в полном объеме. Все «объекты», тогда еще только в проекте существовавшие сооружения, он, как мы говорили, исходил собственными ногами. Его указания принимались полностью и выполнялись неукоснительно. Сроки он устанавливал очень жесткие: доказывал, спорил, требовал. И мы, когда могли, шли ему навстречу, сдвигали свои графики…

5 мая 1957 года. Государственная комиссия подписала акт о приемке Байконура, а через пять месяцев с его стартовой площадки ушел в космос первый искусственный спутник Земли. Королев сказал тогда: «Я был уверен, что строители не подведут. Но не предполагал, что они в короткий срок смогут построить так много и так хорошо».

Королев не умел отдыхать, как все. На космодроме, где работы у него было меньше, чем в Москве, свет в окнах горел далеко за полночь…

Виктор Николаевич Супонин, слесарь опытного завода:

— В составе бригады слесарей-сборщиков мне приходилось бывать довольно часто на космодроме. И каждый раз там был Сергей Павлович, находил время, чтобы объяснить нам задачу и пошутить для поднятия настроения. Работа после этого шла совсем по-другому.

Помню случай, когда появилась необходимость срочной доработки «изделия» перед пуском. Мне в составе бригады из пяти человек было поручено срочно вылететь на космодром. Сергей Павлович пригласил нас к себе в кабинет и в простой, доходчивой форме объяснил цель нашей работы и необходимость ее скорейшего выполнения. Запомнились его слова: «Товарищи клепальщики, завершения вашей работы ждут на трассе полета тысячи людей. Сделать работу на час раньше — значит, сберечь многие, многие тысячи рублей государственных средств». Эти слова как бы возвеличивали труд рабочего и вместе с тем повышали чувство ответственности за порученное дело.

Александр Яковлевич Скобцев, проектировщик:

— С марта 1947 года я начал работать в ОКБ техником-расчетчиком. Работа мне нравилась, но вот ходить на предприятие было тяжело: с детства я на костылях. Жил я не так далеко, примерно в километре от работы. Заметил я как-то, что у дома напротив по утрам всегда стоял «ЗИМ». Затем этот «ЗИМ» я увидел на территории предприятия. И вот однажды я решил добраться на работу на этой автомашине. Подошел к шоферу, разговариваем. Выходит Сергей Павлович из подъезда своего дома. Шофер ему что-то объяснил, когда Сергей Павлович уже сел в машину. После этого Королев вышел, открыл мне дверцу и пригласил. Я сел. Так мы каждое утро привыкали друг к другу.

Сергей Павлович по пути на работу иногда острил, что-то рассказывал смешное и однажды поинтересовался моим здоровьем вообще. Я этого вопроса не ожидал, но ответил:

— Вроде все нормально, кроме ходьбы.

— А не попробовать ли вам автомашину? Управление на руки… А?

Задумался я тогда над его словами. Главный наш — человек мудрый, плохого не посоветует. Так я и решил попробовать. Записался на очередь на «Москвич-401» и начал копить деньги.

Вообще-то Сергей Павлович установил порядок, по которому меня привозили и отвозили на дежурной автомашине. Однажды я вызываю по телефону машину, чтобы добраться домой, а ее все нет и нет. Уже десять часов вечера, все уже из ОКБ разошлись. Выходит из кабинета Сергей Павлович: «Вы опять ждете?» — и резко подходит к телефону, набирает номер:

— Если еще раз Скобцов будет так сидеть и ждать машину, пеняйте на себя! — и вышел.

Пока я спускался вниз к подъезду, подошла дежурная машина. Потом я стал ездить на своем «Москвиче».

Во время большого праздника — запуска первого спутника — я встретил Сергея Павловича в коридоре, радостно поздравил его с победой, а он улыбается, жмет мне руку и говорит: «Это я вас поздравляю».

Олег Генрихович Ивановский, лауреат Ленинской премии, ведущий конструктор:

— Я далек от цели и мысли дать портрет Королева. Но некоторые живые черточки его характера, записанные с натуры, возрожденные в памяти, сохраненные его товарищами, могут оказаться теми самыми необходимыми штрихами к портрету. Пусть пока они будут сами по себе, пусть они не вошли и, быть может, не войдут в портрет. Они лишь маленькие, разрозненные кусочки воспоминаний, кусочки жизни, встреч, работы с Человеком с большой буквы, с человеком со сложным и противоречивым характером.

В конструкторское бюро, возглавляемое С. П. Королевым, я поступил в 1947 году, после демобилизации из Красной Армии. До 1953 года, не имея высшего образования, работал техником, а закончил институт, — инженером, занимался радиотехникой.

…Как-то в конце рабочего дня ко мне подходит один из ведущих инженеров нашего конструкторского бюро. Из довольно короткого, но энергичного разговора я понял, что его недавно назначили ведущим конструктором создававшегося первого спутника, а мне он предлагал стать его заместителем.

Можно и не говорить о том, что подобное предложение застало меня врасплох. О самом себе в роли ведущего конструктора или его заместителя я, конечно, никогда не думал. Но в этот раз времени на раздумья мне отведено не было. Поздно вечером нас принял Главный.

— Ну что, договорились? — в упор спросил он, глядя на нас усталыми глазами.

Я понял, что какой-то разговор обо мне уже был. Мой коллега пытался пересказать Сергею Павловичу мои сомнения, но тот жестом остановил его и, глядя на меня, спросил:

— Согласен?

Смутившись, я довольно бессвязно пролепетал что-то в том духе, что все это для меня очень ново и что у меня нет опыта.

— А вы думаете, то, что мы делаем, для всех нас не ново? На космос вот думаем замахнуться, спутники Земли делать будем — не ново? Человека в космос пошлем, к Луне полетим — не ново? К другим планетам отправимся — старо, что ли? Или вы думаете, мне все это знакомо? У меня что — есть опыт полетов к звездам?

Я молчал.

— Эх, молодость, молодость! — промолвил он после некоторого раздумья. — Ну что же, скажу: молодость — штука хорошая. — Глаза его вдруг потеплели. — И это не главный ваш недостаток… Так что же, беретесь?

— Берусь, Сергей Павлович!

— Ну вот и добро. Желаю всего хорошего и… до свидания. Меня еще дела ждут.

Его рука легла на пухлую стопку вечерней почты. Было около одиннадцати вечера…

…В ОКБ проектировалась автоматическая станция для фотографирования невидимой стороны Луны — рождалась «Луна-3». Проблем было много. И вот одна из них — выбор оптимальной траектории полета. Коррекций траекторий в то время мы еще не умели делать, поэтому баллистики должны были выбрать столь хитрую траекторию, чтобы и без коррекций станция смогла бы облететь Луну и возможно ближе к ее невидимой стороне, а потом вернуться к Земле, да к тому же обязательно со стороны Северного полушария. Задача была не из простых. Все обычные траектории межпланетных перелетов для нашей задачи не подходили. Вариантов было рассмотрено много. И вот в один из вечеров, когда наконец решение вроде бы нашлось, проектанты были у Сергея Павловича. Предложение очень его заинтересовало. Оно было необычным. Это была так называемая пертурбационная траектория облета Луны, использующая ее силу притяжения.

— Подождите, подождите, — остановил Сергей Павлович своего зама. — А кто эту траекторию рассчитывал? Вы или баллистики в академии? Ведь эта орбита очень интересна! Слушайте, на практике можно будет проверить использование таких траекторий для будущих полетов к планетам! Перспективнейшая штука, я вам говорю! Вот увидите, пройдет десяток-другой лет, и этим способом космонавтика будет широко пользоваться! А интересно, какие требования она налагает на систему управления ракетой, на время старта?

— По предварительным данным, для старта по такой траектории к Луне существует только один день в течение всего года, — ответил заместитель Главного.

Сергей Павлович вскинул глаза:

— Только один? Значит, если к этому дню не поспеем, то придется год ждать? И когда же эта дата?

— По предварительным данным, в октябре. В начале октября.

— Что у вас все «по предварительным» да «по предварительным»? Страхуетесь, что ли? Разве можно серьезно рассматривать ваши предложения, когда все — «предварительно»? Затеем работу, а потом у вас вместо предварительного одного получится окончательное совсем другое? Нельзя так!

…На космодроме готовился «Восток». Первые сутки испытаний всех систем корабля прошли нормально. Под вечер, считая, что все будет, конечно, в порядке, я вышел из монтажного зала. В соседней комнате инженеры смежной организации готовились к проверкам систем кресла космонавта. Отойдя чуть в сторону, я с моим коллегой, ведущим конструктором, обсуждал какие-то вопросы. И вдруг… дверь в комнату резко распахивается и влетает — не входит, а именно влетает — Сергей Павлович. На долю секунды остановившись, он обводит глазами комнату и как лавина обрушивается на меня:

— Вы что здесь, собственно, делаете?

Я не нашелся что ответить. Люди в комнате замерли…

— Отвечайте, когда вас спрашивают!!! Почему вы не в монтажном корпусе? Вы знаете, что там происходит? Да вы вообще знаете что-нибудь, отвечаете за что-нибудь или нет?

Зная, что бесполезно возражать и оправдываться в тот момент, когда Главный «заведен», я молчал.

— Так вот что — я отстраняю вас от работы, я увольняю вас! Мне не нужны такие помощники. Сдать пропуск, и к чертовой матери, пешком по шпалам!!! — Хлопнув дверью, он вышел.

Минута, две. Ребята в комнате постепенно начали оживать, послышались вздохи. Подняв голову, я увидел сочувствующие взгляды…

В зале монтажного корпуса буря была тоже солидной. Баллов десять. «Вырванные с корнем» виновные, растрепанные, с красными лицами, молча стояли около приборного отсека. Не исключено, что среди них тоже был не один «уволенный». Как оказалось, Сергей Павлович был «заведен» обнаруженным дефектом в одном из клапанов системы ориентации. Дефект только что «вылез», и я, естественно, еще не знал о нем. Злополучный клапан тут же заменили, и испытания пошли дальше. Пропуск, конечно, я сдавать не пошел.

…Позади промчавшиеся, слившиеся в какой-то один непрерывный поток дни, ночи, неотделимые друг от друга мгновения, минуты, часы подготовки старта «Востока». Вот и старт. Гагаринское, только его: «Поехали!..» Тревожные 108 минут ожидания. Тонны нервной энергии, сгоревшие вместе с десятками тонн топлива. А затем — радостные сообщения о приземлении. И мы в самолете.

— Ну и молодец же Юрий! — Сергей Павлович, до этого смеявшийся до слез по поводу какой-то фразы Мстислава Всеволодовича (речь идет об академике Келдыше. — М. Р.), вытирая платком глаза, выпрямился в своем кресле. — Вот на днях подхожу я к нему — он спокойный, веселый, улыбается. Сияет как солнышко. «Что ты улыбаешься?» — спрашиваю. «Не знаю, Сергей Павлович, наверное, человек такой несерьезный!» Я подумал, да… побольше бы нашей Земле таких «несерьезных»… А вот сегодня утром, когда он с Титовым одевался в свои доспехи, я спрашиваю Юрия: «Как настроение?» А он отвечает: «Отличное! А как у вас?» На меня внимательно посмотрел и… улыбаться перестал. Наверное, хорош вид у меня был. И говорит: «Сергей Павлович, да вы не беспокойтесь, все будет хорошо». Самому час до полета, а он меня успокаивает…

Сергей Павлович замолчал и, задумавшись, откинулся на спинку кресла. Закрыл обеими руками глаза, потер виски…

— А знаете, товарищи, ведь этот полет, слушайте, откроет новые, невиданные перспективы в науке. Вот полетят наши «Востоки», а ведь потом… потом надо думать о создании на орбите постоянной обитаемой станции. Мне кажется, что в этом деле нельзя идти в одиночку. Нужно международное сотрудничество ученых. Исследования, освоение космоса — это дело всех землян!

Наталья Сергеевна Королева, доктор медицинских наук, лауреат Государственной премии, дочь Сергея Павловича:

— Что я могу сказать об отце? О нем сказано и написано много. Доброго и откровенно негативного, если не сказать злого. Наверное, это и понятно. Он был человеком крутым, прямым, не терпел угодничества, вранья, болтовни… Так уж сложилось, что я была совсем ребенком, когда отца арестовали. Детское восприятие, если такое и было, не могло ощутить всего трагизма происшедшего. Помню другое: когда отец вернулся, бабушка Мария Николаевна вскрикнула: «Наташа, смотри, кто приехал!» Я ответила: «Папа». Осознание того, что у меня есть отец, что он любит меня, пришло позже. После войны мы с мамой ездили к отцу в Германию. Пробыли там недолго. Я так и не поняла, что делал отец в Германии, когда вернется, что будет дальше… В 52-м родители разошлись.

Причина? Не стану судить поступки сугубо личные. Сердце и рассудок не всегда находят общий язык, и то, что касается только двоих, не может быть предметом всеобщего обсуждения.

Частые и долгие командировки отца в таинственные места с условным адресом, да и другие причины делали наши встречи весьма редкими. Папа писал мне письма, поздравлял с днем рождения, радовался моим успехам в учебе, изредка мы встречались у бабушки.

Приезжал он усталый, раздевался, входил в комнату и садился за стол. Поправлял руками волосы, тер виски и с улыбкой спрашивал: «Ну, рассказывайте: какие новости, какие дела, какие успехи?» Бабушка торопливо отвечала: «Какие у нас дела, Сереженька. Дела — у тебя, вот ты и рассказывай». Отец громко смеялся: «Как же вы без новостей живете!» В его глазах блестел огонек озорства. «Сократ говорил, — продолжал он, — что юношам подобает учиться, взрослым — упражняться в добрых делах, старикам — отстраняться от великих дел как гражданских, так и военных и жить по своему усмотрению без каких-либо определенных обязанностей».

Бабушка качала головой: «Мы серьезно, Сереженька, нас очень интересуют твои дела, твоя работа, после которой ты приходишь таким усталым…»

Отец не рассказывал о своей работе. От мамы и его друзей я слышала, что он способный инженер, увлечен авиацией, имеет тягу к конструированию, что он упорен и настойчив. Знание его настоящей работы пришло потом, когда на его груди появились Золотые звезды Героя Соцтруда и лауреатские медали. Но и тогда он весьма скупо рассказывал обо всем этом.

«Этом»… Оно стало смыслом всей его жизни, непростой, полной разочарований, терзаний, несогласия с происходящим вокруг него. Все это станет понятным много позже, как и часто произносимая им фраза: «Самая великая вещь на свете — это владеть собой». Он владел.

Каждое поколение по-своему богато талантливыми людьми. Многие, проявив себя, приобретают определенную известность, даже популярность. И только единицам удается оставить в истории человечества яркий, неизгладимый след. Сергей Павлович Королев, мой отец, смог на практике осуществить вековую мечту человечества: преодолев земное притяжение, вывести космический корабль с человеком на борту в просторы космоса. Первый спутник, первые старты ракет к Луне были этапами на пути к этому великому.

Увы, время порой меняет свои оценки тех или иных событий. Точнее — не время, а люди. Не секрет, что появляются сейчас такие, которые пытаются умалить его достоинства и заслуги как главного конструктора ракетно-космических систем.

Королев, говорят они, запустил всего лишь восемь кораблей, на которых слетали одиннадцать космонавтов со сроком пребывания на орбите не более пяти дней, в то время как теперь в год запускают по пять-шесть экспедиций, а продолжительность полетов возросла в сотни раз…

Да, это так. Наши сегодняшние достижения бесспорны, но, будем справедливы, дорогу к ним прокладывал Королев, и каждый запуск тех первых лет был новой ступенькой трудной и бесконечной лестницы в неведомое… И заделы он оставил немалые, и программы составил и обосновал, и соратников своих зарядил на новые свершения…

Пришедший на смену «Востокам» и «Восходам» новый корабль «Союз» задуман Королевым, еще при его жизни началось изготовление первых образцов этого корабля. Орбитальные базы-станции долговременного действия — тоже его идея. Макет первой станции был сделан в 1965 году…

«Королев шел на риск!.. Ему все можно!.. Он нарушал… Без подготовки проводил рискованные эксперименты.» — вот самые распространенные обвинения невежд.

Я не инженер, мне трудно судить о делах и проблемах технических. Но те, кто работал с Королевым многие годы, кто знал его не понаслышке, убеждены и сегодня в том, что они шли на разумный риск, основанный на точных расчетах, обеспечивающих успех. К тому же во всяком новом деле есть определенная доля риска, без него не обойтись! Без риска нет движения вперед, тем более в космонавтике.

Было ли ему все можно? Кто знал главного конструктора, не согласятся с этим. Королева отличала высокая дисциплинированность, организованность, требовательность прежде всего к себе и подчиненным. И, быть может, дочери не следовало бы столь восхищенно говорить об отце, но встречи и беседы с людьми, работавшими с Королевым в течение продолжительного времени, близкими ему по духу и устремлениям, позволяют мне сказать, что высокие человеческие качества, организаторские способности, талант и работоспособность, умение видеть завтрашний день и приближать его конкретными делами заслужили уважение многих и многих.

И еще о риске. К каждому пилотируемому старту главный конструктор подходил с величайшей осторожностью. Это могут подтвердить и сами космонавты. Им он откровенно, без уверток и прикрас говорил: «Усвойте главное. Космические полеты на сегодня и в ближайшем будущем — не увеселительная прогулка ради почета, почестей и славы, а сложнейшая и довольно опасная работа. На каждом шагу могут подстерегать серьезнейшие трудности и неприятности. До вас этим путем еще никто не ходил, вы — первооткрыватели. Мы идем по целине. Новый самолет, прежде чем выйдет на линии Аэрофлота, должен совершить многие сотни взлетов и посадок, налетать определенный объем часов. Корабль тоже проходит испытания. Но не в натурных условиях космоса, сурового и неприступного, а на стендах. Это должен уяснить каждый. Но пугаться не следует, надо уметь преодолевать трудности. Для этого необходимы постоянно растущие знания, пытливый ум и твердая воля… Кто рассчитывает на легкие триумфальные победы, славу, глубоко ошибается. Любоваться собой нам не пристало. Кто мыслит иначе, советую таким отказаться, не тратить попусту время и не занимать место других».

Во время тренировок космонавтов на стапеле у корабля часто можно было видеть главного конструктора. Пристроившись у входного люка, он наблюдал за тем, как космонавты «обживали» корабль, обменивался с ними репликами, шутил. Он чувствовал себя членом экипажа, подсказывал, задавал неожиданные и сложные вопросы. Любые неточности в ответах его настораживали, и он заставлял ребят проигрывать нестандартные ситуации по несколько раз. А на космодроме, когда готовился очередной запуск, Королев по несколько раз в день и даже ночью встречался с теми, кто непосредственно готовил ракету-носитель и космический корабль к полету, присутствовал при испытаниях систем после сборки, часто беседовал с рабочими. Неоднократно за этот период проверял готовность стартового комплекса и систем связи. На подведении итогов полета дотошно допрашивал всех ведущих инженеров и своих помощников: «Что, по-вашему, мы не учли, готовя этот полет?»

Трудно определить, сколько седины прибавлялось на висках отца после каждого полета.

Обстоятельность — тоже черта его характера. Он не терпел легковесных и торопливых суждений, сделанное наспех его раздражало до боли. На технических совещаниях, на Совете главных конструкторов он обычно сначала уважительно выслушивал мнение всех, задавал уточняющие вопросы, называл такие обсуждения «конструкторскими диалогами и монологами».

«К заблуждению ведет много дорог, а к истине — только одна, — говорил. — Ее-то мы и должны отыскать. Ставя главной задачей безопасность полетов, мы предусматриваем резервирование, дублирование и троирование систем. И, несмотря на это, нельзя успокаиваться и благодушничать. Покорение космоса — сложнейшая и серьезнейшая задача, а космическая техника — сгусток достижений человеческого разума».

Допускаю, что он мог быть строг. Даже очень строг. Вспыльчив, обидчив. Мог накричать, пригрозить немедленным увольнением и выполнить эту угрозу. Но доброты и человечности в нем было больше. И отходил он быстро, и не держал зла, и умел прощать, и заботился о людях искренне, сочувственно, без принуждения. И не мной придумано, что он постоянно был занят творческой и организаторской работой, хозяйственными делами, много внимания уделял экспериментальному производству, объединению усилий ученых в фундаментальных исследованиях космоса. И в то же время его часто видели в цехах, он беседовал с рабочими, вникал в их домашние дела и нужды, многих рабочих знал лично и обращался к ним по имени и отчеству. А рабочие — и не только они — гордились тем, что трудятся под руководством Сергея Павловича Королева. Им импонировало, что главный конструктор и академик интересуется буквально всем, что касается дела…

Он шел за своей мечтой, а болезнь шла за ним по пятам. И тюрьма, и «шарашка» за колючей проволокой, и напряженнейшая работа без границ, мытарства в командировках, и постоянная нервотрепка по поводу главных его дел — все это подточило его здоровье! В больницу он лег неохотно, вырывался оттуда, ссылаясь, что это крайне важно для дела. Словом, он не щадил себя.

Горько говорить об этом. Еще более горько от того, что спустя годы после его смерти кое-кто пытается умалить заслуги Королева. Перед Отечеством, перед наукой, перед всем человечеством.

Верю: чистая вода унесет грязную пену. Правда останется правдой. Доброго больше. И оно останется добрым. Навсегда. Кто-то очень мудро сказал: «Не думаю, чтобы Цицерон или Ксенофонт стали описывать свои деяния, если бы эти деяния во много раз не превосходили их красноречие».

Все это говорили о Королева самые разные люди. Одни его знали больше, другие — меньше. Все они искренни в своих суждениях; полагаю, что каждый смог подметить и передать какие-то черты или черточки его характера, его мыслей, поведения в тех или иных ситуациях и, благодаря этому, дополнить то представление, которое создалось о нем у автора. Впрочем, не только у меня. Я не хотел идеализировать его. Сам Эс-Пэ со всеми его недостатками предстанет здесь как живой, и весь облик его таким, каким он представлялся его современникам.

Он всегда оставался верен своим принципам. Нелегкое дело — отступать, не теряя присутствия духа. Всякое отступление обидно и достаточно хлопотно само по себе. У Толстого есть выражение: гребите выше, жизнь все равно снесет. Жизнь его сносила. И он расплачивался за то, что ставили ему в вину. Только вот была ли эта вина? Не стану судить. Сам он в тягостные минуты смущенно говорил: «Раньше ветер дул в наши паруса, теперь он дует обратно».

Иногда можно услышать: кто бы не согласился с превеликой охотой отдать свое здоровье, покой или саму жизнь в обмен на известность и славу — самые бесполезные, ненужные и фальшивые из всех монет, находящихся у нас в обращении?

Странное суждение, хотя слава как таковая, жажда обладать ею, купаться в ее лучах, быть у всех на слуху лишала рассудка многих, толкала на рискованные попытки предвосхитить возможные дары судьбы.

Не скажу, что он был равнодушен к почестям, которые выпали на его долю. Ордена, Золотые Звезды и лауреатские медали, почетные звания, присуждение научных степеней он принимал как нечто такое, что согревало душу и сердце, и говорил себе: «А ты, Серега, молодец, сумел-таки доказать, что на полустанках большие поезда не останавливаются».

ПРИКОСНОВЕНИЕ К СЕРДЦУ

Легенда о Королеве, рассказанная им самим

О человеке можно узнать многое. Но не все. В душе и сердце каждого есть такие закоулки, куда чужой взор не проникнет никогда. Куда, наверное, и сам обладатель сокровенных тайн заглядывает не часто: то ли суета сует мешает, то ли просто нет настроения, либо еще какая-нибудь причина…

Мне посчастливилось встречаться с ним, слушать его рассуждения, наблюдать, как говорится, вблизи. Он бывал разным: раскованным, чуть ироничным, мечтательным или сурово молчаливым, порывистым и даже злым. Говорил короткими фразами, простыми словами. Медленно углублялся в тему, делал отступления, возвращался, повторяя мысль, чтобы быть уверенным, что его поняли. Некоторые свои высказывания подкреплял жестом и заканчивал каждую фразу внимательным взглядом в глаза собеседнику.

Я помню эти встречи до мелочей…

— Течет река времени, течет вперед, не все сохранила память, но та осень…

Сергей Павлович улыбнулся, помолчал, потом добавил:

— Не так уж часто происходят чудеса в нашей жизни. Но вот однажды чудо случилось на самом деле. Не знаю, как объяснить…

Его лицо и сейчас стоит у меня перед глазами. Открытое, широкоскулое. В глазах теплота.

— Скорее, даже не чудо, а что-то вроде Прометеева огня…

Для других это, быть может, слова, а для него истина, оплаченная всей жизнью. И он переносится в 20-е годы, в свою молодость, к отправной точке, от которой идет главная линия его судьбы, чтобы заново осмыслить ее.

— Жизнь студента Королева круто повернулась в тот самый день и час, когда изобретатель Полевой читал лекцию о межпланетных полетах. До этого Королев жил относительно спокойно. А потом?

— Никто не может понять, объяснить: в чем дело? Что это за смятение чувств? Что не дает уснуть? Только ли дали запредельные, о которых говорил Полевой?.. Лекция звучала призывно, хотя и общо. Как сказка без конца. Мы, молодые, ожидали динамического сюжета, конструкторских решений, борьбы идей, иначе зачем эта красивая легенда, ее тревожащий и полный оптимизма свет? Ожидали и обманывались. Мне тогда было двадцать лет…

Он рассказывал о себе, как бы размышляя вслух:

— Знакомство с трудами Циолковского — это уже пробуждение. Оно началось. И последовали открытия. Есть два пути в космос: сначала реактивный полет в стратосфере, потом уже за пределы Земли… или, быть может, есть третий? Тогда все рисовалось и проще, и сложнее. Казалось, стоит забраться повыше в небо — и этот путь обозначится сам. Путь, который мы могли оценивать лишь умозрительно.

Циолковский стал моим мудрым наставником, воспитателем нравственности. Я пристально вглядывался в его жизнь. Он формировал мои интересы, инженерное мышление. К тому времени, это был 1929 год, я уже летал: на самолетах, «своих» и «чужих» планёрах. Но теперь совсем иным представал мне мир с высоты птичьего полета. И дрогнуло сердце от тоски. Как необозрим этот мир над Землей, который еще никто не видел…

Я слушал рассказ Сергея Павловича и старался запомнить каждое его слово, интонацию, ведь за всем этим — «мир» его чувств и проявлений, с крайностями капризов и тайной жертвенности. Было и то и другое. Он не сразу находил кратчайший путь к цели, но шел своей дорогой. К высокому небу.

Свой успех он объяснял тем, что жил с людьми и среди людей, что поток их энергии подхлестывал и его талант. С ним нужно было говорить наедине, чтобы заглянуть в него, понять масштабность личности инженеры (так он называл себя) и ученого.

Перебирая в памяти беседы с Королевым, досадую, что так и не пришлось нам толком поговорить о человеческой духовности, любви, страданиях… Говорил он все больше о «постороннем» — о работе, о товарищах, о ракетах и спутниках… Впрочем, о таком ли уж постороннем? Просто об ином ему было откровенничать не интересно. Чем жил, о том и говорил.

Сейчас конструкторский подвиг Королева может показаться величайшей удачей, едва ли не щедрым даром судьбы, но эта удача явилась следствием многих неудач — опыт создания новой техники слагается не только из победных реляций и наградных листов, но в какой-то мере из того, что следовало делать, но что все-таки по разным причинам не делалось.

— Главный конструктор — это должность. Точнее, человек на должности. На него можно повлиять, что-то навязать ему, однако настоящим творцом становится лишь тот, кто готов упорно защищать свое, то, в чем он убежден, не соглашаясь на компромиссы, не поддаваясь соблазну славы…

Помню, как на вопрос, что является решающей чертой конструкторского таланта, очень верно ответил соратник Королева по ГИРДу профессор Ю. А. Победоносцев: «Мужество».

— Идея требовала осязаемости, тщательной проработки, представления отдельных замыслов в едином решении, в железе, если хотите. Но это одна сторона дела, назовем ее официальной. А другая? Она не менее важна. Это — почтительное любование (именно так он сказал. — М. Р.) задуманным. Надо, чтобы оно звучало многоголосым хором проблем, которые решены или почти решены. В этом громкоголосье и ощущается все величие и вся сложность идеи…

Королев говорил мечтательно, чуть растягивая слова, делал паузы и снова продолжал:

— Когда оценивается работа конструктора, часто говорят о заветной «калиточке», если ее открыть верно, то дальше все пойдет само собою… Так не бывает. Ракеты, спутники, лунники — плод коллективного труда. И в то же время — характер каждого, то есть упорство в отстаивании своих позиций. Дерзких и смелых. Стандарт в нашем деле — это вчерашний день, пройденный этап, новаторство в прошлом. Пространность и тягучесть мешают движению вперед и в то же время таят в себе подспудную неверность, неоднозначность. А это оборачивается завалом на испытаниях.

Он вставал и начинал ходить… Шаг… Шаг… Еще шаг.

— А вы допускаете, что первыми могли стать другие? Американцы ведь тоже готовились… Нет, история не простила бы нам этого. Кибальчич, Циолковский, Цандер, Кондратюк, Жуковский, Мещерский… Они жили и творили на русской земле. Творили!.. Жажда новизны изначальна в людях… Как только сформулирована проблема и в ней получены принципиальные результаты, конструктора должны манить новые берега…

И вьется новый виток истории. Суждения Сергея Павловича заставляли видеть в нем приверженца дерзкой манеры, близкой к риску. Но суть королёвского характера много сложнее. Замечательный конструктор умел превратить сам риск в своего рода действующее лицо, которое в конечном итоге исключало само себя. Метания были Королеву не свойственны. Все, что рождалось в руководимом им коллективе, он умел пропустить через свой фильтр. И он, этот фильтр, не был основан на эмоциях, легких и торопливых заключениях, резких перечеркиваниях. Он состоял из уважительного внимания к увиденному и услышанному. Из раздумчивости глубокой и цепкой. И пусть в вопросах и замечаниях Королева порой звучала лукавая ирония — она позволяла увидеть задуманное в новом свете.

— Мне по-человечески понятны и близки сложные душевные переживания и сомнения тех, чей вариант отвергнут. Но в чем сомнения? В себе? В самом замысле? Люблю активных людей, решительно действующих в защиту своих идей, утверждающихся порой в трудной ситуации и борьбе… Озарение? Маши руками и кричи: «Эврика!»? Нет… Идея сначала встает в пунктире. Она еще не в фокусе, размыта, туманна. Все станет ясно потом…

Он говорил, а сам находился не здесь, не в этой комнате, наполненной мягким светом настольной лампы, а как бы на полпути между происходящим сейчас и воспоминанием. И то, что он приводил из прошлого, становилось естественным продолжением того, к чему он пришел еще в 30-е годы, что стало фундаментом для его сегодняшнего дня.

— Можно подумать: дело Главного — изобретать, творить, находить. Это — иллюзия. Порой приходится заниматься и совсем иными делами: быть завхозом, вышибалой, толкачом, просителем, тратить время и нервы на разного рода пустяки, от которых зависит основное дело, зависит во многом, до обидного во многом. Проблема эта далеко не проста! В наше время она существует, и без умения бороться за дело авторитетом, как говорится, не станешь…

И снова пауза. Он плотно сжимал губы и начинал ходить по комнате.

— Наша работа — это тысячи проблем, — говорил Королев. — Да, есть закономерность. Чем меньше масса пустой ракеты по сравнению с массой топлива, тем совершеннее ее конструкция, тем большую скорость она развивает в конце активного участка. Поэтому мы стремимся спроектировать корпус наименьшей массы, применяя тонкостенные оболочки, добиваясь оптимального соотношения между их длиной, диаметром и толщиной, создавая повышенное давление внутри баков для разгрузки их оболочек от осевых сжимающих сил. Прикидываем множество вариантов, считаем, ищем подходящий материал, ставим свои условия смежникам… Но проблемы решаются в муках. Одно цепляется за другое. Все взаимосвязано. Прочность, упругость, легкость… Уменьшение толщины стенок наряду с ростом размера корпуса ракеты делает учет его упругих свойств еще более актуальным…

Потом он останавливался и как бы подводил итог своим рассуждениям:

— А вот решение должно быть красивым. Даже внешне красивым. Творения Рембрандта, Гойи, Репина не только глубоко содержательны, наполнены мыслью, выраженной в формах, тонах и полутонах, очертаниях и тенях. Они красивы. Великие художники творили, чтобы обогатить человечество и восхитить его. Восхитить приметами реальности. Напрасно упрощают Циолковского: мол, мечтатель, романтик… Мечтал он не от скуки. Не маниловские это мечты, красивые замки на песке. Он считал. Усложнял свои расчеты, ставил перед собой множество труднейших вопросов и искал ответы на них. И фантастика его вовсе не наивна. Это способ выразить себя, свою идею, мысль, да, да, именно мысль. Сегодня мы видим, сколь сильны в его мыслях приметы реальности. А ведь он смотрел на космос, на межпланетные путешествия из своего времени…

Королев взглянул на меня и продолжал:

— Конечно, новое рано или поздно оказывается и устаревшим, и старомодным, и даже нелепым. Главное же, перевести проект из разряда мечтаний в «железо». И тем не менее. Само сочетание технической сложности и красоты естественно для конструктора. Конечно, его субъективные оценки могут быть чересчур оптимистичны. Но ведь творит коллектив. Его надо завести, заставить болеть идеей, отрицать ее и защищать, спорить, обижаться, посылать всех к черту. Это нормально. Более того, это необходимо, чтобы потом ломать голову и соизмерять, кто и в чем прав. Когда идея начинает материализовываться, обиды забываются. Появляется нетерпение — скорее бы начать испытания. А спорят-то жрецы, которые по десять, а то и двадцать лет занимаются поиском того, что вчера еще и на ум не приходило.

Он вдруг смолкал. В короткие паузы я старался представить его в прошлом: между детством и юностью, юностью и зрелостью, ГИРДом и октябрем 1957-го. Между стартами первых ракет и запуском спутника была война. И она, казалось, навсегда отсечет прошлое от будущего. Работая в цехе, в чертежном бюро, летая бортинженером, приходя домой усталым, полуголодным, садился за стол и писал, писал, писал, отдавая бумаге свои мысли. А мысли уносили вперед.

Радости и невзгоды, великие и малые открытия, находки и потери… Находилось малое, а терялось порой почти все. Переживалось это остро, бурно, непосредственно. Потом, с годами, непосредственность приглушалась, а острота осталась. На всю жизнь. Время здесь оказалось бессильно.

Сделанное Королевым в начале 60-х годов многим отличается от его прежних замыслов. Как это часто бывает, новое началось с демонстрации, своего рода вызова. Таким оказался старт «Востока» с Гагариным. Уже после полета он скажет: «Это был логический шаг, и вроде получилось».

Мотивы и импульсы его поступков диктовались делом. И здесь он не останавливался ни перед чем. В этом его Прометеево деяние. И вот что еще подумалось тогда: Королев сумел сохранить в себе многое из того, что было открыто им в Циолковском. Калужский учитель навсегда остался в мыслях и представлениях главного конструктора Королева.

…Вот и тогда он смотрел на портрет ученого в своем кабинете, и мне раскрывался удивительный мир этих замечательных творцов. Он-то и позволил разобраться в том, что произошло во второй половине нашего века и почему этот век называют космическим.

…После войны я читал лекции в МВТУ. Однажды меня спросили: верю ли я в реальность полета на Марс? Ответил: верю. И не слукавил. Потому что верю…

Подумалось: вот оно, извечное, непреходящее, неуемное, бьющее через край. Прометеево деяние XX века. Это сейчас, по прошествии четырех десятилетий космической эры, даже сверхсложные проекты покорения Вселенной воспринимаются порой очень уж буднично. А тогда…

Тот туманный декабрьский вечер тоже навсегда останется в моей памяти. Мне представилась редкостная возможность наблюдать мысль в действии. Это было удивительное, восхитительное зрелище, каким только может быть порыв вдохновения, неудержимо зовущий в завтра! Я услышал от Сергея Павловича два слова, за которыми виделось стремление превратить земную человеческую цивилизацию в межпланетную и, быть может, в отдаленном будущем изменить судьбу людей: «Покоренный Марс».

Прежде чем смысл этих слов стал мне понятен, прошла, казалось, вечность.

— Такой шаг труден, но неотвратим. Вопрос: когда и как…

Помню, сказал самому себе: «Тебе здорово повезло. В таком настроении он может рассказать многое». И не ошибся.

Говорил Королев убежденно, интересно и не вообще, а очень конкретно, хотя, признаюсь, не все в его суждениях мне было понятно.

Математические символы и эскиз летательного аппарата, которые академик набрасывал на листке, в переводе на обычный язык означали, что человек нашел (а к тому времени уже и опробовал) средство достичь второй космической скорости, почти в 70 раз большей, чем у реактивного пассажирского лайнера, и в полтора раза большей, чем у обычной космической ракеты: той, что выводит спутники на околоземные орбиты. Он уже видел тот завтрашний день, который «объединит пространство и время».

— Сергей Павлович, — перебил я его, — вы романтик и мечтатель, хотя прагматик тоже. И все-таки, как родилась идея «маленькой Луны»?

— Вы сказали: «прагматик». Я пришел в ракетную технику с надеждой на полет в космос, на запуск спутника, на осуществление других замыслов… Долго не было реальных возможностей для этого, о первой космической скорости можно было лишь мечтать. С созданием сложных баллистических ракет заветная цель становилась все ближе. Поверьте, это очень непростая работа и не все получалось сразу. Мы внимательно следили за сообщениями о подготовке в Соединенных Штатах Америки спутника, названного не без намека «Авангардом». Кое-кому тогда казалось, что он будет первым в космосе… Вот и считайте, мог ли я уступить им свою мечту…

Спустя годы, я возвращаюсь в то уже далеко время и пытаюсь осмыслить и сам разговор с главным конструктором, и то, что ему предшествовало, и то что было потом. Вот ведь как получается. Человек, неугомонный и жаждущий новых знаний, требовал от космоса раскрыться, пустить в свои безграничные владения. Они были манящими и недоступными для него с тех самых пор, как человек впервые начал изумляться и думать. Звезды на небе манили его всегда.

По мнению Бернарда Шоу, за всю известную нам историю человечества «лишь восемь великих» — Пифагор, Аристотель, Птолемей, Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон и Эйнштейн — смогли синтезировать всю совокупность знаний своего времени и новые представления о Вселенной, в более грандиозные, чем представления их предшественников. А если говорить о практике, а не только об умозаключениях, о конкретных инженерных решениях? Здесь список будет короче, а имя Королева в нем будет стоять первым.

Каждая работа ОКБ Королева имела свои особенности, свои сроки, свои «болячки и радости». Точно взбираешься на исполинскую гору: одну вершину покорил, а рядом много других. Он мечтал о Луне, Венере и Марсе, искал опору, чтобы передохнуть и идти дальше. Но как передохнуть, когда в эти же годы создавался корабль «Восток». И все хотелось успеть, охватить, сделать… Так представляется мне его душевное состояние.

Вспоминаются слова Альберта Энштейна: «Не могу поверить, что Бог играет в кости с космосом». «Скорее, — говорил он еще, — Бог хитроумен, но он не зловреден». Гениальный физик любил шутить. Королев тоже не был лишен юмора: «Надо перехитрить богиню Гею и вырваться из ее объятий. Тогда — мы свободны…»

С преданностью жреца техники в течение всей сознательной жизни он искал оригинальные и смелые инженерные решения.

День, ночь, снова день… Предел? Королев не знал, где он. Втянувшись в работы по спутникам, пилотируемым кораблям, лунным ракетам, он мечтал о создании новых носителей и космических рейсах, еще более дальних. Засыпал под утро. Внезапно. За письменным столом. Карандаш выпадал из расслабленной руки. На столе лежали листки, исписанные уверенным почерком. То были размышления на тему: «Этапы покорения космоса».

Хорошо помню и другой, в общем-то обычный, день. Точнее — вечер. Сергей Павлович стоял у письменного стола, спиной к окну. На фоне белой занавески отчетливо вырисовывался его силуэт. Дождь в тот день шел почти беспрерывно. За мокрым стеклом расплывались и таяли в туманной дымке огни города. Желтые блики падали на листья пальмы, что стояла в углу, и на лицо Сергея Павловича, на котором явственно проступала тогда тень усталости. А быть может, тень воспоминаний о прошлом…

— Итак, ваш вопрос… — Он опустился в кожаное кресло, откинулся назад и потер ладонями колени. — Признаюсь, подустал, и время, на которое рассчитывал, не сложилось. Надо кое-что до завтра пролистать.

— Вопрос о вашей работе, — заспешил я и повторил то, что накануне говорил ему по телефону: — В толковом словаре всего несколько строчек, поясняющих слово «конструктор»: специалист, который конструирует, создает конструкцию…

Он согласно кивнул, потом встал, прошелся по комнате, тяжело ступая и чуть раскачиваясь. Движения его намекали на вспыльчивый и неукротимый нрав, взгляд карих глаз был оценивающе пристальным и цепким.

— Мы с вами уже говорили об этом. Ну что же, давайте продолжим. Конструктор схож с журналистом. Он должен уметь говорить коротко об очень значительном… К сожалению, мы иногда говорим длинно о вещах давно известных и не очень-то важных… Ярлык «изобретение» порой стараются навестить лишь для престижа, а по сути своей оно в лучшем случае должно называться замыслом, пусть даже оригинальным…

Говорил он медленно, отдельные слова произносил резко, как бы выделяя. Я старался запомнить его жесты, походку, широкую улыбку и голос.

— До поры до времени так оно и было. Однако жизнь ежедневно и ежечасно испытывает нас на прочность, ставит в самые неожиданные ситуации, вовлекает в сложную цепь человеческих страстей и отношений, проверяя нашу нравственную стойкость и гражданскую зрелость. Человек должен быть «открытой системой», чуждой психологической замкнутости.

Внизу раздался звонок. Но Сергей Павлович не повернул головы. Он смотрел на меня, и из его глаз струился какой-то особенный свет:

— Бывает, что идеи нет. Есть что-то около, а сама идея рассыпана где-то по разным мешочкам. Сконцентрировать ее надо. И это тоже непросто…

В каждом движении, в позе, в словах его было что-то взрывное. В его характере уживались способность внушать трепет и одновременно умение быть доступным для всех, кто с ним работал. Я отложил блокнот и слушал, стараясь не упустить ни одного слова, ни одной интонации.

— Бывает идея заманчивой, броской, яркой… Конструктор высказал много того, чего до него не делали другие. Интерес к идее большой. О ней спорят, ее поддерживают. Разговоров много. Но существует «маленький недостаток», который, в общем-то, замечают почти все, но о котором никто не говорит вслух. Технически реализовать эту идею пока нельзя. А «пока» это носит очень неопределенный характер. Взять тот же полет человека к Марсу…

Королев смолк, долго смотрел на запотевшее окно. Мне казалось, что он думает сейчас совсем о другом и это интервью даже раздражает его. Разговор требовал собранности, внимания, памяти, а главное, значительно большего времени, чем он располагал в тот вечер.

— Нужны варианты. Много. Очень много. Обычных и необычных. Умение проектировать в конечном счете заключается в том, чтобы учесть все критерии, из тысячи вариантов выбрать один-единственный, который наиболее полно отвечает поставленной задаче. Единственный вариант!

Он сделал паузу.

— Условно говоря, — продолжал Сергей Павлович, — конструктор не должен представлять свое детище навеянным «днем убегающим». Перспективно то, что несет на себе отпечаток века и вечности. И это не должно ускользать от внимания…

Говорят, что жизнь человека — это постоянное восхождение по лестнице, ведущей вверх. В какие-то годы он идет быстрее, в какие-то медленнее, но постоянно идет. И все время вверх. У Королева было много вершин: межконтинентальная баллистическая ракета, первый спутник, «Восток» и «Восход», штурм Луны, аппараты для полета к Марсу и Венере… Сам же он считал, что не принадлежит ни к баловням судьбы, ни к неудачникам. Паузы между одной работой и другой тянулись у него порой годами.

— К замыслам Циолковского надо относиться очень серьезно. «Эфирные поселения» будут. Большие орбитальные станции, испытательные полигоны и заводы на орбите и даже целые города, научные базы на Луне, обширные народнохозяйственные программы по практическому использованию космоса… Будут и дальние путешествия, искусственная гравитация и самые фантастические решения…

Я украдкой рассматривал его кабинет. Вещи не чувствовали себя здесь беспризорными. Они явно существовали для деловой жизни. И хозяин был далек от мысли наводить в своих владениях показной блеск. Да и собственным внешним видом он не очень-то был озабочен.

— Вот ведь как хорошо сказал поэт Леонид Мартынов! — воскликнул он. Потом, чуть прищурив глаза, прочитал: — «Скажи: какой ты след оставишь? След, чтобы вытерли паркет и посмотрели косо вслед, или незримый прочный след в чужой душе на много лет?..»

Вошла Нина Ивановна и прервала нашу беседу: «Пойдемте пить чай». «Чай это очень хорошо! — Сергей Павлович приподнялся из кресла. — Особенно с твоим вареньем… Вы любите варенье? — спросил он меня и, не дожидаясь ответа, сказал: — Любите, любите, его нельзя не любить, особенно то, которое варит Нинуля».

— Человек не живет в пустом пространстве, — продолжал он за столом. — Его окружает материальный, вещественный мир. Это тоже прописная истина. Но именно поэтому его внутренний, духовный мир не может существовать в отрыве от внешнего, реального. А все, из чего состоит реальный мир вещей, задумывается, проектируется, создается сегодня, завтра — и всегда людьми науки и техники. Невозможно сегодня оторвать наше существование от плодов их ума и рук. Это говорю вам я — технарь, который в душе гуманитарий.

— Сережа, ты утомил человека своими рассуждениями, — осторожно вставила Нина Ивановна.

Сергей Павлович посмотрел на меня и продолжал:

— Помните анекдот о старом портном, которого спросили, что бы он делал, если бы стал царем? Да-да, он ответил: «Я б еще немножко шил».

Если округлять даты, «большими ракетами» он начал заниматься в 40 лет. Каждый последующий год — это конструкторская зрелость, новые замыслы, желание охватить все и тягостное, мучительное сознание, что «на это все его не хватит». Профессор М. К. Тихонравов, проработавший с ним многие годы, как-то сказал: «Королев — это личность. Масштабная. Большого калибра, с очень высокой целью. С волей, умеющей сдерживать радость успеха и противостоять неудачам. Он был и остается лидером».

В тот вечер услышал от него такое:

— Ставьте себе меньше целей — и у возраста не будет власти над вами.

Он искоса взглянул на меня и усмехнулся, уловив мое удивление:

— Я сказал, «меньше целей», а не «меньшие цели». Впрочем, первое тоже не по мне, хотя одна цель может быть достойна десяти жизней. Есть такие…

— А когда Хрущев вас «пригвоздил» на показе техники, когда отмахнулся от «Востока», вы тоже сохраняли оптимизм? — спросил напрямую.

— Тогда я обиделся. И разозлился. Но быстро отошел. Сказал себе: «Сергей, партсекретари приходят и уходят, а твоя работа остается. Не сможешь ты ее закончить, другие это сделают. Не трепи нервы!» Но, если честно, обида долго мучила меня. А вообще, скажу вам, когда долго-долго чем-то занимаешься, все начинает получаться так, как надо. С этим и начинаешь жить. Так и с полетом человека в космос. Когда с этой мыслью и идеей свыкаешься, то становишься их частью. Как в инженерной профессии: из долгого обучения ты переходишь в пребывание… А кто мог помешать старту «Востока»? Хрущев? Нет. Если бы не одна неприятность с ракетой Янгеля, которая произошла в октябре 1960-го (тогда погибли многие десятки людей), Гагарин или кто-то иной, но наш, мог полететь раньше…

«Господь Бог всегда дает штаны тем, у кого нет зада». Не помню, кто это сказал, но смысл в этих словах есть… Когда привел их Королеву, он улыбнулся, но промолчал.

Увы, были интриги, они выбивали конструктора из колеи, он испытывал замешательство от равнодушия или непонимания его замыслов.

— Я мог бы кое-что рассказать. Но вам это просто так, любопытно. Писать об этом нельзя. И можно будет не скоро. Да и рассказчик из меня плохой. Для нас главное — технические проблемы. И вообще не стоит…

— Но ведь люди уходят и уносят с собой то, что без искажений не воссоздается. А вранья и путаницы так много.

— Много. Наверное, много…

— Обещаю, что писать ни о чем не буду, пока не получу от вас «добро».

— Такие вещи решаю не я.

Его называли человеком-легендой. Однако при всем, что было свойственно только ему, он был нормальным мужиком. Нормально стойким. Нормально загнанным, но не умеющим «меньше себя тратить». Оттого, наверное, он не терпел тех, кто не мог или не хотел работать, как он.

Пора было прощаться. Сергей Павлович проводил меня до двери. И тут я решился еще на один вопрос без надежды услышать ответ:

— Сергей Павлович, а правда, что вас приглашал Сталин, расспрашивал об НЛО и просил сделать «противотарелочную» ракету?

Королев громко захохотал:

— Откуда у вас такие сведения? Я впервые слышу об этом. Со Сталиным мне довелось встречаться всего один раз, и разговор шел совсем о другом…

Он умер как-то нелепо. Еще накануне энергичный, полный замыслов, он ушел из жизни, словно споткнувшись на ходу, внезапно, неожиданно для всех, в расцвете жизненных и творческих сил. Неполных тридцать лет судьба отпустила ему на все мечты. И дела! Пусть не покажется странным, но их было больше. Как непривычно сознавать потерю и вдруг обнаружить, что отныне остаются только воспоминания о недосказанном им, о невостребованных эскизных проектах. Теперь нам самим следует отгадывать их смысл.

«НАЗВАНИЕ ЭТОМУ ДЕЛУ — ЖИЗНЬ»

Вместо эпилога

Теперь, когда Королева нет, самое время спросить: а был ли он? Был ли человек, который наперекор сомневающимся скептикам, да и просто маловерам сотворил чудо? Нет, конечно же, нас не обманывали; скрываемый от «чужих глаз», не появляющийся на телеэкранах и первых страницах газет, он, повторю, скромно «прятался» за псевдонимом «профессор К. Сергеев» или безымянным должностным — «главный конструктор ракетно-космических систем». Отсюда и порождение мифов. И все же, даже когда Королев был жив, у скептиков было достаточно оснований сомневаться в реальности всей этой фактуры. Тайна, за которой скрывался этот человек, напоминала нечто фантастическое.

Но нет, конечно же, Королев был. Даже два. Одного постоянно видели в кругу единомышленников и сотоварищей по сугубо конструкторским, инженерным делам и там, в верхах ВПК — Военно-промышленной комиссии при Совете Министров. Другой существовал где-то в глубине проектных залов, цехов, кабинетов засекреченного ОКБ-1, за плотными шторами старомодных окон, за рядами пропускных турникетов и охранников КГБ. Королев — миф и Королев — человек. Сам он старался никогда об этом не напоминать.

Он взвалил на себя нелегкую ношу. Надо иметь сильную веру в правильность избранного пути, большую мечту и достойную цель, чтобы получать от своей работы удовлетворение и удовольствие. Работал он неистово. Природа наградила его аналитическим умом, умением увлечь и повести за собой других. Злые языки, правда, всегда наводили тень на плетень, уверяя, что Королев — один из многих таких же. Но злые языки были не правы: он выделялся среди других и дерзостью, и талантом, и умением смотреть в завтрашний день. И трудился он много больше других, потому что брал на себя и чужую ношу. Хуже получалось у него в личной жизни.

История Королева — мечтателя и творца — вполне античная история. И вовсе не потому, что его называли Зевсом, Прометеем, Гефестом. Никто не знает всей своей судьбы до того, как судьба его настигнет. Но когда это происходит, хорошо видно, что это была судьба. Ну а там, где судьба, виновных нет. Можно ли обвинять Королева в том, что он не сумел свою судьбу обмануть? Он прожил мифологическую жизнь и умер нелепой, казалось бы, смертью.

Ему было воздано много уважения, восторга, похвал. Потому что был талантлив, умен, честен. Казалось, он был удачлив, даже счастлив в главном деле своей жизни, в ракетах и спутниках, которые делал. Вершина его славы — запуск «Востока» с Юрием Гагариным на борту.

Теперь, спустя более трех десятилетий после его кончины, многое в его судьбе высвечивается по-иному. В памяти всплывают подробности встреч, разговоров. Сегодня каждая мелочь обретает глубинный смысл.

Он был искренен. Но мысль — так уж был Королев устроен — всегда была у него впереди сердца. Он хорошо знал, что в любом, даже самом ярком факеле горючее не бесконечно. А в том, что факел догорает, иной раз так трудно признаться, в первую очередь самому себе. Поэтому даже после того, как болезнь стала все чаще напоминать о себе, он уходил от всех разговоров на эту тему. Королев спешил. Он все время боялся что-то не успеть сделать. Но вместе с тем отчетливо видел и понимал, какое место ему уже уготовано историей.

Совершил ли он все, о чем мечтал? Наверное, нет. Конечно, нет. Разве найдется хоть один человек на свете, который в ответ на такой вопрос сможет произнести твердое, утвердительное «да»?.. Иной раз обстоятельства оказывались сильнее Королева. Иной раз фортуна отворачивалась от него. И надолго. Но он никогда не жаловался на судьбу. Она подарила ему радость творчества, а такую радость, как утверждал Гете, «можно завоевать лишь в большом труде».

Работал Королев много. Работал неистово. Забывая обо всем и в первую очередь — о себе. Его соратники и противники судили о нем по-разному. Единым было уважение и к его личности, и к его таланту. Сам же он считал: чтобы сделать себя, надо чувствовать сопротивление. Противодействия хватало. «Название этому делу — жизнь», — пояснял свою мысль.

1

Пилюгин Николай Алексеевич (1908–1982) — главный конструктор систем управления ракет-носителей для ИСЗ и космических кораблей, академик, дважды Герой Социалистического Труда.

2

Демпфирование (от нем. dampten — уменьшать, заглушать) — принудительное подавление вредных колебаний либо уменьшение их амплитуды с помощью устройств или приспособлений — демпферов.

3

ШК — шлюзовая камера, СА — спускаемый аппарат.

Content

Ребров Михаил Фёдорович Сергей Павлович Королев

КЛЮЧИ К ЛЕГЕНДЕ

ТАЙНЫ ЭС-ПЭ

ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОВСЕДНЕВНОСТЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ВОСХОЖДЕНИЮ

ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

КАК РОЖАЛСЯ КОСМОДРОМ

НАЕДИНЕ СО ВСЕМИ

НАДЕЖДЫ НЕ ОТМЕНЯЮТСЯ

СПУТНИК

СВЕРШЕНИЕ ВЕКА

ЛУННЫЕ СНЫ

С ЧЕЛОВЕКОМ НА БОРТУ

ТУЧИ НА СОЛНЕЧНОМ НЕБОСКЛОНЕ

АПРЕЛЬ 1961-го…

«ВОСТОКИ» И «ВОСХОДЫ»

«ВПЕРЕД НА МАРС!»

ЧЕЛОВЕК СРЕДИ ЛЮДЕЙ

ПРИКОСНОВЕНИЕ К СЕРДЦУ

«НАЗВАНИЕ ЭТОМУ ДЕЛУ — ЖИЗНЬ»

1