Сложные чувства. Разговорник новой реальности: от абьюза до токсичности

© П. Аронсон, Е. Великодворская, Г. Гусейнов, Ж. Чернова, В. Земенков, Ю. Лернер, Е. Миськова, О. Мороз, Ю. Пирумова, Ж. Реше, Д. Руссель, Н. Савельева, Ю. Сапрыкин, О. Соловьева, О. Страховская, А. Темкина, М. Травкова, Л. Шпаковская, Г. Юдин, I. Budraitskis, K. Ghodsee, 2022

© Анна Шур, перевод, 2022

© ООО «Индивидуум Принт», 2022

София Слоним

Фейсбук, 9 августа 2021

Спасибо, что поделились. Это ценный опыт. Это опыт. Мне не комфортно. У меня нет ресурсов. Я прислушиваюсь к своему телу. Надо уважать границы. Никто никому ничего не должен. Нет, эта вечеринка только для самых близких. Красота – это миф. Вот номер моего терапевта. А фарму пробовала? Молодец, что делишься. Для образования связей надо ходить в тематические клубы. Счет пополам. Я ищу равного партнера. Молодой дружный коллектив. Нужна стрессоустойчивость. А фарму не пробовала? Только для славян. Возрастные женщины. Национальные дети. Надо делать вещи, доставляющие удовольствие, не ожидая ничего от других. Выпей пару бокалов вина. Комплименты нарушают границы. Надо строить отношения. Не комфортно. Спасибо, что поделились. А к терапевту обращались? Надо это принять. Надо отпустить. Есть техники дыхания. А фарму не пробовала? Ты обесцениваешь! Это непроработанные травмы. Самодостаточность. А мне вот люди не нужны! Мне с собой интересно. А почему ты боишься одиночества? Это непроработанные травмы. Всё изнутри. А что именно было-то? Это нездоровые отношения. Над отношениями надо работать. Не надо держаться за людей. Надо отпускать. А чего ты хочешь? Твои желания нездоровы. Это расстройство личности. Нормальные взрослые отношения. Влюбленность нездорова. Надо быть честным. Безоценочность. Ты что, королевишной себя возомнила? Надо искать счастье внутри себя. Ты выбираешь не тех людей. Это слишком высокие требования. Нет ресурса. Не надо ждать большего. Это невроз. Это расстройство. Это депрессия. А фарму не пробовала? Спасибо, что поделились. Нам важно мнение каждого пользователя. Близких много быть не может. Ты имеешь право на эти чувства. Я принимаю твои эмоции. Нет ничего вечного. Никто ничего не гарантировал. Никто ничего не должен. Это собственничество. Зрелые отношения. Поговорим про отношения. Надо строить отношения. Я-сообщение. Красота и влюбленность придуманы патриархатом. Удобная капсульная коллекция. Удобная базовая коллекция. Мультизадачность. Требования рынка. Где ты это находишь? Где ты их взяла. А я вот этого не замечаю! Я концентрируюсь на приятных вещах. Фарма мне помогла. Это расстройство личности. Это ненормально. Другие не обязаны нас любить. Комфортные экологичные отношения. Ты достаточно красива. Надо принимать неидеальность. Надо отпустить ситуацию. Спасибо за ваш отзыв. Наши специалисты с вами свяжутся. Организуйте себе досуг! Экологичный. Здоровый. Самодостаточный. Бля [1], [2].

От редактора

Идея этой книги родилась… Нет, неправильно. Эта идея не родилась. Последние два-три года она, казалось, попросту носилась в воздухе, то там, то тут оседая в соцсетях мемами-однодневками, пытающимися то ли высмеять «личные границы», «ресурс», «газлайтинг» и прочую «токсичность», то ли уловить их смысл. То, что социологи, антропологи, филологи и культурологи нащупывали в научных журналах и на конференциях, внезапно стало очевидно всем, кто хотя бы иногда заходит в фейсбук: на постсоветском русскоязычном пространстве созрел новый язык разговора о чувствах. И каждый день этот язык становится поводом для новых конфликтов, раскалывая образованное городское общество на тех, кто верит в истинность описываемой им реальности, и тех, кто этой реальности сопротивляется. Суть этого противостояния можно свести к вопросу, однажды сформулированному одним из авторов сборника, журналистом Юрием Сапрыкиным: «„Зачем говорить „нарцисс“, когда можно сказать „мудак“?» [3]

Составленный трудами более двадцати авторов разговорник новой реальности стал попыткой ответить на этот вопрос. Ключевое слово здесь – «зачем?». Наш разговорник – это не толковый словарь, у него нет задачи создать языковую норму. Вместо этого мы попытались описать то, что в науке называется словом «узус», – то есть то, как, когда, в каких обстоятельствах люди применяют те или иные слова и какой смысл они сами в них вкладывают. Почему им важно говорить именно так, а не иначе? Где и как они научаются новому языку? С кем на нем говорят? Чувствуют ли, что их понимают, – или наоборот?

Авторы этого сборника – люди самых разных профессий. Среди них есть психологи, социологи, журналисты, филологи, философы и культурологи. У каждого из них – свое видение того, как складывается новый язык чувств и что за ним стоит. Некоторые из них – Кристен Годси и Дуэйн Руссель – предлагают к тому же перспективу из англоязычного мира, откуда пришли многие заимствования, ставшие нашей новой языковой реальностью. Собравшись под одной обложкой, мы попытались вместе справиться с растерянностью, которую и сами нередко чувствуем, когда нас называют «позитивными человечками» – или «токсичными абьюзерами». Наша книга – это приглашение читателей к разговору, а не попытка просветить их «сверху». Именно поэтому мы надеемся, что со временем наш разговорник будет пополняться новыми словарными статьями, а электронная коллекция мемов, прилагающаяся к нему, тоже будет расти.

Я бесконечно благодарна всем моим замечательным коллегам и соавторам, вложившим свой труд в этот разговорник. Благодаря вам, друзья, он получился разносторонним, полемическим и цельным. Отдельное спасибо Юлии Лернер и Владу Земенкову, поддержавшим саму концепцию этой книги и участвовавшим в ее разработке с первых дней.

На позитиве,

ваша Полина Аронсон

Предисловие

Новояз чувств: эмоционализация культуры в переводе

Юлия Лернер, антрополог, преподаватель Университета имени Бен-Гуриона в Израиле

В попытке препятствовать партийной обработке своего мышления и сопротивляясь идеологическому новоязу страны Океании, герой оруэлловского романа «1984» Уинстон Смит обращается к своим сокровенным чувствам как к последнему оплоту собственного Я – того, что чувствует по-настоящему, не поддается дисциплинированию и идеологическому искажению. Однако на последнем этапе противостояния порог чувств героя сломлен. Уинстон предает любимую Джулию – и любит он теперь партию, страну и ее вождя.

Парадоксальность эмоционального измерения личной и общественной жизни – в том, что оно неизбежно призывается в поддержку режима – построенного на националистической идее, классовой или религиозной. Индивидуальные эмоции переливаются в коллективные и мобилизуются как средства поддержки и укрепления доминирующих позиций власти. Однако одновременно с этим именно чувства индивидуума, ее/его переживания личного опыта и отношений с другими нередко представляются в культуре как защитная стена, оберегающая от вторжения власти, идеологии и системы и служащая потенциалом для сопротивления им (резистанса): отчаянная и запрещенная любовь к врагу народа; чувство отчуждения от праздничного порыва; горькое чувство эмпатии к неверным, недопущенным или непонятым; скребущее сомнение в истинности авторитетного высказывания.

Но что может произойти, когда доминирующая культурная идеология сама по себе становится культом эмоционального, когда режим и система построены на императиве рефлексии личного опыта, оберегании личных границ и превозношении чувствований как истины? И если испытывать чувства, а также их демонстрировать, – это уже больше обязанность и норма, чем право и естественная необходимость, то что же может стать теперь оплотом сопротивления? Иными словами: как работает новояз эмоций сегодня, в эпоху так называемой «эмоционализации» и «психологизации» [4] культуры? Идея разговорника сложных чувств этой новой реальности – собрать и описать значения основных понятий нового языка эмоций и подготовить читателя к их искушенному использованию в разных жизненных ситуациях.

Говоря о сегодняшнем режиме эмоционализации, я имею в виду все бóльшую культурную легитимацию и интенсификацию эмоциональных речевых выражений, императив «обнаженного» эмоционального дискурса как в приватных, так и в публичных сферах жизни, формальных и неформальных. Сегодня любое личное и коллективное событие оценивается степенью его эмоциональности. Более того, всякое переживание понимается на новом языке как эмоциональное потрясение – например, как «личностный опыт» и «позитивный стресс», если это переживание позитивное, или как «травма», если оно негативное.

Однако эмоционализация предполагает не только и не столько то, что чувств стало больше и что они интенсивнее. Она подчеркивает качественное преобразование современной эмоциональности – то, что последняя как явно, так и по умолчанию начинает восприниматься через призму терапевтической логики и переводится на психологический язык. Выражение эмоций формулируется в психологических понятиях, а их смысл глубоко переосмысляется в аксиомах психологической теории. Эти психологические представления предполагают, например, необходимость личной автономии и приватных границ, возможность и ценность личного выбора, важность удовлетворения потребностей и императива «проговаривания» личного переживания словами. Чувства кодируются в общей логике глобального терапевтического дискурса, культуры саморазвития и самопомощи, и потому крепко привязываются к модели саморегулируемого неолиберального субъекта – страдающего и уязвимого, но стремящегося к самореализации и перманентному, повсеместному комфорту, который часто теперь называется «счастьем» [5]. У этого нового человека, называемого обычно неолиберальным Self или Subject, чувства становятся эмоциями.

Эти процессы связаны с «эмоциональным поворотом» – историческим преобразованием, меняющим представления о самом знании, в результате которого эмоции становятся основополагающим аспектом не только личной, но и общественной и политической жизни. Вместе с тем происходит и «терапевтический поворот» – язык психотерапии и ее поп-культурных проявлений начинает влиять на мышление, формы коммуникации и публичные институты. Образовывается терапевтический дискурс, режим, стиль и, если шире, культура.

В сердцевине этой культуры – беспрестанная забота о себе и поиск истинного Я/Self, его развитие, пестование и, конечно, его «реализация», ставшие необходимыми условиями для достижения современных нормативов успеха, комфорта и счастья. Таким образом, поверка и коррекция себя посредством интерпретации эмоций и управления ими становится ценностной – и даже нравственно нагруженной – работой как индивидуума, так и коллектива. Бесконечная рефлексия об эмоциях собственного Я, их интерпретация и управление ими – это механизм самотрансформации и один из важнейших императивов доминирующего сегодня эмоционального стиля [6].

Важно пояснить, что психологический эмоциональный новояз совсем не обязательно напрямую говорит о чувствах или оперирует классическими категориями эмоций – такими, например, как гнев, страх, стыд, зависть, ревность, ненависть, надежда, отчаяние и так далее. Более того, эти знакомые всем чувства, которые называют «базовыми» или «моральными», нечасто озвучиваются в новом языке и называются там по-другому, например: «у меня повышенная тревожность», «у меня токсичная подруга», «ты меня обесцениваешь», «я не в ресурсе». Терапевтический нарратив – это прежде всего метаговорение о своем внутреннем «я» (в терапевтическом языке оно обозначается понятием Self [7]), рефлексия о его ментальных состояниях как реакциях на действия других, о его осознанных эмоциональных нуждах, о причинах его успехов и неудач в любви, семье и профессии. Это нарратив психологизированной рефлексии о своем внутреннем мире на языке, заданном терапевтической логикой. Это уже язык эмоций и эмоциональных диагнозов, а не чувств. Движение от одного к другому подразумевает как перевод с языка на язык, так и трансформацию культурного знания. Бóльшая часть статей разговорника показывает этот переход и рассматривает понятия эмоциональных действий и состояний, актов и диагнозов: хамство и харассмент и абьюз, стресс, травма и депрессия, созависимость, нарциссизм и так далее.

В этом смысле можно говорить об эмоционализации культуры – состоянии, в котором эмоции претендуют на место истины. Эмоциональное ассоциируется с аутентичным и искренним и наделяется авторитетом. Аргумент, основанный на эмоциональном опыте, не только не теряет свою легитимацию, но будет воспринят как более убедительный. «Я чувствую, что…» сегодня более сильное высказывание, чем «Я думаю, что…».

С проникновением языка саморазвития в психоуправленческую культуру общественных институтов психологический способ мышления и коммуникации стал все чаще встречаться в повседневности. Здесь важно упомянуть не только возрастающий авторитет профессионалов разного рода и расширение поля их экспертизы (например, не только семейные конфликты, но еще и национальные и государственные), но и доминирование психологического мышления и стиля разговора в популярной культуре и медиа. В итоге терапевтический язык – его термины и формы артикуляции – служит повсеместными и будто бы даже универсальными, а главное – само собой разумеющимися координатами для осмысления человека, его мира мыслей и ощущений, а также всех видов межличностных отношений, в которых он или она существует, – родительских, романтических и сексуальных, учебных и профессиональных. Психологизация переориентирует и переформулирует все сферы частной и публичной жизни.

Новая эмоциональность часто создает путаницу как у ее адептов, так и у критиков, поскольку обустраивается она на перекрестке разных идеологий, иногда друг другу противоречащих. С одной стороны, внимание к личным чувствам и переживаниям, право индивидуума всегда и везде комфортно себя чувствовать – это новый виток гуманизма и либерального уважения к свободам личности. С другой стороны, терапевтическая логика наряду с бюрократией, наукой и медикализацией есть продолжение общего модернистского проекта рационального развенчания (disenchantment) эфемерности как Духа, так и Души. А вот с третьей (и самой критической) стороны, эта новая эмоциональность есть явное и яркое проявление эмоционального капитализма, преобразующего эмоции и переживания в ресурсы, – или emodities [8], как их назвала Ева Иллуз (на русский это понятие можно перевести как «эмодукт» – гибрид «эмоции» и «продукта»). Действительно, в новом режиме эмоциональные потребности людей, индивидуумов и коллективов реализуются в рамках рыночной культуры потребления, в которой все окружающее – это средство прибыли прежде всего экономической или символической (причем вторая легко конвертируется в первую). Эмоциональные «ресурсы» и «банки», эмоциональные «зарплаты» и «инвестиции» образуют новый доминантный язык, который выглядит более чувственным, откровенным и личным, чем язык, на котором говорили о себе, своих переживаниях и отношениях с другими еще 30 лет назад в России и лет 70 назад в Америке и Европе. И в то же время язык этот более холодный, инструментальный и равнодушный. Таким образом, мир становится более уязвимым и чувствительным, но чувства эти как бы прохладны. Все вокруг бесконечно рефлексируют о своих эмоциональных состояниях, но эмоции эти нормированы, дисциплинированы и рационально управляемы.

Эмоционализация и психологизация в Европе и США – это постепенные процессы, ускорившиеся после Второй мировой войны и сегодня образующие культурную идеологию, переплетающуюся с логикой рынка, системой права, медициной, национальной памятью и политической идеологией [9]. В российском и русскоязычном культурном контексте присутствие и освоение терапевтического языка совсем не очевидно. Не углубляясь здесь в историю психологической мысли в России и Советском Союзе, с одной стороны, и историю формирования модели советского субъекта и его эмоциональной жизни, с другой стороны, заметим, что в русскоязычном мире психоаналитическое мышление, практика и, что не менее важно, – психологический язык – не стали формирующими силами культурного знания и отношений, как это произошло на Западе в середине века, а идеологическая и литературная траектория создала тут свой особый эмоциональный стиль. Особенность русскоязычного эмоционального мира отмечается лингвистами, которые сравнивают смыслы эмоциональных понятий в русском языке и языках Западной Европы и Америки [10]. Русский язык чувств и терминология внутреннего мира хоть и формируются постоянным заимствованием извне и его переосмыслением, но все же альтернативны глобальному терапевтическому словарю. Или, может быть, они были альтернативны – а теперь уже нет?

На постсоветском пространстве эмоциональный терапевтический поворот до сих пор происходит скачками, ускоряется с конца 1990-х и в 2010-х принимает занимательные и политизированные формы и образует эмоциональный новояз. Он не всегда понятен и часто воспринимается чуждым и претенциозным, но становится популярным и даже начинает доминировать в определенных культурных пространствах. Герои сериалов и обыватели соцсетей практикуют этот язык, помечая себя таким образом как относящихся к «продвинуто» чувствующей прослойке общества. В этом языке «мудак» станет «нарциссом», столкновение с несправедливостью – «травмой», а «любовь» в лучшем случае станет «отношениями» или «привязанностью», а в худшем – «токсичной» «созависимостью». Сегодня терапевтический язык – неотъемлемая часть формирования российской эмоциональной культуры.

Этот язык – продукт двойного перевода. Во-первых, согласно конструктивистскому подходу к эмоциям, наши переживания не универсальны, а культурно детерминированы [11]. Они глубоко и прочно завязаны на конкретном языке культуры, закодированы в словах, дискурсивных форматах и конкретных социально обусловленных контекстах эмоционального высказывания. То есть в разных языках системы представлений о чувствах Любовь и Love имеют разные семантические поля. То же можно сказать о центральных понятиях терапевтического новояза: Emotions и Feelings – Чувствам рознь, как и Wellbeing и Happiness – Счастью и Благополучию, а Self – Душе и Самости. Эти терапевтические формы языка требуют перевода не только эмоциональную лексику русского языка, но и на его форматы говорения о себе и о личном (например, переход от кухонного разговора или даже товарищеского суда к беседе с психологом) [12].

Во-вторых, любой новояз – это всегда средство культурной трансформации, то есть перевод старого языка чувств на язык новых эмоций. Новый язык эмоций не только дает названия ранее незнакомым явлениям, отношениям и ситуациям новой технологической, экономической и эмоциональной реальности (как, например, «свайпить», «выгорание» и даже «стресс» и «личные границы»), но и предлагает заменить старые слова новыми, трансформируя или переворачивая их неактуальный или идеологически неподходящий смысл, – например, «чувства» меняя на «эмоции», «любовь» – на «привязанность» или «отношения», «приставания» на «харассмент». Хорошо знакомая советская «работа над собой» превращается в «личностный рост».

Однако однозначной замены, естественно, не происходит. Терапевтические форматы коммуникации «вставляются» в реальный локальный культурный синтаксис, в котором уже живут слова эмоционального выражения и работают иные форматы разговора о личных переживаниях. Терапевтическая культура не перенимается «в пакете» вместе с ее языком – напротив, она всегда требует перевода, переосмысления и усвоения прагматического смысла в определенном социальном контексте использования, в законах жанра и медиума.

В современной России дискурс расслаивается по поколениям, социальным группам, профессиональным кругам и, конечно, организуется специфическим жанром и форматом интеракции. То, что напишется новоязом в сети, не всегда скажется на кухне. То, как конец любви выплачется подруге, – это не то, как пауза в отношениях представится родителям. Одним непонятен или просто чужд новый язык, другим опротивел старый, он больше неприемлем и не описывает их опыт. Но ни один из них не существует сегодня сам по себе. Таким образом, современный российский эмоциональный дискурс неоднороден и оперирует одновременно несколькими языками. В телевизионных ток-шоу и подкастах могут говорить о «харассменте», но и о несчастье и страсти; в сериале – о «приставаниях» и «нарциссах», но и о боли и любви; в родительской группе в соцсетях – об «абьюзе», «травме» и «привязанности», но и о долге и хамстве; в суде – о «домогательстве», «личных границах» и «зависимости» разного рода; а в фейсбучном посте – вообще о «пичальке» и «краше».

Более того, сосуществование понятий и отношения между ними отражают разные, иногда конфликтующие позиции на перекрестках культурных идеологий. Ярким примером этого служат публичные дебаты о «новой этике» – понятии, важном именно в контексте российского языка эмоций. «Новая этика» как термин и идеологическая позиция сформировалась в России путем перевода и переосмысления целого клубка терминов, настроений и тенденций в общественной жизни Европы и Америки, которые обозначаются там как новоизобретенными понятиями типа «новая сензитивность/чувствительность», «культура виктимности», так и давно вошедшими в обиход – «либеральные права личности», «гендерное равенство» и «права меньшинств». Терапевтический эмоциональный язык давно стал в «западном» публичном дискурсе доминантным: именно на нем успешно продвигались как феминистская, так и квир-программа по устранению ущемления прав и защите от уязвимости прежде всего женщин и сексуальных меньшинств. Но в российском контексте перенос этих настроений не только создал понятие «новая этика», но и перевел его в идеологическую категорию – она всплывает в самых неожиданных контекстах, и вокруг нее формируются самые причудливые оппозиции, порой не имеющие уже никакого отношения ни к этике, ни к чему-либо новому, – можно сказать, что она становится маркером чего-то большего: отношения к России и к условному Западу в целом, к «традиции», и к «прогрессу», и так далее. В этом контексте, выйдя за границы сериалов и постов, терапевтический язык эмоций стал политически мобилизующим языком, очерчивающим границы тонко чувствующих сообществ продвинутых защитников человеческого достоинства от любых представителей силы и власти, будь они политики и функционеры, профессора, родители, мужчины или гетеросексуалы.

И потому, даже если сама психологическая практика по-прежнему не распространена в широких кругах российского общества, терапевтический новояз – его термины, образы и носители – получил важное место в публичной культуре, медиа, а значит, и в повседневной жизни людей [13]. Эти термины выступают маркерами социальной идентичности, реальной или желаемой принадлежности к классу, позиционирования своего отношения к властям, официальным идеологиям и их источникам – к Западу, феминизму, сексизму и либерализму, к национальному духу и традиционализму, к русско-советскому эмоциональному наследию и к своим собственным родителям и учителям.

При этом язык эмоций одновременно очень «сердечный»: он затрагивает за живое и мобилизует самое нутро индивидуума, самые ее/его сокровенные мысли и чувства. Мир «мы» и бесконечная взаимозависимость, долги и обязанности заменяются на эмоциональный мир Я/Self, защиту его личных границ и охрану его автономии. Как соблазнительность, так и тотальность этого нового мира заключаются в его рациональной эмоциональности, в том, что это, в сущности, удобный инструмент – и сопротивляться ему очень сложно.

У языка этого мира есть своя азбука. Ее мы и предлагаем вам изучить. Включать ли эти понятия в ваш лексикон, как и где использовать эти термины, принимать ли их идеи на душу или же произносить с улыбкой и писать в кавычках – разговорник новых сложных чувств оставляет это на ваш личный автономный выбор.

Абьюз

Оксана Мороз, культуролог

Абьюз – одно из самых репрезентативных понятий словаря современной эмоциональной культуры. По крайней мере, той, которая обслуживает эмоциональный режим сейфтизма – тотальной заботы о безопасных ритуалах и практиках выражения чувств, отсутствии провокационных, «триггерящих» высказываний, ощущений. Смысл понятия настолько широк, что дать ему определение или использовать на сто процентов корректно бывает сложно.

Вот и психолог Елизавета Великодворская задается в фейсбуке вопросом:

Сейчас много говорится о том, что такое абьюз, а давайте немного поговорим о том, что практически наверняка не абьюз, а суровая реальность жизни взрослых. Мои примеры:

1. Начальник требует выполнения служебных обязанностей, а оно ощущается как бессмысленная жестокость.

2. Жена требует вынести мусор, и так постоянно.

3. Препод поставил тройку за сляпанную за ночь курсовую и не хочет менять на четверку, потому что стипендия.

4. Славно поужинали и потанцевали, а кто-то дальше к сексу не готов и не стыдно.

5. Выросшие дети не считают отношения с родителями главными в своей жизни и не звонят маме каждый вечер.

6. Родители контролируют выполнение домашних заданий и связывают результаты с вознаграждением (кино, аттракционы, новая приставка).

Что еще? [14]

В комментариях вроде бы весело. Люди смеются, что «идти к врачу, платить ему деньги, и он еще будет делать тебе неприятно за твои же деньги», «платить налоги», воспитывать детей («Люби их, расти, ладно еще поесть/попить, так какие-то базовые эмоциональные потребности изволь удовлетворять. Еще и деньги на них трать»), «необходимость здороваться с продавцами и соседями» и убирать за домашними животными – тоже весьма абьюзивненько и попахивает насилием, пытками, болью.

Но если присмотреться, то интонации этого поста и комментов совсем не беспечальные. Даже выбор слов, с помощью которых взрослые люди описывают свой взрослый опыт, указывает на глубокую неудовлетворенность – жизнью, собой? – прикрываемую смешками. А так во всех случаях речь идет о необходимом выполнении действий, которые совсем не обязательно согласуются с искренне желанными. При этом, показывает короткой заметкой Елизавета, звучным словом «абьюз» называют как будто настолько разные ситуации взаимоотношений, что создается впечатление необъятности самого понятия и, как следствие, манипулятивности вокабуляра, в котором оно работает. Это впечатление не вполне обманывает даже при столкновении с описаниями, где «абьюз» применяется точно без примеси (само)иронии.

«Моя история такова: встречалась с парнем три года, это были абьюзивные отношения с манипуляциями с его стороны. Последний год я несколько раз пыталась с ним расстаться, но каждый раз он не отпускал: постоянно за мной везде ездил, каким-то образом узнавал мое местонахождение, преследовал, добивался встречи, а я прощала», – так начинается одна из историй из трансмедийного проекта о сталкинге «Лавр» [15]. Как говорят авторы проекта, его нарратив – «о нежелательном, навязчивом <…> переходящем привычные нам границы способе привлечения внимания и демонстрации власти. <…> И о невозможности сделать с этим что-либо в рамках существующей системы».

«В рамках существующей системы» оказывается вообще сложно обнаружить абьюз – отношения такого рода всегда маскируются под нечто социально приемлемое. Это может быть проявление заботы и тепла, искренняя заинтересованность в человеке, привычное, присвоенное в процессе социализации распределение ролей в отношениях. Когда же абьюз обнаруживается? Видимо, только в момент освобождения от этих результатов социализации, от мифов, определяющих «нормальное», в том числе в отношениях.

«Отношения, которые позднее выливаются в абьюз, в большинстве случаев начинаются со сказки – с внимательного заботливого (ну немножечко душного, ну подумаешь) ухажера, который устраивает своей даме сердца небо в алмазах», – объясняет блогерка и переводчица Анна Топилина в своем фейсбуке [16]. Эта реплика встречается в серии ее постов про домашнее насилие и его нормализацию. Одна из целей топикстартера – развенчать предрассудки, которые окружают эту тему в публичном пространстве. В частности, стереотип о том, «что жертвы насилия – это такие бедочки и нытички, которым лишь бы присесть на уши окружающим, вымогать жалость и ничего не делать со своей ситуацией. <…> Правда в том, что когда тебя бьют или обижают – это очень стыдно. <…> Женщины, у которых дома филиал ада, тщательно замазывают синяки, ограничивают социальные контакты, как по собственной инициативе, так и принудительно, и молчат о том, через что проходят. По разным причинам – стыд, желание сохранить хоть одну сферу жизни, где они – нормальные субъекты, а не коврики для вытирания ног и жертвы, страх осуждения, понимание своей неготовности что-то решать и нежелание слышать советы от тех, кто вообще не понимает ситуации» [17].

«Да, представляете, можно через много лет обнаружить, что тебя изнасиловали. Можно через много лет обнаружить, что тебя дискриминировали. Можно через много лет обнаружить, что над тобой издевались родители. Можно через много лет обнаружить, что ты была в абьюзе», – замечает журналистка Ольга Карчевская в материале «Неудобные вопросы про фильм Leaving Neverland [18] (и ответы на них)» для журнала «Домашний очаг» [19]. Эта ремарка продолжает рассуждения Ольги о распространенности rape culture (культуры изнасилования), а вместе с ней – об объективации, обвинения жертв в провокации мизогинических действий.

«переживая с раннего детства абьюз со стороны отца и набравшись смелости рассказать об этом – я получила от семьи игнорирование, виктимблейминг, пожелания „не вспоминать о плохом“. я остро почувствовала, что история повторяется, только теперь абьюзер – государство» [20], – это твиттер художницы и активистки Лели Нордик. Она сравнивает переживания от домашнего насилия с эмоциональным фоном в момент задержания после акции в поддержку Алексея Навального.

Этот перенос отлично иллюстрирует замечание о смысловой гуттаперчевости концепта. Но насколько перенос оправдан? Мой вопрос не провокативен – ведь если такое смещение смыслов легитимно, то абьюзом можно назвать очень (если не слишком) многое. В таком случае возникает опасность обесценивания – и тех, кто ретроспективно обнаруживает себя объектом абьюза, и тех, кто помогает работать с последствиями насилия.

Российские благотворители и правозащитники в последние годы выработали качественную публичную позицию, которая по большому счету не дает усомниться в необходимости их работы. Если не большинству действующих политиков, то людям, потрудившимся ознакомиться с темой и/или способным рефлексивно относиться к окружающей действительности, очевидно, зачем нужны шелтеры, кризисные центры социальной, психологической и юридической помощи. В поле реальной борьбы с актами насилия магия повседневного, критиканского языка фейсбука (или любого сплетничающего сообщества) ослабевает, и замеры степени «абьюзивности» тех или иных отношений уходят на второй план. А вот те, кто пережил насилие, в повседневной жизни, за пределами шелтеров, далеко не всегда защищены солидарной заботой. Они находятся в уязвимом положении, в котором сомнения в подлинности страшного пережитого могут провоцировать сомнения и в себе. К сожалению, но опосредованной провокацией этих сомнений может служить апроприация языка – в частности, слова «абьюз».

«Замечаю все чаще на своих студентах, как язык поп-психологии проникает в повседневную речь и воспроизводится по любому поводу, заменяя собою фигуру ответственности, поступка, выбора и прочих прекрасных ценностей уходящей эпохи. <…> Подвох в том, что если раньше студент все равно должен был отчитаться по курсу независимо от того, прабабушку он навещал в деревне Гадюкино или работал грузчиком по ночам, то теперь попробуйте сказать этим нежным созданиям, что я, конечно, сочувствую вашим паническим атакам (знают ли они, что это такое на самом деле?), но эссе по курсу вы сдать обязаны к дедлайну. Как же, это абьюз, неуважение, дискриминация» [21], – жалуется преподаватель на навязанную роль психотерапевта. В комментариях слышится насмешливо-сочувственное «каким образом заканселить студента, чтобы было без абьюза?!))». Про поколение «снежинок» и «зумеров» вроде никто не шутит. Но ощущение эйджистского превосходства размазано ровным слоем примерно по всем репликам. Правда, я бы остереглась списывать задор апроприации и ярый скепсис относительно ценности понятия «абьюз» на поколенческий или классовый разрыв. Скорее это разрыв этический и эстетический. Кого-то коробит само стремление ввести англицизм в обсуждение «нашего», «локального» (и тут «англичанка гадит»!). А кто-то не желает замечать, что англицизм служит демонстрацией специально эксплицируемой чувствительности к опыту, который де-факто нормативно вписан в повседневность.

Очевидно, что проблема размытия понятия опознается многими. Так почему на уровне словоупотребления под «абьюзом» скрывается такой громадный спектр опытов и переживаний? Как вышло, что «абьюз» превратился в так называемый «бульдозерный концепт», встречающийся не только в повседневной речи, но и в профессиональных (или стремящихся на них походить) языках? Достаточно открыть англоязычную Википедию, чтобы убедиться – даже энциклопедисты-любители в состоянии найти 117 вариантов использования термина. «Абьюз» оказывается нужен для разговоров о:

● жестоком обращении с самыми разными категориями лиц;

● гиперконтроле;

● эксплуатации (от сексуальной до экономической);

● преследованиях;

● буллинге;

● харассменте;

● сексторшене (сексуальном вымогательстве);

● шантаже;

● диффамации;

● манипуляциях (психологических в том числе);

● объективации.

А также о разных формах дискриминации, включая, прямо скажем, экзотичные для широкой общественной русскоязычной дискуссии – ранкизм (дискриминация в связи с положением в социальной иерархии) и спесишизм (видовая дискриминация животных).

Причина «всеядности» концепции абьюза лежит на поверхности: абьюзивными называют любые отношения, в которых наблюдается дисбаланс власти одного участника взаимодействий – человека, сообщества, институции – над другим. Дисбаланс власти приравнивается к акту насилия, потому что нарушает нечто принципиально важное для эмоционального режима сейфтизма – безопасность, гарантированную не просто равенством, уравновешенностью, но и симметрией партнерских отношений. Да, после #metoo, #янебоюсьсказать и абьюзгейта лета 2020 года [22] русскоязычные публичные дискуссии связывают абьюз в большей степени с насилием в парах или с нарушением сексуальной автономии человека. Но примеры выше показывают, что это ограничение – «повесточно» и легко преодолевается.

Трогательная забота, перерастающая в гиперопеку, равно как и отсутствие выраженного интереса и внимания, эмоциональная холодность и отстраненность, контроль и уничтожение субъектности другого – все это считывается как симптом абьюза и эмоционального/сексуального/экономического насилия в отношении как взрослых, так и детей. Отсутствие заботы, уважения, постоянная грубость, резкие эмоциональные реакции и «качели», обесценивание заслуг и успехов – это про психологическое насилие и абьюз, которые вполне могут встречаться и в рабочих отношениях. Секс без согласия, в том числе в паре, контрацептивный саботаж, ненужные медицинские вмешательства и хамство в родах – репродуктивное насилие и абьюз.

Во всех этих ситуациях автор насилия сильнее и унижает жертву. Абьюзер – «токсичный человек», хищник и людоед. Он выдумывает правила, по которым приходится жить тому, кто намечен в жертву. Правила нацелены сначала на завоевание доверия, а потом на планомерный контроль, изоляцию, унижение достоинства, снижение самооценки, повышение тревожности и тотальное подчинение объекта абьюза. Жертва же (правильнее – переживший(-ая) насилие) не владеет средствами защиты себя, своих границ, потребностей и желаний, либо утратил(а) их. А потому беспомощен(-на) перед манипуляциями. Именно жертва всегда и во всем чувствует себя виноватой. И именно такие неравноправные отношения, становящиеся в конечном итоге нормой, минимизируют возможность избавления от абьюзера. Если постоянно убеждать человека в его/ее никчемности, никому-не-нужности, то в конечном счете «плохонький, но свой» мир с абьюзером (который по-своему заботится и вообще «бьет – значит любит») выглядит лучше, чем потенциальная война всех против всех. Или одиночество – синглы тоже сталкиваются с дискриминацией из-за отсутствия отношений [23].

К сожалению, объяснение абьюза через жесткую связь власти и насилия как минимум «притупляет» остроту эмоций, переживаемых участниками отношений, и драматичность самих ситуаций абьюза. Если власть в любой момент оборачивается насилием, то любые сломы во взаимодействиях могут считываться как проявление опасной агрессии: и действительно страшные, расчеловечивающие, и те, что связаны с субъективно переживаемым дискомфортом по поводу договоренностей, а кто, собственно, в паре или любых взаимоотношениях «власть» по тем или иным вопросам. Все-таки это только в математике равенство – штука вроде бы стабильная, в отношениях к равенству всегда можно только стремиться. Равно как и к уравновешенности с симметрией. В конце концов, отношения без «взлетов и падений» редуцируют все экстремумы – и благие, и патологические. Да и достигать конвенций, согласия в момент эмоционального штиля сложновато. Если для одних за заботой скрывается призрак грядущего абьюза, то для других так за тишиной в отношениях часто стоит наступившее безразличие.

Слово «абьюз» работает в языке, конечно, не потому, что оно полезно для работы благотворителей и правозащитников. Оно живет, потому что позволяет описывать любое столкновение как патологию, потому что сводит многообразие несимметричных взаимодействий к доминированию одних и вынужденному подчинению других. Потому что, в конце концов, не уничтожая привычное понимание социального мира как пространства субъект-объектной коммуникации, предлагает его переосмысление. Очень удобно: и мир продолжает стоять, и новые принципы его бытования как будто внедряются. В эту игру в формате «волк, коза и капуста» (кто кого – и кому достанется приз за роль «правильного субъекта»?) можно играть до бесконечности.

Однако еще Ханна Арендт показала, что слова «власть» и «насилие» совсем не тождественны и в целом не так чтобы близки друг другу. «Власть (power) соответствует человеческой способности не просто действовать, но действовать согласованно. Власть никогда не бывает принадлежностью индивида; она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе. <…> „насилие“ <…> отличается инструментальным характером. Феноменологически оно близко к мощи (strength), поскольку орудия насилия <…> создаются и используются с целью умножения естественной мощи, пока <…> не становятся способны ее, то есть мощь, заместить», – пишет Арендт [24].

В таком случае великое множество нарушений равновесия, которые в публичном поле называются «абьюз», как и само повсеместное употребление слова – это не диспропорция, не дефицит власти, выраженный в насилии. Это, наоборот, чрезмерно развитая, «перекачанная» культура силы/мощи. Или, пользуясь языком Арендт, «свойство, присущее объекту или лицу, принадлежащее их характеру, способное проявляться к другим вещам или лицам, но в сущности от них не зависящее» [25]. Когда общественной нормой считается право сильного, то любая власть, уже по Фуко, это «игра», беспрерывная совокупность «битв и столкновений» [26] – а вот ты конкретно прогнешься или нет? Если устоишь – значит, может быть, стоит перепридумать отношения силы, установить в отношении тебя особые правила. Или свернуть общение: зачем иметь дело с человеком, который настолько не вписывается в порядок вещей? Если подчинишься, следовательно, статус-кво поведения может сохраняться. Привет, абьюз.

На работу этой культуры силы указывает и тональность публичных споров. В них до сих пор в ходу позитивистский виктимблейминг – дескать, абьюзеры выбирают в жертвы людей с «виктимным поведением». Логика в этих высказываниях проста: если ты не можешь сопротивляться, то почему бы этим не воспользоваться. Но если вдуматься – что такого виктимного в желании заботы, внимания, поддержки? И так ли мы уверены, что легко распознать тот момент, когда поддержка превращается в уверенность в бесполезности, никчемности того, о ком «пекутся», и объективацию? Всегда ли легко уловить момент, когда «Тебе нехорошо? Может, выбрать врача, сходить с тобой в клинику?» становится «Ты все придумываешь, ничего у тебя не болит, ты с жиру бесишься. И денег у меня на твои капризы нет» или «Ну ок, сходим к врачу, только выберу его я. И вообще, положим-ка мы тебя в больничку»? И правильно ли, что каждый должен быть начеку, не давать слабину, чтобы не привлечь случайно абьюзера на пахнущую страданием человечинку?

Здесь мы сталкиваемся с одним из главных парадоксов сейфтизма как эмоционального режима. Всячески отказывая культуре силы в легитимности и нормальности, предлагая методы борьбы с ней, амбассадоры «безопасных отношений» требуют при этом проявлять ту самую силу. Даже если это не обесценивающее «возьми себя в руки, тряпка» или «беги – я прикрою», отдающее комплексом спасителя. А, например, предложение мобилизующих эмоциональных практик, то есть, по Моник Шеер, таких действий, которые имеют перформативный эффект на чувства и самость человека [27]. Доступ к бесплатной психологической и юридической помощи, кризисные центры – это институциональная сторона вопроса, это хорошо и полезно. Однако нужно еще самостоятельно отказываться от замалчивания опыта насилия, уметь говорить «нет», защищать личное пространство, игнорировать попытки манипуляции [28]. Конечно, вера в себя легко не возвращается, зато с помощью этих «упражнений» можно отрастить «здоровый эгоизм». Особенно при теплой поддержке небезразличного и сострадательного ближнего круга. Нередко это камуфлирование в эгоизм уничтожает даже зачатки эмпатии. Но ведь культура силы тотальна и доминирует. Если не ты, то тебя.

Подобная картина мира предлагает помнить, что абьюзер всегда скрывается за маской доброты, показательного прекраснодушия. Лучше вообще принять как факт, что абьюзером и людоедом может быть любой. Просто кто-то рассматривает другого как главное блюдо, а кто-то гурманствует. Этот взгляд на мир и себя в нем, безусловно, вполне функционален. Только, наверное, фокусируясь на «абьюзе» и всех сопутствующих эмоциональных патологиях, он не улавливает другие эмотивы, другие выражения чувств. Если в каждом спит насильник и агрессор, то: а) нельзя верить никаким большим заверениям в любви, искренности, преданности; б) вместо этого стоит оценивать человека по микрожестам, которые выдают скрываемое за приятными обещаниями и декларируемыми гарантиями. А еще приходится согласиться с безысходностью одиночества. Лучший способ защититься от абьюза – не сближаться ни с кем вообще. Только вот никто не гарантирует, что однажды, заглянув в себя, человек не обнаружит автора насилия там. И не потеряет дивный новый мир эмоциональных прибежищ сейфтизма навсегда, пока не «проработает» патологию внутреннего эмоционального антропофага. Но это уже совсем другая история.

Выгорание

Илья Будрайтскис, политический теоретик, преподаватель Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинки)

«Выгорание» (burnout) стало одним из безусловных эмоциональных императивов нашей эпохи: выгорают офисные сотрудники и фрилансеры, преподаватели и продавцы, профессионалы и волонтеры. Одно из главных отличий выгорания от психических диагнозов прошлого состоит в том, что оно устанавливается субъектом самостоятельно по ряду признаков (Всемирная организация здравоохранения определяет выгорание как «психологический феномен», который не относится к заболеваниям). Усталость, тревога, апатия, невозможность сконцентрироваться, низкая самооценка – каждый из этих симптомов сигнализирует о выгорании, исцеление от которого зависит лишь от усилий самого выгоревшего. Выгорание не является болезнью в классическом понимании этого слова, так как не предполагает какой-либо внешней инстанции, способной предложить проверенную стратегию лечения, – выгорание начинается и заканчивается на самом субъекте. Соответственно, на том месте, где должна находиться некая общая теория выгорания, есть лишь набор эмпирически устанавливаемых признаков и бесконечное множество личных историй, пространство обмена которыми во многом и воспроизводит дискурс выгорания.

Вплоть до наступления Нового времени болезни считались наказанием за грехи – то есть карой за нарушение законов Божьих. Но как минимум начиная с эпохи Просвещения в представлениях о человеческом теле воцарился новый, медицинский взгляд, который воспринял болезнь уже как следствие нарушения легкомысленным индивидом неумолимых законов природы: чрезмерное употребление жирного и сладкого, малоподвижный образ жизни, вредные привычки и тому подобное. Таким образом, болезнь стала представляться как результат недостаточной самодисциплины. Выгорание, напротив, оказывается следствием чрезмерной дисциплины, излишнего усердия в следовании законам социального мира. В стремлении отдавать себя работе и одерживать все новые победы в бесконечной конкуренции современный человек в конце концов выгорает, оказываясь жертвой собственной погони за успехом. Вместо заслуженной награды его постигает эмоциональное опустошение и разочарование. Трагизм ситуации состоит именно в том, что такая награда не может быть формальной и внешней, но понимается исключительно как удовлетворение индивида от собственных успехов. Однако переживание этого удовлетворения нередко может осознаваться как слабость и капитуляция перед лицом новых, еще более амбициозных задач. Возникает замкнутый круг: настоящего признания индивид может добиться только от самого себя (а не от других), однако признание у самого себя невозможно, так как в любой конкретной точке опознается как незаслуженное, как попытка уклониться от подлинной борьбы за признание.

Выгорание становится перманентным, хроническим состоянием, которое не может быть преодолено через классическую парадигму лечения – то есть внешнее устранение внутренних причин болезни. Потеря мотивации, связанная с рабочим местом, предполагает, что жертве выгорания стоит сделать перерыв для восстановления «позитивного настроя», эмоциональной вовлеченности и готовности к самосовершенствованию через труд. Кроме того, выгоревшим часто рекомендуют сменить работу – но только затем, чтобы в новых условиях воспроизводить все ту же неизменную модель стремления стать «лучшей версией самого себя». Конкретная форма и сфера занятости уже не имеют самостоятельного значения, но лишь создают более-менее случайное пространство для проявления индивидуальной креативной энергии. Все успехи, которых достигает работник, уже никак не соотносятся с целями самой работы, но служат его собственной цели (то есть так называемой самореализации, раскрытию потенциала и тому подобному), которой надлежит оставаться вечно недостижимым объектом желания.

Вообще, само понятие «выгорание» указывает на особое отношение к работе – это не просто труд, отчужденный в рабочем времени, или одна из сторон личности, которая монетизируется на рынке. Работа, выполняемая современным индивидом, – это прежде всего внутренняя работа, бесконечное самовоспитание и стремление к признанию у самого себя. Поэтому любая остановка в такой работе равносильна поражению: необходимо все время оставаться включенным в рабочий процесс, который полностью поглощает сознание. В свою очередь, в «работу» превращаются все проявления жизни, включая «отношения с партнером» (которые, разумеется, также могут привести к выгоранию).

Бесчисленное множество разбросанных в интернете «историй выгорания» воспроизводит похожие друг на друга алгоритмы подобного самовоспитания. Борьба с выгоранием, вызванным работой, сама по себе превращается в тяжелый и не всегда благодарный труд. В своем блоге на habr.ru Мария описывает долгую историю собственных отношений с выгоранием: моменты воодушевления от «крутых результатов» или «здоровых отношений» в ее жизни постоянно чередовались с состояниями апатии и презрения к себе. Тем не менее «с каждым новым выгоранием и выходом из него становилось понятнее, как это работает. Где причина и какое следствие. И что с этим делать». Вывод личной истории Марии, которым она с радостью готова поделиться с другими:

Все, что происходит со мной, – следствие моего выбора. Внешние обстоятельства можно обойти или обыграть, совершая активные действия по своему выбору, двигаясь в выбранном направлении… Умею учиться на ошибках, видеть во всем светлую сторону, переворачивать любую безвыходную ситуацию так, что у нее появляется выход и даже какие-то бонусы вываливаются [29].

Ровно той же успешной стратегии, которая привела к полной победе над выгоранием, придерживался и автор корпоративного «Тинькофф-журнала»:

Выгорал. В 2020 году летом решил проблему, но далеко не сразу… Самоизоляция позволила почувствовать себя человеком. Я тот еще интроверт, но софт-скиллы развиты… Ошибка совершена, уроки извлечены, такого больше не допускаю [30].

Таким образом, императивом становится непрерывное действие, приобретающее механический характер. Остановка в действии могла бы создать возможность для рефлексии, но именно так поступать мораль «общества достижений» строго запрещает. Вместо этого, чтобы избежать острого переживания вины из-за собственной праздности, современный человек продолжает действовать до полного физического изнеможения – ведь любое действие лучше, чем бездействие. Так, свидетельства выгоревших изобилуют печальными описаниями часов и дней, проведенных за чтением социальных сетей или раскладыванием пасьянса. «Даже йога, которую я так любила, начала ассоциироваться не с расслаблением и восстановлением, а со спешкой, – рассказывает свою историю выгорания Катерина. – Утром я спешила на занятия йогой, потом на работу, потом снова в зал» [31].

Эта абсолютная вовлеченность поддерживается благодаря внутреннему «огню», интенсивность которого должна полностью совпадать с динамикой окружающей действительности. Обнаружив разрыв между окружающей жизнью и своим эмоциональным состоянием, мы перестаем быть «позитивными» и начинаем стремительно выгорать. Таким образом, по большому счету к выгоранию приводят не конкретные условия труда, но утрата внутренней способности им соответствовать.

Когда начинается выгорание

В своей известной работе «Общество выгорания» («Burnout society») философ Бюнг-Чул Хан утверждает, что на смену «дисциплинарному обществу» XX века (с его внешним контролем, безопасностью и превентивной защитой от другого) пришло «общество достижений», в котором внешние границы превратились во внутренние [32]. Из объектов подчинения люди превращаются в субъекты достижений, главный вопрос для которых звучит уже не как «Дозволено ли мне?», но «Способен ли я?». Это означает, что никаких объективных границ на пути к осуществлению наших желаний больше не существует, и если они все же не осуществились, в этом следует винить исключительно самих себя. Суд как ключевая инстанция власти превращается из внешнего органа во внутренний и выносит суровый приговор, легко трансформирующий «все возможно» в «ничего не возможно». Так главная добродетель общества достижений – «способность быть способным» – превращается в хроническую «неспособность быть способным».

Если дисциплинарное общество порождало нарушителей границ, безумцев и преступников, то общество достижений производит неудачников. Однако вне зависимости от того, продолжает ли в нем гореть внутренний «огонь», человек «общества достижений» обречен на полный суверенитет собственной жизни. Следствием отсутствия внешнего господина становится интериоризация господской позиции, а значит – бесконечная и беспощадная самоэксплуатация. Такое экзистенциальное мучительное переживание бремени «хозяина своей судьбы» соответствует изменившемуся характеру труда в постфордистскую эпоху с ее прекарными (незащищенными и временными) рабочими местами и отказом государств от политики социальной ответственности.

Эпоха «позднего капитализма», в котором сам капитал окончательно превращается в невидимую сущность, достигая качества абсолютной абстракции, полностью соответствует эмоциональному режиму «общества достижений», где принуждение осуществляется исключительно изнутри субъекта [33]. Отношения между социальными условиями и миром индивидуальных эмоций всегда остаются амбивалентными и взаимозависимыми. Например, историк Йоахим Радкау показал, как на рубеже XIX−XX веков западные общества стремительно захватил дискурс «нервозности», связанный с быстрой урбанизацией и развитием промышленности. Брошенный в новую реальность большого города и безличных социальных отношений человек переживал одиночество и тревогу. Эта ситуация, как показывает Радкау, обернулась настоящей эпидемией «нервных болезней», породившей широкую инфраструктуру санаториев и медицинских практик, направленных на то, чтобы «укрепить нервы», приучив пациента к строгой дисциплине своих эмоциональных проявлений перед лицом внешних вызовов. Нервозность опознавалась не только как индивидуальный опыт, но также как «состояние нации» [34]. Ослабленным коллективным «нервам» (проявлением которых были декадентская культура и дефицит политической решимости) требовалась закалка в виде империализма и воинственного национализма, атмосфера которого во многом привела к началу Первой мировой войны. Позже, с развитием фордистского капитализма, на смену «нервам» приходит «стресс» [35] – постоянное перенапряжение от однообразного индустриального труда.

Термин «выгорание» распространяется с начала 1970-х в прямой связи с кризисом послевоенного «дисциплинарного» капитализма и социального государства. Согласно тогдашним наблюдениям психологов, выгоранию (то есть «эмоциональному опустошению» и «демотивации») были подвержены прежде всего люди, занятые в публичном секторе, – врачи, учителя, полицейские, социальные работники. Для того чтобы восстановить индивидуальную эмоциональную вовлеченность, рекомендовался рост гибкости условий труда: частая смена обязанностей, большее разнообразие взаимодействий, рост мобильности и физической активности. Рецидивам выгорания противостояла идея искоренения рутины и предсказуемости – то есть ровно та неолиберальная социальная модель, которая к началу 1980-х приходит на смену эпохе «государства всеобщего благосостояния».

Спустя несколько десятилетий то, что было лекарством от выгорания, превратилось в его условие: сегодня выгорают именно от ненормированного рабочего дня, постоянного переключения задач и даже от безвозмездного «активизма» или личных отношений. Например, один из последних опросов Gallup показал, что 28 % работающих американцев часто или постоянно испытывают выгорание [36]. Показательно, что популярная психология не только выделяет в качестве причины эпидемии выгорания исчезновение границы между работой и отдыхом, но и видит прямую связь «эмоционального выгорания» в семье с рабочим местом. Так, российский сайт vc.ru рассказывает поучительную историю IT-предпринимателя Дмитрия, который выгорел на ниве своего бизнеса. Опытный психолог, однако, быстро обнаружил, что Дмитрий переживает также семейный кризис, уклоняясь от домашних обязанностей и секса с женой. Стратегия преодоления выгорания, предложенная Дмитрию, состояла в том, что он должен вернуть «эмоциональный долг» семье, освобождение от которого приведет к росту эмоциональной вовлеченности в своей компании [37].

Общество виновных

Критически оценивая распространение понятия «выгорания», психолог Говард Каргер обращал внимание на то, что оно фактически подменило собой марксистскую категорию «отчуждения» [38]. Отчуждение означает прежде всего отделение субъекта от его способности к труду, приобретающей в рыночном обществе характер самостоятельной сущности и превращающейся в товар. Таким образом, человек оказывается противопоставленным сам себе, и отпечаток этого конфликта пронизывает психологическую атмосферу капитализма. Марксисты полагают, что люди, осознав опасность утраты собственной личности, должны прийти к политическим выводам о необходимости борьбы с капиталистическим порядком, дегуманизирующим все сферы жизни в обществе. Напротив, выгорание представляет как бы перевернутую модель теории отчуждения, предлагая взять вину за разрыв между человеком и его трудовой деятельностью на самого субъекта. Объективный (в рамках данного общества) конфликт с миром превращается в субъективный, где главной проблемой становится неспособность отдельного человека слиться с действительностью, открывающей перед ним безграничные возможности для самореализации.

В этом смысле выгорание лучше всего объясняется известным тезисом Вальтера Беньямина о капитализме как об уникальном религиозном культе, наделяющем виной, а не обещающем ее искупление [39]. Современная капиталистическая религия предоставляет индивиду полную свободу и не налагает на него никаких запретов, кроме одного, самого главного: возлагать вину за собственные неудачи на внешние обстоятельства. Отказываясь признавать себя жертвой общества, человек превращает в жертву себя самого, а свою жизнь – в перманентное добровольное жертвоприношение. И похоже, что беспощадный внутренний суд, постоянно обрекающий нас на все новые эксцессы выгорания, прекратит свое существование ровно в тот момент, когда вынесет первый и последний оправдательный приговор.

Газлайтинг

Ольга Страховская, журналистка, шеф-редактор The Blueprint

– Как бы я хотел проникнуть в твой мозг, чтобы понять, зачем ты совершаешь все эти безумные поступки!

– Грегори, ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?

– Я стараюсь об этом не думать!

Грегори, лощеный мужчина в исполнении Шарля Буайе, раздосадован и возмущен; его жена Пола, которую играет звезда только вышедшей «Касабланки» Ингрид Бергман, – в ужасе и смятении. Супруг обвиняет ее во всех тяжких: мол, она не в себе и ей мерещится черт-те что. «Я так и вижу, как ты стоишь и говоришь: „Посмотри на это письмо“. Но ты смотрела в пустоту. В твоих руках ничего не было!»

Это сцена [40] из «Газового света» Джорджа Кьюкора – психологического триллера, в котором наследница убитой при ограблении оперной примы попадает в руки преступника и манипулятора. Быстрый бурный роман – и вот он уже легально входит в дом, где (осторожно, спойлер!) когда-то так и не нашел заветные драгоценности. Поиски возобновляются; правда, теперь придется заодно свести жену с ума, заметая следы. Потому что лучшая защита, как известно, – это нападение.

Фильм Кьюкора, сейчас голливудская классика, вышел в 1944-м – с оглушительным успехом. Роль женщины на грани нервного срыва принесла Бергман ее первый «Оскар», без номинации не остался и Буайе; всего «Газовый свет» получил 2 оскаровские статуэтки и 5 номинаций, включая награду за лучший фильм года и лучший сценарий. Будь он снят в наши дни, в начальных титрах, вероятно, стоял бы дисклеймер «Осторожно, триггеры»: он насквозь пропитан, как сейчас бы сказали, токсичностью [41], точнее, ее разновидностью – «газлайтингом». Но несчастная Пола, у которой чем дальше, тем больше уходит земля из-под ног, про газлайтинг еще ничего не знает: термин изобретут только по следам фильма, в конце 1960-х.

Оригинальное название фильма – «Gaslight» – прямо указывает на важный сюжетный ход: каждый раз, когда Грегори рыщет в поисках драгоценностей на чердаке и зажигает там газовый свет, в остальных комнатах он тускнеет. Но об этом значении, кажется, уже мало кто помнит (как и о газовых фонарях), а само слово к 2021 году окончательно перешло из арсенала киноманов в область поп-психологии. «Газлайтинг – форма психологического насилия и социального паразитизма, главная задача которого – заставить человека мучиться и сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности через постоянные обесценивающие [42] шутки, обвинения и запугивания», – пишет русскоязычная «Википедия», заменившая нам почти все словари и энциклопедии.

Строго говоря, это термин не из профессионального лексикона психологов и психиатров и уж тем более не диагноз. Американская ассоциация психологов оговаривается [43], что это сленг, который, впрочем, встречается и в научных публикациях – в частности, об антисоциальном расстройстве личности, которое в медицинском руководстве для психиатров DSM-5 связывают с социопатией и психопатией. Но ведь не может быть на свете столько же социопатов, сколько газлайтеров? Потому что, судя по миллионам комментариев к статьям, постам на форумах и в соцсетях, с газлайтингом сталкивался если не каждый первый, так каждый второй.

«Вот только из моих примеров: „Я этого не говорил“, „Ты меня не так поняла“, „Я тогда был бухой“, „Это была шутка“, „Ты слишком бурно реагируешь, это всего лишь слова, не принимай все близко к сердцу“», – пишет пользователь с ником Alfia под статьей Wonderzine «Газлайтинг: зачем мужчины внушают женщинам, что они не в себе» [44], опубликованной в 2017 году.

Этот текст с тех пор прочитали почти 400 тысяч человек – а в момент его публикации бурные дискуссии вызвал не только сам термин (Wonderzine был одним из первых, кто вводил в медийное поле новые понятия, не имевшие емких аналогов в русском языке, вроде «виктимблейминга» и «абьюза» [45]), но и гендерная постановка вопроса в заголовке. Читатели замечали, что газлайтят не только мужчины, но и женщины (да и небинарные персоны наверняка тоже).

«Наконец-то разобралась в терминах. Несмотря на то что с газлайтингом сталкивалась как на работе, так и в отношениях, но названия не знала. Считала таких персонажей мудаками», – писала в комментариях к статье Wonderzine пользовательница с ником Настасья Филипповна. «Сам недавно был подвержен этому со стороны женщины. <…> Пытался донести ей свою точку зрения, но как будто она была в параллельной вселенной. Выходила на спор и все представляла в своем видении. Думал, что схожу с ума. Помог разрыв отношений», – вторил в комментариях Эдуард.

За последние несколько лет материалы о газлайтинге выпустили чуть ли не все русскоязычные медиа, включая Cosmo, Glamour, Tatler, «РБК Стиль», BBC, VC.ru, Forbes и даже «7 дней». На наглядных примерах они показывают, как работает эта тактика, – через отрицание фактов («Что ты сочиняешь»), обесценивание эмоций («Да расслабься», «Не начинай»), высмеивание («Ой, Танечка у нас такая ревнивая») и сомнения в психическом здоровье («Ты последнее время очень нервная», «Может, тебе таблеточек попить?»). Опубликованы даже подробные чеклисты – по каким признакам вычислить газлайтера. Так, украинская «Лиза» пишет [46], что дело плохо, если:

● тебя заставляют сомневаться в собственных воспоминаниях;

● вынуждают подвергнуть сомнению собственную адекватность или подвергают ее самостоятельно;

● тебя преподносят как глупого, психически и интеллектуально несостоятельного человека;

● [подчеркивают твою] мнимую некомпетентность («Ты была маленькой», «Все вы, женщины, что не увидите, то додумаете») по одному из признаков: гендерному или возрастному, например;

● важные для тебя факты или чувства отрицают;

● ты чувствуешь себя угнетенной во взаимоотношениях, слабой, глупой.

Казалось бы, медиа и соцсети сделали все, чтобы мы могли распознать газлайтинг с первого взгляда. Но разве что со стороны – потому что отследить его изнутри (и, главное, поверить, что это происходит с вами) не так-то просто. «Жертва и сама долгое время не может определить то, что с ней происходит, как жестокое обращение. Ее медленно, но верно ломает собственный партнер», – объясняет The Reminder в статье «10 признаков морального насилия» [47].

Я отчетливо помню, как переживала газлайтинг сама, когда уже была главным редактором Wonderzine – и, казалось, знала теорию психологического насилия назубок. Тогда у меня был абьюзивный партнер, склонный к вспышкам агрессии. Я упорно не хотела признавать, что это «то самое», – к тому же на словах он был за все хорошее и против всего плохого. «Спровоцировать» его могло что угодно: неудобное мнение, «неправильно» загруженная посудомойка, слишком долгие сборы. В ответ на все мои попытки себя отстоять я слышала: «Ты вообще ни в чем не разбираешься», «Просто посмотри на себя», «Я этого больше терпеть не буду».

Наше расставание прошло по золотому стандарту газлайтинга: швырнув об пол тарелку с «невовремя» заказанным и остывшим к его приходу ужином, он яростно резюмировал, что жизнь со мной была адом (хотя, конечно же, наоборот), – и ушел, хлопнув дверью. Мой следующий бойфренд был полной противоположностью: со всех сторон положительным, невероятно уравновешенным… и эмоционально холодным. Он никогда не обвинял меня прямо, но вел себя так, будто моя потребность в близости и физическом контакте – что-то чрезмерное, излишнее и даже отталкивающее.

Этих двух опытов хватило, чтобы я отправилась к психотерапевту, полагая, что со мной что-то не так и пора научиться контролировать свои чувства. Я действительно подозревала, что испытываю какие-то неадекватные, гипертрофированные, «неправильные» эмоции. Пришлось потратить много времени, сил и денег, чтобы понять и принять, что мой гнев, страх, возмущение, обида и растерянность – не что-то противоестественное, не следствие нарушений психики или детской травмы, а закономерная реакция на жестокость, бесчувственность или необъяснимое отдаление.

Полагаю, что в этом я не одинока. Интернет кишит историями газлайтинга, но пользователи, как правило, описывают ситуации или дают практические советы (встречается даже «Начните газлайтить в ответ! Они этого просто не выносят»). Я пыталась найти в открытом доступе рассказы – или хотя бы упоминания – об эмоциях, которые люди испытывали от столкновений с газлайтингом, во время самих инцидентов и после. Но почти ничего не нашла: возможно, газлайтинг вызывает такое смятение чувств, что распознать и описать их не так-то просто.

Поэтому я попросила своих инстаграм-подписчиков, знакомых с газлайтингом не понаслышке, рассказать мне о своем опыте. Чаще всего в этих историях звучали слова «стыд», «несправедливость», «гнев» и «беспомощность». «Очень жалко было себя, ощущение одиночества и беспомощности, потом стыда тоже, особенно когда верила в то, что истеричка, – написала мне знакомая. – Испытывала вину, что все из-за меня же и надо быть спокойнее. Злилась, конечно, тоже иногда, что это нечестно и несправедливо».

Похожие переживания описывает и мой знакомый, увидевший в открытом твиттере своей девушки посты о чувствах к другому человеку. Он вспоминает, что при первой же попытке обсудить отношения получил в ответ недоумение, раздражение и ложь. «Я был ошеломлен. Ревность сменилась смущением, я начал переживать за собственную адекватность, чувство стыда было трудно выносимым. Я знал, что нечто происходит, но моя партнерша делала вид, что проблема во мне, что я устраиваю истерику на ровном месте и утомляю ее. В конце концов я начал думать, что, возможно, никакого криминала действительно нет и я себя накручиваю». Он начал постоянно проверять твиттер, «чтобы получить осколки информации о том, что происходит на самом деле», но так и не решился на открытую конфронтацию. «Она бросила меня по эсэмэске. Теперь я не доверяю людям, когда чую какой-то подвох».

Можно добавить к этому шквал историй про гостинг – почти что новую норму эпохи дейтинг-приложений и тотального свайпа [48]. Оказав тонну внимания (неважно, в переписке или офлайн), в один день гостеры попросту исчезают без объяснений. А на вопрос, что случилось, могут ответить в духе «Я ничего не обещал, ты сама все придумала». Для такого комбо из гостинга и газлайтинга даже придумали новый термин: гостлайтинг.

«Когда люди гостлайтят, они или полностью обрывают общение, или резко сокращают число встреч, звонков и сообщений. Настолько, что смена динамики в отношениях становится очень заметной, – объясняет журналу Women’s Health психотерапевт и автор книги „Газлайтинг. Как вычислить манипуляторов и эмоциональных абьюзеров“ Стефани Саркис [49]. – А когда вы наконец поднимаете эту тему, надеясь все выяснить, стараются сбить вас с толку». Например, говорят: «Я не пропал» или «Ты сама не писала». Это сильно обескураживает и заставляет сомневаться в себе: что, если мне показалось и я зря наезжаю?

Почему люди так поступают? Откуда берется этот «вкрадчивый семейный террор» (как описывал происходящее в «Газовом свете» кинокритик «Афиши» Денис Горелов в далеком 2007 году [50])? Где проходит грань между инфантилизмом, враньем и насилием?

Газлайтинг – это не просто мухлеж, утверждает соосновательница Йельского центра эмоционального интеллекта и автор книги «Эффект газового света» Робин Стерн, называя этот прием «фоллоу-апом лжи, который пробивает дыру в мировосприятии другого человека» [51]. Семейный психотерапевт Алена Голзицкая объясняет в статье для издания «РБК Стиль», что родиться газлайтером нельзя – но можно перенять эти манипулятивные практики у родителей [52]. «Некоторые родители любят говорить: „Ты придумываешь – не было такого“, „Я этого не говорил и не мог сказать“, „Тебе приснилось“, „Что ты ноешь – ничего ужасного не случилось“».

Моя приятельница вспоминает, что в ее семье неким видом нормы были постоянные наказания, непрошеные оценки, советы и подтрунивания. «Впоследствии я много раз обсуждала неприятные ситуации из детства с моими родственниками, особенно с матерью, и ни разу они не признались в том, что совершали или говорили. Мои чувства, воспоминания, обиды или просто события из жизни обесцениваются, моя личная оценка каких-то событий постоянно подвергается сомнению. А моя реакция на газлайтинг безусловно считывается как агрессия или „тебе показалось“». По ее признанию, она ловит себя на похожих поступках: часто задевает людей шутками, а потом защищается фразами «я же пошутила» и «ты не так понял». «Кажется, мне еще много времени понадобится для того, чтобы переделать себя и изменить тот паттерн поведения, который был знаком, хоть и непонятен, мне с детства».

Принято считать, что цель газлайтеров – подавить партнера, взять его под контроль. Но это совсем не значит, что все они в душе Макиавелли: по моим наблюдениям, большинству из них вообще-то не очень нравится роль злодея. Похоже, они чувствуют себя намного увереннее и даже самодовольнее, ощущая над кем-то власть, – но при этом очень боятся выглядеть плохо в глазах окружающих. Помню, как мой знакомый, явно серийный манипулятор, спросил у меня: «Но ведь я не мудак?» И он выглядел искренне обеспокоенным!

Клинический психолог Ирина Катин-Ярцева подтверждает мои догадки: «Значительная часть людей, которая прибегает к газлайтингу, трудно переносит чувство вины, свою неправоту. Их самооценка может быть очень хрупкой, им страшно думать о своем несовершенстве. При этом они могут искренне верить в свою искаженную реальность, которая годами выстраивалась вокруг болезненных участков опыта так, чтобы их не задеть». По словам Катин-Ярцевой, часто это люди с высокой тревожностью: их картина мира должна соответствовать строгим требованиям, чтобы тревога не сводила их с ума. Психолог уточняет, что лишь небольшая часть газлайтеров – их и называют социопатами – делает это специально и сознательно, «как охотник загоняет жертву в ловушку, наслаждаясь ее страхом и отчаянием».

Впрочем, есть мнение, что проблемой газлайтинга должны заниматься не только психологи, но и социологи, так как корни этого явления – в социальном и гендерном неравенстве и крепкой традиции виктимблейминга [53]. Более того, не стоит забывать, что в последние годы граница между вымыслом и реальностью все больше размывается: в эпоху fake news газлайтинг может доходить до поистине планетарных масштабов. В конце концов, если у власти в самой влиятельной стране мира был президент, не стеснявшийся манипулировать фактами на глазах у телезрителей и всего твиттера, о чем можно вообще говорить? «Когда я смотрю на Трампа, я периодически чувствую себя Ингрид Бергман», – писала в 2016 году колумнистка The New York Times Сьюзан Доминус [54]. Русскоязычные медиа напоминают, что бывший президент США не уникален и в России федеральные каналы тоже могут выдавать очень многие псевдофакты за действительность [55].

Огромный поток информации, противоречивые сообщения в прессе и соцсетях, инфлюенсеры без должной экспертности – вычленять хоть какую-то правду становится все сложнее. Нежданных проблем добавляет и популяризация психотерапевтического дискурса. Чем более «проработанным» становится общество, тем прочнее в наш вокабуляр входят готовые фразы, своего рода шорткаты, словно позаимствованные из корпоративного этикета. Я-сообщения в духе «Я замечаю твои чувства», «У меня нет ресурса об этом говорить» и «Мои границы сейчас были нарушены» призваны упростить коммуникацию и избавить нас от проблем – но, вынесенные из кабинета психотерапевта во «внешний мир» и используемые по поводу и без, начинают мало чем отличаться от пресловутых «Мы вас услышали», «Мы к вам вернемся», «Ваше мнение очень важно для нас».

Подобная полемика делает газлайтинг все более латентным, а столкнувшихся с ним способна повергнуть в еще большее замешательство: ведь у газлайтера тоже есть чувства и личные границы, и в их восприятии и переживании он, скорее всего, искренен. И если человек о них заявляет, разве он не вправе рассчитывать на понимание?

С этой этической проблемой начинают сталкиваться и руководители коллективов – от hr-специалистов консалтинговых компаний до кураторов арт-проектов. Фидбек, как и любая другая профессиональная коммуникация, вынужден становиться все более «экологичным», что безусловно важный шаг для сфер, где принято работать в режиме подвига (а где-то до сих пор и вовсе кричат на людей). В то же время образуются серые зоны. С одной стороны, у сотрудников появилась возможность сказать о своих сложностях и эмоциональных или психологических проблемах работодателю – и быть понятыми. С другой, называя сорванные дедлайны и плохо выполненные задачи своими именами, можно услышать в ответ «Вы обесцениваете проделанную мной работу». В моей практике были случаи, когда журналисты-фрилансеры пропадали или без предупреждения срывали сроки, а затем объясняли это усталостью от темы или отсутствием ресурса. Действительно, проблема нередкая – и далеко не всегда удается понять, правда ли это (и сотруднику нужно дать отсрочку, поддержку или отпуск) или тобой ловко манипулируют.

В этом шатком пространстве эмоционального, для которого нет универсальной шкалы мер, кажется, что последней точкой опоры остаются сухие факты: письменные договоренности, голосовые сообщения, посты в соцсетях. В мире постправды каждый – сам себе фактчекер. Парадокс в том, что, как говорил еще в середине прошлого века британский министр здравоохранения Эньюрин Бивен (чью реплику прославила группа Manic Street Preachers в конце 1990-х [56]): «Это моя правда, расскажите мне свою».

Депрессия

Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик

Русская служба BBC попросила людей с опытом депрессии поделиться своим мнением и выяснила у них, что «Депрессия – это не лень… Это заболевание, которое требует профессионального лечения»; «Меняется химия в голове – одних веществ стало меньше, других стало больше. Вы уже не можете сами себе помочь. Нужно изменить эту химию, обратившись к врачу» [57]. Кристина Бутаева, одна из участниц опроса, признается: «В самом начале было стыдно ныть, неловко себе признаться. Ведь жизнь вокруг продолжается. И хотелось бы сказать: а мне сейчас грустно. Но от тебя настолько ожидают улыбок… Приходится соответствовать, и в этом есть большая дисгармония. Впервые поныть я смогла только у специалиста. Наконец-то смогла сказать: мне плохо, да!»

То, что раньше называлось «у меня горе», «мне грустно», «тяжело на душе» и «тошно жить», постепенно заменяется универсальным выражением «у меня депрессия». В результате массового тренда психологизации, биологизации и медикализации человеческого существования то, что когда-то интерпретировалось в категориях морали, начинает рассматриваться прежде всего как биологические и психологические процессы. Человеческие проблемы превращаются в болезни и психические расстройства, а «мне плохо» превращается в «у меня депрессия».

В том, как депрессия воспринимается обществом, есть две крайности – или два лагеря. Эти два лагеря – неверующих и верующих в депрессию – условно можно назвать морализированным и психологизированным. Первый лагерь попросту отрицает депрессию как самостоятельный феномен, считает ее вымыслом, плодом ленного ума и избалованного нрава. Во втором лагере депрессия существует и признается соматическим заболеванием, обусловленным биохимическими процессами. Столкновение этих двух лагерей можно наблюдать в соцсетях, форумах, блогах – и в других жанрах публичного дискурса. Например, на форуме tjournal.ru, где инициатор треда жалуется на «тотальную депру», можно найти следующие советы: «Просто не грусти))», «Займись делом», «Сходи на Октябрьскую, возьми большой капуч в Лавке», «Моим одноклассницам еще помогло выгодно выйти замуж», «В церкви когда была последний раз?» К этому лагерю принадлежат в основном старшее поколение и люди более традиционных взглядов. Это те, для кого психологизированный мир еще чужд, они не научились размышлять в категориях психологических ярлыков и психиатрических диагнозов и все еще думают в рамках ежовых рукавиц морали. Вероятно, если у них трудности, они не спешат за помощью к психологам, а действительно винят себя в лени и пытаются собраться с духом, идут в церковь и не особо волнуются о дефиците серотонина.

Однако им немедленно отвечают из лагеря противоположного: «Депрессия – это диагностируемая болезнь, и лечится она медикаментозно», «Депрессия – это обычно с серотонином связано», «Ты точно хочешь разобраться в твоей проблеме? Если да, то рекомендую как специалист обратиться к психотерапевту или к психиатру (идеально к двоим). Если это депрессивный эпизод, то можно использовать психотерапию (например, КПТ) или медикаменты».

Для лагеря «морализированных» сам факт того, что кто-то жалуется на депрессию, – уже повод посмеяться [58]. В ответ лагерь «психологизированных» создает мемы, в которых порицает несерьезное отношение к депрессии как наивное и непродвинутое. К примеру, есть мем с изображением ликующего человека и надписью «Когда кто-то сказал „не грусти“ и твоя хроническая депрессия моментально исчезла».

Сторонники «психологизированного» подхода убеждены, что депрессия – это физическая болезнь с биологической основой и психическим расстройством с определенной симптоматикой. «Мне плохо» кажется им сомнительным и абстрактным утверждением. А вот утверждение «У меня депрессия» – то есть у меня что-то физически что-то не так с головой – выглядит вполне веским и конкретным аргументом.

Под биологической основой депрессии обычно подразумевают химический дисбаланс: дефицит нейротрансмиттеров, в частности серотонина. Однако в продвинутой научной психиатрии эта теория считается устаревшей и упрощенной. Рональд Пайс, американский профессор психиатрии, говорит о необходимости разрушить миф о том, что современная психиатрия одобряет эту гипотезу [59]. Он заявляет: «За последние тридцать лет я не слышал, чтобы знающий, хорошо обученный психиатр делал такие нелепые заявления, разве что, возможно, насмехаясь над ними». Пайс утверждает, что депрессия требует куда более сложных и комплексных объяснений, чем нехватка серотонина, которая по сути ничего не объясняет.

Кроме разных оттенков спектра состояния «мне плохо» другими симптомами депрессии как психического расстройства считаются такие физиологические параметры, как слабость, нарушения сна и аппетита. Если ваше «плохо» дополнено этими критериями, у вас диагностируют депрессию. В эти диагностические критерии свято верят как эксперты-медики, так и рядовые граждане, ведь они перечислены в МКБ (Международная статистическая классификация болезней) и DSM (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам). Последнее руководство часто называют «библией» психиатрии – и не только потому, что DSM – настольная книга психиатров, инструкциям из которой полагается неукоснительно следовать. Дело еще в том, что многие описанные в нем психические расстройства и критерии их диагностики были внесены туда не в результате научных исследований, а в результате коллективного решения сообщества психиатров, которые, по мнению критиков DSM, патологизировали значительную часть нормальных человеческих состояний, в том числе грусть. Один из таких критиков – психотерапевт Джеймс Дейвис – опровергает его научность, утверждая, что DSM – продукт культурной, а не научной деятельности, из-за этого он во многом основан на стереотипах [60]. Дейвис сравнивает психиатрическое соглашение, на основании которого создаются диагнозы в DSM, с соглашением богословов, свидетельствующих, что Бог существует, – при этом их соглашение не доказывает, что Бог существует, но лишь демонстрирует, что богословы верят в него.

Сторонники лагеря «морализированных» постепенно присоединяются к более прогрессивному коллективу «психологизированных». Во-первых, диагноз «депрессия» – комфортнее, чем строгая мораль. Раз депрессия – это болезнь и психическое расстройство, то людей нельзя винить за проявление их симптомов: они больные, теперь их полагается не уличать в слабости духа, а жалеть и лечить с помощью специальных таблеток и специально обученных врачей. Диагностированная болезнь также предполагает определенный статус в обществе – человека, к которому нужно относиться с пониманием и поддержкой. Ему нельзя сказать «Соберись, тряпка» и даже «Не грусти». Вы теперь не тряпка, собираться больше не нужно. Само приобретение такого статуса уже терапевтично по отношению к любому «мне плохо». Во-вторых, неверие и отрицание депрессии как болезни порицается как варварство и проявление нетолерантности. Дескать, таким образом неверующие стигматизируют людей, больных депрессией, не распознают серьезность их состояния, перенося вину и ответственность за него на них самих, а это несправедливо, ведь нужно не упрекать самих людей, а винить (и лечить) дисбаланс их химических процессов.

Тенденция к признанию депрессии болезнью – следствие психологизации и медикализации, характерных для современного общества в целом. Страдания и боль, которые человек может испытывать в ходе своей жизни, – в том числе психологические – сводятся к патологиям, которые требуют медицинского лечения и фармакологической нормализации. Философ Филип Рифф, еще в 1960-х годах предупреждавший, что вскоре психология всецело заменит собой мораль, судя по всему, был прав [61]. Разница между уходящим в прошлое дискурсом морали и приходящим ему на смену психологическим не так уж и радикальна. По Риффу, второй – морально деградировавшая версия первого (Рифф – безусловно бумер). Новый «психологический человек», в отличие от олдскульного человека морали, сосредоточен на своем внутреннем мире психологических процессов, он руководствуется не моральными идеалами, а идеалами психологического благополучия. Он понимает слова «депрессия», «травма» и «токсичный», в то время как слова «плохо» и «хорошо» мало о чем ему говорят.

Ментальные страдания (в форме депрессии, травмы и тревожности), с жалобами на которые мы обращаемся к психологу, заменили собой греховность, с жалобами на которую раньше обращались к священнику. Мечта о посмертном рае, где отсутствуют страдания и который нужно заслужить моральным поведением, трансформировалась в мечту о прижизненном рае, где тоже отсутствуют страдания и которого нужно достичь правильно подобранными аффирмациями и антидепрессантами. На смену моральным религиозным авторитетам, вещающим от имени Бога, пришли вещающие от лица научного и псевдонаучного авторитета. Миссионеры психологии обращают неверующих в свою веру. Ведьмы, порицающие религиозные догмы, превратились в заблудших, отрицающих химический дисбаланс.

Условность разделения на два лагеря и их сходство воплощаются в искреннем крике о боли. На форуме сайта psychologies.ru 24-летняя Анастасия делится своей историей шестилетней борьбы с депрессией, и в ее рассказе органично совмещены упования на медиков с упованием на Бога [62]: «Я часто лечусь в стационарах и принимаю антидепрессанты. Я знаю, что моя болезнь на всю жизнь, но я не забываю о возможности достигнуть длительной ремиссии (стабильного хорошего состояния). В это тяжелое время я познакомилась с верующими людьми и начала изучать Библию. Мне придает сил обещание Бога, в котором сказано, что в будущем „Бог отрет всякую слезу с глаз, и смерти уже не будет, ни скорби, ни вопля, ни боли уже не будет. Прежнее прошло“. Я с нетерпением жду этого времени, когда Бог избавит меня и других людей от страданий».

Помимо верующих и неверующих существует еще и третий лагерь, к которому принадлежит и автор этой статьи. Это лагерь тех, кто наблюдает за священной войной. Он потенциально порицаем с обеих сторон, однако одновременно служит возможным местом мирных переговоров и убежищем для раненых представителей воюющих сторон. Этот лагерь не поддерживает консервативных бумеров – это даже не обсуждается: мы рады, что они вовремя собрались с духом, и желаем им удачи в раю. Однако он не может присоединиться ко второму, так как сомневается в резонности тотального сведения человеческого «плохо» к химическому дисбалансу. При этом он не отрицает наличия биологических процессов, в которых закодированы все наши состояния, а также возможности, и иногда даже жизненной необходимости их корректировать – антидепрессантами, алкоголем, психоделиками, сном, котиками или конфетами. Этот третий лагерь – отступнический: он сомневается в директивных проповедях и миссионерской позиции психиатрии, классической и поп-психологии, но созвучен с научной психологией и психиатрией, когда они занимаются исследованиями и не претендуют на конечную и исчерпывающую интерпретацию человека и его состояний.

Среди прочих, к сомневающимся наблюдателям можно причислить социолога Аллана Хорвица и клинициста Джерома Уэйкфилда, которые в книге «Потеря грусти. Как психиатрия превратила обычную скорбь в депрессивное расстройство» [63] напоминают психологическому человеку, что эмоциональные страдания – это зачастую адекватная реакция на жизненные сложности. По мнению Хорвица и Уэйкфилда, нам необходимо противостоять психиатрической патологизации грусти и сведению ее к депрессивному расстройству – ведь только так мы сможем принять болезненную, но важную часть нашей человечности. Другой важный аспект, который озвучивает критическая психология в качестве упрека конвенциональной психологии, касается социальных причин страданий: страдания могут быть обусловлены несправедливым устройством общества, а не внутренними проблемами человека. Сводя депрессию к личной патологии, конвенциональная психология адаптирует человека к несправедливости и таким образом отводит взгляд от реальных социальных проблем, требующих решения.

Можно бесконечно сомневаться, критиковать и переопределять концепт депрессии, но мы никогда не можем исчерпывающе определить, что именно с нами происходит и что должно происходить, как бы точно мы ни описали химические процессы, симптомы, круги ада и типы грехов. Потенциал для интерпретаций наших состояний безграничный – и это страшно. Перед лицом этой безграничности возникает желание свести ее к объяснениям греховностью или дефицитом серотонина, после чего желательно сразу сжечь всех сомневающихся на костре, чтобы не возникало лишнего повода задуматься об этой устрашающей бесконечности.

Да и лагерь наблюдающих не выживет в дезориентирующем хаосе неопределенности. Поэтому, когда совсем прижимает бесконечностью, он скромно присоединяется к одному из тех двух более приспособленных к выживанию лагерей, просит Бога простить его грехи и запивает молитву антидепрессантами.

Инвестировать в отношения

Кристен Годси, этнограф, профессор Пенсильванского университета

Перевод Анны Шур

В электричке [64] по дороге в Филадельфию я часто подслушиваю разговоры. Особенно хорошо слышно пассажиров помоложе, вопящих в свои смартфоны. Меня неизменно поражает, с какой легкостью представители поколений Y и Z делятся самыми интимными подробностями своей личной жизни с десятками сограждан в общественном транспорте. И очень часто в этих подслушанных рассказах об отношениях мелькают слова «вклад» и «инвестиция». «Поверить не могу, что я так вкладывалась в эту дружбу!», «Похоже, мои инвестиции в эти отношения ничего не принесли», «Чтобы это сработало, надо вкладывать больше времени и внимания».

То, как мы сегодня говорим по-английски про отношения, во многом определяется имеющимися в языке товарно-денежными метафорами для любых эмоциональных связей. Мы «тратим время», а не «проводим» его вместе с кем-то, а когда отношения заканчиваются, мы снова оказываемся «на рынке», чтобы найти новые. Но сама идея отношений как инвестиции, как вклада, предполагает, что мы считаем их способом получить некие блага, и не важно, как именно мы эти блага определяем. Американский журнал Psychology Today открыто признает монетизацию наших привязанностей – статья 2018 года так и называется «Как инвестиции в отношения приносят финансовую выгоду» [65]. Доклад британского Фонда психического здоровья под названием «Отношения в XXI веке: забытая основа здоровья и благополучия» [66] также говорит о «вложениях»:

И общество в целом, и отдельные его члены должны как можно скорее начать вкладываться в выстраивание и поддержание здоровых отношений и в устранение препятствий, которые этому мешают.

В американской поп-культуре язык «инвестиций» глубоко проник в дискуссии о том, какие отношения можно считать здоровыми, а какие – нет. Например, в статье 2019 года с популярного сайта Oprah Daily [67] сообщается, что если партнер «ни о чем вас не предупреждает заранее и не замечает, что у вас тоже много дел, значит он недостаточно эмоционально вкладывается [в эти отношения]». Женский журнал Bustle публикует статьи вроде «11 признаков того, что вы вкладываете в отношения больше, чем ваш партнер» [68], то же можно встретить и на сайте Bonobology: «Что, если ваш вклад в отношения больше, чем у партнера?» [69] Во всех описанных случаях инвестиции партнеров рассматривают под лупой – в равной ли степени они вкладываются, одинаково ли расходуют свои эмоциональные ресурсы? Все оказывается взвешенным и подсчитанным, и язык распространился и на ток-шоу, и на таблоиды, и на весь интернет.

Почему мы используем финансовую лексику для описания ценности дружбы и любви? Что это говорит о том, как мы определяем ценность самых важных вещей в жизни? Согласно Оксфордскому словарю английского языка, слово «инвестировать» означает «вкладывать деньги в имущество, чтобы получить выгоду», и появилось оно еще в 1696 году. В 1804 году возникло новое значение: «тратить (деньги или капитал) на предмет, деятельность, проект и т. д., которые могут принести пользу или выгоду самому человеку или обществу, не рассчитывая на прибыль», а к 1837 году понятие стало еще более растяжимым: «посвящать (время, усилия и т. д.) какой-то конкретной цели, ожидая, что она принесет пользу или выгоду».

Во всех описанных случаях в основе лежит идея, что у человека есть определенный объем ограниченных ресурсов (денег, капитала, усилий и т. д.) и он должен продумать стратегию их распределения, понимая, что эти вклады и инвестиции принесут ему хорошее вознаграждение в будущем. «Инвестиция» предполагает, что вы даете что-то в надежде со временем получить что-то большее. В идею вклада всегда встроена идея вознаграждения – что прямо противоречит идеалу бескорыстной и безусловной любви к нашим близким.

Современное употребление слов «вклад» и «инвестиция» для описания отношений подчеркивает, что в нашей излишне коммерциализированной жизни внимание и привязанность стремительно становятся товаром. Понятие «инвестиции» назначает нашим чувствам потребительскую стоимость и обменный курс, и все чаще люди рассматривают любовь и сострадание как товар, которым можно торговать на рынке с ценой, определяемой изменениями спроса и предложения.

Единицу любви, которую можно было бы разделить с другом, нуждающимся в утешении, можно гораздо выгоднее вложить в богатого незнакомца в баре. Единицу близости с нынешним партнером, может быть, стоит инвестировать в поиск будущего любовника с более впечатляющими ресурсами.

Если доводить эту мысль до крайности, то и время в матке, где растет ваш ребенок, может быть выгоднее инвестировать в выращивание чьего-то еще ребенка – за гарантированное вознаграждение. Повышенный спрос на эмоциональные ресурсы создает рынки там, где их раньше не было, и мы все оказываемся вовлечены в мир, где все – вклад и никто ничем не делится, если за это не будет награды.

Возможно, мы все чаще употребляем слова «вклад» и «инвестиция», говоря об отношениях с людьми, потому что пытаемся назначить цену вещам, которые мы обычно воспринимаем как данность. Нет никаких сомнений, что наши связи с друзьями, семьей, коллегами и возлюбленными требуют заботы, и эта забота часто уходит на второй план в бесконечной суете, к которой нас принуждает современный капитализм.

Когда вы день за днем выбиваетесь из сил, чтобы на столе была еда, а счета были оплачены, самые простые проявления доброты или время, которые нужны, чтобы поддерживать отношения с людьми, могут показаться расточительством. В своем докладе об «отношениях в XXI веке» британский Фонд психического здоровья призывает граждан считать здоровые социальные контакты более ценными, чем новая машина или просторная квартира: «Собранный массив данных подтверждает, что качественные отношения могут помочь нам прожить более длинную и счастливую жизнь и снизить количество проблем с психикой. Близкие позитивные отношения могут дать нам чувство принадлежности и цели».

В этом случае финансовые термины используются для того, чтобы дать конкретную цену (продолжительность жизни, здоровая психика, понимание своих целей) отношениям, которыми в повседневной суете часто пренебрегают, и таким образом убедить читателей в том, что нужно быть менее меркантильными.

Но что, если такое внимание к ценности человеческих отношений, наоборот, еще быстрее превратит их в товар? Нужно ли будет платить за чувство принадлежности и целеустремленность? Не рискуем ли мы оказаться в мире, где богатые и власть имущие смогут наслаждаться более здоровым уровнем человеческих отношений, а бедные и социально неадаптированные окажутся в одиночестве и изоляции? Не начнем ли мы в будущем обвинять оказавшихся в одиночестве людей в том, что они просто недостаточно разумно «вложили» свои эмоциональные ресурсы? И хотим ли мы жить в обществе, где лексика финансового рынка продолжает определять то, как мы думаем о наших близких?

Уже сейчас представители молодых поколений все чаще считают детей плохой инвестицией. А женщины все чаще приходят к выводу, что мужчины редко оправдывают вложенные в гетеросексуальные отношения эмоциональные ресурсы; на подруг чаще можно положиться, они надежнее и не столь требовательны – это более выгодная «инвестиция» ограниченного времени.

В 1848 году два знаменитых немца заявили, что капитализм «не оставил между людьми никакой другой связи, кроме корысти, бессердечного „чистогана“» [70]. Продолжая использовать слова «вклад» и «инвестиция», когда мы говорим о самой главной нашей потребности в человеческой близости и сочувствии, мы превращаем красоту и взаимность товарищества в товарно-денежные отношения и приближаем наступление мира, где корысть главенствует не только в общественном пространстве, но и в личном.

Краш

Оксана Мороз, культуролог

«Это вообще личность, от которого ты тащишься, к которому у тебя есть эмоции, симпатия, все остальное» – так объяснила смысл слова «краш» Клава Кока, одна из исполнительниц песни с одноименным названием. Вроде бы объяснение вполне прозрачное – но лишь на первый взгляд. Оно объединяет слишком много чувственных обертонов. Когда люди рассуждают о своих крашах, крашках и крашихах, сетуют или радуются, что в кого-то вкрашились, речь идет о сильном влечении, нежной привязанности или просто приязни, с помощью которой мы выделяем визави из толпы? Очевидно, нюансированные смыслы понятия приходится улавливать по контексту. Такая ситуация оставляет большой зазор для интерпретаций. И одновременно – огромную свободу для обращения со словом.

Тем интереснее изучать, как и когда «краш» встречается в повседневных историях, в поп-культуре и в публикациях СМИ. Подобные исследования понятия и стоящих за ним практик словоупотребления в англоязычной среде наблюдаются довольно давно как в пределах разных научных дисциплин [71], так и в пространстве pop science [72]. Понятие «краш» рассматривается как элемент дискурса чувственности и акт множественного, флюидного описания чувств по поводу других людей. Это попытка символизации переживаний и эмоций, которая в известном смысле спасает говорящего от необходимости оперировать большими и «обязывающими» словами – вроде «любви». Словарь Urban Dictionary, давая определение понятию, демонстрирует эту ситуацию ускользания от самодовлеющих смыслов: «Краш – это человек, который заставляет ваше сердце биться чаще, а вас – трепетать. Отношение к такому человеку невозможно описать одним словом, оно очень многозначно. Это человек, от мыслей о котором невозможно избавиться» [73].

В русскоязычной академии подобные исследования фактически не публикуются, но иногда в медиа можно встретить комментарии ученых относительно «краша». Так, профессор кафедры журналистики и медиакоммуникаций, доктор филологических наук СЗИУ РАНХиГС Олеся Глущенко в интервью университетскому порталу заметила, что этот англицизм – элемент молодежного интернет-жаргона, языковой вариативности, мода на которую может быстро сойти на нет [74]. В ее рассуждениях проглядывает тень теории поколений [75] и стремление к большей, чем у англоязычных коллег, стабильности толкований. По ее словам, «краш» – это альтернатива «общеупотребимым синонимам» (в тексте приведен один более или менее консистентный пример – «влюбленный»); понятие выступает как часть «полуинтернационального» кода, определяющего «своих» и «чужих». «Вкрашиваются» явно не «олды», говорит Глущенко, а те, кто хочет отмежеваться от их языка и выработать свой. Но в том-то и загвоздка: как отмечает сама Глущенко, те, кто сейчас юн, станут когда-нибудь взрослыми, и «вкрашиваться» (или как минимум так означивать свое чувство) станет не комильфо. Мода на слово исчезнет, а затем оно само пропадет из активного лексикона. Экспертка предрекает, что такая судьба постигнет «краш» к 2026 году.

Между тем, слово действительно выглядит маркером «поколения», по крайней мере, эту видимость активно поддерживают те самые «парни и девушки». Причем часто те, которых можно назвать инфлюенсерами, лидерами мнений «молодежи», проводящей много времени онлайн. В соцсетях легко обнаруживается масса вирусных музыкальных видео, в которых краш – центральный сюжет истории. Да, эти продукты – не канонический комментарий к глоссарию. Однако авторы, используя свой социальный капитал, легитимируют определенные практики их кодирования и декодирования [76]. И, таким образом, как будто обещают функциональность слова: если они его используют, следовательно, существует конвенция относительно означаемого/означающего. Соответственно, как минимум в русскоязычной версии интернационального сленга у «краша» есть четкие смыслы, свое четкое место в дискурсе чувственности. Не хочется разочаровывать, но эти мечты об однозначности узуса абсолютно напрасны. Беглый анализ продукции российских молодых инфлюенсеров демонстрирует, что никакой устойчивой договоренности о значении и употреблении тех или иных понятий в этом поле не существует.

Видеоблогерки Саша Айс и Софа Купер 12 июня 2020 года выпустили одноименный клип со следующим текстом [77]:

Мне не спится. Я листаю реки – реки тикток,

Выби-выби-выбираю лайк, подписка и топ

Он не ловит мой вайб, лол, не шарит за стиль.

Мой американ бой – хочу тебя найти.

Этот краш, этот нет, этот милый, этот бред,

Икс, о да, сердцеедка. Не стучись ко мне в директ.

Этот краш, этот нет, этот милый, этот бред,

Иск, о да, сердцеедка. Не стучись ко мне в директ.

Закрываю книги и снова листаю ленту,

Пока ем свой завтрак, я в мыслях летаю где-то.

Снова на экране Пейтон, детка,

Подруги говорят: «Он как конфетка».

На переменах мы висим, снимаем – значит шумим.

Мы дружим – значит летим. Придумали – воплотим.

Пять секунд, и мы забрали топ,

Ставь сердечки, тебе повезет.

Ты дышишь нами – мы как кислород.

Это ОК <…>

Текст песни и образы из клипа обращаются к сторителлингу, механикам взаимодействия и привычкам, характерным для пользователей таких социальных медиа, как YouTube, Instagram, TikTok. Неудивительно, что соответствующие липсинки и видео с использованием трека стали быстро появляться все в том же тиктоке, поддерживающем низовых «мейкеров» [78]. Правда, в самом тексте вряд ли можно найти какое-то внятное и последовательное представление смыслов понятия «краш». Со всей очевидностью можно сказать, что краш – это человек, который нравится лирическим героиням. Однако остается открытым вопрос, о чувстве или переживаниях какой силы они говорят. Краш – это просто милый «бой» или нечто большее? Пусть «краш» и присутствует в активном словаре определенных групп или людей – однако служить ориентиром для понимания мира их чувств (или, как сказал бы антрополог Уильям Редди, для «навигации чувств») это понятие не может.

Не добавляет понимания слову и другое видео – уже от Karina Cold, по собственному признанию, «тиктокерши с аудиторией +700к» [79]. Текст ее песни «Краш», видеоклип на которую вышел 30 мая 2020 года, скорее рассказывает про механику отношений в тиктоке («реки» – множественное число от наименования категории, где находятся наиболее популярные видеоплатформы; лента, лайк, коммент), чем про роль краша в формировании молодежной эмоциональной культуры. Единственная подсказка здесь – это указание на безответность чувств, испытываемых к крашу:

Я отныне твой

Краш, краш, краш, краш, краш,

Может, номер свой

Дашь, дашь, дашь, дашь, дашь.

Что хочу, то получаю

Now, now, now, now.

В твои реки попадаю,

Мои треки залетают.

<…>

Я листаю свою ленту,

Снова попадаешь в рек.

Жду, когда поставишь лайк

И напишешь мне коммент.

Толпы девочек хотят,

Чтобы ты им написал.

Но я одна такая,

По мне даже плачут небеса.

Ты меня за придурка не держи,

Я быстрей 4g раскушу тебя во лжи.

Можешь как угодно делать вид, что не замечаешь,

Мои глазенки видят, как ты по мне таешь.

<…>

Если захочу,

Ты будешь моим.

Тысяча айкью

И фигура как у Ким <…>

Однако чем серьезнее инфлюенсер, тем, видимо, четче необходимо декларировать свои ценности. Если ставшим недавно популярными тиктокерам и инстраграм-блогерам достаточно записать вирусные видео с воспроизводимыми форматами кадра и танца, легко запоминающимся текстом, чтобы получить свою долю паблисити, то звездам с более конвенциональной карьерой приходится транслировать более глубокие истории.

Меньше чем через месяц, 19 июня 2020 года, уже упомянутая Клава Кока (имеющая за плечами контракт с лейблом Black Star Inc., а сейчас выступающая, например, на «Новой волне») вместе с Niletto (участвовавшим в проектах на российском телевидении) также выпустили клип на песню «Краш» [80]. Ее текст был более провокативным:

Ты, ты, ты мне не враг…

Но с тобой не дружу…

Я твой личный маньяк…

Я тебя придушу, я тебя придушу.

Ты мой краш.

Либо я, либо никто – это шантаж.

Я приду одна, я знаю твой этаж,

Покушаюсь на тебя, ведь твой типаж,

Ограниченный тираж.

Да, любовь – боль,

Ведь опасно быть не со мной.

Между нами бой, но…

<…>

Ты, ты будешь со мной,

Без тебя мне не жить,

Я могу убежать,

Ты меня привяжи.

<…>

Ты, ты будешь со мной,

И останешься жив.

Я могу убежать,

Ты меня привяжи

Странно… Ты себя привезла.

Вставай, ха! Я тебя привязал,

Я твой самый близкий boy,

Это ближний Морской бой,

1Б попала, ой!

Ты, ты, ты мне не враг,

Ты любимый мультфильм.

Тебе не убежать,

Моя Эйприл О’Нил.

Сара Коннор, во снах

Я к тебе приходил.

Я твой жидкий металл,

И я тебя растворил.

Строчки вызывают некоторую оторопь – по крайней мере, у тех, кто знаком со статистикой домашнего насилия. Из песни явственно следует, что краш – это объект обожания, с которым невозможны партнерские и минимально равноправные отношения. Напротив, краш – это связь, фантазия о которой причиняет одновременно и боль, и наслаждение от обладания уникальным, неповторимым, желанным в частной системе координат предметом. Краш – всегда про объективацию.

Здесь, конечно, можно оставить место всяческим спекуляциям. Например, таким: даже по упоминаемым культурным героям (персонажам комиксов и мультфильмов «Черепашки-ниндзя», фильма «Терминатор 2: Судный день») и практикам (игра в морской бой) видно, что авторы последней композиции принадлежат к другому российскому «короткому поколению» [81], нежели процитированные ранее тиктокерши. И, следовательно, упакованная в ванильные рифмы и ритмы жестокость ситуации «вкрашивания» – это просто следствие картины мира более старшего поколения, сформировавшегося в других условиях, и менее сейфтистской, чем у совсем молодых тиктокеров. А может быть, эта беспощадность – «русский» флер понятия «краш», локальный оттенок слова, принадлежащего тому самому полуинтернациональному сленгу?

Эти спекуляции, конечно, требуют доказательств. Даже простейший поиск по англоязычным трекам популярных блогеров показывает, что некоторые гипотезы доказать не получится. Так, можно сравнить содержание песни Клавы Коки и Niletto с песней «Crush» [82] ютуберки Тессы Вайолет. Обнаружится, что ее лирическая героиня склонна заниматься интернет-сталкингом краша («I’m a stalker I seen all of your posts»), любит размышлять об исключительных правах на него/нее как объект собственного интереса («I got a fascination with your presentation, making me feel like you’re on my island, you’re my permanent vacation») и сама знает, что местами перегибает палку («it’s true that I’m a little bit intense, right»). В конце концов, еще в 1990-х Дженнифер Пейдж пела «It’s just a little crush (crush). Not like I faint every time we touch. It’s just some little thing (crush). Not like everything I do depends on you», проявляя известное бессердечие в одноименной песне. Так что некоторая беспощадность отношения к крашу может быть совсем не симптомом типично российского сторителлинга.

Скорее это симптом определенной перформативности понятия. Не существует никаких смыслов за пределами акторов, которые используют слово, и тех, кто краш «выражает». Тем не менее, учитывая иногда судорожное желание понимать «молодежный сленг», которое демонстрируют самые разные «взрослые» – от тех, кто делает разные продукты «для молодых», до тех, кто в принципе боится упустить эту аудиторию как дойную корову, – неудивительно, что в рунете можно обнаружить массу толкований. Различаются они в первую очередь степенью знакомства с узусом слова и его производных, интенсивностью этимологических изысканий, социальной позицией автора и его/ее самоироничностью.

Например, в «Яндекс. Кью» есть вопрос на 400+ тысяч интересантов: «Кто такой краш?» [83] Ответ, собравший еще больше просмотров, содержит ссылку на уже упоминавшееся определение Urban Dictionary и резюме: «Краш – это тот, в кого человек влюблен, синоним слова „любимый“, но несколько с другими оттенками, тут скорее речь идет именно про влюбленность, а не любовь». Свои публикации о «молодежном лексиконе» и, конечно же, «краше» есть даже на российском спортивном интернет-портале «Чемпионат» [84] и в онлайн-издании магазина косметики «Л’Этуаль» [85]. Сайт развлекательного телеканала «СТС Love» предлагает пройти тест «Кто твой краш?» [86], а онлайн журнал для девушек ElleGirl – тест «Чей ты краш?» [87]. Алексей Навальный, как человек, заработавший свой публичный капитал на интенсивных интернет-кампаниях и долго ходивший «в блогерах», тоже не остается в стороне. Он пишет: ему, находящемуся в заключении, часто «сообщают в письмах», что «все в тик-токе пишут, что вы краш:))))». И со смешком продолжает: «в тик-токе меня считают не крашем, а чуваком с мема „How do you do, fellow kids“» [88].

И все же стремление обнаружить место «краша» в дискурсе чувственности, вывести его из метамодернистского [89] небытия и продемонстрировать эвристический потенциал понятно. Чувства и так предмет текучий, а говорящим хочется какой-то символической стабильности. Иначе не получится ни простроить практик культуры согласия [90], ни даже отчетливо выразить свое несогласие с ними. Что же делать? Может, поступить так: не имея возможности обнаружить узус, постараться проанализировать свою речь как совокупность конкретных речевых актов [91], соотнести их с речевыми привычками других и сделать какие-то выводы.

Одна из наиболее бережных попыток такой работы с дискурсом была проделана в выпуске подкаста «НОРМ» под названием «Наши краши» [92]. В нем ведущие и журналистки Настя Курганская и Даша Черкудинова вместе с приглашенной гостьей, кинокритиком Алисой Таежной постарались создать некоторую более или менее конвенциональную типологию крашей – и вывели целую систему.

Есть краши, которые выбираются из числа близко наблюдаемых людей. Это могут быть однокашники, коллеги по работе, в отношении которых действительно возможно чувствовать острую влюбленность. Ее легко реализовать или как минимум проверить на прочность, и потому такие персонажи довольно быстро из крашей переквалифицируются в людей с другими социальными ролями – возлюбленных (или friends with benefts?) или просто приятелей. Гораздо интереснее для анализа так называемые селебрити-краши: те люди из числа звезд, за которыми в силу жизни в популярной культуре можно безопасно наблюдать, но кто абсолютно недосягаем. Мы «вкрашиваемся» в их образы, а часто даже – в некий паттерн, который эти образы репрезентирует. Например, могут резко нравиться образы «деструктивного, но обаятельного чувака» (доктор Росс из сериала «Скорая помощь», Григорий Ганжа из советского телефильма «Большая перемена») или мужчины с «big dick energy» (ну и с иными гендерными аналогами такой харизмы, если они существуют).

Селебрити-краши могут быть любыми, даже «анималистичными» – в подкасте в качестве таких крашей фигурируют пес Бродяга из диснеевского мультфильма «Леди и Бродяга» или пудель Красавчик (Арамис) из мультфильма «Пес в сапогах» студии «Союзмультфильм». Вывод, к которому приходят участницы подкаста, в общем, прост: селебрити-краш – это тот, чья харизма нас привлекает. А если покопаться еще глубже – тот или та, чьи ценности, репрезентируемые в образах, поступках, кажутся нам близкими. Поэтому за чувственным влечением к крашу может стоять не только увлеченность внешностью другого, но и интеллектом, специфическим чувством порядочности и т. д. Тогда краш – этот тот, с чьим вайбом ты хочешь резонировать или реально совпадаешь. Или, говоря более конвенциональным языком, кто привлекателен потому, что хотя бы в какой-то мере соответствует твоим переживаниям.

Тут хочется добавить, что на фоне возникновения своего рода диффузных моделей гендерных ролей, избегающих бинарности маскулинного и феминного, возникает – по крайней мере, в каких-то сегментах популярной культуры – концепт «герл-краша» [93]. Обычно им описывают женщин-селебрити, привлекающих тех, кто ищет «сильные», феминистские ролевые модели. Например, Екатерину Михайловну Шульман называют своим крашем люди самых разных полов/гендеров/предпочтений, воздерживаясь при этом от каких-либо сексуализированных измышлений. Получается, что точкой сборки крашей и соответствующей эмоциональной культуры сегодня становится не «ультимативная» маскулинность или феминность, но фьюжн из разных характеристик.

Безусловно, аналитика ведущих подкаста «НОРМ» не претендует на какую-либо завершенность. Да и вообще – это не вполне аналитика, скорее фиксация собственного опыта обращения с «крашем» как тем самым инструментом навигации в мире чувств. И она, как я думаю, удачна. Не стараясь минимизировать текучесть мира чувств, она, напротив, ее высвечивает. И показывает, что часто множественные, не зацементированные в однозначных означаемых и означающих слова гораздо лучше передают текущую эмоциональную культуру. Тем, кто хочет ее однозначности, пожалуй, эта книга особенно пригодится. Не обязательно для того, чтобы освоить ее заведомо новый и пока модный язык. Но для того, чтобы обрести больший потенциал эмпатии как минимум к тем, кто на этом языке разговаривает. А принципиально – и вообще ко всему многообразию эмоциональных культур. Все-таки нельзя не признать: «краш» добавляет обертонов в переживания отношений между людьми.

Личностный рост

Наталья Савельева, социолог, публицист

Весной 2020 года все было вроде не так плохо: больше времени, внезапно освобожденного пандемией и локдауном, – больше возможностей для личностного роста. Печь хлеб, слушать онлайн-курсы, посещать всевозможные мероприятия в зуме, наконец, прочитать ту самую книгу, которая так долго ждала своего часа на полке. Спать ложиться не поздно, по утрам йога, днем – здоровые обеды, приготовленные собственными руками. Спрос на образовательные онлайн-курсы в первой половине мая 2020 года вырос в 2,5 раза по сравнению с 2019 годом [94], а «больше половины россиян в период пандемии занимались саморазвитием», – говорит нам заголовок одной из статей. Из 2,5 тысячи работников и соискателей российских компаний, опрошенных Headhunter в июне 2020 года, 57 % «занимались саморазвитием и расширением своего кругозора в период ограничительных карантинных мер, введенных из-за пандемии коронавируса», и делали они это «с целью личностного роста». Как только в настоящем появилось немного времени, оно моментально было инвестировано в будущее. Пока не стало понятно, что будущее не торопится наступить. Одна из моих подруг говорит:

Когда начался первый локдаун в России, я подумала: как круто, будет время поучиться. Купила три образовательных курса онлайн. Но чем дольше шла пандемия и все закрывалось, нарастали панические настроения, тем меньше хотелось учиться. Оказалось, онлайн-обучение – это совсем не то. Работы не было почти год. На мой взгляд – это деградация.

Произошедшее в пандемию можно описать понятием Джорджо Агамбена [95] кайрос – «время, поставленное на паузу», то есть время, которое движется к своему концу. Настоящая жизнь закончилась до того, как это время началось, и она начнется опять, когда оно закончится. Это время без изменений, прогресса, событий – и развития. Первый год пандемии во многом стал таким временем: жизнь приостановилась в ожидании конца, а многие испытали беспокойство не только из-за того, что внезапно будущее оказалось слишком туманным, а настоящее – беспокойным и скучным. Первоначальный план привилегированных горожан – немного замедлиться и, наконец, насладиться жизнью – провалился, и время, которое они собирались с пользой потратить на «личностный рост» и познание себя, сменилось ощущением тотальной деградации. Оказалось, что «рост» был неразрывно связан с дорогостоящим образом жизни, который давал ощущение отличия от всех тех «лузеров», просиживающих штаны на диване перед телевизором: с потреблением, проектами, путешествиями, развлечениями, тренингами, встречами с новыми людьми. Когда жизнь остановилась, «рост» – одна из важнейших частей идентичности и новый способ проводить социальные различия – остановился тоже. Ведь самый важный критерий роста мы заимствовали из физики: разнообразие, помноженное на скорость, плюс коэффициент движения относительно «других». Чем больше всего нового и полезного мы можем уложить в единицу времени, тем быстрее идет наш личностный рост, и особенно здорово, когда мы растем быстрее, чем другие. Ведь сейчас каждый знает, что в будущее попадут не все.

1

С личностным ростом все просто: ты или развиваешься, или деградируешь. Третьего не дано. Даже остановка – это шаг назад. Ты как будто бы плывешь против течения или идешь вверх по движущейся вниз ленте эскалатора: стоит остановиться, и ты останешься позади самого себя минуту назад. В одном из закрытых фейсбук-сообществ спрашивают: «Что такое деградация?» «Когда перестаешь интересоваться чем-то новым, и не просто интересоваться, а открещиваешься даже от того, что могло бы быть полезно тебе или окружающим, или если новые знания сами идут в руки», – отвечает один из участников дискуссии. Вы начинаете деградировать в тот момент, когда перестаете расти.

Нам часто говорят, что развитие нужно оценивать не сравнивая себя с другими, а сравнивая себя с собой. Однако реальный мир функционирует согласно правилу движущегося эскалатора: вы чувствуете, что «не растете», когда оглядываетесь по сторонам и видите, как все живут на полную катушку и достигают. Одна из участниц закрытой фейсбук-группы сокрушается:

Кажется, что весь мир легко преодолевает трудности, всего достигает, зарабатывает миллионы одной рукой и постоянно саморазвивается. Или я просто инстаграма насмотрелась?

Соответственно, ощущение, что с вами что-то не так, возникает из чувства рассинхронизации с «постоянно саморазвивающимся» миром. Вернее, с миром, который, как вам кажется, постоянно саморазвивается. Тренинги личностного роста учат нас, что синхронность важна и для сохранения личных отношений: если вы развиваетесь, а ваш партнер «стоит на месте», то у вашей пары нет будущего. Буквально: вы на эскалаторе уедете вперед, в будущее, а ваш партнер останется там, в прошлом. Поэтому партнеру тоже нужно «расти» – вместе с вами. То есть ему (или ей) тоже нужно на тренинг.

«Отсутствие личностного роста» стало частью критики, которую мы предъявляем нашим партнерам, реальным или потенциальным. Если ваш партнер «не растет», а тем более мешает расти вам – это проблема. «Что делать, если муж тянет вас вниз?», «8 признаков того, что партнер мешает вам развиваться», – услужливо предлагает гугл в помощь. Если вам что-то не нравится в партнере, то скорее всего – это то, что он не «растет». Пользователи форума woman.ru пишут:

У меня хороший добрый парень, но он совсем не к чему не стремится. Ему почти 27, а у него только небольшой доход на удаленной работе. В его года у многих парней уже машины, квартиры и семьи с детьми. <…> Как мужчине не хочется купить авто, чтобы сделать свою жизнь комфортней и вырасти в глазах окружающих людей. Я не понимаю. А я хочу рядом успешного состоятельного мужчину, хочу детей. Я его люблю, но не знаю как мне быть.

Привет мне 24 я парень. Работаю, учусь занимаюсь проф. Спортом. У меня есть девушка, живем вместе, встречаемся уже много лет еще со школы. Создавать семью и выходить замуж она не хочет. Говорит, что еще рано. В принципе я и не спешу. Но я столкнулся с такой проблемой которая меня реально тревожит. Она не хочет ни как развиваться… Раньше она была спортивной девочкой с соблазнительными формами и так далее. А сейчас простите но она набрала столько лишних кг, что меня это напрягает… Просьбы заняться собой (фитнес например) заканчиваются истериками «Ты меня не любишь» «Я такая какая есть, найди другую» <…> К сожалению в бытовом плане она тоже 0, пока я на работе она гоняет по встречам со своими подружками. Мои искренние убеждения, что человек кузнец своего счастья, здоровья, красоты. И чтобы быть успешным нужно работать над собой. Дорогие женщины, девушки подскажите как про стимулировать ее к росту и саморазвитию. Мне нужна сильная девушка, будущая мать моих детей, а не прожигательница жизни.

Если у вас есть претензии к партнеру, вы вполне можете использовать язык «личностного роста» для того, чтобы их выразить. Даже если эти претензии совсем про другое. Одна из участниц форума lady.mail.ru жалуется:

Живем вместе 3 года. и тут он заявляет – я деградирую. как личность. о себе – работаю бухгалтером, через несколько месяцев перехожу на главного. на работе меня ценят. занимаюсь пилатесом для поддержания тонуса. хожу в театр, кино, с друзьями общаюсь (и с парнями и с девчонками). интересуюсь психологией. приятная внешность. на него никогда не давлю, полная свобода во всем. че не так? ну иногда могу посмотреть тупую комедию или попсу послушать. иногда! но вообще люблю качественную музыку и фильмы. но оказывается то что я могу смотреть тупой сериал – это значит деградация. что, это правда так?

Ваша девушка не хочет худеть? Она просто не хочет развиваться. Ваш парень не хочет зарабатывать больше денег? Он просто не хочет развиваться. Вы хотите уйти от вашего партнера? Это потому, что он или она не хочет развиваться. «Личностный рост» стал универсальным орудием в личных ссорах и конфликтах, которое успешно превращает любые претензии из «я хочу, чтобы ты», «ты мне надоел(а)», «сделай» и «дай» в «ты не хочешь развиваться, нам, кажется, с тобой не по пути».

2

Часто нарративы о кризисе опираются на идею, согласно которой сложные ситуации проявляют суть вещей: «друг познается в беде», «беленькими нас все любят» и т. п. Возможно, поэтому пандемия была воспринята с таким восторгом некоторыми коучами и бизнес-гуру. Когда, если не сейчас, ведь сама жизнь заставляет нас «выйти за пределы зоны комфорта», «вылезти из болота», то есть пусть и принудительно, но начать «расти». Статья на сайте тренингового центра Innova Project [96] объясняет дух времени так:

Как известно, китайский иероглиф, означающий кризис, одновременно обозначает и развитие [97]. Во времена более или менее спокойные, мы можем жить на неком среднем уровне энергии и способностей. Этого среднего уровня хватает для жизнеобеспечения и нормального существования. Нет особых вызовов для нашей психики, и нам в голову не приходит, что мы можем по-другому реализовывать себя в этой жизни.

Но сейчас время кризиса. И средний уровень проявленности нас не спасет. Внутренние системы должны работать на максимуме активности и отдачи. <…>

Вы хотели прожить жизнь крепким середнячком? Уже не получится, только суперуспешным и решительным победителем предстоит вам быть в этой жизни. Коронавирус выводит вас на новый уровень – высший уровень ваших возможностей.

В инстаграме одного из лидеров сообщества «Бизнес-молодость» подобные рассуждения стали появляться уже в конце февраля 2020 года. Петр Осипов, ведущий тренингов личностного роста, будучи адептом идеи жесткого слома установок, личностных трансформаций («Метаморфозы» – название одного из тренингов БМ) и dream big [98], еще 17 февраля писал: «Если вы в яме, не волнуйтесь. Скоро станет еще хуже, и вы поймете, что это была вершина по сравнению с тем местом, куда вы попадете, если не начнете делать ничего нового». Кризис – это момент истины, который отделит зерна от плевел: кто-то пойдет ко дну, кто-то возвысится, станет сильнее «под давлением сложностей, используя их как ресурс для трансформаций и возможность стать непобедимыми». В посте, который озаглавлен «Эпоха самоизоляции. Зачем с тобой это все происходит», он пишет:

Сейчас многим непросто. Встали бизнесы. Люди перестали покупать, кроме самого необходимого. Сотрудники вышли домой и многие не вернутся обратно. Только за последние дни со мной встретилось несколько друзей, которых буквально трясет от столкновения с новой реальностью и непонимания, что делать дальше.

А я смотрю на них, себя и внутренне улыбаюсь, потому что понимаю: именно сейчас с нами происходит самое лучшее, что только могло произойти – неизбежные перемены.

Нет ничего обманчивее стабильности, и нет ничего надежнее изменений.

«Нужно научиться проходить кризисы. Одних он раздавит. Других поднимет вверх», – пишет Осипов 26 марта 2020 года. Позволить себе не развиваться – то есть деградировать – больше не получится, ведь это привилегия «мирного времени», когда еще оставалось пространство для падения, когда самого дна еще только предстояло достичь (ведь если пространственная метафора для роста – это вперед и вверх, то для деградации – назад и вниз). Но кризис сам отбрасывает вас на дно. Поэтому выбор в пользу личностного роста становится еще более очевидным: или остаться на этом дне, «ниже плинтуса», или использовать силу падения, оттолкнуться ото дна и взлететь вверх. Дай кризису помочь себе построить новую самость! Кризис отрезает пути назад, оставляя только одну возможность для будущего: расти, развиваться, совершенствоваться.

3

Наконец, еще одна метафора, необходимая для понимания природы личностного роста, – это движение и скорость. Личностный рост – это непреодолимое желание, тяга, потребность в изменениях. Эти изменения не всегда могут быть оценены по шкале «лучше»/«хуже», но их однозначно можно разместить на шкале скорости (как количество действий в единицу времени) и движения (как удаления от точки начала). Поэтому когда вам предлагают вернуться в точку начала – в город детства, в квартиру родителей, к прошлым стратегиям и ожиданиям, – вы понимаете, что это конец. Может быть, не полная деградация, но точно откат назад. Что-то, что идет вразрез с принципом личностного роста. Вот как свою проблему формулирует одна из участниц женского форума, спрашивая, кто еще сталкивался с подобными переживаниями и с чем они связаны:

И вдруг мои родители предложили нам обмен – переехать в большую четырехкомнатную квартиру в сталинке, в которой мы с сестрой выросли, отдав моей младшей сестре нашу «двушку». Я очень любила родительский дом, квартира нашего детства была отличная – светлая, просторная, с огромными полукруглыми окнами во всю стену. Было понятно, что это предложение могло бы решить наши жилищные вопросы раз и навсегда. Но почему-то, услышав его, я испытала смертельный – именно смертельный – ужас. Я представила, как перееду туда, где выросла, мой сын будет ходить в ту же школу, что и я, гулять в тех же дворах. Я смогу родить ему братьев или сестер – еще для двоих тут точно хватит места. Но это было так страшно, так жутко и безнадежно – понять, что мой путь закончится там же, где и начался. Что я точно буду знать, что будет со мной через год и через пять, через 10 и через 20 – я буду ходить по тем же улицам, взрослеть, а потом и стареть, любуясь видом в любимом парке по соседству. «Нет, нет, я не готова, – подумала я, – я не готова останавливаться».

Личностный рост – это антитеза стабильности, где стабильность однозначно понимается как болото. Болото, где каждый день происходит одно и то же, где все предсказуемое, где будущее будет таким же, как настоящее и, еще хуже, как прошлое. Останавливаться нельзя: достигнув чего-то, нужно сразу идти дальше. Вот как комментируют этот вопрос другие участники блога:

У меня пока не очень длинная история, мне 25 и я сменила страну и 6 городов (3 в одной стране, и 3 в другой) для меня никак не представляется возможным вернуться туда откуда начинала. Это было бы не шагом а целой дорогой назад. Вот сейчас хочется если не физически двигаться, но в профессиональной сфере. Мне кажется, мне никогда не будет «достаточно» того что я делаю как и где живу. Но не в смысле что я этим не довольна, а в смысле что всегда есть куда идти и стремится.

Мне определенности хочется только в самосознании, что я это я, а ни чьи-то ожидания и навязанные сценарии, и чего я хочу. А во всем остальном хочется двигаться хоть куда-то. Путешествиями, улучшениями, сменами обстановок, работ, окружения, хобби.

Я отчетливо помню, когда впервые ощутила это чувство тоски – лет в 5, когда достроила дом для игры в дочки матери и игра сразу же потеряла смысл)).

«Зачем останавливаться, если это делает вас живой?» – спрашивает автора поста еще одна участница. Здесь противопоставление «рост/деградация» достигает своего предела. Личностный рост – это постоянное движение вперед, в будущее, дальше от прошлого. Главным показателем этого движения является изменение: смена мест работы, переезды, новые интересы, навыки, знания, знакомые, партнеры; день, построенный вокруг разных «активностей», недели и месяцы, занятые чем-то «развивающим» – тренингами, курсами повышения квалификации, интересными хобби, изучением новых языков и т. п. Однако тень сомнения падает и на эту идеалистическую картину: может быть, эта тяга к изменениям – не просто реализация нашей доброй воли (или неспособности остановиться), а необходимость, нужда, ставшая добродетелью в мире коротких контрактов, экономических кризисов и общей социальной нестабильности. Но благодаря «личностному росту» мы можем сами себе ответить: да нет, конечно, изменение и нестабильность куда лучше, чем предсказуемость и скука. Среди комментариев к посту о нежелании переезжать в квартиру детства мы видим слова благодарности и самоуспокоения:

Спасибо вам что подняли эту тему. Это вообще хорошая такая поддержка для тех жизненных ситуаций когда сходишь с ума от непредсказуемости – понимание что по другому было бы просто скучно.

Мне кажется искать стабильности в жизни это самый небезопасный путь. Все время натыкаешься на изменчивый мир. И стабильнее наверное была бы готовность к изменению и расшатыванию стабильности. Как бы парадоксально не звучало. Мне кажется что люди ищущие стабильности в конечном счете очень страдают из за неподготовленности к резким поворотам.

Личностный рост – это устремленность в будущее, вперед и вверх, быстро и без остановки. Немного оступились или притормозили – и вы уже на свалке истории. У роста нет конечной точки. Это относительная величина. Его никогда не достаточно. Ведь никогда не знаешь, что будет завтра. А тем более – через неделю, месяц или год. Что пригодится, когда вы однажды проснетесь, а люди на эскалаторе уже далеко впереди? Когда ваша работа вдруг больше никому не нужна? Когда вдруг началась война? Пандемия? Экономический кризис? На всякий случай лучше бежать немного впереди всех остальных или хотя бы стараться, а чтобы бежать было легче, нужно верить, что спорт полезен для здоровья. Личностный рост – это печальная истина в мире, который предлагает нам выбрать подходящую веру, чтобы не слишком страдать от его несовершенства.

Личные границы

Из психотерапии в повседневный язык

Марина Травкова, психолог, преподаватель магистратуры НИУ ВШЭ

Прошу мужа не бросать полотенце на край ванны. Бешусь. В очередной раз наорала, ну сколько можно потому что. А он такой «Ты сейчас нарушаешь мои границы».

Каким образом географическая метафора перетекла в повседневную речь, автор сказать не берется. Можно предположить, что это случилось, когда в 1980-е в Россию хлынула и начала бурно развиваться уже в 1990-е (по свидетельству Томаса Мацы) «прикладная психотерапия». Ее носители, с одной стороны, были наследниками постсоветской академической школы, а с другой – стремительно постигали технологии психотерапии на многочисленных привозных тренингах, смешивая «Я-концепцию» из академической постсоветской психологии и язык тренингов личной эффективности, терминологию бизнеса и рынка. Например, журнал Forbes Woman пишет о личных границах так:

Личные границы могут быть открыты для «импорта», когда мы с радостью принимаем чужую помощь, ресурсы, время, деньги и т. д., или для «экспорта» – наших собственных ресурсов. Импортируем мы обычно то, в чем особенно нуждаемся, а экспортируем – либо то, чего у нас в изобилии, либо то, за что мы надеемся получить хорошую цену [99].

При этом в научной литературе понятие «личные границы» возникает исключительно редко – например, в публикациях психолога Софьи Нартовой-Бочавер, посвященных «суверенности личности» и «психологическому пространству личности» [100]. Работы Нартовой-Бочавер не только повторили вектор на индивидуализацию и очерчивание себя как субъекта, свойственные времени в целом, но и впервые придали концепту легитимность в академическом поле. На этом понятие «границ» свое триумфальное шествие в мире академической психологии, можно сказать, закончило, уступив место прочим более «модным» концептам. Однако при этом рискнем утверждать, что понятие прорвалось в повседневную жизнь не без помощи самих носителей психотерапевтического дискурса – психологов и психотерапевтов, а также всех тех, кто бурно осваивал для себя эту область на многочисленных и довольно разнообразных по качеству тренингах, курсах и факультетах. Прежде всего новый язык приносили домой женщины, традиционно больше интересующиеся сферой эмоционального, что нередко вызывало напряженность в семье. Реакцией на новояз стали и анекдоты, циркулировавшие в 1990-х. Среди оных был, например, такой, высмеивающий практики самопредъявления и карикатурные идеи ответственности за собственный «внутренний мир»: «Сколько психологов нужно, чтобы вкрутить лампочку? – Хватит и одного, но только если лампочка к этому готова».

«Личные границы» – это нечто, что обретается исключительно в контакте с другими, причем характер такого контакта чаще негативный: личные границы обычно нарушаются, не уважаются, не признаются, игнорируются – и именно тогда становятся очевидны. Они постоянно подвергаются реальной или потенциальной атаке со стороны внешнего мира, угроза прорыва – их перманентное состояние, необходимость защищать и отстаивать – постоянная необходимость. Они не исчерпываются контурами тела, личного физического пространства, а их существование становится возможно лишь в момент переживания дискомфорта. Одна из пользовательниц фейсбука пишет:

Я понимаю это так. Личные границы – это внутренне опознанная и выстроенная человеком структура, где человек понимает, что причиняет ему дискомфорт. Он создает образно линию, куда другим запрещено заходить… мною нельзя: манипулировать, давить на меня, угрожать, оскорблять и унижать, обманывать, преследовать после отказа от общения т. д.).

Другое свидетельство из Сети:

Основным симптомом того, что ваши личные границы нарушены, являются агрессивные чувства при общении: недовольство, раздражение, злость и гнев. Чем интенсивнее эмоция, тем больше ваш собеседник себе позволяет. Возможно, вы замечали, как при разговоре, тема сворачивает куда-то не туда, но вы совершенно не хотели подымать эту тему, тем более этот человек вам мало знаком, но уже позволяет себе комментировать и советовать что-либо, и в этот момент вы чувствуете, как начинаете злиться. Также, нередким признаком нарушенных границ бывает состояние так называемого «выжатого лимона», головная боль, даже тошнота после контакта. Беспричинная агрессия к собеседнику, когда объективно он(-а) ничего не сделал, но при встрече, почему-то хочется наговорить всякого/ударить или убежать самому.

Неустановленные границы приравниваются к болезненной слабости, «созависимости», состоянию «жертвы», которое тоже чревато многими бедами:

В долгосрочной перспективе такая атмосфера подрывает чувство собственного достоинства и самооценку. Личность жертвы при этом приобретает паранояльные или шизоидные черты, невротизируется, чем еще сильнее открывает дорогу для атак агрессоров.

Из комментариев на фейсбуке

При этом ответственность за удержание границ полностью лежит на их носителе, который в награду получает безграничное самообладание:

Вы понимаете, где заканчиваетесь вы и начинается другой. И вы отвечаете за себя и только за себя. С этого начинается любая здоровая личность. Практически невозможно манипулировать человеком, который четко осознает свои личные границы и ясно обозначил их для других.

Отвечая женщине, которая жалуется на отношения со свекром и свекровью, популярный психолог Михаил Лабковский утверждает [101]:

Возможно, такая реакция [102] вызвана вашим бессилием из-за того, что вы не умеете отстаивать свои личные границы, не можете сразу сказать «нет» свекру и его жене. Копите обиду в себе, а потом «взрываетесь». Это вредно и для вашей психики, и для отношений с окружающими. По моему третьему правилу вы должны сразу говорить о том, что не нравится, и делать это только один раз. Человек вас не слышит – просто прекращаете с ним общаться на болезненные для вас темы (или – общаться совсем.

Лабковскому вторит пользовательница вконтакте:

Надо учиться идти на конфронтацию. Если вы умеете отстаивать свои границы, вы не переживаете из-за мелких нарушений – граница штука такая, захотел закрыл, захотел открыл. Мой выбор.

Верно очертивший свои границы субъект как будто становится неуязвим и свободен от чувств других. Кажется, именно ради эмоциональной безопасности все и затевается. На деле, похоже, означенный субъект лишь приобретает крайнюю чувствительность к моментам «вторжения», тем, которые еще не так давно означались как, может быть, и не самая желательная, но забота, да и просто любое обращение. Вот пример из публикации журнала «Свои» [103]:

У меня есть двоюродная бабушка, тетя моей мамы. Ей уже девяносто лет. Я ее иногда навещаю или звоню, и каждый раз бабушка спрашивает, когда я выйду замуж. Это бесит невероятно! Мое замужество ведь никого, кроме меня, не касается, и кроме того, у меня и так проблемы в отношениях с мужчинами, я это понимаю и пытаюсь с этим работать. Но когда мне тыкают в этот личный вопрос, я просто выхожу из себя! Но это бабушка, и я не могу ее послать… Но я сдерживаюсь.

Или комментарии пользователей фейсбука:

Как объяснить то, что мой нарц говорил, что я невоспитанная и не уважаю других только потому что я играла в телефоне на юбилее одного его коллеги? У меня разболелась голова и хотела просто поиграть в телефоне и сразу же пошли от него уговаривания, давление, что я такая сякая плохая и не уважаю других людей. Мне это показалось, что он лезет в мои личные границы.

Например, гости припер… то есть пришли без предупреждения (временные, пространственные границы), нарушив тем самым все твои планы. Кушают твою еду и пьют напитки, причем достают из шкафа сами (правовые). Заливают тебе в уши басни про кризис и ноют как в жизни все плохо (личностные, эмоциональные). Напившись, лезут обниматься (физические). Советуют тебе как жить и с кем спать (личностные). А потом еще и денег в долг просят! (вот тут, пожалуй, все нарушения вместе взятые). А ты стоишь как марионетка, отманипулированная во все места, и терпишь, сказать ничего не можешь, родственники же. Отказать нельзя обидеть. Да-да, нарушения границ часто носят именно манипулятивный характер.

Максима «Если мне плохо, значит мои границы нарушаются» превращается в ответственность за отвоевание и удержание оных, для чего можно пожертвовать и коммуникацией, и самими людьми:

Тренируйтесь говорить «нет». Люди часто не решаются отказывать, потому что боятся, что их разлюбят и покинут. Но нужны ли вам в окружении те, кто любит вас только безотказным и удобным? Практикуйтесь отказывать без оправданий. «Простите, нет», «Нет, не хочу» и «Нет, мне это неудобно» – три волшебных фразы, которые не требуют никаких дополнений. Возможно, те, кому вы раньше никогда не отказывали, будут поначалу удивляться или сердиться. И скорее всего, ваш круг общения изменится. Но все эти изменения будут к лучшему [104].

«Основное назначение личных границ – отстаивать свои интересы и не допускать ненужный дискомфорт. Причем это применимо не только в отношении назойливых людей, которые так и норовят залезть к вам в душу, но и в отношении различных ограничивающих убеждений, условий жизни или привычек», – диктует предисловие к книге Виктории Ламберт «Личные границы. Как их устанавливать и отстаивать» [105].

От гипертрофированной и замкнутой на самого себя ответственности за свои чувства не избавляет и гибкость границ. Популярный психолог Курпатов, призывая своих слушателей управлять внутренним психологическим пространством, настаивает:

Считать, что наши границы должны определять жизнь других людей, – это крайний эгоцентризм, это детский сад, это инфантильность, фаза развития детского мозга. Первое и главное, что надо понять, – если вы испытываете раздражение, связанное с близкими людьми, вы можете избавиться от него, передвинув внутреннюю границу. Мама заходит к подростку в комнату, и он испытывает агрессию. Но если нет площади в квадратных метрах, вы можете сдвинуть [границы]: он в своем мире, вы в своем мире можете управлять собственным психологическим пространством. Если вы так способны себя настраивать, вы не запускаете круг патологических реакций [106].

Так или иначе, идея личных границ (и их охраны), которые должны сделать нас недосягаемыми для «манипуляций» других людей, рискует стать и становится практиками отчуждения и атомизации, противоположными человеческому, диалогическому общению. Пугаясь чужих эмоций и чувств, которые часто ни в чем не виноваты, кроме лишь того, что рискуют запустить наши собственные, изолируясь внутри «границ», мы становимся одинокими. А между тем «эмоциональная сфера все больше напоминает минное поле, где индивидуальности встречаются в своей беззащитности, чтобы учиться обсуждать то, в чем они зависят друг от друга, при этом сохраняя автономию или хотя бы ее иллюзию», – как сказала в одном из своих интервью социолог Ева Иллуз [107]. Автору остается лишь надеяться, что это непременно случится, хотя бы по той простой причине, что «никто из нас не остров».

Любовь

Владислав Земенков, культуролог, преподаватель Свободного университета

Нет ничего, в этом ничего нет,

Нет ничего, в тебе ничего нет,

Нет никого, нет никого, нет,

Пусто так…

Shortparis

14 февраля 2020 года, в день святого Валентина, я оказался в одном российском университете и зашел в столовую, где по обычаю в этот день продавали печенье в форме сердечек. Однако на мое удивление, хотя сладкие валентинки и были на месте, с них исчезли заветные три слова – I love you. Разочарованные миллениалы шлют друг другу пустые сердечки, предполагающие вольную интерпретацию (или не шлют вовсе), – например, в форме эмодзи. Впрочем, здесь важно не упустить колористические различия: в отсутствии слов самое главное сообщается цветом [108].

Красное сердце является символом любви и романтики, все по классике, никаких скрытых смыслов.

Оранжевое сердце является официальным символом френдзоны. Означает нерешительную любовь, лучше просто остаться друзьями.

Золотое сердце обозначает чистоту намерений, счастье, дружбу и жизнерадостность.

Зеленое сердце означает ревность, указывает на проблемы в отношениях или является символом примирения.

Синее сердце говорит о желании секса. Будьте внимательны.

Фиолетовое сердце придумано для выражения любви к родителям. А в США еще и к солдатам, так как символизирует их военную награду за храбрость.

Черное сердце сообщает о грусти, тоске, разрыве отношений. Также сигнализирует о том, что отправителю понравилась шутка с черным юмором.

Разумеется, ничего принципиально нового в этой семантике нет – например, она удивительно похожа на популярный в начале XX века язык цветов: тюльпан – объяснение в любви, фиалка – скромность, мак – утешение [109]… Однако разница все же есть, и она как в социальных контекстах использования этих языков, так и в контекстах умолчания и говорения. Сто лет назад язык фиалок, вееров и голубиной почты был понятен лишь представителям аристократии и буржуазии разных мастей. Сегодня же язык цветных эмодзи становится массовым, им должен владеть каждый. Кроме того, закодированные в букетах послания сопровождались и вербальными выражениями любви; само понятие «любовь» активно присутствовало в языке эмоций. В наше время оно, безусловно, присутствует не меньше, а может быть, даже и больше – но маркирует другие чувства.

Из разговоров о личном счастье/несчастье, из сферы интимного, понятие «любовь» перекочевало в область коммерции. Понятие это часто используют крупные бренды в рекламных целях. «I ♥︎ NY». «McDonalds – вот что я люблю». «А как любите вы? Конфеты Raffaello донесут ваши чувства». «Соки и нектары Rich. Признайтесь себе в любви». Признайтесь себе, своему любимому сыру или автомобилю – но только не возлюбленному или возлюбленной. Не говорите о нем или о ней как о «любимом человеке». Для этого есть вполне подходящие слова «парень/девушка», «партнер», «супруга». В разговорах о них мы стараемся избегать «ванильной» риторики. Простой, выхолощенный, анонимизирующий язык, в котором больше нет места для significant other («значимый другой») и happily ever after («и они жили долго и счастливо»). Сказке пришел конец.

В «разговорах о любви» на месте любви образовалась пустота. Это открытие стало едва ли не главным результатом исследования, проведенного мной весной 2020 года совместно с Юлией Лернер и Полиной Аронсон. В наших интервью мы старались фиксировать присутствие или отсутствие (а иногда и исчезновение) целых слов и понятий. Одним из таких понятий стала «любовь». Причем лакуна появляется не только на месте самого слова, но и на месте всего комплекса переживаний, с ним связанного. В ответ на просьбу рассказать «о своей личной жизни» один из наших собеседников, например, рассказывает:

Мы оба были заинтересованы в том, чтобы не быть привязанными друг к другу, и в этом смысле мы преодолевали вот это вот искушение привязаться друг к другу и выходили на какой-то более высокий уровень вот… над этим вот, то есть над привязанностью.

Костя, 21 год

Что такое это «искушение», которое преодолевает наш собеседник? Уж не та ли самая любовь, необратимая сила, у которой больше нет названия? Вполне возможно. Но как бы то ни было, для борьбы с подобными «искушениями» сегодня существуют тысячи инструкций, в том числе даже в стихотворной форме, подобно следующему посту из шестимиллионного паблика «Психология» в сети вконтакте [110]:

Никому никогда не ищи оправданий,

Если люди уходят – удачи в пути!

И не нужно искать с ними новых свиданий,

И не нужно писать на прощанье стихи.

Не цепляйся за каждую нежную фразу,

Не ищи смысла там, где его не найти,

И из сердца привязанность, словно заразу,

Всеми силами слабой души выводи.

Избегая возможности долгих прощаний,

Все хорошее вспомни и за все их прости.

Никому никогда не ищи оправданий,

Если люди уходят – удачи в пути!

Эти четкие, недвусмысленные рекомендации – полная противоположность тому жанру, в котором «о любви» говорили советские поколения, родившиеся и выросшие в эмоциональном режиме, который антрополог Юлия Лернер называет «эмоциональным социализмом». В основе его лежит «экономическая и ценностная система социализма – ее принципы коллективной собственности и служения обществу». Кроме того, эмоциональный социализм включает в себя и «жизненные сценарии русской, точнее, русскоязычной культуры, в сердце которой лежат нормы литературы XIX века». В режиме «эмоционального социализма» любовь – это откровение, которому следует отдаваться без остатка.

«Постучалась в дом боль незваная, вот она – любовь окаянная», – вот уже много лет поет солистка народного ансамбля «Золотое кольцо» Надежда Кадышева, услаждая слух неприхотливых дачников и любителей эстрадного пения. Из-за невзаимного или причиняющего боль лихорадочного чувства (в английском языке даже есть такое слово – «lovesickness») можно было отправиться в монастырь или прыгнуть под поезд. Да, женились, конечно, и по расчету, но любовь вопреки всему была насущной потребностью, частью сознания романтического субъекта – от Анны Карениной до Бузыкина из «Осеннего марафона». Однако сегодня такой субъект вызывает у нас скорее отторжение и подозрение в недостаточной осознанности, чем сочувствие.

Если кто-то будет говорить про бабушек и дедушек – не надо: там была совершенно другая культурная среда, там, в принципе, разлюбить, то бишь развестись, было таким моветоном, было настолько неприемлемо, что любили до гроба. И все были счастливы, само собой. Били друг друга иногда спьяну, не спали вместе, секса не было. А в общем и целом, потрясающе жили, любовь была. Нам такого не надо, спасибо.

Павел, 30 лет

«Любовь» в этой перспективе превращается в болезненный опыт, мешающий выстраиванию «нормальных» и «здоровых» отношений [111], главное условие которых – отсутствие страданий. В закрытом онлайн-сообществе одна из участниц дает такое определение любви:

Я адекватный, здоровый человек, и я знаю, что любовь – это осознанное создание максимально комфортных условий человеку, в присутствии которого вам также комфортно. Вот так. Без всяких страданий.

Эта формулировка указывает на конфликт разных эмоциональных норм: нормы «отношений» и «психического здоровья» с одной стороны и нормы «страданий» с другой. Сегодня они, кажется, находятся в непримиримом антагонизме – и маркированы поколенчески. «Разве это любовь, если ты плачешь, и плачешь, и плачешь?» – поет в своей песне «Leave me lonely» 28-летняя американская певица Ариана Гранде. Большинство ее ровесников ответят сегодня на этот вопрос однозначно: конечно, нет. «Любовь на износ» давно трактуется как незрелость, инфантильная привязанность, заложенная не умеющими соблюдать личные границы токсичными родителями, от которой мы лечимся всю жизнь и от которой нам часто бывает неудобно перед собой и другими.

Поколение, сформированное эмоциональным социализмом, впрочем, ответит на поставленный Арианой Гранде вопрос иначе. Известная журналистка Карина Добротворская так пишет о своем первом, трагически закончившемся браке [112]:

Так случилось, что эти годы оказались самыми главными в моей жизни. Любовь к нему, которую я оборвала, – самой сильной любовью. А его смерть – и моей смертью, как бы пафосно это ни звучало. <…> С ним я не долюбила, не договорила, не досмотрела, не разделила. После его ухода моя жизнь распалась на внешнюю и внутреннюю. Внешне у меня был счастливый брак, прекрасные дети, огромная квартира, замечательная работа, фантастическая карьера и даже маленький дом на берегу моря. Внутри – застывшая боль, засохшие слезы и бесконечный диалог с человеком, которого больше не было.

Любовь – это застывшая боль, это глубоко загнанное внутрь прошлое, о котором тяжело вспоминать. Любовь внутри, отношения снаружи. Вообще, прежде чем быть с другими, нужно научиться быть удобным, научиться проецировать исключительно «позитивные» чувства. В мире и так полно страданий, неужели еще и любовь должна причинять их? Современная любовь – это только приятный вайб, прохладный весенний вечер, а не полуденный летний зной.

Любви можно слегка коснуться в светской беседе, быть немного влюбленным в жизнь тоже хорошо. Но лучше скорее завершить этот неудобный разговор, оставить его за кадром собственной жизни. Как говорил один из главных героев романа Джулиана Барнса «Как все было»: «Любовь, или то, что люди под этим подразумевают, есть некая система, когда тебя после секса называют „милый“» [113].

Когда мы делаем над собой усилие, чтобы не называть то, что чувствуем, «любовью», мы, подобно нашим предкам с их табу на имена духов и богов, отгоняем от себя силу, которой не можем противостоять. И одновременно с этим мы лишаем себя истории. Французский философ Ролан Барт когда-то писал [114]:

В качестве повествования любовь есть история, которая вершится <…> Влюбиться – это драма, если вернуть ей архаическое значение, которое дает Ницше. Это мое собственное местное предание, моя маленькая священная история, которую я декламирую сам себе.

Но девизом новой эпохи вполне может считаться принт на футболке, выпущенной одним из массовых брендов – NO DRAMA PLEASE. Никакой драмы, даже не думай выносить мне мозг! НЕ ЗАЛИПАЙ! Кому нужна драма в чувствах, когда обычная повседневная жизнь превращается в драму и ты в ней – маленький и беззащитный – далеко не основной персонаж:

Мы, миллениалы <…> нам не хватает социальной и экономической безопасности, которой наши родители достигли к тому времени, когда они достигли нашего возраста. Когда-то нас считали авангардом технологической смекалки, мультикультурной интеграции и предпринимательской смелости. Теперь мы прекариат: грустные, одинокие и обремененные долгами [115].

«Я устал». Целое поколение миллениалов (молодых людей от 25 до 40 лет) устало от нестабильности, прекарного труда, экологического кризиса и революций. А тут еще и пандемия, и самоизоляция. В таких условиях не до любви. Как отмечает социолог эмоций Ева Иллуз [116]:

Внутренняя жизнь субъекта <…> становится неопределенной, перемещаясь от одного объекта к другому, и, таким образом, действует в состоянии неопределенности, неспособности принять решение из-за неспособности зафиксировать желание на человеке или институте.

На то, чтобы испытывать любовь или пытаться ее найти, просто «нет ресурсов» [117]. Сил хватает лишь на вечерний обмен любезностями в тиндере, и то не всегда. Некоторые утомляются уже после двух-трех мэтчей. Тебе не хватает ресурсов и времени, ты работаешь и учишься 12 часов в сутки, а оставшиеся три перед сном равномерно делишь между спортзалом, психологом и сериалом про зомби-апокалипсис.

Любовь в агонии просит о континууме – или хотя бы его иллюзии. Отношения же предполагают начало и финал, заканчивающийся, впрочем, расставанием с тем или иным сценарием. Есть ли в этих современных проектах опосредованной интимности место для боли, ностальгии или романтики? Для лунных серенад, бессонных ночей и стихотворных посланий? Или они останутся тоской нарциссичных героев-любовников, так и не отыскавших правильный, «здоровый» подход к «партнеру»?

Нарциссизм

Юлия Пирумова, психолог, гештальт-терапевт, автор книг

Однажды все хорошие люди объединились и выяснили, кто на свете самый плохой. Оказалось, что во всех бедах мира вообще и человеческих отношений в частности виноваты нарциссы. И еще немного абьюзеры [118]. Но это не точно.

После этого мы обрадовались и стали называть нарциссами неудавшихся мужей, плохих любовников, вредных свекровей и прочих родителей, отомстить которым по-другому не получилось. Мы диагностировали в неподходящих нам людях симптомы нарциссизма – претензии на уникальность, неспособность к сочувствию, эгоизм – и успокаивались. Интеллигентно получалось говорить себе: «Я хороший, это просто ты нарцисс». Пусть только внутри нашей психики, но справедливость ненадолго восстанавливалась.

Да. Нарциссизм стал популярен и демонизирован. Из множества книг, вышедших в последнее время, все желающие научились распознавать «10 признаков нарцисса» и выяснили, «как его обезвредить», а в интернете плодятся группы, где объединяются жертвы перверзных, конечно же, нарциссов и жалуются друг другу на тяжелую жизнь. При этом нередко они описывают обычные человеческие отношения, в которых люди не умеют договариваться, видеть и слышать друг друга. Но в группах «нарциссоненавистников» почему-то это называется «постоянно обесценивал», «игнорировал мои потребности», «эксплуатировал и использовал».

Как практикующий психолог, я вижу необходимость вовсе не в том, чтобы шельмовать нарциссов, но напротив – реабилитировать и нарциссизм вообще, и нарциссов в частности.

Начнем с того, что здоровый нарциссизм, который заключается в хорошем чувствовании и понимании себя, своих возможностей и ограничений, – это одно из самых прекрасных и желанных человеческих состояний. Но сейчас у многих из нас настолько сбиты настройки, что нам уже искренне кажется, что если мы не успешны, то с нами что-то не так. Мы перестаем сравнивать себя с самими собой в прошлом, гордясь своим движением и развитием. Мы теряем связь с тем, кем мы являемся на самом деле. Мы перестаем замечать, что нам нравится или не нравится.

Вместо этого мы глядим по сторонам в поисках идеальных ориентиров, пытаемся натянуть себя на искусственные образы, занимаемся тем, чем должны – по нашему мнению – заниматься успешные люди, и бесконечно сравниваем себя со всеми, кто хоть чуточку в чем-то лучше. «Облаченные в искусно выстроенную иллюзию безграничных возможностей, мы все, по крайней мере до наступления кризиса середины жизни, придерживаемся веры в то, что наше существование – бесконечно восходящая спираль достижений, зависящих только от нашей воли», – отметил однажды гений психотерапии Ирвин Ялом [119].

Ялом очень тонко подметил метафору: жизнь как бесконечно восходящая спираль развития. Но спираль эта сделалась уже не просто траекторией отдельно взятой жизни, а повсеместным нарциссическим трендом. Развитие начинается уже в утробе матери прослушиванием Шуберта и Моцарта. В полгода ребенку прививается второй язык. В год умение отличать того же Шуберта от Баха. А в два года ребенок обязан ставить сценки на тех же двух языках и показывать их перед всеми знакомыми, чтобы родителям было не стыдно за бесцельно прожитые своим ребенком годы.

Каждый последующий жизненный шаг и выбор должны быть успешнее и удачнее предыдущих с точки зрения результатов. А способности управлять собой, держать себя в руках и быть независимым от реальности должны наращиваться по восходящей. Нарциссический идеал – это способность идеально жить свою жизнь, используя каждую возможность стать лучше, успешнее и эффективнее.

Мы становимся слишком уязвимы в той своей части, которая отвечает за хорошую самооценку. И почти все мы обзаводимся на этом фоне навязчивой идеей стать лучше прежней версии себя. Стать таким грандиозным, чтобы никакие сравнения с другими не могли нас больше ранить. Однако нередко нарцисс живет вовсе не ощущением своей грандиозности, а наоборот, с болью от собственного ничтожества.

Но что же именно болит у нарцисса? Чувство собственной ценности и самоуважения. Наше нарциссическое ядро – это процессор с мощной программой, которая отвечает за наше восприятие себя и адекватное понимание своих возможностей и ограничений.

Люди с нарушениями в этой сфере живут в постоянном ощущении собственной ущербности и ничтожности по сравнению с тем идеальным образом, которого никак не удается достичь. На то он и идеальный. В зависимости от тяжести ранения нарциссизма наши защиты будут работать по-разному. На полюсе патологического нарциссизма (то есть когда речь идет уже не об отдельных особенностях психики, а о полноценном нарциссическом расстройстве личности) защиты против ощущения собственного ничтожества такие мощные, что все издалека будут видеть, насколько грандиозный перед ними человек.

Нарцисс оказывается охваченным навязчивой идеей собственной грандиозности. Он убежден в своей уникальности и даже избранности по сравнению с обычными людьми. Но никакая реальность не может все это подтвердить, и, сталкиваясь со своей неспособностью влиять на мир, человек испытывает смесь стыда и ярости. На этом топливе он вновь и вновь атакует окружение в попытках доказать свое всемогущество. Ко всему этому прилагаются эксплуатация окружающих, игнорирование их чувств и переживаний на пути к достижению своей грандиозности. Строго говоря, именно таких людей принято называть «нарциссами» в клиническом смысле слова. Но хорошая новость в том, что их на планете совсем мало – не больше 5 %.

В противоположность этому человек со здоровым нарциссизмом мог бы характеризовать себя так: «Внутри себя я устойчиво ощущаю, что я хороший. Со мной все нормально, даже если ситуативно я не справляюсь, не достигаю целей или у меня не получается строить отношения. Мне больно, когда интересные люди меня не выбирают, но я уже не разрушаюсь, думая, что это я – ничтожество. Я ощущаю себя способным быть в отношениях на равных, и мне совсем неинтересно заходить в них сверху или снизу. Я согласен на свое собственное место в отношениях с людьми, и для этого мне не надо быть ни грандиозным, ни каким-то особенным. Фантазии об „идеальной версии меня“ уже не подстегивают. Мне все больше интересно узнавать себя настоящего, а не пытаться соответствовать фантому».

В середине этой «нарциссической шкалы» живет большинство из нас: наша психика не совсем разрушена, но и не настолько здорова, чтобы нарциссические фантазии не причиняли нам тревоги и неудобства вовсе. Да, возможно, мы не все время бредим о грандиозности и даже редко впадаем в ярость, что мир и окружающие люди не дают нам заслуженного признания. Мы не фантазируем о своем величии и о том, что должны быть великолепными везде и всегда. Все ровно наоборот!

Мы съеживаемся от посторонних взглядов, опасаясь, что людям внезапно откроется стыдная правда о нашей ущербности.

Мы хотим делать все по высшему разряду, но не можем сделать ни шага, боясь, что неудача обрушит нашу самооценку, которую мы с таким трудом каждый раз собираем по кусочкам.

Мы хотим быть с людьми, но стоим в сторонке, каждой клеткой тела ощущая себя недостойными.

Мы смотрим на людей высокомерно, на самом деле защищаясь от отвращения, которое боимся прочитать в чужих глазах.

Мы нападаем на себя за любые промахи, которые можем найти в своих действиях и даже мыслях.

Мы обращаемся с собой без жалости и милосердия, потому что боимся расслабиться и стать «тряпкой».

Мы пытаемся быть «нормальными» и делать вид, что нам никто не нужен.

Мы сосредоточены на том, чтобы любыми усилиями поддерживать свою самооценку, но у нас плохо получается. Она легко разрушается от малейшей неудачи или чувства, что мы в чем-то не соответствуем.

Большинство людей узнают себя в этом описании. Я называю это состояние нарциссической хрупкостью или нарциссической уязвимостью. В научной литературе еще существует очень хорошее слово – «дефицитарность». И мы, те, кто ощущает себя в таком нарциссическом неврозе, часто чувствуем именно это: повсеместный и постоянный дефицит себя. Нам вечно не хватает полноценности, уверенности, успехов, достижений, внимания, похвалы, признания и прочего. И надо сказать, что существовать в этом состоянии изнуряюще.

Ведь мы никак не можем присвоить устойчивое представление о самих себе. Как будто внутри просто отсутствует место, где живет это самое «хорошее я».

Мы истощены стремлением не чувствовать свою дефицитарность, но у нас ничего не получается. Мы бежим за достижениями, но они просачиваются куда-то мимо, как будто там, где должна быть самооценка, – сплошные дыры.

В этом и есть суть нарциссического невроза. Ощущение собственной ущербности вызывает сильную тревогу и стыд, и мы бесконечно пытаемся их прикрыть, заткнуть, заполнить, насытить и т. п. Для этого подходит все что угодно: работа, образование, отношения, еда, химические вещества и любые другие «компенсации» или «отвлечения». Чтобы успокоить тревогу собственной недостаточности, человек пытается насытить себя не тем, что на самом деле ему нужно. Он уверен, что стоит ему поверить в свои успехи и присвоить победы, как он автоматически станет ценить и уважать себя. Но мы обречены переживать разочарование в этой идее. Она не работает! Сколько бы мы ни вкладывались в успехи, сколько бы ни получали признания, это не питает самооценку так, чтобы мы стали для себя хорошими.

Нарциссические похвалы и одобрения извне похожи на быстрые углеводы: краткосрочное удовольствие, иногда тяжелый отходняк и даже зависимость, как от сладкого. Сколько ни пытайся приучить себя – насытиться не получится.

Испытать настоящую сытость позволит дружба с собственным внутренним миром и способность быть собой в отношениях с окружающими. Тогда шкала достижений и успеха станет лишь одним из факторов жизни, далеко не определяющим и не предназначенным для подпорки всей конструкции. Задача найти себе другие шкалы жизни (интерес, комфорт, удовольствие, счастье, самовыражение и прочее) – это и есть попытка создать собственное сбалансированное меню, отказавшись питаться только углеводами и признав их коварность.

Успех, известность, достижения, победы сами по себе мало что значат, если не с кем переживать чувства, вызванные ими. Если волны одной души не стучатся о берег другой, а потом не смешиваются в одном течении. Если не бурлят или не шепчутся о чем-то, а затем не бегут по своим делам, чтобы когда-нибудь снова принести что-то свое…

И вот тут мы слегка нащупываем то, что находится на спасительном берегу, где мы сможем передохнуть от истощения, вызванного нашим нарциссизмом. Из фантазий о том, что мы сможем быть принятыми людьми, если только будем идеальными, мы спускаемся к обычным людям. И обнаруживаем себя всего лишь одними из них – тех, чьи достоинства и ценность не в стерильном совершенстве и непогрешимости, а во всем разнообразии, каким обладает каждый человек. Здесь и возникает вполне посильная (в отличие от достижения идеала) задача: достаточно хорошо себя изучить, чтобы наши особенности напитали ту самую нарциссическую пустоту, которую мы безуспешно пытаемся наполнить неподходящими для этого вещами.

И когда мы достаточно хорошо себя «освоили» и изучили, больше нет необходимости ни бежать за внешней оценкой и похвалой, ни нападать на кого бы то ни было – включая нарциссов. Мы начинаем воспринимать мир в множестве оттенков, где особенностям каждого из нас есть место.

Никто никому ничего не должен

Григорий Юдин, философ, социолог

Кредитная зависимость, распад дружеских связей и семей, в худшем случае – путь к самоубийству начинаются с одного простого императива: «Никто никому ничего не должен». В разговоре с социологом Григорием Юдиным – одним из авторов исследования «Жизнь в долг: моральная экономика долговых практик в жизни сообществ в России» – редакторы этой книги попытались выяснить, что именно люди имеют в виду, когда утверждают, что «никто никому ничего не должен».

Наше исследование дает ответ на этот вопрос, руководствуясь антропологическим подходом, согласно которому долг – это в первую очередь моральные отношения. С этой точки зрения экономические явления – например, кредитные кризисы – рассматриваются как явления, встроенные в общий контекст отношений зависимости и долга; в контекст вины, ответственности, совести и так далее. Говоря словами экономиста и социолога Карла Поланьи, экономические отношения укоренены в отношениях морали. Именно поэтому один из главных вопросов нашего исследования – кто такой сегодняшний должник: на какие нормы он (или она) ориентируется, как измеряет успех, в чем видит признаки состоявшейся жизни. И именно здесь на первый план вышел жесткий императив независимости и самостоятельности: «Нельзя ни у кого ничего брать в долг, нельзя ни от кого зависеть».

Я не люблю быть должником у кого-то там, чем-то обязанным, нет… <…> Есть фраза – дорогие подарки обязывают. Вот принесли тебе дорогой подарок, есть у меня таких несколько подарков, они до сих пор у меня лежат, я даже ими не пользуюсь. Но я чувствую себя обязанной этому человеку, что я тоже должна что-то сделать. А что я могу сделать? С таким же подарком прийти к нему, к этому человеку? Да он уже уехал отсюда.

Женщина, малый город

Это убежденное нежелание быть перед кем-то в долгу противоречило некоторым нашим исходным гипотезам. Мы скорее ожидали увидеть халявщика, которому совершенно ничто не мешает брать сколько угодно и не чувствовать себя обязанным. Но на деле мы обнаружили нечто совершенно противоположное: представление о том, что малейшее заимствование сразу ставит человека в позицию морального обязательства, – и это то, чего необходимо избегать, охраняя таким образом свою независимость. Именно так можно объяснить распределение потребительского кредита: если долг – это отношения моральной личной зависимости от другого человека, то кредит создает ощущение независимости по той причине, что у тебя нет никакой личной моральной зависимости от банка. С банком заемщик расплачивается процентами; банк не осуществляет никакой благотворительности. Как ни странно, для многих гораздо комфортнее иметь дело с организацией, которая очевидно хочет воспользоваться твоим сложным положением, чем с ситуацией личной зависимости от другого человека.

Когда я должна банку, в принципе, вот даже такой организации, ну, я как бы не считаю, что я кому-то должна. Я взяла, я отдам. Ну то есть это не то, когда вот должен именно конкретному человеку, тем более своему другу. Тем более когда приходишь к другу, объясняешь там. Там: «Маш, там, ты вот мне не могла б там две тыщи там вот на пятнадцать дней одолжить?» Она: «Ой, а что случилось? А что? Ой, да, да? Зарплату не платят? Ой, задерживают?» То есть это нужно, если знакомый, друг, это нужно все объяснять, все рассказывать. Тут же пришел только: «Мне нужно две тысячи на пятнадцать дней. Вот паспорт». Все. Никакие вопросы больше не спрашивают. Никому ничего объяснять не нужно.

Женщина, крупный город

При этом нормы морали в отношении долга укореняются в отсылках к традиции, к межпоколенческим связям:

Меня так воспитали родители, что, чем влезать в долги, ты лучше накопи и купи.

Женщина, малый город

Утверждая, что «родители учили их никому не быть должным», наши респонденты формулируют фундаментальный этический принцип, который – с их точки зрения – должен закладываться буквально в рамках первичной социализации. Учитывая широкое распространение и огромную важность так называемой неформальной экономики в советский и позднесоветский период, эти утверждения сегодня могут выглядеть достаточно спорно. Однако для нашего анализа важно было не то, соответствуют ли они исторической истине, а то, как они формируют поведение людей на данный момент и какую роль играют в их понимании своей субъектности.

При этом императив «Не брать!» вовсе не отменяет готовности и желания помогать другим и делиться с ними. Нередко в интервью люди говорят: «Я ни у кого ничего не прошу». Из этого напрашивается вывод, что мы имеем дело с так называемым «экономическим человеком» – своего рода изолированной монадой; он не только не берет, но никому ничего не дает. Но на вопрос: «А помогаете ли вы людям?» почти все отвечают: «Да, конечно! С удовольствием! Меня кто-нибудь о чем-нибудь попросит – я с удовольствием помогу!»

Отсюда становится понятно, что работает не экономическая логика, а модель охраны себя от моральных обязательств: хорошо, если мне должны другие, – а я не должен никому. Таким образом, отношения дарообмена оказываются заблокированы – потому что если ты готов людям помогать, а они не готовы у тебя брать, дарообмен не состоится. Для того чтобы его запустить, необходима реципрокность [120], необходима готовность поставить себя в уязвимое положение, хотя бы на время.

Потенциал для «запуска» дарообмена возникает в относительно плотных сообществах – например, как показывает наше исследование, такое может случаться в церковных приходах. Здесь появляются люди, которым можно помогать, и они принимают эту помощь. Разумеется, высокая социальная плотность существует далеко не во всех приходах. Значительная часть из них устроена так, что люди заходят в храм, молятся, исповедуются и расходятся. Однако в некоторых приходах возникает сообщество, между людьми есть внебогослужебное общение и какая-то совместная активность. Именно там долговая мораль несколько меняется: попадая в такое сообщество, люди научаются просить. Здесь большую роль обычно играет священник, который легитимирует саму возможность обратиться за помощью и принять ее. Например, он просит на храм или для кого-то из своих прихожан, попавших в трудную ситуацию. Главное состоит в том, что он исходно исключен из стандартных отношений конкуренции, которых люди очень боятся: «Ты у меня просишь – это может быть связано сразу с какой-то иерархией». Священник не попадает в эту автоматическую иерархизацию, потому что просит не для себя, а для Бога, для церкви, и это начинает распространяться по сообществу. Готовность просить и принимать начинает становиться нормой, но происходит это очень непросто. Нередко прихожане сначала обращаются к священнику, а он, в свою очередь, уже дальше выступает в качестве посредника и транслирует эту просьбу другим. Конечно, речь идет не обо всех священниках – достаточно тех, кто использует эту возможность с целью повышения собственного статуса и тем самым теряет к себе доверие. Однако некий аванс доверия у священника, благодаря его структурной позиции, имеется.

Здесь может возникнуть вопрос: так может быть, дарообмен – это явление, типичное для традиционных, религиозных сообществ? А современные горожане, в большинстве своем агностики, прекрасно обойдутся и без него? Но это не так. В успешном дарообмене церковных приходов первостепенную роль играет не столько христианская мораль, сколько наличие относительно солидарного сообщества. Подобного рода коллективные практики, безусловно, возможны и в секулярных контекстах: именно поиском таких образцов секулярной религии, объединяющей людей за пределами церкви, занимался социолог Эмиль Дюркгейм. В этом смысле христианство просто реализует общие коммунитарные основания человеческой жизни.

На этот вопрос можно ответить и с позиции Карла Поланьи [121]: люди не только не могут существовать изолированно друг от друга, но хуже того, история показывает, что атомизация всегда ведет к плачевным последствиям. Когда люди сильно изолированы, они начинают искать политической общности в наиболее примитивных и жестких формах – Поланьи показывает это на примерах распространения фашизма в Германии и Италии.

Для того чтобы вырваться из этой атомизации, нужен баланс разных форм интеграции людей. С одной стороны, стремление к рыночной утопии, в которой люди связаны друг с другом исключительно отношениями взаимовыгодного обмена, ведет к распаду социальных связей. С другой стороны, попытка загнать всех в плотное, неразделенное подобие барака тоже уничтожает социальность. Для того чтобы не впадать ни в ту, ни в другую крайность и найти баланс, требуются отношения реципрокности, то есть отношения дарообмена, которые Поланьи, исходя из устойчивой антропологической традиции, считает базовой формой человеческой социальности. Предшественники Поланьи – в первую очередь антропологи Бронислав Малиновский и Марсель Мосс – первыми заговорили о бессмысленности искусственной оппозиции между человеком-эгоистом и человеком-альтруистом. Они показали, что обе модели абсолютно абсурдны, поскольку мотиваций у людей может быть намного больше, а дарообмен – это едва ли не самая фундаментальная форма социальных отношений. Сегодня именно дарообмен может быть реальной альтернативой императиву «Никто никому ничего не должен»: желание в чем-то поучаствовать, кому-то что-то дать показывает, что дарообмен и есть то, к чему люди на самом деле стремятся.

Когда в небольшом городе на центральной площади появляется маленькая дверка с надписью «Кредит», в нем начинают разрушаться последние остатки сообщества. Доступный кредит создает у человека ощущение полной неподконтрольности другим: «Я пошел и взял, и никому я ничего не должен рассказывать. Что они мне? Я свободный человек». Однако моральная цена кредита оказывается намного выше его заявленной формальной стоимости. Чем сильнее императив никому ничего не быть должным, тем выше моральные издержки любой просьбы о помощи и тем большую цену человек готов заплатить, чтобы об этой помощи не просить. В российском обществе потребления, для которого характерен высокий уровень социально-экономического неравенства, этот императив действует в контексте огромного разрыва в стандартах потребления. А учитывая, что в сегодняшней России возможности любой гражданской активности заблокированы и остается только потребление, – хотя бы потреблять хочется как следует. Наблюдая за развращенной элитой, рядовой гражданин думает: «Может быть, я в сто, в тысячу раз хуже его, но не в миллиард же раз, наверное!» И именно здесь у людей возникает представление о том, что считать свою жизнь состоявшейся они могут только абсолютно самостоятельно обеспечивая себе достойный уровень потребления, – а иначе ты лузер. Это представление и подталкивает многих к тому, чтобы брать кредиты. Встает экзистенциальный вопрос: «В конце концов, я человек или кто?!»

А дальше возникает проблема потери лица. Обращаясь к другим людям с просьбой дать в долг, мы, с одной стороны, вынуждены признаться в том, что нам чего-то не хватает, а с другой – вынуждены объяснять, на что потратим средства. Поэтому многим проще обратиться в кредитную организацию или банк, которые не будут выяснять детали наших личных обстоятельств. Эта проблема потери лица будет возникать – причем по нарастающей – на каждом витке перекредитования. Человек, не сумевший вовремя выплатить первый кредит, оказывается в ситуации сужающегося тоннеля – именно так это описывают наши респонденты. Тот, кто на самом первом шаге не обращался ни к кому за помощью, вынужден будет не только защищать свою исходную потребность, но и объяснять решение брать на нее кредит – и, самое главное, отвечать на вопросы о том, почему не сумел отдать его вовремя. Именно поэтому многие принимают решение взять следующий кредит – чтобы выплатить исходный. И чем дальше, тем сложнее просить.

Таким образом, стремление к независимости на деле нередко погружает человека во все большую зависимость. Цепочка решений, направленных на сохранение лица, приводит его к крайней степени социальной изоляции – и в отдельных случаях даже к самоубийству (при этом в последнем случае долги, оставшиеся от покойного, становятся для родственников полным сюрпризом).

За экономической логикой императива «Никто никому ничего не должен» стоит идея «очищения» своего пространства от всего чужого, претензия на абсолютную суверенность. Так, многие наши респонденты подчеркивали важность того, чтобы «умереть без долгов» или «не оставить никаких долгов детям» (эту идею «уплаты всех долгов» как главного жизненного приоритета подробно и саркастически разбирает в своей книге «Долг. Первые 5000 лет истории» антрополог Дэвид Гребер). Эти идеи и стремления укоренены в принципе негативной свободы, сформулированном философом Исайей Берлином, то есть свободы от любой зависимости, от любого связывающего вас отношения, которое не дает сказать: «Я делаю что хочу. Лично я. И никто другой не в состоянии участвовать в моей субъектности».

Этот принцип проблематичен хотя бы потому, что он ненасытен, его никогда не бывает достаточно. Момент, когда человек может заявить: «Я в достаточной степени свободен от всего», никогда не наступает. Сколько бы он ни «расчищал» различные сферы своей жизни от чужого влияния и присутствия, каждый следующий объект в поле видения начинает рассматриваться как некая опасность для его «я», его субъектности. Отсюда и невротическое желание все время преумножать эту самую негативную свободу, чтобы никому ничего не быть должным.

Но достижений – материальных, статусных – никогда не бывает достаточно, в стремлении к ним всегда будет ощущаться некоторая нехватка. Французский философ Жорж Батай в «Понятии траты» писал о том, что эта нехватка и есть человеческая социальность [122]. Отношение дара все время предполагает, что кто-то кому-то что-то должен, – здесь невозможно быть в расчете, здесь все время есть избыток, немедленно порождающий зависимость. Для Батая этот маленький избыток и есть то, на чем держится система социального взаимодействия.

В отличие от негативной свободы, свобода позитивная – то есть так называемая свобода «для» – предполагает совместные действия и какой-то совместный продукт. В рамках позитивной свободы субъектность не может быть полностью оторвана от коллективных интересов, на место «я» она ставит «мы»: «Мы это делаем вместе. Мы вместе сами определяем себе цели. Для того чтобы перейти от одного к другому, я должен стать чем-то большим, чем я сам. Я должен стать частью чего-то большего, потому что иначе я всегда буду противоречить этому самому коллективному субъекту». Это коллективистское основание позитивной свободы многократно подвергалось критике, в том числе и со стороны самого Исайи Берлина, – очевидно, что в своих крайних проявлениях она может вести к репрессивным формам социальности. Однако именно от этой крайности нас может уберечь модель дарообмена, предложенная Поланьи: у субъекта сохраняется некоторая индивидуальность именно потому, что без индивидуальности реципрокность, взаимность дарения невозможно помыслить. Индивидуальность нужна этим отношениям для того, чтобы каждому было что дарить.

Наконец, разрушительная сила легкодоступных и обезличенных кредитов заключается в том, что кредит становится альтернативой коммуникации, способом быстро удовлетворить ту или иную потребность, не вступая в коммуникацию и не налаживая отношения. Например, ребенок просит родителей купить ему гаджет – ведь у всех в школе уже есть! – и слышит в ответ ожидаемое «отстань». Более развернутый ответ – о том, что не все, что есть у всех в школе, надо хотеть; о том, что в семье может не быть денег, – требует сложной коммуникации. Для того чтобы ребенок в такой ситуации понял родителя, нужна не одноразовая воспитательная мера, а длительный континуум общения, доверительных отношений. И именно такая коммуникация предполагает любовь, потому что нужно создать какую-то совместность, превышающую и вас, и его, должно появиться что-то большее. Что проще? Проще пойти и взять кредит, пусть ребенок успокоится.

Чем больше возможностей взять кредит, тем больше соблазнов ни о чем ни с кем не договариваться. Когда в маленьком городе появляется микрокредитование, в нем начинают распадаться остатки сообщества, остатки коллективной жизни. Человек становится негативно свободен: он больше не вынужден чувствовать чужой локоть и что-то терпеть, ему больше не нужно если не отчитываться перед остальными, то по крайней мере признавать их право на социальный контроль. Вместо всего этого на центральной площади появляется маленькая дверка с надписью «Кредит».

Ничего не чувствую

Наталья Савельева, социолог, публицист

«…Но ты же знаешь, да, что я ничего не чувствую…» – постоянный рефрен в моих телефонных разговорах с сестрой. «Что вы сейчас чувствуете?» – спрашивает меня терапевт. «Ничего», – отвечаю я. Почти всегда. Я очень стараюсь нащупать хоть что-то и с вопросительной интонацией добавляю: «Огорчение?» или что-то в этом роде. «Знаете, „ничего“ – самый частый ответ, который клиенты дают на этот вопрос». По этому поводу я тоже ничего не чувствую.

Ничего не чувствую стало открытием.

Ничего не чувствую стало проблемой.

Ничего не чувствую стало диагнозом.

1

«Ничего не чувствую» встраивается в обыденный нарратив как часть идентичности: да, я человек, который плохо чувствует то, что он чувствует, да, это произошло потому, что в детстве… Да, сейчас я стараюсь это преодолеть. Да, сейчас я стала чувствовать лучше. Или: да, так жить нельзя, очень хочу это преодолеть, но как?

Как всякий уважающий себя выходец из деструктивной семьи я … ммм… испытываю трудности с берегами. Я их часто не вижу. То есть не чувствую усталости, пока не начнет трясти. Не чувствую сытости, пока не начинает распирать желудок. Не чувствую, что заболеваю, а заболев – думаю, что показалось.

Один из постов в закрытой группе в фейсбуке

Всегда задумывалась над этим, но никогда не хотела признаваться об этом кому-то. А когда призналась приятельнице и маме – получила в ответ лишь «Это же хорошо» и «Ну не знаю, давай обратимся к психологу»… Честно, я совершенно в себе запуталась. Я слишком легко отпускаю. Слишком. Я могу отпустить абсолютно кого угодно, если это только не мои близкие родственники и животные.

Что мне делать? Подскажите, пожалуйста. Мне надоело быть какой-то бесчувственной машиной. Все считают меня улыбчивым, искренним человеком, который может найти подход практически к каждому человеку, у которого наверняка много друзей. Но я не могу признаться всем, что я отпускаю людей, как только они захотят уйти. Я ничего к ним не чувствую… Пока человек со мной – я буду для него делать все и прошу хотя бы приблизительно того же взамен. Если человек ушел – ничего страшного…

Я устала от этого. Хочу веселиться с друзьями. Хочу полюбить этого прекрасного молодого человека. Хочу почувствовать хоть что-то к неродным людям…

Один из комментариев под статьей про то, как научиться чувствовать [123]

Что именно «не чувствуют» те, кто «ничего не чувствует»? Эмоции и желания. Привязанность. Других людей. Можно не ощущать то, что обычно квалифицируется как травма («Я не ощущаю свою травму – что делать? Может быть, это не травма? Или я вытеснила?» – спрашивают в одной из закрытых групп в фейсбуке). Наш нарратив о самих себе, как и наша субъектность, все больше и больше выстраиваются вокруг наших чувств и, соответственно, способности их переживать. Иметь чувства – норма. Не иметь – отклонение. «Ничего не чувствовать» – быть «сухарем», «бесчувственным» человеком с неразвитой эмпатией, например, – больше не считается просто чертой характера, личной особенностью. Это становится проблемой, а затем превращается в диагноз. На «Яндекс. Кью» девушка задает вопрос [124]:

Как думаете, является ли нормальным состояние, при котором ты как будто ничего не чувствуешь?

Моя проблема заключается в том, что последние несколько лет у меня довольно странное состояние: меня ничего не интересует. Абсолютно ничего. <…>

Почти любые события моей жизни не вызывают у меня никакой реакции. Мне абсолютно без разницы. Я чувствую себя каким-то овощем или бесчувственной машиной/куклой/просто телом.

Это постоянное состояние нельзя назвать каким-то депрессивным или радостным. Оно никакое. Иногда мне даже нравится оно. Нравится ничего не испытывать. Иногда я испытываю, например, боль от музыки или книги и начинаю плакать. При этом в эти моменты мне кажется, будто во мне проснулся живой человек, кем должна быть я, который хоть что-то чувствует и наверно чем-то интересуется. Но это бывает очень редко. И то недолго.

И я не могу не замечать своих чувств, как мне писали на одном форуме – их просто нет.

Будучи фреймировано как отклонение, «ничего не чувствую» перестает быть естественным состоянием. Во-первых, «ничего не чувствую» получает причину. Во-вторых – диагноз. В-третьих – лечение.

Перестав восприниматься как естественное состояние, «ничего не чувствую» становится симптомом, следствием прошлого, которое лишило индивида способности чувствовать. «К ситуации „ничего не чувствую“ человек приходит не только потому, что его лишали опыта и возможности опираться на свои ощущения, а еще и за счет травм», – объясняют в статье про то, «как научиться чувствовать» [125]. Травму можно осознать и проработать. Если «не болит» там, где должно болеть, всегда есть объяснение: «Вы обезболили ту часть», «Тогда вы были в ресурсе» [126], «Ваше отношение к телу поменялось». Универсальный рецепт: «Нужно разбираться с терапевтом». Прошлая травма, да и просто прошлое («деструктивная семья», детство и т. п.) задает темпоральность нашей субъективности: что-то произошло в прошлом, что стало нашей истиной; эта истина определяет нас, в то время как сами мы этого не осознаем; мы находимся во власти этой истины; чтобы освободиться, надо приблизиться к ней, раскрыть ее – сделать видимой и преодолеть. Нужно создать новую истину нашей жизни на месте старой. Поэтому то, что связано с «ничего не чувствую», также связано с идеей – желанием, необходимостью – субъективной трансформации через знание и специальные техники работы над собой. Привет, Фуко!

«Смахивает на депрессию», – отвечают на «Яндекс. Кью». Или алекситимия – сниженная способность к ощущению, распознаванию и выражению эмоций. Еще это может быть что-то из аутичного спектра – может быть, Аспергер? После Шелдона Купера, Саги Норен и целой плеяды героев телесериалов вроде доктора Хауса, которые предпочитают прямоту, граничащую с отсутствием эмпатии, грубость и логику «чувствам», эти диагнозы выглядят не так уж плохо [127]. Массовая культура, безусловно, добавила романтизма новым героям, привлекательным и странным одновременно: чувствовать – норма, но не чувствовать тоже вполне круто, если из-за этого можно быть лучшим в своем деле. Однако даже сериалы говорят нам: вы не будете счастливыми без чувств – если вы их отрицаете, не понимаете или просто не чувствуете. Шерлок Холмс и доктор Хаус – блестящие аналитики, но острый ум и нежелание «идти на поводу» у эмоций или считаться с переживаниями других делают из них не лучших друзей, партнеров и коллег. Личная жизнь Саги Норен, детектива с синдромом Аспергера, не впечатляет. Шелдону Куперу просто повезло встретить Эми. А киллерша Вилланель из «Убить Еву» очаровательна, но ее жизнь не кажется наполненной особым смыслом вне, собственно, убийств.

Если есть болезнь, найдется и лечение. Можно научиться распознавать собственные чувства – с помощью специальных техник, таблиц и упражнений. Можно «разрешить себе чувствовать», как, например, советуют на одном из форумов, и для этого тоже есть специальные техники, программы, и тренеры.

«Я для этого [чтобы начать чувствовать. – Прим. Н. С.] прошла 2 курса у психолога. Самооценка и Границы. Очень мощно! Особенно Самооценка. Там и про родительские установки, и про ограничения свои, и про Критика, и про синдром самозванца. <…> Мы всем чатом прорабатывали, делились между собой, искали установки и помогали друг другу переписать их. Помогал и дневник чувств, и упражнение на замедление в моменте, и на концентрацию», – советует одна из участниц закрытой фейсбук-группы в комментариях к посту о том, что делать с проблемой отсутствия чувств.

Возможно, причина неспособности чувствовать – депрессия [128]. Однако антидепрессанты, избавляющие от бесконечной тоски, тревоги и желания умереть здесь и сейчас, могут прихватить с собой и саму способность переживать сильные чувства, превратив жизнь в непрерывное «как-дела-нормально» (что, безусловно, всегда лучше, чем «как-дела-хочу-умереть»). Писательница и блогерка Анна Топилина так описывает переживания: «С улыбкой вспоминаю свои адские страхи из глубины депрессии 2019. Мне казалось (это подкреплялось предыдущим опытом), что на АД [129] я не смогу писать и заниматься творчеством, что я буду унылой и перестану чувствовать яркие эмоции, что я „достигну просветления и дела у меня будут никак“. Да нифига, девочка. Говорю тебе из будущего: на АД можно написать две сотни ох***х текстов, целую книжку и нафонтанировать идеями еще на две (они у меня все записаны, ага, ждут воплощения). Можно ярко чувствовать, можно радоваться, и печалиться, и психовать. Все можно».

Новый субъект, конституированный вокруг идеи необходимости чувствовать, находит свое отражение внутри терапевтического дискурса, производящего и историю болезни, и диагноз, и лечение. Мы видим себя как те, кто «ничего не чувствует», определяем себя через эту характеристику – и через попытку преодолеть это состояние возвращаемся к «нормальности». Этот дискурс делает чувства и способность к их переживанию проблемой: мы не чувствуем то, что должны чувствовать, и чувствуем не то, что должны, потому что что-то приходит к нам из прошлого, искажая нас и наши чувства. Мы не чувствуем, но на самом деле чувствуем; или чувствуем, но на самом деле не чувствуем, или чувствуем не то.

2

«Ничего не чувствую» становится открытием не только благодаря популяризации терапевтических практик и специальной литературы: кабинета психолога мало для того, чтобы мы вдруг осознали себя теми, кто, увы, ничего не чувствует, и сделали из этого проблему.

В «обществе переживаний», как назвал его немецкий философ Герхард Шульце, где потребление ориентировано на получение эмоций, а не на (или не только на) демонстрацию своего социального статуса, чувства являются нормой, товаром и необходимым условием удовлетворенности нашей жизнью. Они наполняют ее смыслом и позволяют нам ориентироваться среди бесконечной возможности выбора. Здесь и отпуск в необычных, еще «не заезженных» местах с интересными занятиями. И аутентичность нового опыта, в поисках которой мы приезжаем в новую страну. И отказ рассматривать стандартный пакет «Все включено» где-нибудь на побережье Турции как удачный вариант вложения денег и времени. Быть в потоке, жить в моменте, чувствовать свое тело, переживать свои эмоции – стало важным жить здесь и сейчас. Мы осознали, что осознанность – это благо. Но быть здесь и сейчас невозможно, если вы ничего не чувствуете.

Мы живем в мире, где положено чувствовать и положено переживать. Это мир впечатлений, мир экспириенсов. То, что не пережито, то, что не прочувствовано, квалифицируется как потеря. Например, вы стоите у Эйфелевой башни и ничего не чувствуете. Все фотографируются и восторгаются, а у вас – ничего. Где же ты, Франция? Где твоя особенная романтика, Париж? Все рады, а со мной что не так? Стоило ли ехать, если даже башня не в радость? А что насчет фондю в маленьком ресторанчике на Монмартре? Или еще лучше – в каком-то не самом туристическом районе Парижа, только для своих, только для местных. Что предъявить другим? Что ответить на вопрос о том, как съездил, как это все было? У тебя же такая насыщенная жизнь. Что ты такое – человек, который не чувствует ничего? Зачем вообще вот это вот все, если этим даже нельзя насладиться?

Если чувств нет, есть ли субъект, есть ли вообще «я»? И какой он тогда, если он без чувств? «Я ничего не чувствую: ни радости, ни боли, ни страха, ни любви, ни доброты во мне нет, заплакать не могу. Но точно знаю во мне сидит сущность», – написал кто-то на «Яндекс. Кью». Я не чувствую, но все же я есть. «Я ничего не чувствую – как вернуть себя» – так называется статья в Psychologies [130]. То есть если я чувствую – то существую, я есть, а если не чувствую – то уже не наверняка?

Мы бы никогда не поняли, что ничего не чувствовать – это проблема, если бы переживание чувств не стало правилом и предписанием. Умение понимать, что с вами происходит, и доносить это до других – хорошо. Потому что это позволяет регулировать себя (остановиться, когда устал; поесть, когда голоден; радоваться, когда чего-то достиг, и т. п.) и свои отношения с другими: новым правилом коммуникации стало говорить от себя, с помощью «Я-высказываний», и эти «Я-высказывания» неизбежно отсылают к нашим чувствам. «Когда ты ведешь себя так, я чувствую…» Если вы не умеете этого делать, то вы бумер – «Пока, бумер!» – у вас не будет нормальных отношений, вы «выгорите» [131] на работе и вообще проживете свою жизнь зря. Обидно смотреть по сторонам и в свой инстаграм и видеть всех этих восторженных людей. Время статичных фотографий середины века, где люди серьезно смотрят в объектив или немного вбок, прошло. Сейчас мы видим, что у всех есть эмоции.

Чувства так важны, что сейчас, даже если у вас их нет, сложно не догадаться, что, кажется, с вами что-то не так. А если догадались, то нужно научиться притворяться. Непонятно, что чувствуют эти другие, но им явно не понравится, если вы не такой. Вот на какие ухищрения приходится идти тем, кто ничего не чувствует, чтобы сохранять видимость нормальности и как-то выстраивать отношения с людьми, рассказывают герои статьи про алекситимию.

Знакомые Алексея Свиридова называют его холодным человеком. Он все рационализирует и всему хочет найти объяснение. За 30 лет у него ни разу не было романтических отношений дольше полугода. А его дружеские связи держатся скорее на ритуалах и практической взаимопомощи, нежели на эмпатии. <…> Парень не считает, что у него есть какие-то психологические проблемы, и только взаимодействие с другими заставляет его задумываться о том, что с ним что-то не так. Когда кто-то шутит, он улыбается и говорит, что ему смешно. Когда кто-то плачет, он может обнять. Но при этом Алексей не ощущает, как его настроение меняется в зависимости от ситуации. По сути, он умеет подбирать маски с различными эмоциями, которые соответствуют контексту.

32-летняя Вера тоже заучила подходящие для разных ситуаций эмоциональные реакции.

«Я часто выражаю чувства, которых не испытываю, потому что людям важно видеть обратную связь. Я стараюсь проявлять дружелюбие, сочувствие, радость и грусть, но делаю это, основываясь на знаниях об этом», – объясняет она [132].

Обязательное выражение чувств уверенно стало частью социальной ткани, связывающей нас между собой не по особым поводам, а каждый день. Нет ритуалам – да искренности и человеческому общению!

3

Чувствовать нужно. И чувствовать хочется. Но в этом мире происходит так много всего, что иногда чувствовать нет сил.

Чувства становятся нашей работой. А работа, в свою очередь, занимает все больше и больше нашего времени. Мы живем в мире переработок. Где нужно любить даже свою работу. Где нужно быть позитивным. Где нужно дружить с коллегами, производить впечатление на партнеров. Где эмоции нужно демонстрировать: вовлеченность, когда читаешь лекцию, участие, когда преподаешь, интерес, когда общаешься с коллегами, энтузиазм, когда хочешь получить новый проект, воодушевление, когда устраиваешься на работу. Где без эмоций нельзя больше выстроить «нормальных» отношений, нельзя воспитать детей: им тоже нужны интерес, участие, любопытство, вовлеченность, наконец, любовь.

В этом чудесном новом мире особенно тяжело быть последним, предпоследним или еще каким-то советским поколением. Потому что нас такому не учили. Ешь что дают, делай что должно – ну и будь что будет. Оказалась, что установка, которая как-то подходила для жизни 30 лет назад, плохо гармонирует с нынешними реалиями. Нас не учили делать что-то для удовольствия, нас учили делать, потому что надо. «Потому что нравится, потому что я так хочу» было революцией и протестом. А сейчас эта революция стала нормой, и мы в растерянности: кто теперь научит нас чувствовать? Новый мир поманил своими соблазнами, но оказалось, что наша базовая комплектация для них устарела. Наслаждаться можно – но как, если вы ничего не чувствуете? Социология рассказала нам, что наши чувства – не природа, а общество: хочешь любить устрицы – сначала научись как. Жалко, что социология забыла дать ответ на вопрос: что делать, если устрицы под рукой, а как с ними быть – непонятно?

4

Мы люди, и нам хочется чувствовать. И хочется быть счастливыми. Этот мир учит нас противоположным вещам: отбирает нашу способность и дает способ ее вернуть – через определенные техники; уничтожает желание чувствовать, предписывая обязательность тех или иных эмоций в зависимости от контекста или переполняя нас ими; давит на нас слишком сильно, не оставляя сил для чувств. И забирает все чувства, которые у нас есть, потому что они превращаются в инвестиции [133].

Обесценивание

Оксана Мороз, культуролог

«Любопытно, что чаще всего модный термин „обесценивание“ применяют к вещам, которые и так нихера не ценные» [134], – замечают авторы ироничного твиттер-аккаунта «РИП Новости». Эта ирония – «для своих»: тех, кто глубоко погружен в дискурс, где обсуждаемый концепт часто возникает в публичных и не очень обсуждениях. Не всем из нас так повезло, поэтому попробуем восстановить смыслы понятия.

Несмотря на то что термину «обесценивание» посвящены сотни терапевтических колонок, статей и просветительских постов, найти непосредственное определение этого термина очень трудно. Однако многие из этих текстов содержат косвенные или прямые характеристики действий и переживаний, которые преподносятся как обесценивающие – или вызваны обесцениванием. Поэтому генеалогическое восстановление смыслов концепта, его прагматики – задача вроде бы не слишком трудная.

«С обесцениванием мы сталкиваемся практически ежедневно. Оно прилетает от разных людей, причем не всегда со злым умыслом и не всегда потому, что человек действительно хочет задеть» [135], – пишет в колонке для «независимого онлайн-издания для миллениалов» BURO Лена Фейгин. Лена – «ученый, практикующий психолог» [136], известная в том числе как частый эксперт программы «Женщины сверху» на телеканале «Дождь». Внимательное знакомство с ее текстом позволяет сделать выводы: обесценивание – это ситуация столкновения с чужим демонстративным и унижающим собеседника превосходством, в некоторых случаях специально подчеркиваемым как норма в системе взаимоотношений – семейно-бытовых, профессиональных и так далее.

Так, «университетский профессор или школьный учитель говорит студентам, что они „бестолочи“ и что их работа ничего не значит», и это обесценивание намеренное, которое позволяет сохранять систему вертикальных властных отношений. Родители тоже обесценивают достижения и старания детей. «„Что ты за ерунду ты говоришь“, „я лучше знаю, что делать“ – знакомо? Подразумевается, что мы должны принимать информацию без каких-либо объяснений, просто потому, что у взрослых есть больше жизненного опыта» [137]. Такое обесценивание не всегда умышленно, но частенько устойчиво воспроизводится.

Перечисление запретов Лена Фейгин заимствует из книги «Психотерапия нового решения» психологов Мэри и Роберта Гулдингов [138]. Авторы называют 12 детских запретов, содержащих обесценивание и драматически влияющих на жизнь людей. На уровне здравого смысла сложно не согласиться с их замечаниями: советы «не высовываться», «быть как все», окрики «ты все делаешь неправильно!», «как ты себя ведешь?» действительно нередко обращены к детям, которые в принципе часто не признаются субъектами ни на этическом, ни на юридическом уровне. «Сын маминой подруги» всегда лучше тебя конкретного. Однако эти же установки определяют правила игры и в мире взрослых: кто на вершине пищевой цепочки (читай: лучше приспособлен к жизни в определенных условиях), тот прав и раздает всюду и всем, часто без соответствующего запроса, свои оценки и наставления. На этом фоне даже у вполне самодостаточных людей могут появляться ощущения, озвученные одним из персонажей популярного в 2010-е годы российского фильма «День радио»: «Мне сорок лет, чем я занимаюсь? Маккартни в моем возрасте уже „Yesterday“ написал. Гагарин в космос полетел…»

Диагноз, который ставят психологи примерно всем нам, неутешителен. Когда преуменьшение заслуг, достоинств и переживаний оказывается нормой взросления, обесценивание становится привычной практикой, оно направляется на самого субъекта действия и превращает всех окружающих в объекты деструктивного уничижения. И оно распространяется на любые отношения и жизненные ситуации.

Анастасия Данилова, коуч и эксперт по развитию персонала, пишет: «50 % людей, каждый второй из нас, в определенный момент теряет свою уверенность и начинает сомневаться в своих результатах и карьере» [139]. Например: «Я не достигла выдающихся результатов – не могу назвать себя успешной», «Я лучше помолчу, ведь мое мнение никого не интересует!», «За что я буду брать деньги у других людей?» Такие «негативные мысли», по заверениям Даниловой, – «это нормально». Вероятно, потому что они указывают на наличие тех самых типичных запретов, формирующих узнаваемые жизненные сценарии. Однако нужно уметь «отделить себя от негативных мыслей» – например, путем конструктивных бесед с собой, фокусировки на хорошем. Воспроизводство логики обесценивания, по мнению Даниловой, часто приводит к принятию ложных решений, лишению мотивации и опустошению, а это «не ресурсные состояния» [140]. В конце концов, обесценивание внешними критиками есть «нарушение личных границ» и слом «барьеров» [141].

Другие авторы приводят не просто примеры, но целую классификацию возможных форм обесценивания. Замечу, некоторые из них могут выглядеть, расцениваться (а значит, для субъекта, дающего такую оценку, являться) проявлением эмоционального насилия:

● непрошеные оценки и неуместные шутки («Ты поправилась / похудела / одета не модно, выглядишь уставшей»);

● советы, данные без запроса («Тебе нужно отдохнуть /заняться спортом / жениться / развестись / похудеть / поправиться»);

● манипулирование («Учись хорошо, а то станешь дворником. Ты же хорошая девочка, доешь всю овсянку. Если не сделаешь так, я от тебя уйду. Если ты меня любишь, то…» [142]).

Подобные высказывания не заденут только совсем толстокожего человека. В таком случае можно себе представить, насколько деструктивны действия внутреннего критика, внезапно переключающегося в режим хейта и унижения. При этом обесценивающее поведение рассматривается в поп-психологическом дискурсе не только как разрушительное для окружающих, но и как признак низкой самооценки.

«Зависть, обиды, обесценивание чужих успехов делают вас заложником чужого поведения. Вы продолжаете завидовать успехам, внешности, состоянию других людей и обижаетесь на других, вы вымещаете свою потерю гармонии на критике других. Ваша личная гармония образа зависит только от фактов, которые надо про себя знать. Что вы создали? Какими новыми знаниями и опытом усилили свои позиции в работе? Кому вы оказались полезны? Кому вы благодарны? Это имена, события, факты, которые говорят только с тобой о том, что твой образ в реальности и в твоем воображении совпадают, имеют свидетелей, имеют четкие очертания и помогают вам с достоинством смотреть на себя и свой образ. Мы все держим в руках некоторый образ себя. Этот образ – наша цель, наше вдохновение, наше произведение, но не из эгоизма и самолюбования, а из прагматизма заботы о тех, для кого мы важны и кого мы любим и кто любит нас и наш настоящий образ» [143]. Эти слова принадлежат Дмитрию Карпову, в прошлом креативному директору, автору учебных программ Британской высшей школы дизайна и одному из создателей онлайн-школы Bang Bang Education. Новый проект Карпова Carpe Diem призван помочь людям из креативных индустрий справляться с кризисами и «творческими ограничениями в проектах, в восприятии себя, своей роли в профессии и в жизни» [144].

Рассуждения Карпова согласуются с позициями других публичных экспертов. Можно встретить такие умозаключения: непозитивное и неподдерживающее отношение к себе, безусловно, связано с обесценивающим – если не потенциально насильственным – поведением и в адрес окружающих. Киевский психотерапевт Анна Маруженко, соглашаясь с утверждениями, что все проблемы родом из детства, добавляет: обесценивание как «способ приуменьшить заслуги и достоинства другого в контакте» означает неготовность к признанию, благодарности, «ментальной оплате, вознаграждению за общение, мнение, помощь и взаимодействия». Люди обесценивают, «чтоб попросту не платить. Не готовы платить или нечем. Потому нужно принизить или забрать значимость слов, поступков. Чтоб и оплачивать было нечего. Избегание переживаний стыда, что [платить] нечем, вины что не хочется или страха, что больше не получат ничего» [145]. А тренер НЛП из киевского проекта «Люди BDG» Анна Принц прямо указывает, что «обесценивание причиняет реальный вред. Человек перестает чувствовать себя значимым и важным для вас, чувствует себя ненужным, непонятым, теряет способность к доверию» [146].

Получается замкнутый круг: нас всех обесценивали в детстве, мы усвоили эту модель поведения и принцип устройства общества в логике «права сильного» и теперь транслируем все это вовне. Ибо подобное понимание мира вроде как – вспоминаем о социал-дарвинизме – в известной мере биологично и потому доказало свою состоятельность.

Но вернемся к началу: так почему же твиттер-ироники не готовы всерьез относиться к смыслам понятия «обесценивание»? Только ли потому, что не могут согласиться с мнениями психологов-консультантов, психотерапевтов и прочих специалистов, предлагающих «позитивное мышление»? [147] Только ли потому, что твиттер, по мнению ряда экспертов, – платформа, где господствует «токсичный», агрессивный способ коммуникации? [148] И, соответственно, его активные пользователи выступают против любых проявлений сейфтизма [149], требований о бережном и заботливом выражении чувств и эмоций?

Скорее, в данном случае мы имеем дело с некоторым притворством, сознательным доведением смыслов термина до самоаннигиляции. Цель здесь очевидна: показать ничтожность способа мышления, порожденного понятием, и, одновременно, эмоциональной культуры, этим понятием подпитываемой. Ирония авторов из твиттера – это критическая деконструкция оптики «обесценивания», по сути дела «обесценивание обесценивания». Это попытка сказать: когда мы смотрим на внешний мир как на совокупность актов обесценивания, то готовы почти в каждом неприятном для нас действии видеть проявление болезненного недоверия к нашим же достоинствам (во множественном числе и – феноменологически – в единственном). В таком случае мы можем сами легко стать объектами уничижения. Причем как в отношении принципов, убеждений, обесценивание которых расценивается как конвенционально нежелательное явление (вспомним про hate speech или дискриминационные высказывания), так и в отношении «вещей, которые и так ни хера не ценные». Кто определяет эту «ценность» – другой вопрос. Главное – что на взгляд твиттер-экспертов дела обстоят очень просто, в духе известного медийного мема, с которым они наверняка знакомы: вы чувствуете обесценивание? тогда мы идем к вам и обесценим вас еще больше! Вы в любом случае этого подспудно ожидаете, если слово «обесценивание» активно работает в вашем словаре и позволяет вам формировать отношение к этому миру.

Вас обижает, что ваши успехи не принимают всерьез? Оскорбляет, что с вами никто не считается? Задевает, что ваш образ жизни не воспринимается как хотя бы возможный? Неприятно, когда ваши «активности» не считаются нужными и полезными? Вы «выгораете», потому что не чувствуете поддержки? В конце концов, вы полагаете, что столкнулись с обесцениванием? Поздравляем, вы – слабак. Вон с нашей вечеринки тех, кто успел вовремя расправить плечи и наслаждается своими успехами.

Авторы твиттер-аккаунта «РИП Новости» показывают, что за «модным» статусом термина скрывается ситуация самореференции, уробороса [150]. «Обесценивание» – это не только про единичные проявления грубости или эмоционального насилия. Его бытование в публичном пространстве подразумевает постоянный процесс перераспределения ролей, перераспределения значимости акторов (как в их собственных глазах, так и в глазах окружающих). По сути, сам термин «обесценивание» – продукт общества, где эмоциональные процессы, моральные категории (достоинство, ценности), механизмы понимания себя определяются категориями экономическими. И это уже как раз не просто наблюдения из зоны здравого смысла. Так, социолог Кристиан Лаваль утверждает, что представление о человеке как о полезном ресурсе и средстве накопления богатств становится очевидным фактом нашего социального мира [151]. «Обесценивание» – как механизм болезненного для другого преуменьшения заслуг, отказа от признания самостей – может функционировать до тех пор, пока субъект остается таковым, то есть относится к другим как к объектам, средству для проявления своей воли. Выживают здесь только те, кто повинуется следующему этосу: надо ценить себя, знать себе цену. Ничто не должно делаться вопреки личному интересу, личной выгоде.

Удивительное рядом: даже «бережное отношение» к себе и другим в этой перспективе рассматривается с позиций строго утилитарных. В долгосрочной перспективе оно воспринимается как действие более эффективное, чем прямое нападение или агрессия. Хотя бы потому, что благом в такой системе координат выступает идея «ментальной оплаты», работает принцип «ты – мне, я – тебе», идеально соотносящийся с установками рыночного общества. Как писал тот же Лаваль, это общество «сулит не только материальное благосостояние, избавляющее нас от нужды, но и некоторую <…> свободу идеального потребителя, который может выбирать товары, людей, место и время, лучше всего подходящее для удовлетворения его личных удовольствий» [152]. Так устанавливаются продуктивные социальные связи и, соответственно, «законы справедливого мира и предписаний, позволяющие обществу контролировать самое себя» [153]. Проблема в том, что это утилитарное понимание человека как полезного средства производства редко приводит к формированию конвенций о «всеблагом» поведении. Или к выраженному стремлению обсудить множественность образов действия, которая позволит настроить аккуратный и эффективный – в том числе рыночно! – социальный «самоконтроль».

Дискурс обесценивания предполагает, что есть корректное, правильное, аккуратное и бережное поведение, требующее инклюзии, – и все остальные акты, жесты, которых нужно избегать. Иными словами, все, что не укладывается в «бережную» картину мира, оказывается «обесценено» в ответ и исключено из репертуара практик. Дискурс (и личный, и, в глазах пользователей термина, – общественный) построен на вере в принципы «игры с нулевой суммой», антикооперативной стратегии. Если где-то убыло – значит, где-то прибыло. Если я обесценил тебя и твои успехи, то я молодец, обеспечил себе лучшее самочувствие. Если обесценили меня, то явно из дурных намерений либо из непроработанных дурных же детских запретов – так поступают нехорошие люди или те, кто далек от наращивания осознанности, ответственности. Фу такими быть!

Получается, что на практике «бережная» и «принимающая» эмоциональная культура вовсе не готова отказаться от обесценивания. Ее сторонники – руководствуясь принципом «последние станут первыми» и vice versa – лишь переопределяют объектов этой не самой приятной эмоциональной реакции. Все равно кто-то, но должен быть наказан. Все равно кто-то но должен быть объявлен слабаком или как минимум индивидом, не достойным эмпатии, сопереживания и принятия.

Тут стоит остановиться и заметить: подобное черно-белое представление о мире, где есть те, кто прав, и все остальные, требующие отчуждения, расчеловечивания и остракизма, выглядит как будто безопасно и потому распространено среди самого широкого круга людей. В том числе и тех, кто мыслит себя толерантными индивидами. Очень сложно признать, что толерантность – это, как указывает политолог Чандран Кукатас, «нетребовательная добродетель, поскольку все, что она диктует, – это безразличие по отношению к тем или к тому, к чему проявляется толерантность» [154]. Такая идея (о) толерантности не предполагает наличия привилегированных объединений, которые могут позволить себе избирательное угнетение, особенно из намерений сохранения и пестования блага, которое это объединение хочет видеть всеобщим. Следовательно, она не поддерживает и идею «игры с нулевой суммой» – в том числе такой, где блага, сочувствие и поддержка распределяются и признаются чьей-то собственностью по принципу «пан или пропал».

В ситуации устоявшейся привычки к обесцениванию только и остается, что практиковать более сложную оптику, тренировать отказ от утилитаризма, а также деконструкцию вместо деструкции. Например, сталкиваясь с тем, что принято считать обесцениванием, можно попробовать не согласовывать свои реакции с привычным способом противостояния этому виду насилия (например, с обесцениванием в ответ), а задаться вопросом о необходимости сосуществования с его автором. Свободный человек – как и свободное объединение, кстати, – волен определять условия сосуществования с другими. Для ненасильственной самозащиты, для поддержания основ своего эмоционального или иного самочувствия часто приходится прощаться с теми социальными связями, которые истощают.

В конце концов, расставаться, уходить из/от отношений – не значит уничтожать их ценность в своей жизни. Это значит признавать, что не всякий опыт случается таким, как мы его задумывали. Кажется, честнее принять, что нечто потеряно, чем с легкостью ставить клеймо «бестолково потрачено».

Отношения

Полина Аронсон, социолог, публицист

На данный момент у меня есть половой партнер. Мы в отношениях состоим. Я не могу сказать, что я горячо люблю этого человека прямо без памяти <…>. Но я понимаю, что мне с ним довольно комфортно и удобно, что меня понимают, меня поддерживают, не тревожат, не пилят мозги.

Двадцатипятилетний Глеб – один из респондентов в исследовательском проекте о трансформации эмоциональных стилей в современной России – рассказывает по просьбе интервьюера о своей «личной жизни» [155]. И «личная жизнь» в его истории состоит именно из «отношений», где есть «границы», «комфорт», «хороший секс», но нет, кажется, одного – любви [156]. Точнее, «любовь» есть, но только не у Глеба: по его собственным словам, он не уверен, что готов к таким чувствам.

Я не знаю, каким должен быть человек рядом со мной, чтобы я мог сказать про него такое: что – вот да, вот это вот то самое. У меня какое-то не доверительное отношение. Я боюсь облажаться сам, что я буду жить сам несчастный с тем человеком, которого не люблю, и сделать несчастливым того человека, с кем я закреплю свои отношения окончательно…

Не только Глеб, но и Павел, Максим, Лида, Наташа и еще с десяток наших собеседников, молодых (от 20 до 30 лет) жителей российского города-миллионника на вопрос о «личной жизни» рассказывают именно об «отношениях». Что они вкладывают в это понятие? Какие надежды, страхи, ожидания связывают с «отношениями» – а какие с «любовью»?

«Отношения» – понятие, из которого практически полностью изъята интимность; оно описывает не столько эмоциональный смысл связи с другим человеком, сколько ее формальный статус. Говорящий/-ая об отношениях не подразумевает, что кого-то любит или в кого-то влюблен/-а, – но лишь обрисовывает контур связи. При этом слово «любовь» не просто уходит из повседневного языка, но и нередко используется как антоним «отношениям».

«Любовь» подразумевает неуправляемость; это эмоция, способная полностью захватить и подчинить своей воле; она может быть деструктивной, поскольку заставляет жертвовать собой. Описывая «любовь», наши собеседники отсылали к опыту либо слишком болезненному, либо слишком эмоционально затратному, чтобы включать его в свою жизнь.

Влюбленность – да, влюбленность – это прекрасно. Ну, когда она вот такая приятная, не сильная, когда немножечко цепляет. Я прям… привязываюсь, мне кажется, к людям, которые мне нравятся. Это крайне редко происходит. Наверное, за всю жизнь ну вот пару-тройку раз. Вот. И это, конечно, да – серпом по яйцам.

Лида, 29 лет

Если раньше, в эпоху романтизма, страстная влюбленность понималась как форма сопротивления ригидным нормам, то сегодня все больше людей, напротив, видят в ней форму кабалы. В XXI веке любовь – это разочарование. Ведь пока потом, кровью и нешуточными усилиями самых разных людей общество потихонечку, миллиметровыми шагами все-таки двигается к большей демократичности, любовь так и останется делом принципиально недемократичным. Она всегда выбирает кого-то одного (иногда двух или трех – но и это число ограничено) в пользу кого-то другого, и нет на свете таких судов и этических комитетов, которые могли бы присудить потерпевшему достаточную компенсацию.

Нет никакого способа любовь завоевать, заслужить, получить по льготе. Ее можно только случайно найти или так же случайно потерять. Зато отношения можно строить в совещательном процессе, на контрактных условиях и с учетом потерь для обеих сторон. Отношения – это своего рода страховка от непредсказуемости любви, островок безопасности, зона комфорта. Конечно, отношения могут включать в себя любовь – но это совсем не обязательно; удобство здесь гораздо важнее страсти, умение «соблюдать дистанцию» – важнее секса, отсутствие риска – важнее неожиданно нахлынувших чувств. У «отношений» есть внятная интенциональность: «я вступаю с кем-то в отношения для того, чтобы мне было комфортно».

Комфорт – едва ли не главная категория эмоциональной жизни «в отношениях»; он заменяет собой любовь, и именно к нему, очевидно, следует стремиться. Достижение этого комфорта основано на одном центральном принципе: отсутствии у «партнеров» друг перед другом каких-либо долгов – эмоциональных, материальных и так далее. Равноценность «инвестиций в отношения» [157] является здесь основным приоритетом.

Отчасти я конформист и стараюсь устроить для себя комфортные условия. Но, опять же, я стараюсь не забывать про того человека, с которым я связываю себя. Я верю в закон бумеранга, я знаю, что чем больше ты отдаешь – тем больше получаешь. А если так не происходит – значит, что-то не в порядке. Я, в принципе, против созависимых отношений.

Глеб, 25 лет

У нас все с ним напополам: ребенок, домашние дела, готовка, уборка – все напополам. И от этого мне хорошо живется в браке. Лучше, чем с родителями. Никто не довлеет надо мной.

Наташа, 30 лет

Отношения, таким образом, – это не просто способ организации эмоциональной жизни, но и долговая мораль [158]. И в отличие от любви, всегда так или иначе вменяющей необходимость жертвы, за «отношениями» стоит тщательно и до малейших деталей разработанный равноценный обмен. Дэвид Гребер, автор исследования «Долг. Первые 5000 лет истории», отмечает [159]:

При обмене вещи, являющиеся предметом сделки, считаются равноценными. Косвенно то же происходит и с людьми, по крайней мере в тот момент, когда на подарок отвечают подарком или деньги переходят из рук в руки; когда долги или обязательства между сторонами погашены и каждая из них может отправляться восвояси. Это, в свою очередь, подразумевает автономию.

На то, что за идеей «отношений» стоит именно идеал обмена, косвенно указывает и «контрактный» язык для описания чувств: «потребности», «партнер», «договор». Причем обмениваются здесь не столько вещами, сколько так называемыми «эмодуктами» (emodities) – то есть продуктами эмоционального труда: знаками внимания, поддержкой, физическим контактом и так далее [160]. В оптике обмена эмодуктом может стать практически любая форма контакта – от утешительного похлопывания по плечу до БДСМ-секса: главное – чтобы эмоциональное предложение удовлетворяло эмоциональный спрос – и справедливо вознаграждалось.

Определяя качество своей эмоциональной жизни степенью равноценности обмена, наши респонденты постоянно подчеркивают важность взаимной поддержки – точнее, важность взаимного оказания эмоциональных услуг. Например, услуг по предоставлению личного пространства: «Я не лезу в ее дела, а она – в мои». Или услуг в области того, что принято называть «личностным ростом»: «Если он захочет пойти учиться, то я его поддержу. И он меня тоже». Речь о чувствах как таковых практически не заходит; говоря об «отношениях», наши собеседники детально обсуждают содержание своих «контрактов» с партнерами и гораздо в меньшей степени – своих переживаний. С точки зрения экономической антропологии – дисциплины, наиболее глубоко и основательно изучившей то, что люди понимают под своим и чужим долгом, – это совершенно неудивительно. Об этом пишет Дэвид Гребер:

Отличительной стороной торгового обмена является его «безличность»: в принципе, не имеет никакого значения, кто именно нам что-то продает или что-то у нас покупает. Мы просто сравниваем стоимость двух предметов.

Прагматика интимных «отношений» точно так же выводит на первый план предметы обмена – а не их субъектов; «потребности» уникальны – а вот «партнеры», способные их удовлетворить, взаимозаменяемы (до определенного, разумеется, предела). Эта прагматика воплощается в повседневном языке: «у нас с человеком отличный секс», «мы с человеком делим все пополам», «человек мне говорит». У «человека» нет ни имени, ни пола – свобода от долгов предполагает и свободу от всего личного.

Своего абсолюта прагматика обмена достигает в формуле «никто никому ничего не должен» – тут на первый план выходит предельная степень анонимизации и отстраненности. Говорящему требуется сделать усилие и отстраниться, изъять себя из эмоциональной связи.

Мы ничего друг другу не должны. Если я влюблюсь в кого-то другого, я просто сольюсь. Я всегда так делаю. Просто пропадаю. Тут нет позиции. Может быть, сейчас мы нет, а через месяц снова да. Может быть, мне надо подумать. А может быть, я хочу на месяцок отвлечься на что-то другое. Спишемся потом – вдруг ты еще да и я еще да.

Аня, 29 лет

Императив полного освобождения от любых вмененных обязательств – моральных, материальных, эмоциональных – предполагает смену «долга» на «выбор».

Я считаю, что нет такого понятия, как «долг». Есть понятие «выбор». Слово «долг» – оно обременяющее. Это очень тяжелое слово. И чаще всего оно подразумевает нежелание делать то, что ты делаешь. То есть «я обязан делать, потому что нет другого варианта». Нет другого выбора. А мы это делаем просто потому, что мы счастливы. Нам так хорошо. И вот в данном случае должны строить эти отношения, на мой взгляд, не из чувства долга, а из чувства именно счастья.

Глеб, 25 лет

В чем же здесь проблема? Разве мы не хотим быть уверены в том, что оказались с кем-то рядом не потому, что нас к этому принуждает какой-то долг, а потому, что мы «каждый день это выбираем», как советуют нам поп-психологи? [161] Выбираем – потому что именно с этим человеком, именно на этих условиях обмен получается наиболее выгодным? Попробуем ответить на эти вопросы.

Начнем с того, что обезличенный, полностью сведенный до своей непосредственной функции обмен невозможен даже в чисто коммерческих предприятиях, преследующих выгоду. Как пишет Дэвид Гребер:

Даже в самом безличном торговом центре или супермаркете продавцы должны, по крайней мере, изображать личную теплоту, терпение и другие качества, внушающие доверие; на ближневосточном базаре нужно пройти через сложный процесс установления показной дружбы, вместе выпить чаю, поесть или покурить, прежде чем приступить к столь же сложной процедуре торга <…> Все это делается исходя из допущения, что покупатель и продавец хотя бы в этот момент являются друзьями (а значит, каждый имеет право разгневаться и возмутиться, если другой выдвигает непомерные требования), хотя все это выглядит как небольшая театральная пьеса. Когда предмет перешел к новому владельцу, оба участника торга не думают, что когда-либо еще будут иметь дело друг с другом.

Таким образом, в ходе торгового обмена возникает перформативная привязанность, требующая большого эмоционального труда со стороны продавца и отчасти со стороны покупателя [162]. Все стороны процесса при этом понимают, что привязанность эта ситуативна и перестанет существовать в момент заключения сделки. Похожая логика действует и в интимном обмене – в отношениях – с той разницей, что возникающая здесь привязанность может быть совсем не такой поверхностной, а разрыв ее может стоить субъектам больших усилий. Подобно тому, как в жертвенность любви по умолчанию встроен потенциал насилия, в идеал сведения баланса встроено расставание:

Ты настраиваешь себя просто на то, что ты как бы в отношениях, ты там… испытываешь какие-то чувства, может быть, даже близкие к чувству на букву «л», но как бы ты при этом… ну, как-то… внутренне сознательно себя в чем-то притупляешь. И ты понимаешь, что как бы тебя это спасает. То есть как бы… Если что-то происходит – ты как будто бы на таблетках, но на самом деле ты не на таблетках, ты просто как бы… Ты ко всему готов. Да? Ты ко всему готов, ты немножко не доверяешь, ты готов, что там… я не знаю… отношения могут закончиться более или менее в любой момент, соответственно, ты не даешь партнеру почувствовать, что там… он незаменим для тебя.

Максим, 26 лет

Долговая мораль реципрокного обмена имеет темпоральность события – а не континуума. Не только тиндер-свидания, но и многолетний брак может превратиться в цепочку эмоциональных событий, каждое из которых вполне измеряемо по степени эффективности и удовлетворительности для обеих сторон.

В «отношениях», стоящих на долговой морали обмена, надо всеми участниками постоянно довлеет чувство, будто стоит взять что-то, что ты не можешь мгновенно возместить в эквивалентном обмене, – и ты оказываешься в уязвимой позиции, ты заявляешь миру и своему партнеру, что с тобой что-то не в порядке. Одновременно с этим опасным кажется и дать партнеру больше, чем он дает тебе, ведь тот, кто оказывается в состоянии берущего, рискует оказаться зависимым и утратить свою суверенность. Невмешательство, граничащее с неоказанием помощи, начинает казаться более допустимой формой поведения с близкими, чем поддержка: всегда есть риск, что другой может увидеть в наших действиях трансгрессию, переход личных границ [163]. Но удивительным образом это стремление к абсолютной независимости нередко приводит к противоположным результатам – к дискурсивной и онтологической несвободе. В идеале долговая мораль обмена предполагает, что каждый из нас будет предоставлять другому «эмодукты» не по принуждению, а от щедрости и с чувством радости. Но на деле, увы, дело обстоит несколько иначе: императив «никто никому ничего не должен» способен накрепко заблокировать цепочку из «брать» и «давать» – страх, что баланс вложений нарушится, столь велик, что лучше полагаться только на себя и следовать трехчленной формуле «не верь, не бойся, не проси». Один из советов известной блогерши и поп-психолога Эволюции гласит:

Просить невыгодно (очень невыгодно), потому что это делает вашу позицию ниже. Вы получаете какую-то мелочь, без которой могли бы обойтись или сделать это сами, и теряете за это позицию [164].

«Никогда мы еще не были свободнее, никогда мы еще не были несчастнее», – писал социолог Зигмунт Бауман [165]. Создать близость без зависимости не получается, как бы мы к этому ни стремились. Любовная боль XXI века не похожа на любовную боль века XIX или XX. Она в гораздо меньшей степени вытекает из внешних ограничений и гораздо в большей – из внутренней самоцензуры, не позволяющей дать слабину, быть уязвимым, признаться в том, что нуждаешься в ком-то, причем не для обмена, а по причинам, которые невозможно исчерпывающе объяснить исключительно логикой взаимной выгоды.

Отказавшись следовать нормам вмененного традицией долга и попытавшись найти счастье в обмене, мы «ушли от закона, но так и не дошли до любви», как пел когда-то классик [166]. Но возможно ли найти такую форму близости, которая не была бы по умолчанию репрессивной? [167] Где взять альтернативу насилию традиции и одиночеству выбора? Греберовская антропология долга предлагает нетривиальный ответ: в коммунизме.

Разумеется, не в том «коммунизме», о котором много столетий трубят разного рода утописты, и не в том «коммунизме», который 75 лет строила-строила, да так и не построила советская власть. Под «коммунизмом» Гребер понимает вовсе не мифический социальный строй, в который возьмут не всех, а напротив – повседневную, понятную каждому форму взаимоотношений между людьми. Главная формула этих взаимоотношений проста: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Антропологический анализ человеческого поведения показывает, что человека невозможно редуцировать до расправившего плечи homo economicus, всегда действующего только в своих интересах. Наоборот, для большинства из нас делиться без ожидания возврата в том же эквиваленте – это норма; мы знаем, как это делается, – несмотря на то что капиталистический рынок постоянно стремится нас от этого отучить. Мы поможем коллеге с зависшим компьютером, подскажем дорогу незнакомому человеку, дадим сигарету бездомному или одолжим зарядник для телефона попутчику в поезде. Когда мы действуем автоматически, мы нередко действуем как «коммунисты» – то есть не исходя из собственной выгоды, а в целях решения какой-то проблемы наиболее эффективным способом – даже если этот способ подразумевает растрату наших ресурсов (материальных, временных или эмоциональных). Особенно ярко такая способность людей действовать сообща проявляется в ситуациях кризиса: стоит случиться землетрясению, наводнению или пандемии, как тут же возникают сообщества, которые быстро, эффективно и не дожидаясь помощи «сверху» распределяют ресурсы между нуждающимися.

Именно этот «бытовой коммунизм» и есть основа наших идей о справедливости и солидарности: ложь, воровство, насилие ранят именно потому, что на самом фундаментальном, самом базовом уровне наших представлений морали мы исходим из ожидания, что другие будут обращаться с нами «по-братски» или «по-сестрински», а не по принципу «никто никому ничего не должен».

Один из главных камней преткновения в реализации такого «базового коммунизма» – это готовность делиться с теми, кто на нас не похож, с теми, кого мы можем не считать «своими»: людьми иной сексуальной ориентации, с иным цветом кожи, с иными религиозными или политическими убеждениями. Одолжим мы пресловутый зарядник мигранту, убирающему за нами столик в ресторане? Поможем ли донести на девятый этаж чемодан соседке, вернувшейся с отдыха в «конечно-нашем-Крыму»? Самая большая сложность заключается в том, чтобы быть готовым оказать безвозмездную помощь каждому, кто в ней нуждается, – а не только тем, кто похож на нас.

Попытка жить долговой моралью такого простого, повседневного коммунизма – то есть следовать логике «от каждого по способностям, каждому по потребностям» – вовсе не обязательно сделает каждого из нас счастливее в любви. Мы все равно будем страдать от неразделенных чувств. Любовь все равно будет нас обманывать, обводить вокруг пальца, разочаровывать и приносить страдания.

Но в отношениях эта долговая мораль способна избавить нас как минимум от одного непрерывного ноющего оттенка боли: тревожности за священность своей суверенности, страха «выпасть» из эквивалентного обмена и тем самым оказаться «ущербным» (с точки зрения поп-психологии – незрелым) субъектом, неспособным так рассчитать стоимость своих «эмодуктов», чтобы получать с них максимальную выгоду. «Коммунистическое» отношение к себе и к другим позволяет «переписать» само понятие зависимости, нагруженное исключительно негативными смыслами и несущее на себе отпечаток патриархальных, колониальных, расистских представлений о «достойном» и «недостойном» субъекте [168].

Кроме того, базовый коммунизм предлагает нам иную – и более человечную – темпоральность отношений. Равноценный обмен – это цепь эпизодов реципрокности между конкретными субъектами, и цепь эта в любой момент может быть прервана одной из сторон. Коммунизм же – в его греберовском понимании – строится на идее бесконечности. Отдавая что-то и не рассчитывая на получение эквивалента, субъект исходит из того, что сделанное добро, оказанная услуга или «эмоциональные вложения» не вернутся ему или ей лично, а отзовутся эхом где-то еще, преумножая не только личное, но и общее благо. Суть этого отношения к дару любви, к дару тепла можно сформулировать одной строчкой: «Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим».

Привязанность

Жанна Чернова, социолог

Лариса Шпаковская, социолог

Привязанность – понятие, чаще всего встречающееся в контексте детско-родительских отношений. Популярные психологи, дающие советы родителям на страницах книг и блогов, считают, что она возникает вследствие особого стиля родительства, а также как результат доверительных отношений ребенка с «постоянным значимым взрослым». В этих советах и рекомендациях привязанность трактуется как основа успешной социализации, независимости и способности поддерживать «здоровые» отношения с партнером во взрослом возрасте. «Детская травма привязанности» [169], «депривация» общения со «значимым взрослым», холодный и игнорирующий стиль родительства рассматриваются экспертами в качестве основной причины плохой обучаемости, поведенческих проблем ребенка и последующей социальной неудачи во взрослой жизни.

В западной психологии теория привязанности ассоциируется с именем британского психолога Джона Боулби, работавшего с воспитанниками детских приютов в послевоенное время. Боулби был одним из первых, кто показал, что для ребенка в первые годы его жизни критически важно присутствие матери и наличие эмоциональной связи с ней. В частности, дети, которые воспитывались в приюте в относительно комфортных условиях, демонстрировали худшие показатели физического и когнитивного развития по сравнению с детьми, находящимися со своими родителями в менее благополучных условиях. Разлука с матерью в раннем возрасте и связанная с этим эмоциональная депривация ребенка выступали, по его мнению, ключевым фактором нарушения детского развития. Это открытие Боулби положило основу гуманистическому повороту в представлениях о заботе о детях. После публикации работ Боулби в коррекционной педагогике западных стран произошли важные изменения: власти приступили к расформированию детских домов и вместо того, чтобы «отнимать» детей у семей, находящихся в сложной жизненной ситуации, начали разрабатывать программы помощи таким семьям. Наконец, родителям разрешили посещать детей, находящихся на лечении в больницах.

Российское психолого-педагогическое сообщество познакомилось с теорией привязанности в 1984 году после выхода перевода на русский язык книги чешских психологов Йозефа Лангмейера и Зденека Матейчека «Психическая депривация в детском возрасте». Опираясь на подход Боулби, авторы развили теорию психической депривации, поместив ее в более широкий контекст социально-экономических изменений, которые переживали западные и социалистические страны после Второй мировой войны (увеличение количества работающих матерей, рост числа разводов, распространение преступности и девиантного поведения среди молодежи и др.). По их мнению, теория привязанности должна быть применена к пониманию раннего развития детей, находящихся не только в различных формах институционализированной заботы (детских домах, больницах, специнтернатах), но и в «обычных» семьях.

В 2010-е теория привязанности из области коррекционной педагогики и психологии перекочевала в дискурс популярной психологии, а затем в повседневный язык, становясь универсальным способом организации заботы и обсуждения детско-родительских отношений для многих российских семей. Например, матери на родительских форумах так пишут о своих педагогических принципах:

Я стараюсь дать ребенку как можно больше любви сейчас, пока он маленький. Это задел на будущее.

Как можно орать на ребенка? Это жестокая травма для него, это еще неизвестно чем может вам аукнуться.

В популяризации теории привязанности в России большую роль сыграло издание русского перевода книги «Ваш малыш: от рождения до двух лет» американских авторов Марты и Уильяма Сирсов, а также книг российского психолога Людмилы Петрановской. В частности, Сирсы предлагают следующее описание отношений привязанности:

Нить, связывающая любящего родителя с ребенком, [которая] помогает угадывать чувства ребенка <…> По мере того как вы становитесь все более чуткими по отношению к своему ребенку, ребенок становится все более чутким к вам [170].

По их мнению, привязанность как особая связь между родителями и ребенком формируется в течение первого года жизни и в дальнейшем служит основанием его успешного взросления и благополучия во взрослой жизни. Основа привязанности – близкий тактильный и эмоциональный контакт между младенцем и заботящимся о нем взрослым. Этот контакт достигается через длительное грудное вскармливание, совместный сон и ношение ребенка на руках или в слинге.

Людмила Петрановская в своих книгах и лекциях доступным языком излагает основные положения теории привязанности и иллюстрирует их примерами из собственной практики. Она дает такое определение: «Привязанность – психологическая пуповина, глубокая эмоциональная связь между родителем и ребенком». Она начинает формироваться во время беременности и сразу после рождения ребенка, проходя несколько этапов. На каждом из них родитель и ребенок выстраивают тесные доверительные отношения в соответствии с возрастными потребностями ребенка. По мнению Петрановской, привязанность поддерживается в процессе повседневной коммуникации и заботы значимого взрослого о ребенке:

Каждый акт защиты и заботы со стороны взрослого завязывает ниточку, каждый раз, когда ребенок просит помощи и получает ее, каждый раз, когда ему отвечают взглядом на взгляд, улыбкой на улыбку, объятием на протянутые ручки – завязывается нить. И с папой, и с бабушкой-дедушкой, и с сестрами-братьями. И с приемными родителями, если так случилось, что ребенок остался без матери [171].

В сегодняшней России теория привязанности стала особенно популярной. «Привязанность» здесь ассоциируется с «ответственным родительством», ставшим характерной чертой стиля жизни городского образованного среднего класса. Эта социальная группа обладает высоким уровнем образования, располагает достаточным объемом экономических ресурсов, что позволяет уделять внимание саморазвитию не только в сфере профессии, но и в приватной сфере. Они стремятся к самореализации, приоритизируют качество межличностных отношений с близкими, а также являются активными потребителями книг и советов популярной психологии, услуг психологов, лайф-коучей и других помогающих в поддержании привязанности специалистов (консультанты по грудному вскармливанию, сну, зоопсихологи и пр.). Средний класс выступает «культурным героем современности» и трендсеттером стилей жизни. В этом смысле обсуждение качества отношений не замыкается в одной социальной группе, выступая символическим ориентиром для всего общества. Одновременно с этим интенсивно развивающаяся «индустрия детства» подготовила почву для принятия и адаптации в массовом сознании основных положений теории привязанности.

Площадками выработки повседневного психологизированного языка нового родительства становятся родительские форумы и тематические группы в социальных сетях. Родители советуют друг другу книги по детскому развитию (бестселлеры Петрановской занимают топ-позиции родительских рекомендаций), совместно интерпретируют их и помещают их положения в контекст своих жизненных ситуаций. Как выстроить привязанность и здоровые отношения с ребенком – одна из самых популярных тем обсуждений. Так, например, современные матери считают необходимым как можно дольше поддерживать грудное вскармливание, приписывая ему не только нутриционные, но и психологические эффекты, связанные с качеством отношений между матерью и ребенком, а также с успешностью физического и интеллектуального развития ребенка в будущем.

Если ребенок привык к такому способу сна и справляется с какими-то своими переживаниями, бегая к вам, то резко менять точно не надо. Надо разобраться, в связи с чем и от чего бежит и помочь малышке справляться с переживаниями иначе. Привязанность может быть связана не только с совместным сном, но и совокупностью ваших определенных отношений с ребенком.

Сообщение на родительском форуме

Кормите, как можно дольше! Исследования показывают, что дети, которые получали грудное вскармливание, в дальнейшем лучше учились и были более здоровыми.

Сообщение в материнской группе в фейсбуке

У меня с ребенком связь налажена, когда я спокойна, то и ребенок спокоен. Очень важно для налаживания связи, я считаю, грудное вскармливание.

Сообщение в материнской группе в фейсбуке

Поддержание привязанности как эмоциональной связи с ребенком рассматривается ответственными матерями как абсолютная ценность, которая не гарантируется исключительно «материнским инстинктом», а требует от родителей владения особыми навыками управления своими эмоциями и эмоциями ребенка, умения трансформировать чувства фрустрации, агрессии и неудовольствия в спокойные ровные отношения и ощущение счастья. Например, матери делятся советами и личным опытом о том, как справляться с «плохим» поведением детей и родительским выгоранием [172]. В случае истерики у ребенка матери советуют:

● важно обнять, дать понять, что вы рядом, и помочь пережить эмоции;

● научиться контейнировать [173] детские эмоции;

● желательно занять главную позицию, ребенок сразу считывает, если вы займете место жертвы. Тут нужно быть заботливым родителем, говорить твердое, спокойное «нет» и принимать эмоции.

Физические наказания в отношении детей лишаются статуса нормальности и в рамках теории привязанности реинтерпретируются как «агрессия», «несдержанность» и недостаток родительской компетенции. Только в закрытых материнских группах «для своих» женщины могут открыто признавать свою «родительскую некомпетентность», винить себя и обращаться за помощью к психологам и другим участницам:

Я сегодня утром ударила своего ребенка. Потом ревела. Меня в детстве лупили до беспамятства. Ударила не сильно. В ответ на ее удар. Не справилась. Вместо того, чтобы помочь ребенку справиться с ее гневом, я не справилась со своим и ударила. Жуткое чувство.

Ориентируясь на идею привязанности, матери стремятся как можно позже отдать ребенка в детский сад, используя доступную возможность отпуска по уходу за ребенком до трех лет. За этим стоит убеждение в том, что раннее устройство ребенка в детский сад, а тем более в ясли несет угрозу психологической депривации ребенка, может нанести психологическую травму, что также угрожает его психологическому благополучию в будущем. Те женщины, которым не удалось наладить кормление ребенка грудью, пришлось рано отдать ребенка в детский сад или оставить с няней, беспокоятся, что не смогли обеспечить качественную заботу, основанную на близости с матерью, испытывают чувство вины и страх по поводу возможного нарушения привязанности.

Привязанность нередко проблематизируется и в интернет-дискуссиях приемных родителей. Как правило, разговор идет о случаях, когда привязанность была нарушена или когда она не была сформирована.

Я могу сказать, что я точно была первым и единственным взрослым, к которому он испытал привязанность за свою 9-летнюю жизнь, пусть это не привязанность такого же уровня как в семье, когда родитель берет на себя ответственность и ребенок чувствует себя защищенным, но это тоже настоящая привязанность и когда она единственная в жизни ребенка, то хорошо, что она есть.

Приемная мама на форуме приемных родителей

Практикующие психологи, работающие в детских домах, относительно недавно стали проблематизировать отсутствие привязанности как основную причину последующих неурядиц, которые возникают в жизни выпускников детских домов. Сама среда и принцип организации детского дома рассматриваются с этой точки зрения как фактор социальной дезадаптации и основная причина социальных неудач бывших воспитанников во взрослой жизни.

«Казарменный принцип» организации повседневности детского дома не отвечает потребностям детей в привязанности и наличии постоянного взрослого, лишает возможности нормального психического развития, развития способностей к обучению, не способствует формированию эмоционального интеллекта, навыков самообслуживания, социального общения [174].

Экспансия языка теории привязанности усилилась в последние годы, выходя за рамки детско-родительских отношений, захватывая и другие области отношений «человеков и не-человеков», например область содержания домашних животных. Авторы книги советов для собаководов прямо утверждают:

Во многом собаки похожи на детей. Собственно, привязанность у них формируется по типу детско-родительских отношений [175].

Забота о собаках и кошках представляется в научно-популярных публикациях для их владельцев как работа по «созданию крепкой привязанности» между питомцем и его хозяином. Воспитание собак, основанное на теории привязанности, противопоставляется жесткой дрессуре и доминантному подходу, не учитывающему психологию и потребности животного. Предполагается, что питомец нуждается в «своем человеке», а хозяин должен выстраивать с ним отношения доверия и формировать у него чувство безопасности:

Еще для собаки (как и для ребенка) очень важна так называемая база безопасности. В собачьем мире это хозяин, а у детей – взрослый, к которому они привязаны. <…> Как только база безопасности исчезает, малышня перестает интересоваться миром, начинает скандалить, пытаясь добраться до своего взрослого, либо застывает, ожидая, когда он вернется [176].

Язык привязанности используется в разговорах владельцев домашних животных и для объяснения их поведенческих особенностей. Популярные блогеры дают советы о том, как наладить отношения привязанности с питомцем, дешифруя его поведение в терминах любви:

Знаешь, почему твой котик трется о твои ноги, когда ты приходишь домой? А потому, что ему все равно, получил ли ты двойку или пятерку в школе, дотягиваешь ты или нет до своих нарядных одногруппников в институте, заработал ли ты миллион или тебе опять задержали зарплату на работе, владелец ты огромной фирмы или просто моешь полы в подъезде. Ему все равно! Он каждый день ждет тебя дома. Ему плевать на чье-то мнение, он любит и гордится тобой. А обтирается он об тебя, чтобы взять твой запах и оставить свой, чтобы весь мир знал, что вы вместе.

Видео из тиктока [177]

Нарушение привязанности, отсутствие правильной эмоциональной обратной связи со стороны хозяина представляется зооэкспертами в качестве причины, объясняющей проблемы поведения домашних животных. Например, невроз у собаки может быть связан с тем, что владелец не смог сформировать идеальный (безопасный) тип привязанности с питомцем, в результате чего страх быть изгнанным из стаи становится ведущим мотивом поведения воспитанника. Популярные книги советов по воспитанию домашних животных призывают отказаться от жестокого обращения – не только в форме физических наказаний, но и в различных формах психологического насилия, например крика или игнорирования:

Игнор для собаки очень страшен <…> поэтому наказание игнорирования даже домашний пес переживает как страх смерти [178].

Вместо этого хозяевам советуют на основе понимания поведенческих особенностей животных выстраивать с ними отношения заботы и доверия.

Популярная психология, интерпретируя проблемы в межличностных отношениях взрослых людей, также видит их источник в отсутствии привязанности к родителям или холодном стиле воспитания в детстве. Недостаток привязанности в детстве становится причиной неуверенности в себе во взрослом возрасте. Эта неуверенность, по мнению популярных авторов, не позволяет начать успешный бизнес, заработать «много денег» или ведет к невротическим, нездоровым, токсичным отношениям с партнером. Например, психолог Михаил Лабковский, напрямую не ссылаясь на теорию привязанности, но разделяя ее основные предпосылки, видит причину низкой самооценки и связанных с ней типичных жизненных проблем в отсутствии у взрослого человека опыта «здоровых», то есть поддерживающих и стабильных, отношений с родителями:

В родительских семьях часто встречаются неадекватные отношения между родителями и детьми – холодные, истеричные или агрессивные. Если сами родители живут с низкой самооценкой, то они это привили и своим детям. <…> Со временем их поведение становится психической реакцией ребенка. <…> Но бывают и психотравмы. У ребенка может быть хорошая семья, здоровые родители, но в четыре месяца он попадает со стафилококком в стационар на неделю и выходит оттуда полным невротиком. Его отлучили от родителей, поместили в другие условия, и у него возник страх, он потерял чувство безопасности. Это и формирует психику [179].

Аналогичным образом пользователи форумов о межличностных отношениях трактуют проблему одиночества как результат несформировавшегося в детстве навыка поддерживать привязанность:

Мужчины усиленно бегут от своей же любви. При симптомах привязанности (значимости женщины для них) «выставляют руку», сбегают. Даже при взаимности. Усиленно поют (в интернете в т. ч.) мантры про ненужность жен, женщин, брака, про только секс, про то как хорошо быть без женщины. Они программируют даже сознательно себя на одиночество. Сознательно его выбирают. Как лучшее для себя. Мне их очень жаль. Хотя они вряд ли нуждаются в жалости. Довольны собой. Только очень злые. Озлобленные. Или ноющие.

Сообщение на форуме

Таким образом, теория привязанности, будучи разработанной для объяснения проблем в развитии особой группы детей в специфическом историческом контексте, за последние десятилетия вышла за пределы узкопрофессионального знания и стала практически универсальным способом понимания и интерпретации течения человеческой жизни. В современном прочтении она превратилась в «мастер-ключ», способный открыть любые двери, объяснить и решить практически все проблемы межличностных отношений, предлагая для этого единственный эффективный путь – «гладь, люби, хвали» как самого себя, так и своих близких.

Теория привязанности неоднократно подвергалась критике за ее фактическое оправдание гендерного и экономического неравенства. Ее обвиняли в том, что она ставит благополучие индивидов в зависимость исключительно от качества привязанности, которая складывается между субъектом и объектом заботы. При этом ответственными за построение этих отношений оказываются почти всегда женщины. Однако одновременно с этим теория привязанности оказала поистине революционное гуманизирующее воздействие не только на родительство, но и на другие социальные институты. Она позволила изменить педагогические принципы и административную логику работы таких институций, как детские дома, общеобразовательные школы, детские сады, больницы, роддома, лишив идейной основы принципы коллективного воспитания, строгие дисциплинарные и насильственные методы воздействия на объекты заботы. Взамен теория привязанности манифестировала индивидуальный подход воспитания и заботы, основанный на чутком понимании и принятии особенностей тех, кто заботится, и тех, и о ком заботятся.

Ресурс

Елизавета Великодворская, кризисный психолог, схематерапевт

В повседневном языке городских жителей слово «ресурс» стало буквально повсеместным: мы встречаем его в бесчисленных публикациях психо-блогеров, мемах, разговорах о начальниках и мужьях, в рассуждениях об успешной жизни и в рекламе. Например, популярный бренд «осознанной одежды из Петербурга» Urban Tiger, предлагая на своей странице в инстаграме поговорить об изматывающей дедлайнами и задачами офисной жизни, сетует на состояние «не в потоке и не в ресурсе». Популярный психолог Михаил Лабковский рассказывает, «как сохранить ресурсное состояние», на ютуб-канале «Психофитнес», а журнал Forbes выходит с заголовком «Не в ресурсе: почему мы кричим на детей…»

С одной стороны, растущая популярность идеи ресурса – это хороший симптом. Очевидно, сегодня люди проявляют большую готовность глубже, лучше осознать себя и попытаться почувствовать запас собственных сил, обратиться к своему настроению, понять, могут ли они действительно осуществить все задуманное. С другой стороны, представление о том, что каждый из нас непременно должен быть «в ресурсе», создает новые трудности и проблемы. Вокруг «ресурса» складывается целая мифология: мы говорим о нем, но не даем ему определения; используем понятие лишь в самом общем значении – как возможность что-то создавать, что-то накапливать. Человек приходит к психологу и говорит: «Я бы хотел стать поресурснее». Но что это значит, что стоит за этим запросом?

Часто за ним стоит стереотип совершенно здорового, эффективного во всех сферах жизни, а значит, ресурсного человека. «Ресурс» здесь рассматривается как капитал, которым следует распоряжаться в соответствии с законами психологической экономики. Человек оценивает сам себя как вклад в банке: он может посмотреть, какая там сумма; решить, куда эти средства переводить или не переводить; и, наконец, оценить, где ему выгоднее держать собственные средства. Исходя из идеи ресурсности, человек также начинает оценивать, в каких отношениях [180] и организациях он может свой внутренний вклад более выгодно пополнять.

Казалось бы, ничего плохого в таком подходе нет: на первый взгляд, он позволяет человеку обрести субъектность, оценить свои силы и лучше понять, что с ним происходит. Однако проблема в том, что понимание этой субъектности сведено до упрощенной модели homo economicus – «человека экономического», – который измеряет степень своей «ресурсности» на базе клишированных идей. И поскольку никакой линейки и никаких критериев для измерения «ресурса» нет, ориентироваться приходится на стереотипы и образы, рождающиеся в массовой цифровой культуре: мы видим в инстаграме маму с тремя детьми на руках, а рядом с ней, на фоне красивого дома и побережья, стоит еще и ноутбук. Мама «в ресурсе»: она, с одной стороны, удачно вышла замуж, но с другой стороны, безусловно, еще и сама работает – занимается инфобизнесом.

Такие образы рождают представление о том, что каждый человек должен постоянно восполнять и иметь подобный ресурс, – однако реальность повседневной жизни абсолютно иная, и это приводит нас к конфликту ожиданий. Например, когда у женщины появляется маленький ребенок, очень часто ей бывает трудно. Эти трудности могут быть разного масштаба в зависимости от ее экономической ситуации, состояния здоровья, возможности получить поддержку и помощь. И на фоне этих объективных проблем появляются проблемы вторичные; они рождаются из идей о том, как женщина должна себя в этой ситуации чувствовать, какой условный ресурс у нее должен быть на взаимодействие с собой, мужем и ребенком. Это идеальное «ресурсное» состояние сравнивается с состоянием реальным и появляется ощущение «со мной что-то не то, потому что я какая-то совсем не ресурсная». Отсюда и запрос к психологу: «Помогите мне стать ресурсной!» (как мифические другие, у которых все «окей»).

Однако спрос рождает предложение – а может быть, и предложение стимулирует спрос, – и на рынке услуг стремительно развивается сегмент «ресурсного коучинга». Очевидно, что многих людей интересует эта форма консультирования, но встает вопрос о том, какую роль она должна играть на фоне других форм знаний о себе и какое место занимать. Здесь можно использовать метафору дома: когда мы говорим о строительстве, сначала важно построить фундамент и стены, положить пол и только потом вешать занавески и покупать вазочки.

Как человек, который занимается глубинной терапией – то есть психотерапией личности, а не только состояний, – я смотрю на большой и, похоже, непрерывно растущий рынок ресурсных коучей с любопытствующим скепсисом. Их услуги я отношу к разряду «занавесочки и вазочки», поскольку многим людям – особенно в России, где цепочка страданий, насилия и боли передается из поколения в поколение, – не хватает гораздо более базовых вещей для того, чтобы чувствовать себя устойчиво: не складываются значимые отношения, был трудный детский и вообще жизненный опыт. Когда, не укрепив «фундамент», человек начинает «вешать занавески», эффект получается очень сомнительный – и, как правило, недолгий.

Этот рынок подогревается глубокими насущными эмоциональными потребностями людей, которые не могут быть удовлетворены с помощью простых технологий «прокачки ресурса». Именно поэтому нередко эффект от погони получается обратный – он может рождать много разочарования и запоздалых претензий человека к самому себе: «Я же прошла/прошел этот марафон! Я же уже знаю, как быть со своим ресурсом! Почему мне снова больно? Почему мне снова плохо? Почему я снова думаю о старости, о смерти, почему у меня не получаются отношения, откуда снова эта неуверенность и усталость?»

Такое отношение к идее «ресурса» – часть современной культуры, которая вытесняет тему страдания как такового [181] и не очень любит живые, вечные человеческие вопросы, от которых нам не уйти, как бы мы свои ресурсы ни прокачивали.

Действительно, часто за запросом «прокачать ресурсы» стоит запрос «как сделать так, чтобы не страдать, когда есть страдания». Простой ответ: никак. Но психологи не дают простых ответов – мы все-таки поддерживаем процесс внутреннего исследования и помогаем человеку обратиться к ключевым вопросам человеческого существования, включая смерть, болезни, утраты и разрывы отношений. Мы предлагаем встретиться со всем спектром своих переживаний и истинных потребностей, обрести бóльшую целостность в объемной картине бытия, критически осмысляя самого себя, влияние прошлого опыта и культуры. Общечеловеческие проблемы никуда не деваются и в «благополучном» XXI веке, несмотря на все наши цифровые, медицинские и социальные технологии. И точно так же, как во все времена, мы ищем способы избегать столкновения с этими вопросами. «Работа с ресурсом» может обернуться именно такой формой современного эскапизма.

Для того чтобы уйти от мифологического представления о ресурсе как о чем-то, что должно быть у всех и всегда, стоит обратиться, например, к теории сохранения ресурсов [182], созданной одним из ведущих американских исследователей стресса Стивеном Хобфоллом [183]. Эта теория объясняет причины стресса угрозой потери или реальной потерей ресурсов – то есть ценностей, которые люди, коллективы и общества стремятся сохранять и накапливать. Хобфолл выделяет различные виды ресурсов – экономические, социальные, личностные, энергетические (они помогают приобретать другие ресурсы, инвестировать) – и рассматривает их не по отдельности, а как систему отношений, общий запас. В этой системе утрата одного ресурса нередко напрямую ведет за собой утрату другого – то есть образуется так называемая «нисходящая воронка потери ресурсов», когда человек, пытаясь справиться с трудностями, продолжает терять все больше. Именно поэтому так часто не помогает односторонняя работа с «ресурсом», а нужен комплексный подход. Не все ресурсы и не во всех контекстах могут компенсировать друг друга, а также сама их значимость может быть различной в разных социальных и жизненных ситуациях.

Например, развод – это часто не только про расставание с партнером, конкретным человеком, но и про то, как изменение социального статуса повлияет на отношение к нам работодателя, если в обществе считается, что человек, который находится в отношениях, более надежен. Это про то, какие силы уйдут на объяснение ситуации друзьям; про то, как человек будет чувствовать себя еще в каких-то системах отношений в будущем. Последствия развода расходятся, как круги по воде, и могут определять, в каком объеме и как мы будем терять ресурсы, – в зависимости от того, как к разводу относится социальная система.

Подход Хобфолла позволяет увидеть, что ресурсы бывают не только индивидуальными, но и коллективными; отойти от предельного индивидуализма и принять во внимание среду, в которой действует человек или организация. Система ресурсов тут выглядит как в теории социальной экологии Ури Бронфенбреннера [184], то есть как матрешка, где есть индивидуум, микросообщество, общество и какие-то большие группы, государство или отдельные социокультурные образования, – и одно влияет на другое.

Но такое понимание системности ресурсов и их «встроенности» в социальную среду нетипично для России. Исключительный фокус на индивидуальных ресурсах и отсутствие достаточно глубокого понимания роли ресурсов коллективных – это особенность русскоязычного дискурса, его слепое пятно. В России и вообще на постсоветском пространстве прижились психологические системы, в меньшей степени учитывающие средовые и социальные факторы: классическая когнитивно-поведенческая терапия, психоанализ, гуманистическая психология (так называемые органоцентрические системы по Ноэлю Смиту [185]).

Почему так произошло? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понимать исторический контекст, в котором развивалась советская и постсоветская психология и психотерапия. Насколько у нас вообще было возможно критиковать социальную систему в последние сто лет? Сложилась ли у нас исторически реальная, открытая критика общества? Или все, что можно было сделать на протяжении многих десятилетий, – это обсуждать, что и почему делает конкретный человек?

Если в стране не сложилась практика социальной критики, если за саму эту критику можно было лишиться свободы и жизни, то, хлынув на постсоветское пространство в девяностых, психология могла развиваться только в той системе, которая к тому моменту уже сложилась. Именно этим, на мой взгляд, объясняется «индивидуалистичность» российского психологического дискурса и психологической практики: для нее была подготовлена благодатная почва. Однако сегодня эта картина постепенно меняется, в Россию начинают приходить более контекстуальные виды психотерапии, ориентированные на большую системность, на учет среды и сложных социальных процессов, на понимание структурного неравенства, проблем дискриминации. В США, с их огромной историей формирования психологических практик, такой подход давно стал базовым. Многие гайдлайны Американской психологической ассоциации, например по работе с девочками и женщинами [186] или с мальчиками и мужчинами [187], содержат описание того, как влияют на человека социальная система, социальные нормы, условия жизни.

Не только в США, но и во многих других развитых странах давно сложилось представление о том, что дать человеку ресурс в трудной жизненной ситуации – это в большой степени задача организованных обществ и государства. В России это представление пока не прижилось. Обеспечение безопасности и права на жизнь и здоровье является прямой обязанностью государств, которые на себя эту обязанность взяли, подписав Декларацию прав человека. Конкретному человеку, например женщине в ситуации насилия, нужны совершенно объективные вещи: материальная помощь, жилье, детский сад для детей, помощь полиции и юристов. Ее психологическое состояние, ее «индивидуальный» ресурс станет прямым результатом того, как и в каком объеме будет получена конкретная помощь.

Одно из самых значимых «системных» социальных условий для формирования индивидуальных ресурсов – это гендер. Сложившиеся гендерные нормы и стереотипы определяют и представления о ресурсах, которыми должны обладать «успешные» мужчины и женщины. Идеология «ресурса» не только закрепляет гендерные неравенства, но и воспроизводит их, создает для них новые ландшафты. При этом запрос на «ресурсность» тоже в большей степени исходит от женщин: от них как будто требуется больше предложить и обществу, и партнеру, – и в результате якобы больше получить. Не случайно один из самых больших сегментов рынка услуг, предлагающих «прокачку ресурсов», – это «тренинги женственности». Здесь в качестве «женского» ресурса рассматривается способность оставаться легкой, сексуальной, привлекательной. Это очень распространенная идея, которая нередко встречается в текстах и публичных психологов, – она звучит примерно так: «Если вы легкая, если вы позитивная, то он захочет с вами быть». Женский капитал: легкость, позитивность, радость – принеси ему эти эмоции, принеси ему это настроение. Принеси ему удовлетворение каких-то эмоциональных потребностей, и тогда в ответ ты получишь какой-то другой ресурс: материальное обеспечение, защиту, статус замужней женщины, обеспечивающий, в свою очередь, и доступ к другим ресурсам. На «тренингах мужественности» скорее предлагают развивать предпринимательские или лидерские качества.

Наконец, на понимание того, что такое «ресурс» и насколько реалистичными могут быть наши представления о нем, влияют разного рода глобальные процессы, никак не зависящие от воли отдельных людей. В этом смысле пандемия оказала своего рода положительный эффект на психологическую практику и запросы клиентов: она поставила нас перед необходимостью признать, что в жизни могут случаться вещи, на которые мы повлиять не можем, – казалось бы, простая истина, но люди часто не готовы ее признать. По некоторым подсчетам, за 2020 год рынок психологических услуг в России вырос в два раза [188]. Это говорит о высоком спросе, однако экономические возможности получать платную помощь у людей становятся меньше. Запрос «про ресурс» стал немного реалистичнее: люди уже понимают, что происходят процессы, на которые им не повлиять, они сталкиваются с утратами, с темой смерти в своих семьях, в семьях знакомых людей. С началом пандемии стало как будто проще говорить о том, что мы не можем изменить, о человеческом страдании.

Из-за тяжелейшей ситуации стало немного больше места для человеческого в человеке; ковид ударил по нашему коллективному нарциссизму – и заставил задуматься о доминирующем сегодня в российской психологии понимании субъекта. Фокусируясь исключительно на индивидуальных ресурсах и индивидуальной ответственности человека за их накопление и вложение, психотерапия может стать сверхнормативной практикой, не способной учитывать индивидуальный путь отдельного человека, видеть ограничения, с которыми ему приходится сталкиваться. В частности, серьезной критики заслуживает концепция «здорового взрослого», который непременно имеет четкие границы [189], всегда принимает здоровые решения, ходит в спортзал, не забывает позаботиться о детях, не курит, не пьет, проявляет ассертивность. Такой «взрослый» просто скучен и на деле может быть лишен всякой индивидуальности; он напоминает героя антиутопии или «Степфордских жен».

Хорошая психология реалистична. А реалистичная психология должна признавать многие ограничения и системность процессов. Возможно, сегодня, после опыта пандемии, нам стало чуть проще искать тот самый ресурс там, где его действительно можно найти, – а не в фантазиях о всемогущем человеке.

Свайпать

Ольга Соловьева, исследовательница коммуникации и технологий

Хороший инструмент – это невидимый инструмент. Под невидимым мы подразумеваем, что инструмент не вторгается в ваше сознание; вы сосредотачиваетесь на задаче, а не на инструменте.

Марк Вайзер [190]

Джонатан Бадин вышел из душа и встал перед совершенно запотевшим зеркалом. Он провел рукой по его поверхности сначала в одну сторону, а затем – в другую. Увидев наконец свое лицо в отражении, он понял, что это движение может стать решением проблемы, с которой он столкнулся на работе. Бадин – сооснователь и директор по стратегии тогда еще небольшой компании Tinder – сервиса онлайн-знакомств, который скоро прогремит на весь мир, изменив социальную практику знакомств и ухаживаний, и станет эпонимом для всех дейтинговых сервисов. Считается, что именно Бадин придумал пролистывание – или «свайп» – в приложении и превратил тем самым поиск партнера в увлекательную игру. В случае с Tinder перед пользователем появляется своего рода колода карт, подборка профилей, где свайп влево означает отказ от потенциального знакомства, а свайп вправо – интерес к этому человеку.

Но свайп – это не просто инструмент управления интерфейсом. Напротив, за банальным движением пальцем по экрану стоит новая технология принятия решений, формирующая сегодня наш способ взаимодействия с людьми и миром – уже не только в онлайне, но и в офлайне. Технология сортировки данных обучает пользователя организовывать свой эмоциональный опыт в категориях «нравится» и «не нравится», стирая оттенки и нюансы.

Свайп – одно из самых простых и интуитивно понятных движений, которые разработчики закладывают в архитектуру компьютерных интерфейсов со времен появления сенсорных технологий. Еще первые смартфоны Apple предлагали пользователям провести пальцем в сторону для разблокировки (slide to unlock). Позже сенсорной станет сама кнопка; на какое-то время она вытеснит движения по экрану – но ненадолго. Затем кнопка вовсе исчезнет, а напоминание о том, что нужно делать для разблокировки, станет совсем ненавязчивым: маленькие буквы с подсказкой «swipe up» появятся, только если несколько раз настойчиво нажимать на экран. В инструкции нет необходимости – все и так интуитивно понятно. Доступ к телефону становится практически неощутимым, даже магическим – пользователь мягко проводит пальцем по экрану смартфона, камера моментально считывает черты лица и открывает доступ к сокровищнице.

Под «свайпом» понимается любое действие, подразумевающее проведение пальцем по экрану для активирования какой-либо функции приложения. Пользователь может свайпнуть в произвольную сторону, а приложение в зависимости от своих настроек поймет его намерение – и отреагирует соответствующим образом. Tinder ставит пользователя перед выбором: свайпнуть влево или вправо; инстаграм-блогеры в своих историях призывают свайпнуть вверх, чтобы перейти по ссылке. Смахивание по экрану быстро осваивается пользователем – и вот мы уже видим младенцев, которые не могут понять, почему картинки в книге не пролистываются так же легко, как на планшете.

В среде мобильных разработчиков это слово используется более прямолинейно, и не разбирающемуся в профессиональной лексике человеку покажется, что свайп – почти что синоним мобильного приложения:

● «Давайте добавим свайп?» – когда хотят добавить функциональность на экран.

● «Буду делать свайпы» – когда кто-то собирается впиливать в приложение новый жест для переключения экранов.

● «Не свайпается» – популярное описание ошибки в приложении, которое отказывается реагировать на этот жест.

● «Досвайпался» – когда приложение не отреагировало ожидаемым образом, а упало с ошибкой.

Свайп – стандартный функционал, который без труда можно добавить в любое современное мобильное приложение. Но каким бы интуитивно понятным ни был дизайн любого интерфейса, его вряд ли можно назвать «естественным» или «нейтральным» в отношении пользователя. Среднестатистический владелец смартфона прикасается к экрану более 2500 раз в день. Для 10 % самых активных из них цифра превышает 5000 прикосновений в день. Большинство движений пользователя – продукт незаметного для него самого обучения, после которого они становятся механическими.

Проводником в виртуальную реальность сегодня становится большой палец руки, которым пользователь обычно выполняет два движения: свайпает (например, пролистывая ленту вниз или оценивая профили в тиндере) и тапает [191] при наборе текста. Также пользователь может зумить [192], пинчить [193] и использовать функцию поворота, просматривая фото, карты или документы. С помощью минимального количества движений пользователь обучается навигации в терабайтах информации. Этот новый формат взаимодействия с окружающим миром, вписанным в экран смартфона, является общим для всех пользователей. Ежедневно мы выполняем большое количество одинаковых задач, которым обучили нас разработчики мобильных приложений, маркетологи и криэйторы рекламных кампаний. Вы часто видите такие сопроводительные сообщения к постам с товарами в социальных сетях:

Что делать, ты знаешь – свайп влево и сердечко под постом.

Свайп вверх, чтобы успеть купить!

Таким образом, сегодня свайп становится одним из главных инструментов потребления. Наши действия, интуитивные или направляемые бесхитростным призывом, становятся частью определенного коммерческого проекта, где пользователи обращены в покупателей и продавцов, товаром выступает время, а прибыль получают крупные корпорации. Мы называем это онлайн-реальностью. Свайп как социальная практика в этой реальности становится незаметным, самовоспроизводимым и базовым действием. Технология, призванная быть максимально удобной, становится тренажером по оттачиванию правильных действий рынка профилей, товаров и услуг.

За время разработки любой интерфейс проходит через ряд исследований – каждое приложение должно быть интуитивно понятным и «юзер френдли». Большинство движений, вызывающих радость от удобного использования платформы, заточены под корпоративные интересы технологических компаний. Их задача – продавать сервисы и услуги, создавать продукты, за которые пользователь зачастую расплатится не рублем, а своим временем. Время, проведенное в приложении, – это главная валюта экономики внимания. Именно поэтому интерфейс и процесс пользования приложением должны быть простыми, механическими, затягивающими и приятными.

Технологические компании учат нас новым практикам взаимодействия, которые неизбежно направляют мысли и структурируют поведение пользователей в сети. Движения преобразуются в готовый набор предлагаемых машиной слов и действий, которые формируют общение в виртуальном пространстве. Интерфейсы, научив пользователя «правильному» взаимодействию с технологией, интегрируют наши тела в гораздо более крупные системы корпоративных знаний и данных, чтобы мы могли стать эффективными потребителями.

Свайп – это главное движение, которому обучает нас экономика внимания. Однако ценность имеет то, что мы пролистываем и к каким результатам это приводит. Свайпинг не работает без эмоций: он должен затягивать пользователя в увлекательную игру, разжигать азарт, приносить удовольствие. Свайп, таким образом, позволяет пользователю не только потреблять и/или сортировать информацию, но и осуществлять «навигацию чувств». Пролистывание профилей знакомых и незнакомых людей, фотографий мест, где мы никогда не были, и видео с забавными животными, вызывающими умиление, можно продолжать бесконечно. Это увлекательно и приятно в первую очередь потому, что просмотр контента удовлетворяет человеческое желание новизны. Можно ли представить социальные сети, лишенные доступа к бесконечности положительного подкрепления? Любимые приложения постоянно обновляют контент и дизайн интерфейса и не только предлагают узнать «Что же появилось нового?!», но и спрашивают это у пользователя.

Именно механизм пролистывания профилей налево и направо сделал Tinder одним из самых популярных приложений для знакомств. Застрявшие в игре пользователи сохраняют надежду на то, что где-то дальше, в глубине колоды профилей людей, с которыми их ничего не связывает, скрывается именно тот, кого они так долго искали. Список чатов, открытых искрой взаимной симпатии, пользователь предъявляет как доказательство удачного свайпинга и сокрушается отсутствию новых мэтчей:

За неполных шесть месяцев, выпавших на два карантина, я долистала в баду [194] от рейтинговых самцов до откровенного шиномонтажа. От куража первого локдауна до фрустрации конца второго. И, кроме того, наступает такой момент, когда уже заматчилась со всеми приличными и дальше уже неделями сплошной свайп влево [195].

Почти все пользователи приложения говорят, что со временем теряется эффект новизны, свайпинг становится не более чем механическим движением, а выпадающие профили перестают вызывать интерес. Череда поверхностных переписок, которая ведет лишь к разочарованию в себе и в других, а возбуждение сменяется тревожностью и неуверенностью в собственных силах когда-либо найти партнера. Так на смену увлекательному свайпингу приходит тиндер-выгорание.

Однако сам интерфейс приложения, адаптировавший свайп в качестве базовой пользовательской механики, меняет отношение пользователя к романтическим отношениям. Пролистывая профили в приложении, человек начинает рассматривать каждый из них лишь как крошечную единицу в этом массивном каталоге на несколько миллиардов позиций. Более того, пользователи склонны изменять описание себя как товара, чтобы лучше соответствовать запросам потенциальных покупателей.

Например, можно встретить вот такие советы по успешному свайпингу:

1. Будь активной. Тиндер поднимает в рейтинге тех, кто ежедневно им пользуется, а «дохлые» профили уходят в Лету. Не обязательно каждый раз листать его «до дна», но посвайпать минут пять каждый день – это must.

2. Думай о том, как ты свайпаешь. Если свайпать всех вправо или всех влево – плохи будут твои дела, не понравишься ты алгоритму. Алгоритм любит соотношение 80/20 примерно, это показывает ему, что у тебя высокие стандарты, но тебя тем не менее можно удовлетворить [196].

Переход от одного профиля к другому происходит очень легко, а параллельно пользователь старается узнать нескольких совершенно разных людей, без капли сожаления пропуская тех, кто недостаточно инвестирует в заполнение информации о себе:

Свайп вправо, свайп влево, впрочем, разницы никакой нет. Непросто наладить общий язык с незнакомым человеком, бэкграунд которого приходится собирать по крупицам, как это умеют детективы в известных сериалах. Даже если ваши первичные намерения совпадут и выйдет мэтч, вряд ли вы осмелитесь написать друг другу [197].

Свайп за свайпом, все быстрее и быстрее, пользователь пропускает мимо все большее количество профиле-людей, пребывая в иллюзорной реальности, где доминируют убеждения о собственной значимости (посмотрите, сколько у меня мэтчей!) и о легком доступе к потенциальному объекту романтической любви (колода профилей не иссякнет никогда).

Вне зависимости от успехов на поприще онлайн-дейтинга терминология тиндера проникает в повседневную речь. В частности, «свайп вправо» и «свайп влево» все чаще используют в качестве синонимов для «нравится» и «не нравится». Это перенос той самой игры в тиндере на повседневную реальность. Свайп – это больше, чем симпатия или ее отсутствие. Это драйв, который мы получаем от новизны увиденного, это отклик на события, встречи, явления, которые приводят нас в возбужденное состояние, а может, даже дарят легкое ощущение влюбленности:

Новая категория в моей голове под названием «отпуск» получает от меня суперлайк и свайп вправо, планирую повторять сие мероприятие раз в квартал [198].

Пошляки, праваки, унылые – свайп влево! [199]

Как только я свайпнула один раз направо, сразу случился мэтч [200].

Вообще больше свайпать не пришлось, моментально мы смэтчились с Берлином. И уже семь зим, весен и седьмое лето – солидный срок провстречались, скоро и узаконить отношения будет пора. Почему такой прочный мэтч: все здесь будто под меня подогнано… [201]

Однако технология не бывает нейтральной, она подчиняет наши действия своей собственной логике. И как безобидный свайп может поставить под угрозу социальную практику знакомств и ухаживаний, так и пролистывание контента, каким бы он ни был, меняет нас. Сегодня «свайпинг», оторвавшийся от контекста Tinder и других дейтинговых сервисов, часто используется как синоним залипания в интернете, обычно в социальных сетях. Можно бесконечно свайпать сториз в инстаграме – к тому моменту, когда ты посмотришь, что за сутки случилось среди друзей и подписчиков, алгоритм услужливо подкинет посвайпать еще что-нибудь интересное.

«Я считаю, что просто ждать, когда дитя наиграется, – не выход. Не наиграется. <…> Тикток вообще можно свайпать круглые сутки», – рассуждают молодые родители, столкнувшись с тем, что их дети проводят в социальных сетях чрезмерно много времени.

Свайпать – значит играть. Играть с алгоритмом, пробовать адаптировать его под себя. Свайпать правильно, чтобы результаты игры были приятны пользователю. Ведь именно полученные в процессе эмоции являются главным призом в этой игре. Так, пользовательница Facebook делится советом по созданию комфортной онлайн-среды. Для этого надо просто по примеру свайпа в тиндере отправлять запросы в друзья симпатичным людям с интересными страничками. Через некоторое время алгоритм начнет сам показывать людей, подходящих под первоначальные настройки. И вот вы победили в игре по созданию нового мира [202].

В английском сленге глагол swipe значит еще и «украсть», но не столько в значении «ограбить кого-то», а скорее «умыкнуть»:

Everywhere I went, people kept trying to swipe my copy of The New York Times.

Куда бы я ни отправилась, люди пытались умыкнуть мою копию The New York Times.

Получается до неприличия символично. Свайп в смартфоне, подключенном к бесконечному источнику эмоций, просто-напросто ворует наше время, оставляя взамен спорадические вспышки возбуждения и редкие победы в игре, замещающиеся поглощающим чувством пустоты, безразличия, апатии. Вот и «досвайпались».

Созависимость

Полина Аронсон, социолог

«Он понял свои потребности, живет в свое удовольствие, получает кайф от жизни – а вы зависимая, вы страдаете, вы в минусе сейчас». «Нужно работать над своей созависимостью, преодолевать себя, чтобы быть в равновесии – либо с ним, либо с другим». «Это очень важный, просто базовый навык – видеть, что вас не любят, и просто уходить из таких ситуаций, не вкладывая в них ни грамма себя».

Влюбилась – но страдаешь без взаимности? Все давно понял, но не можешь уйти? Давно рассталась с ним, но до сих пор даже не смотришь ни на кого другого? «Бежать к психологу, роняя тапки. У вас созависимость!»

Подобного рода советы составляют львиную долю комментариев в одном из самых популярных русскоязычных онлайн-сообществ – фейсбучном Ордене Пиздострадальцев, насчитывающем более десяти тысяч подписчиков. Члены Ордена делятся друг с другом историями несчастной – или соответствующей статусу «все сложно» – любви. Созданный в начале 2010-х на базе «Живого журнала», изначально Орден задумывался как место, где страдающие от неразделенных чувств мужчины и женщины могли рассчитывать на утешение со стороны таких же Пиздострадальцев – эмоциональных недотеп, не соответствующих идеалу состоявшейся личности, которой, если верить Михаилу Лабковскому [203], «не нужны для счастья другие люди». Информация о сообществе гласит:

Сообщество создано в честь утраченной любви.

Концепция:

Они: люди, озабоченные качеством отношений.

Они только делают вид, что их интересует работа, творчество какое-нибудь, а на самом деле главное в их жизни – вступить в сложные межличностные отношения, встретить настоящую любовь, найти свою половину, поебаться (мозгами и так).

Они упоенно играют в развивающие игры – ревность, обиды, взаимопонимание, расставания, примирения, а-точно-ли-это-любовь и т. д.

Они обожают Принимать Решения, писать Прощальные Письма, красиво уходить и возвращаться молча («потому что слова не нужны…»).

Они никому не хотели сделать больно.

Они не просто мудаки, придурки и сволочи, как может показаться, они всего лишь хотят, чтобы ЭТО БЫЛО КРАСИВО.

Устав:

В Орден приглашаются:

– пиздострадальцы;

– пострадавшие от пиздострадальцев;

– сочувствующие (и тем, и другим).

Пиздострадальцы не должны критиковать друг друга. Любой страдалец, вступивший в Орден и принявший приставку пиздо-, по определению осознает шаткость своей жизненной позиции. Не надо это в очередной раз подчеркивать. Надо сочувствовать.

В соответствии с определением известного антрополога Уильяма Редди Орден должен выполнять роль так называемого «эмоционального убежища» – то есть социального пространства, намеренно противостоящего доминирующим в обществе нормам выражения и понимания чувств [204]. Эмоциональная норма, которой изначально сопротивлялся Орден Пиздострадальцев, – это характерное для поп-психологического дискурса представление о несчастной любви как симптоме душевного нездоровья, признаке эмоциональной слабости или инфантильности. Само существование такого Ордена – с его ироническим, но тем не менее четко регламентированным уставом – признак того, что норма эта не только сформировалась, но и ощущается многими как доминантная и даже репрессивная. Вернуть легитимность любви несчастной или невзаимной, признать за человеком право на слабость и на зависимость от других людей – в этом императиве заключались концепция и смысл Ордена.

Однако за десять лет своего существования Орден перестал быть герметичным убежищем, изолированным от внешнего мира. Сегодня его члены уже не готовы брать на ручки и виртуально обнимать каждого несчастного. Неготовность отказаться не только от отношений, доставляющих боль, но и от такой же влюбленности все чаще и на страницах Ордена вызывает однозначную реакцию: чего стоишь, лечиться беги, у тебя созависимость! Обращаясь к исследованию Юлии Лернер и Клавдии Збенович об эмоциональных стилях в постсоветском публичном дискурсе, можно сказать, что произошла смена так называемых фреймов говорения о чувствах: «кухонный разговор» сменился на «беседу с психологом» [205].

Непринужденная кухонная беседа включает в себя обсуждение сокровенных повседневных подробностей и скрытых, обычно замалчиваемых моментов частной жизни участников кухонного разговора. Она включает различные жанры ламентаций и жалоб и основана на искреннем и откровенном общении «по душам».

Действительно, предметом кухонного разговора выступает «душа» – та самая неуловимая субстанция (предположительно весящая 21 грамм [206]). «Душа» не поддается осуждению или исправлению – в нее можно лишь заглянуть и посочувствовать ее мытарствам. Именно поэтому, как отмечают Лернер и Збенович, «кухонная риторика занята не столько выявлением истинного, сколько копанием, чесанием языком и артикуляцией общих жизненных истин – не предполагая таким образом стимула к трансформации».

Сегодня из плавающей в клубах табачного дыма кухни Орден – и многие другие подобные сообщества – превращается в кабинет психолога. На место накрытого стола встает кушетка, а на место души приходит психика. И в отличие от души, она поддается исследованию, изучению, лечению и оптимизации. С охов и ахов в жанре «А я такая, а он такой» разговор о чувствах переключается на поиск патологии, отсылки к подсознательному и детским травмам. «Риторика и тон <…> перенимают здесь дискурсивный стиль беседы с психологом, включая его в работу над трансформацией», – отмечают Лернер и Збенович. Главной функцией этого разговора становится уже не эмпатическое сопереживание, но импульс к мобилизации всех сил для исправления патологической картины и для избавления от страданий. «Суть обсуждения – не нормативная моральная или эстетическая оценка, а терапевтическая – выявление „внутренних“ причин возникновения проблемы». Соответственно, в центре внимания – поиск диагноза и затем подбор методов лечения.

«Созависимость» – один из таких диагнозов. Значение его при этом предельно широко и включает в себя бесконечный спектр жизненных ситуаций и испытываемых эмоций. «Созависимыми» становятся и 35-летняя любовница женатого мужчины, уже десять лет живущая его пустыми обещаниями; и сорокалетний холостяк, неспособный забыть свою студенческую любовь; и лесбиянка, чья возлюбленная все никак не может определиться со своей сексуальной ориентацией. Объединяет их всех одно и то же: готовность терпеть эмоциональную боль или действовать с очевидным для себя ущербом. И лишь в очень редких случаях это понятие употребляется в своем изначальном, диагностическом смысле – как «поведение близких людей, подчиненное жизни и действиям другого зависимого человека: алкоголика, игромана или наркомана» [207].

Перекочевав из профессиональной лексики социальных работников и семейных терапевтов в язык глянцевых журналов и инста-коучинга, «созависимость» приобрела иное значение: в бытовой речи она стала означать зависимость от эмоционального состояния Другого, уязвимость перед лицом этого Другого и потребность в близости с ним. Журнал Wonderzine – один из важнейших источников поп-психологического нарратива в русскоязычном онлайне – отмечает: «Созависимые люди очень легко „заражаются“ настроением близкого и сразу принимают все проявления его чувств на свой счет. <…> Гнев, неудовольствие, грусть, апатия у таких людей моментально становятся общими – как будто их с близким человеком эмоциональные системы не разделены, а представляют собой два сообщающихся сосуда, и чувства свободно „переливаются“ из одного человека в другого» [208].

Зависимость от других людей – в особенности от любимых – встает таким образом в один ряд с зависимостью от алкоголя или наркотиков. Она приобретает черты патологии, отклонения от нормы психологического здоровья, подразумевающей способность к волевому прерыванию связей, «не приносящих позитива» или требующих высоких эмоциональных затрат. Более того, в характерной для медикализации манере психологические процессы начинают описываться в физиологических терминах; им приписывается биологическая природа, на которую можно и нужно воздействовать. Участница Ордена пишет в комментариях к очередной любовной драме:

С гормонами счастья, как с наркотиками. Начинаешь много получать извне и свои перестают вырабатываться и забываешь, что вообще-то до был счастлив и не нуждался ни в чем. Только время тут поможет, но оно поможет. Особенно если вы свои нейроны не будете туда-сюда гонять по исхоженной дорожке, а начнете заново учиться быть счастливой без этого типчика.

О том, как научиться «не гонять свои нейроны по исхоженной дорожке», а справиться с болью самым эффективным способом, пишет у себя в фейсбуке нейробиолог Ася Казанцева [209]:

Как страдает нормальный человек? Ну, он сидит и страдает. Как страдает нейробиолог? Он следит за тем, чтобы спать (пока что получается по шесть часов на двух таблетках мелатонина, но и это гораздо лучше, чем ничего). Он следит за тем, чтобы есть. <…> И главное, он очень внимательно следит за тем, чтобы двигаться, потому что движение – это бесплатный дофамин. На полноценные пробежки у меня сил нет (потому что см. выше), но двадцать тысяч шагов в день – это в моем положении базовый обязательный минимум. <…>

Если у тебя разбитое сердце, но ты при этом взрослый, то ты принимаешь это примерно так же, как грипп: ну ок, мы временно не можем нормально дышать, но ничего экстраординарного не происходит, не первый грипп и не последний, используй симптоматическое лечение и за неделю пройдет. Ну ок, может не за неделю, но пройдет точно, много раз там были.

Патологизируются и медикализируются при этом не только чувства, но и сами субъекты чувствования. Те, «о ком» страдают, фигурируют в роли демонических «нарциссов» [210] («нарцев») и абьюзеров [211], хладнокровно манипулирующих чужими сердцами. Те, «кто» страдает, выступают как недолеченные травматики; психологические инвалиды, застрявшие в «незакрытом гештальте». Обнявшись в макабрическом хороводе, они ходят по кругу, – точнее, по треугольнику Карпмана [212] – неспособные наконец отлепиться друг от друга и от своей «созависимости».

Медикализированная в виде психического отклонения зависимость делается объектом экспертного вмешательства: предполагается, что от «зависимости» любовной можно и нужно лечиться – так же, как можно и нужно лечиться от зависимости токсической. «Бегом к психологу», «вам нужна профессиональная помощь», «проработайте травму и закройте гештальт» – подобного рода советы, изобилующие в комментариях к постам в Ордене Пиздострадальцев, свидетельствуют об убежденности многих в том, что эмоции должны быть управляемы – нужно лишь научиться правильным инструментам. Всякий, кто не овладел этими навыками, может считаться самсебевиноватым.

Однако, как писал Ролан Барт, «под согласным хором „благоразумных“ причин любить иначе, любить лучше, любить, не будучи влюбленным, и т. п. слышится упорствующий голос, который длится чуть дольше: голос Неподатливости влюбленного» [213].

Этот голос раздается и в Ордене Пиздострадальцев: «Да уж, у всех прямо паранойя по поводу зависимости какая-то. Все это кухонная псевдопсихология. Когда любишь глубоко и искренне, то да, впадаешь в зависимость, идеализируешь, готов на все ради этого человека». Ему вторит другой комментатор: «Сообщество пиздострадальцев не в силах вынести вид чужого страдания, если оно превышает некоторые привычные им пределы или не вписывается в выдуманные ими „правила игры“».

Голос Неподатливости влюбленного пытается сказать: постойте же, взаимная зависимость по умолчанию заложена в любую близость – без этой зависимости невозможен даже самый минимальный уровень солидарности, невозможно управление ожиданиями, невозможны ни разделенное горе, ни разделенная радость. Разве не эта самая зависимость приносит нам не только острое несчастье («он отказал»), но и острое счастье («она перезвонила»)? Разве можем мы быть уверены в том, кто мы и чего мы хотим, если другие люди перестанут быть способны причинять нам радость или боль; если их присутствие в нашей жизни станет всегда опциональным, всегда необязательным?

Попытка истребить в себе привязанность к другим людям – это форма новой, эмоциональной диктатуры, уходящей корнями в патриархальные представления о власти. «Независимость, – пишут феминистские исследовательницы Нэнси Фрезер и Линда Гордон, – это сила, это белая раса, это мужество и абсолютное благо [214]. „Зависимость“ же, наоборот – слабость, принадлежность к „цветным“, это нечто „женское“ и заслуживающее презрения». Революционным проектом сегодня может и должно стать «переписывание» этого понятия в духе феминистской теории, считают Фрезер и Гордон. «Каждая уничижительная характеристика женского может быть перекодирована с новым смыслом: внимание к мнению других как эмпатичность, склонность следовать пожеланиям окружающих – как способность к поддержанию отношений, пресловутая любовь к болтовне – как выстраивание социальных связей. <…> Зависимость, таким образом, может быть перекодирована в достоинство». Для этого, заключают Фрезер и Гордон, потребуется отказ от маскулинного представления о полной автономии как «правильном» и желанном состоянии субъекта – и о состоянии привязанности как «неправильном».

Представление об эмоциональной зависимости – в особенности «любовной» – как отклонении от эмоциональной нормы проблематично как минимум по двум причинам. Во-первых, оно стигматизирует невзаимную или несчастливую любовь, стигматизирует «непродуктивные» формы привязанности. К любовной боли добавляется еще и стыд за собственную психологическую и социальную неполноценность: ты не просто нелюбимый, но еще и «второсортный» субъект. Во-вторых, подобное представление создает нереалистичный и недостижимый личностный идеал. Стремление воплотить этот идеал в собственной жизни обречено на провал: потребность в привязанности является столь же фундаментальной, сколь и потребность в автономии. Человек способен существовать, а главное – развиваться – лишь в диалектике между этими двумя полюсами. «Подлинная культура духа проверяется способностью одновременно удерживать в сознании две прямо противоположные идеи и при этом не терять другой способности – действовать», – считал Фрэнсис Скотт Фицджеральд [215]. Лишь признавая за человеком право не только на свободу, но и на зависимость от ближнего, мы способны увидеть человеческое во всей его полноте.

Стресс

Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик

Пациент А (как, впрочем, Б, В и Г) просит помочь ему перестать все время «быть в стрессе», подразумевая, что его жизнь должна стать более спокойной и менее нервной. Формирование и удовлетворение подобного запроса давно стали темой множества публикаций в жанре поп-психологии. Среди заголовков встречаются, например, следующие: «Как преодолеть стресс и успокоиться», «17 способов защитить себя от стресса» и т. д. Стресс предлагают снимать, лечить, обманывать; о нем предлагают забыть раз и навсегда с помощью действенной методики, которую тренинг подешевле поможет освоить в течение трех дней, а тренинг подороже – в течение месяца. Распространенность таких предложений подтверждает, что в коллективном восприятии стресс – это зло, нежелательное состояние организма, которого в идеале не должно быть. Соответственно, хорошая, желанная жизнь – это, вероятно, жизнь, лишенная стресса, спокойная и размеренная.

Знание о том, что такое «стресс», распространяется широко за пределы высоколобого научного сообщества и становится предметом обсуждения «на местах». Например, в числе первых результатов рандомного онлайн-поиска по слову «стресс» – сайт Краевой больницы № 3 Забайкальского края. Статья на сайте сообщает, что стресс – это «неспецифическое (аномальное) состояние или реакция организма на различные неблагоприятные факторы (стрессоры)», и предлагает лечить стресс путем их «удаления». В качестве наиболее частых стрессоров упоминаются: конфликтные ситуации с людьми (на работе, дома, с друзьями, ссоры); недовольство (внешним видом, окружающими, успехами на работе, самореализацией, уровнем жизни); нехватка денег; отсутствие полноценного отдыха от повседневных дел, быта; рутинная жизнь с отсутствием или небольшим количеством положительных эмоций, перемен; недостаток в организме витаминов и микроэлементов; «просмотр душевных фильмов» и «другие причины или ситуации, способные зацепить или раздражать человека». Если эксперты Краевой больницы № 3 правы, то вряд ли жизнь среднестатистического человека состоит из чего-либо, кроме стрессоров; соответственно, чтобы удалить все стрессоры, необходимо по кусочку удалить всю его жизнь (за «душевные фильмы» и интригующие «другие ситуации» обиднее всего).

Тем не менее определение стресса, предлагаемое докторами из Забайкальского края, по сути действительно соответствует изначальному определению, сформулированному физиологом Гансом Селье [216]. Селье определял стресс как неспецифическую адаптационную реакцию организма на перемены. При этом он замечал: жизнь состоит из перемен, соответственно, пока мы живы, мы испытываем определенный уровень стресса, даже когда спим. Со временем этим замечанием Селье стали пренебрегать, концентрируясь на стрессе как на исключительно патологическом состоянии. Так из адаптационной реакции стресс превратился в аномальную и стал ассоциироваться с расстройством. Учитывая, что это «расстройство» с нами всегда, пока оно снова не превратится в адаптационную реакцию, услуги по избавлению от стресса будут оставаться одними из самых востребованных.

Популярное TED-видео о влиянии стресса на организм, собравшее рекордные пять миллионов просмотров, начинается с фразы «Стресс – это чувство, которое испытываем мы все» [217]. Далее видео объясняет, что стресс является врожденной физической реакцией организма, он сопровождает нас по жизни, но став слишком частым и продолжительным, он вредит организму и может привести к болезням – на этих словах на экране появляется изображение могилы. В видео воспроизводится стандартная структура повествования о стрессе: информирование о том, что такое стресс, примеры ситуаций, в которых он появляется, предупреждение о его опасности и практические советы в конце. Фактически все содержание этого ролика – до последней части с обнадеживающими советами – в сжатой форме воспроизводит ход человеческой жизни. Мы обречены на перемены; чтобы адаптироваться к ним, мы испытываем стресс, из-за этого наш организм изнашивается, и в конце нас ждет могила. По большому счету все, что может предложить психология с ее советами, – это снижать интенсивность стресса, чтобы временно отложить появление неизбежного кадра с могилой. Именно это отражается в запросе клиентов А−Г: вместо трехминутного ролика о своей жизни они хотят, допустим, четырехминутный.

Под упомянутым TED-видео оставлен комментарий с большим количеством лайков – «теперь у меня стресс». И в самом деле: видео, популяризирующее знания о стрессе, делает акцент на том, что он может убить, – и при этом сообщает, что стресс испытывает каждый. Несмотря на обнадеживающие советы в конце ролика, такая линия повествования сама по себе актуализирует способность человека испытывать стресс. Стресс, который возникает как реакция на просмотр видео о том, как не испытывать стресс, – абсурден. Такое информирование вводит человека в порочный круг, где он до бесконечности испытывает стресс из-за того, что он испытывает стресс из-за того, что он испытывает стресс. При этом, если бы человек не узнал о вреде стресса, он бы мог остановиться на первом этапе – естественном стрессе, который приводит к смерти, но хотя бы по дороге к ней не вводит в абсурдные порочные круги.

Если стресс – это адаптационная реакция организма, то по своей сути он не может быть ни плохим, ни хорошим: организм просто мобилизует свои силы, чтобы совладать с новой ситуацией или приспособиться к ней. А вот сама ситуация может быть проинтерпретирована человеком как «плохая» или «хорошая» в зависимости от обстоятельств. Например, ситуация появления первого ребенка, даже если она субъективно воспринимается как «хорошая», будет сопровождаться стрессом, так как вхождение в непривычную роль родителя требует мобилизации сил для адаптации (и иногда такой стресс может длиться приблизительно вплоть до могилы).

В поп-психологии и среди ее последователей распространена упрощенная версия поздней концепции Селье, разделяющая стресс на дистресс и эустресс, то есть, соответственно, «плохой» стресс и «хороший». Термины «эустресс» и «дистресс» вводят в заблуждение. Если психология воспринимает эустресс как нечто неразрывно связанное с позитивным настроем, то биомедицина обычно связывает эустресс с лучшей способностью к выживанию или увеличением продолжительности жизни. Из-за того, что определение этих терминов настолько разнообразно и противоречиво, сегодня некоторые ученые предлагают вообще отказаться от них и заменить оба на старое доброе слово «стресс». В интернете же, как правило, абстрактно определяют дистресс как разрушительный и вредный, а эустресс как позитивную реакцию на непредвиденную ситуацию. Вероятно, причина распространенности этой идеи в том, что раз мы обречены испытывать стресс, то можно хотя бы утешать себя надеждой, что стресс может быть хорошим и безвредным, а если он «плохой», то его можно конвертировать в «хороший». Эта тщетная надежда и упрощенная интерпретация теории Селье о дистрессе и эустрессе сопровождается иллюзией, что дистресс и эустресс – совершенно разные вещи и что в то время как мы испытываем неправильный и вредный стресс, кто-то испытывает его правильную и полезную версию. К сожалению, это не совсем так, точнее, совсем не так. По Селье, на базовых этапах механизмы стресса физиологически одинаковы, разница лишь в субъективном восприятии стрессовой реакции. Если субъективно стресс оценивается как положительный опыт, такой стресс он предлагал считать хорошим, если же опыт оценивается как негативный – плохим. При этом изнашивается организм одинаково, просто иногда, в соответствии с нашим субъективным восприятием, жизненные перемены и ситуации стоят этого изнашивания, а иногда – нет.

Идея, что плохой стресс можно конвертировать в хороший, – насущный хлеб поп-психологии. Предлагаемые ею методики конвертации дистресса в эустресс сводятся к совету изменить свое отношение к происходящему, то есть расслабиться и получать удовольствие. Журнал Vogue предостерегает от опасности «застрять в негативе» и советует научиться «по-другому взглянуть на проблему и изменить негативное отношение» [218].

В действительности такое требование может вгонять в стресс еще больше: мало того, что человек находится в неприятной для него ситуации и адекватно реагирует на нее стрессом, тут еще и Vogue требует от него не застревать в негативе и получать удовольствие.

Популярной остается идея стресс-менеджмента, подразумевающая, что усилием воли стресс возможно взять под контроль. Vogue предупреждает: «Возьмите ваш стресс под контроль, прежде чем он возьмет контроль над вами». Раз стресс – неизбежная часть жизни, а по Селье, он и есть жизнь, то «управлять стрессом» означает жить – только более профессионально и поэтому с надеждой. Однако попытка менеджерить стресс всегда провальна, ведь он – реакция на непредвиденные обстоятельства и перемены, над которыми мы не властны.

Демонизация стресса и отказ принять его неизбежность характерны не только для поп-психологического подхода, но и для критического подхода к нему же. Этот критический взгляд (зародившийся еще во Франкфуртской школе) предполагает, что основной причиной стресса, депрессии и тревожности, свойственной современному человеку, является капиталистический уклад. С позиции этой критики поп-психология и мейнстримная психология – не более чем идеология, внушающая человеку мысль о том, что проблемы с этими психическими расстройствами можно разрешить «работой над собой» при помощи психологов и психологических техник, при этом не обращая внимания на несправедливый социальный уклад и не пытаясь его изменить. Поп-психология играет здесь роль приспешницы капитализма, поскольку отводит взгляд от реальных социальных проблем, переключая внимание на проблемы индивидуальные. Такой критический взгляд на взаимосвязь капиталистического уклада и стресса, а также других форм человеческих страданий, безусловно важен и является признаком прогресса социальной мысли. Проблема в том, что эта критика находится в согласии с позицией ею же самой порицаемой поп-психологии: она не противоречит сомнительной идее (имплицитно просвечивающей сквозь все рекомендации), что состояния стресса и тревоги неестественны для человека и что в идеале их не должно быть.

Если учесть, что стресс – неотъемлемая часть жизни, то критики капитализма и его сторонники сходятся в одном: своей борьбой со стрессом они непреднамеренно агитируют против жизни как таковой. Стресс – это то, что останется с человеком и после победы над капитализмом, причем так же, как и капиталистический стресс, он будет приводить человека к смерти – лишь по другим причинам: например, из-за необходимости адаптации к жизни в условиях отсутствия капиталистической эксплуатации.

Мы постепенно испытываем меньше стресса по поводу конкретных перемен и обстоятельств, к которым уже адаптировались, но на протяжении жизни возникают новые непредвиденные обстоятельства, ведь жизнь полна неожиданностей, которые никто, кроме отсутствующего Бога, не может контролировать. Как бы нам ни хотелось верить, что все можно взять под контроль, перемены изнашивают нас и приводят (как при капитализме, так и в любой другой общественно-экономической формации) в конце концов к смерти.

Токсичность

Юрий Сапрыкин, журналист, культуролог

В книге Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» повествователь открывает медицинский справочник – и тут же находит у себя симптомы всех перечисленных там болезней. Этот феномен знаком всем, кто пытался поставить себе диагноз посредством поверхностного гугления, – и не только им: так вообще работает наше сознание, любая тонкая настройка наблюдения меняет результат наблюдения, стоит обратить внимание на некий симптом или признак – тут же начинаешь видеть его везде.

Термин «токсичность», вырвавшись из узкой фармакологической области на оперативный простор психологии, приобрел в последние годы ту же «всеобъясняющую» силу: «toxic» – главное слово 2018 года по версии Оксфордского словаря – это про политику и работу, про наших домашних и партнеров, вообще про любые межчеловеческие отношения, в целом про все, что мы определяем как «атмосферу», далее везде. Как льва узнают по когтям, так и токсичность мы определяем по ядовитым следам в нашей душе (хотя, кажется, слово «душа» не очень хорошо совмещается со словом «токсичность»), а поскольку своей боли хватает у каждого, то и причин для нее обнаруживается несметное множество – как только начинаешь искать их вовне. «Как отличить токсичного человека от простого ворчуна» – вот заголовок одного из недавних материалов «об отношениях»; что ж, ответ читайте в нашей книге «Никак». Токсичность – это ворчание и бурчание, грубость и наглость, агрессия и хамство, манипуляция и провокация, невнимание и нечуткость – все то, что нас травит и делает слабей. Мы, люди, не просто делаем друг другу больно – мы распространяем вокруг себя что-то вроде психотропных отравляющих веществ, и запасы ядовитых арсеналов распределены между нами по-разному.

Токсична прежде всего маскулинность – набор качеств, традиционно воспринимаемых как мужские. Кажется, первыми соединили эти два понятия носители самой маскулинности – представители так называемого «мифопоэтического движения», которые под влиянием психологов-юнгианцев пытались изжить в себе низменные атрибуты мужественности (проще говоря, «бычку») и вернуться к благородному архетипу «тысячеликого героя». Интересно, что задолго до мифопоэтических американских психологов этот термин встречается у Венедикта Ерофеева, называвшего философа Розанова «токсичным старикашкой», но в активный обиход термин вошел гораздо позже, уже отфильтрованный поп-психологией. Новое слово (и стоящее за ним новое понимание) заставляет видеть проблему там, где раньше была тишь да гладь. Так, символом токсичной маскулинности в России стала казавшаяся прежде безобидной реплика слесаря Гоши из фильма «Москва слезам не верит»: «Все и всегда я буду решать сам, на том простом основании, что я мужчина». К чести героя Баталова, он не вполне исповедует то, что проповедует: провозглашая высокомерно-доминирующую позицию, сам он предельно интеллигентен, а если что не по нраву, просто уходит в запой. Но вообще да: токсичность – темная сторона декларируемого мужского первенства, токсичен тот, кто прет как танк, ездит по мозгам, давит и грузит, а при случае с легкостью материализует эти метафоры, начиная философствовать кулаком.

Не все мужчины одинаково токсичны: ядовитый субъект может и не причинять боль, физическую или даже душевную, но рядом с ним становится серо и тускло и нечем дышать – отсюда популярный термин «душнила». Предельный случай – токсичный нарцисс: такой объект предельно упоен собой и совершенно не интересуется ближним, и у него в запасе целый набор тонких механизмов подавления, позволяющих возвыситься за счет унижения другого (или, чаще, другой), он влюблен себя до слез (чужих) – и добивается этих слез как доказательства своей офигенности. Токсичность более грубого помола может обернуться против своего носителя – при известной концентрации, подобно аутоиммунной болезни, она запускает механизм саморазрушения (смотри, опять же, Гошины запои). Соображения корректности требуют заметить, что не все мужчины таковы, и таковы бывают не только мужчины – но качества, традиционно воспринимаемые (и общественно одобряемые) как мужские, что греха таить, способствуют выработке искомой ядовитости.

Попробуем выехать из дома на работу (и немного отвязаться от гендерно окрашенной токсикологии) – и вот сюрприз, следы ядов обнаруживаются и здесь. Среди коллег наверняка есть такие, что плетут интриги и стучат начальству – и незримо создают вокруг себя токсичную атмосферу; бывает ведь, что вроде ничего дурного в офисе не происходит, но так невыносимо, что хочется выйти вон, – это оно. Но коллеги, равные по статусу, – это еще ничего; хуже, когда токсично начальство, – а токсично оно почти всегда (если смотреть на него снизу вверх). Токсичность – темная сторона лидерства; в ситуации, где нужно все и всегда решать самому на том простом основании, что ты начальник, избежать этих побочек крайне сложно. Понимая, что нельзя объять необъятное, теория менеджмента сужает понятие «токсичного лидерства»: токсичен в строгом смысле тот, кто навязывает свое мнение через агрессию и унижение, выжигает все живое вокруг себя и, забрав «золотой парашют», отправляется к новым победам (что называется – отметьте знакомых на этой фотографии). Токсична воля, которая прет напролом, – и где-то в менеджерской (да и любой) вертикали она непременно присутствует.

Давайте обобщим: токсичным может быть (или казаться) любой авторитет, любая власть, любая инстанция, которая берет на себя право надзирать и наказывать, мужское государство, в кавычках и без. Токсично навязывание чего бы то ни было, неволя поперек охоты. Токсичны контрол-фричество и микроменеджмент – даже (и особенно) если это от большой любви.

Быть или казаться в случае токсичности – вопрос не праздный: если токсичность всегда в глазах смотрящего, то, глядя через соответствующим образом настроенные очки, смотрящий ее где-нибудь да углядит (как герой Джерома – симптомы родильной горячки). Поп-психология, щедро дарящая нам свой лексикон, склонна искать причину бед в личном, а не социальном, вот и признаки токсичности обнаруживаются чаще вблизи: госкорпорации или интернет-платформы редко воспринимаются как токсичные, родители – почти всегда. Так, авторки соответствующего материала [219] в издании «Нож» Маша Пушкина и Настя Травкина сообщают в первых же строках: «Первый признак токсичного общения [c родителями] – вам от него становится плохо», и тот, кому никогда не становилось плохо от общения с родителями, пусть первый бросит в нас всех камень. Вообще, токсичность – то, что бывает с другими, и чаще с теми, кто рядом (правильный ответ про ворчуна – ему и в одиночестве неплохо ворчится, а для токсичности, как для танго, нужны двое). Сам этот термин оказывается связан со с пецифическим представлением о личности, опять же присущим поп-психологии последнего призыва: наше «я» – что-то вроде автономной герметичной капсулы, наполненной аутентичным содержанием; стенки этой капсулы с самого детства подтачивают ржа и гниль, идущие от окружающих, с которыми мы вступаем «в отношения», и от социума в целом. Чтобы сохранить свою хрупкую аутентичность, мы должны нарастить такую броню, что никакой яд не возьмет, – или уплыть в более чистые воды.

Собственно, токсичность – тоже скорее субстанция, чем акциденция; токсичный человек таков, каков есть, потому что такова его природа; шансы, что он очистит сердце и превратится в святого подвижника, прямо скажем, невелики (кстати, само слово «очищение» тоже предполагает некий духовный детокс). С гораздо большей вероятностью он так и будет баобабом тыщу лет, пока не помрет, – поэтому лучше при первых признаках токса бежать от него со всех ног и вообще держаться подальше.

Это представление о «я», как марксизм когда-то, кажется сегодня всесильным, «потому что оно верно»; стоит лишь заметить, что рядом существуют и другие, с этой терапевтической концепцией не схожие, и эта концепция не обещает привести нас к «радости» или «счастью», а лишь стремится минимизировать уровень боли, и, обещая помочь «разобраться в себе», ищет источник всех бед в другом, и… Но тут мы рискуем слишком далеко заплыть в чужие территориальные воды, и эту токсичную критику лучше оставим при себе.

Нынешнее понимание токсичности идет от общего к частному: токсичность, понимаемая как червоточина в отношениях, – лишь разновидность отравы, которая везде. Психология здесь переплетается с экологией: любовь к органической еде и мечта заделаться фермером – вещи того же порядка, что работа над построением здоровых отношений (экологически чистых, без ГМО). Если воспарять к совсем уже далеким обобщениям, в этом отторжении разного рода токсичности есть какое-то неотолстовство, противостоящее духу Просвещения и прогресса, рациональному «эго», которое стремится все на свете познать, подчинить и поставить себе на службу; волевое мужское начало из качалки в спортклубе – лишь далекое отражение той богоборческой души, которая решила однажды, что она здесь главная и должна навязать себя миру. Токсичность – естественное следствие того, что Хайдеггер называет «техникой»: человек вмешался в естественный порядок вещей, подчинил его производству и переработке и оставил после себя свалку токсичных отходов (во вред самому себе: как и в случае с маскулинностью, токсичность обращается против своего носителя).

Токсичность, как мы выяснили, есть в любой власти – и чем более жестока и коварна власть, тем большую склонность она питает к ядам; есть в этих субстанциях какое-то сродство. Оксфордский словарь обратил внимание на слово «toxic» в 2018 году – это был в том числе год отравления Скрипалей – и с тех пор у всемирно-исторического ОЗХО [220] стало только больше поводов для беспокойства. «Главным токсином чем дальше, тем чаще выступает само российское государство, систематически отравляющее отношения что с бизнесом, что с обществом. Другое дело, что то, что воспринимается как яд одними, другим может видеться как символ силы», – писала в 2018-м редактор отдела комментариев газеты «Ведомости» Мария Железнова, снова сближая в пространстве одной фразы силу и яд; три года спустя Железнова была объявлена российскими властями физлицом-иноагентом – и в самой необходимости упоминать об этом видится еще одно проявление властной токсичности, отравляющей даже этот текст.

Современная философия все чаще норовит посмотреть на вещи, отказавшись от точки зрения человека, – и в перспективе этой воображаемой Пангеи, экосистемы, живущей масштабами вечности, сам человек оказывается чем-то вроде токсина: пришел, увидел, навредил. В этом подходе есть вдохновляющее – но и пугающее – умаление: как будто человечество постепенно отказывается от амбиций, которые веками двигали историю вперед, и вместо порыва к творческому преображению Вселенной приходит к тому, что бог с ним, с порывом, лишь бы не навредить оказавшемуся рядом камню или растению (учитывая, что мечта о творческом преображении часто заканчивается Освенцимом или Хиросимой, может, действительно лучше подумать о растении). Но это мысль, забежавшая далеко вперед, – о том, как справиться с хамством, грубостью и бытовой агрессией, Бруно Латур ничего не писал. Можно сколько угодно вышучивать людей, произносящих слово «токсичность» по пять раз в минуту или находящих ее признаки на каждом миллиметре (как писал токсичный старикашка Розанов [221], «что пóшло, то и пошлó»), – но если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят: назовите это старым проверенным словом «злоба», и станет понятно, что да, злоба отравляет.

Парадокс в том, что борьба с токсичностью по мере повышения градуса становится токсична сама по себе; возможно, единственное пространство, где мы в состоянии вытравливать яды, не создавая новые, – то самое наше внутреннее «я», прячущееся за хрупкими створками. Возвращаясь к толстовству – его основоположник (сам неоднократно признанный в последнее время токсичным типом) как раз считал, что наращивать непроницаемую броню – это не метод («люди закупорены, и это ужасно», писал он однажды в дневнике), стоит, наоборот, открыться миру, отдавать ему себя, стараясь не привносить в него никаких ядов: не трави душу – и не травим будешь.

Но если нужен все-таки более практический совет – как почуете токс, лучше все же бегите со всех ног, жизнь одна, ну их, эти эксперименты.

Травма

Елена Миськова, социокультурный антрополог, психолог

Спросите кого-нибудь, с чем у них ассоциируется слово «травма», и вам, скорее всего, ответят: это когда что-то себе сломаешь или повредишь. При анализе поискового запроса в интернете по слову «травма» на долю физического увечья приходится подавляющее большинство запросов – более 80 %.

Если же разговор продвинулся до второго и третьего рядов смыслов, то в беседе на русском языке в числе лидеров оказывается ассоциация с детско-родительскими отношениями, политическим насилием и его последствиями для нескольких поколений. То есть речь идет о травме уже не телесной, а психологической.

В этом смысле «травма», как любое другое влиятельное понятие, имеющее долгую историю концептуализации, часто используется перформативно – то есть в зависимости от того, кто, когда и с какой целью о ней говорит. В какой-то момент в сообществе созревает норма: становится принято называть тот или иной опыт травмой – и соответствующим образом с ним работать (лечить, преодолевать и т. д.). Перформативное высказывание эксплуатирует власть наименования; всякий раз, называя явление тем или иным понятием, оно закрепляет эту власть. Существует ли «травма», если о ней не говорить? Так, в социальных сетях то и дело разгораются скандалы вокруг сомнительных тезисов, подобных этому: «Дети не получают травму в абьюзивных отношениях со взрослыми, если не сказать им, что это была травма».

Перформативность словоупотребления хорошо видна даже в профессиональных дискуссиях, когда речь заходит о том, когда и где психологи встречаются с травмой в ходе своей работы. Травма – это и тяжелое психологическое состояние, и, например, индульгенция на рискованную, манипулятивную коммуникацию: «Не подходите ко мне близко, не прикасайтесь ко мне – я травмирован!» Парадоксальным образом использование языка «травмы» может вести к строго противоположным результатам. С одной стороны, «травма» может легитимировать чьи-то чувства и страдания. С другой стороны, объяснив «травмой» чью-то фрустрацию от столкновения с насилием, мы можем обесценить [222] чувства человека: «У него/нее травма, поэтому он/она так триггерится и реагирует!»

Как, когда и зачем говорят о травме? Начнем с «кто». В публичном дискурсе о травме высказываются самые разные люди. С одной стороны, среди них немало исследователей – нейрофизиологов, медиков, социологов, психологов и психотерапевтов. С другой стороны, о травме говорят и общественные деятели, публичные фигуры, активисты.

Исследовательская риторика сближает травму физическую и психологическую, медикализирует переживания.

Психологическая травма способна повлиять на все аспекты вашей жизни, в том числе и на физическое здоровье… По словам нейропсихолога Санам Хафиз, ликвидация урона от травмы потребует длительного лечения, так как в таком состоянии нарушаются память, регуляция эмоций и восприятие угроз [223].

Несколько женщин решились рассказать очень правдоподобные истории о насилии, а в ответ мы получили неадекватную реакцию, которая показывает полное непонимание того, как сейчас лечится психологическая травма от пережитого сексуального насилия, – поделилась своим мнением профессор [224].

Риторика публичных фигур организована иначе. Она отсылает прежде всего к детско-родительским отношениям и травмам прошлого. При этом все чаще употребляется понятие «коллективной травмы».

Я практически 30 лет после того, как он ушел из моей жизни, просто не произносила слово «папа». Для меня это была психологическая травма. Потом мне говорили психологи, что я искала этого мужчину в мужьях, – призналась актриса [225].

Беда в том, что последствия столь больших коллективных травм нельзя не то чтобы измерить, а даже сколько-нибудь охватить в сознании… Подобная коллективная травма прорабатывается, врачуется с двух сторон. Во-первых, посредством общественного диалога – через публикации, обсуждение в СМИ, чтение (а также и написание) романов, совместные мемориальные ритуалы. Во-вторых, частным образом, индивидуально – через узнавание своей семейной истории, а значит, прощение и лучшее понимание своих родственников и предков [226].

В 1945 году, когда у него родился третий ребенок, мой папа, дедушка решил, что ребенок в голодное время не по карману, и папу чуть не отдали в детский дом. Вот она – эта цепочка. Для него это была норма. Он не то чтобы жестоко рассуждал. Он считал, что мог разделить ответственность за ребенка с государством. На мой взгляд, это коллективная травма. Это же передается дальше, по поколениям [227].

Если же речь о военных травмах или жертвах насилия, то отмечается снижение способности выстраивать долгосрочные отношения, в том числе и с брендами. Снижается приверженность и лояльность, возрастает тенденция покупать вещи, ориентируясь на их цену, а не лейбл [228].

Таким образом, многое – от отношений с памятью и семейных убеждений до отношений с брендами – маркируется в публичном дискурсе как травма, которая так или иначе связана с опытом насилия.

Политическое насилие – значимая составляющая этого опыта. Часто представленное в соцсетях и медиа насилие погружает человека в травму свидетеля, который наблюдает все ужасы происходящего и не может оторваться от экрана смартфона, телевизора или компьютера. Беспомощность при столкновении с этим насилием провоцирует личную беспомощность и часто приводит человека в кабинет психолога с самыми разными запросами. Привычное социальное пространство начинает ощущаться как какое-то «не такое»: разорванное, разъединяющее, отсекающее, поляризующее, погружающее на дно, замораживающее, леденящее, обездвиживающее, безжизненное, опасное, бессловесное или фальшивое и так далее. Различные определения психологической травмы подчеркивают именно эти качества памяти или психики в особом состоянии: разрыв, онемение, эпизодичность и тому подобное.

Трудный эмоциональный опыт, который мы переживаем непосредственно в настоящее время, – например, опыт столкновения с политическим насилием – не артикулируется как травма, этот опыт вообще нелегко отрефлексировать, «одомашнить» [229] в словах. «Травмой» мы называем что-либо всегда ретроспективно, а на ее онтологию в настоящем могут указывать в речи слова и выражения, которые маркируют невыразимое на данный момент. Они указывают на содержание опыта, который может стать травматическим, если он не превратится в связную историю. То, что названо травмой, по сути ею уже не является – это уже история, которая осмыслена как история разрыва жизни на до и после какого-то события.

Современные высказывания в соцсетях полны указателей на потенциальную травму. Студенты моего курса по коллективной травме на кафедре этнологии исторического факультета МГУ несколько лет выполняли семинарское задание по обнаружению признаков или следов травматического мировосприятия, памяти или поведения. Студенты отмечали феномен символического расширения, потери некоторыми понятиями границ, в результате чего эти понятия начинают покрывать собой все большие смысловые территории в попытке «одомашнить» новые зоны потенциально травматического опыта, например опыта столкновения с насилием (переживания или наблюдения), для которых нет еще самостоятельного определения. Вот несколько цитат из студенческих эссе:

В период с 2000 по 2006 гг. понятие «зверство» употребляется в четкой привязке ко времени и пространству. Оно ассоциируется в первую очередь с военными преступлениями немецких солдат в годы Второй мировой войны, с красным террором и чеченскими войнами… «Зверство» имеет также стойкие ассоциации с пытками, пленом и лагерями… После 2010 г. «зверство» начинает расширять свои границы. Оно становится возможным не только в результате войны или военного конфликта, «зверство» начинает вторгаться в реальность читателя. В интернете помимо статей об «исторических зверствах» появляются новости об «обыкновенных зверствах», которые ранее игнорировались или оставались незамеченными… Без «зверства» сегодня не может обойтись ни одно СМИ. Благодаря поиску на сайте информационного агентства «РИА Новости» удалось выяснить, что в 2017 г. в 97 статьях было использовано слово «зверство», в 2016 г. – 139, за 2015 г. – 163. «Зверство» – удобный инструмент для дегуманизации и демонизации объекта («Британский министр заявила, что Россия позволяет Асаду совершать зверства», «Власти Крыма назвали зверством разрушение памятника Ленину в Судаке»), а также своеобразная «неоновая вывеска» для привлечения внимания аудитории («Варианты новогодних елок, которые выдержат домашнее „зверство“», «Зверства на трассе», «Клещи на Кубани зверствуют»).

Абсолютным лидером среди указателей на возможную травму стало слово «ад». Об аде говорят и пишут все и везде. Это объединяющий конструкт. Даже безобидные превосходные степени и определения стали тусклыми. Востребованы не «плохие», «хорошие», «более лучшие», «крутые», а «адски крутые» вещи и события.

Люди стремятся гиперболизировать свою оценку событий, свои переживания – отсюда «адская жара», «адский холод», «адская пробка». Зачем? Чтобы подчеркнуть значимость события и своих переживаний. Все остальные знакомые и привычные слова их только принижают и обесценивают.

Слово «ад» выпало из религиозного контекста и заменило собой «зло». В списке того, что маркировано адом, оказываются аварии, катастрофы, смерти невинных людей, так называемые трэш-новости, действия властей, отход от какой-то нормы, негласного или гласного правила. По сравнению с библейским адом, который несущественен (он не на Земле, он лишь контрастное вещество для выявления рая), ад соцсетей всегда локален и имеет все признаки субъектности:

Это место на Земле, часто конкретное место (тюрьмы Южной Америки, Донецк, Карачаево-Черкесия и т. д.). Ад кто-то создает (боевики, Украина, землетрясения и цунами, русские, туристы). Аду приписываются характеристики конкретной политической системы («советский ад»). Ад утрачивает первоначальное свойство места наказания – это место страдания, но, как правило, незаслуженного страдания. И в ад можно попасть при жизни.

Студенты перефразируют в своих эссе Сартра, не ссылаясь на него: «Другие – это ад». А поскольку ад – всё и везде, то другие – это все. От квир-людей до онкологических больных, заканчивающих жизнь самоубийством без доступного обезболивания, и террористов:

Ад – это мир непризнанных, вызывающих противодействие, практик и символов; это мир совсем Других, не похожих на нас людей, которые пытаются стать такими же, как остальные… Сопротивление этому возможному изменению «нашего» мира выражается с помощью понятия «ад».

Интересно, что, несмотря на «адскую сущность» боевиков, многие неравнодушные читатели посылают их в Ад, дабы те горели в геенне огненной, забывая, что джихадисты были ими же названы инфернальными созданиями.

Таким образом, в то время как в профессиональном (экспертном) дискурсе понятие травмы присутствует достаточно активно, в обыденном обсуждении насилия к этому понятию люди прибегают гораздо реже, маркируя «немыслимое» символическими конструктами. То есть можно сказать, что эксперты говорят о травме, а в других дискурсах эвфемизмами высказывается сама травма.

Эксперты часто «обнаруживают» травму превентивно, говоря, например, о том, как политические события и гражданская активность могут повлиять на душевное благополучие людей. Показательны в этом смысле дискуссии вокруг правил «психогигиены», появившиеся на разных интернет-ресурсах в преддверии несогласованных митингов в поддержку Алексея Навального весной 2021 года. Сразу несколько НКО, сотрудничающих с психологами, опубликовали материалы, посвященные тому, «с какими чувствами мы можем столкнуться накануне митингов и как помочь себе их прожить». Один из заголовков, например, гласил: «Если вы не пошли, это не значит, что вы – трус и предатель». По мнению авторов, для многих людей, опасающихся политического насилия, нормализация их страхов и опасений на языке привычного уже для многих общения в кабинете психотерапевта оказалась очень важна. Другие же услышали в риторике «позаботьтесь о себе» поп-психологические клише: этот язык лишает человека авторства его жизни и агентности, не дает присваивать и переживать важные внутренние, ценностные конфликты, «ощущения беспомощности и бессмысленности, невозможности жить в соответствии со своими ценностями и реализовывать свои принципы».

Одни убеждали, что «выйти на митинг – это право, а не обязанность… Если речь идет об опасении человека за свою безопасность, то это вообще базовое чувство, и нормально опасаться, учитывая, что происходит на улицах и как зачастую ведет себя полиция. Винить себя за это нельзя… Страх – это абсолютно нормально, это биологические реакции, за которые мы не можем нести ответственность». Другие призывали перевести разговор о политическом участии из плоскости психологической в плоскость морально-этическую и возражали, что ситуацию важно «обозначать не как ситуацию нарушения физических границ и эмоционального давления, стресса. Честнее и поэтому более поддерживающе, мне кажется, видеть ее как „оболочку“ экзистенциального, морального и тому подобного кризиса. Не диссоциация, а невозможность понять свои чувства или склонность переоценивать свои силы и возможности… не „поддерживающее окружение“, а родные и близкие по духу и ценностям или, например, хорошо вас понимающие люди».

Надо заметить, что и в этих дискуссиях само слово «травма» встречалось нечасто – больше говорилось о негативных эмоциях или сложных чувствах, осознании «психологического ресурса» [230], который позволял или не позволял бы человеку преодолеть страх перед насилием и «выйти на площадь». Таким образом, мы, с одной стороны, имеем дело с попытками предотвращения травмы с помощью трансляции психологического дискурса о ней. С другой стороны, пока люди не могут отрефлексировать происходящее, потенциально травматический опыт обозначается другим языком, другими понятиями. Интересно, что при всех разговорах о травмах прошлого, которые, возможно, имеют отношение к современным эмоциональным режимам страха и беспомощности, непосредственных исследований этой связи на российской почве по-прежнему немного.

Наконец, травма может не только разъединять, но и соединять. Нередко использование этого слова – это обнаружение потребности в солидарности. К нему прибегают, когда возникает желание сплотиться. Действительно, совместные – и нередко ритуализированные – переживания тяжелых, трагических событий очень помогают солидаризироваться, и тогда перформативным высказыванием для определения сообщества становятся «травма войны», «травма сталинизма», «травма коммунизма», «травма голодомора», «травма лихих девяностых», «травма 11 сентября» и т. п. В результате возникают целые сообщества утраты – это, например, люди, переживающие конец советского режима как «крупнейшую геополитическую катастрофу XX века». Здесь группой, которая что-либо потеряла, у которой что-либо отняли, переживается событие, случившееся не с ее членами непосредственно, а с их предками: «все, что было не со мной, помню» – и, соответственно, помню не документально, а эмоционально. Это ресентимент об отнятом, несправедливо потерянном. Если бы советские политики имели в арсенале понятие травмы, они наверняка могли бы говорить о «травме самодержавия». В этой связи интересно: что и при каких условиях делает утрату утратой? Здесь перформативность понятия становится очевидной: только то, о чем некоторые коллективные «мы» договорились как об утрате или травме, делает травму «работающим концептом». Работать он при этом может на достижение самых разных целей.

В таком контексте утрата – это то, что объединяет для того, чтобы противостоять; для того, чтобы бороться с врагом; для того, чтобы максимально защититься от любой уязвимости. И в этом смысле мы можем говорить о возникновении своего рода травматического объединения. Такое объединение может быть достаточно устойчивым, однако оно не способствует формированию настоящей публичной сферы, где возможен был бы полноценный обмен мнениями. Если мы объединяемся вокруг ресентимента, как обиженные, недолюбленные, недопризнанные коллективным «Западом», то наше «чувство локтя» иллюзорно – нам нечего обсуждать, нет необходимости находить точки соприкосновения.

Еще один признак перформативности понятия травмы – это поиск сравнительных степеней «травмированности». Пример тому – бесконечные споры о том, какая нация в наибольшей степени травмирована своей историей. Так, в контексте выхода американских войск из Афганистана летом 2021 года эксперты заспорили о «травме 11 сентября». По мнению американиста Алексея Наумова, Америка «превратилась из страны беспечной в страну параноидальную», однако государственный героический культ сродни постсоветскому культу Победы еще не сложился. С одной стороны, в США этот процесс еще идет – в СССР культ Победы тоже начал формироваться только спустя 20 лет после окончания войны. С другой стороны, политика памяти, считает Наумов, в США «более органична», чем в России: американцы были «меньше травмированы XX веком, чем русский народ», выработавший определенный цинизм на опыте «крушения двух систем за одно столетие».

С психологической точки зрения (и в онтологическом измерении) интенсивность травмы не может быть измерена по какой-то шкале – как, например, физическая боль. Разрыв между переживаемым опытом и речевым инструментарием для его обозначения замерить трудно, если не невозможно: измеряя «психологический ресурс», необходимый для совладания с болью, можем ли мы говорить об объеме, числе или массе? Сравнения из разряда «сильнее, больше, меньше» ведут к эссенциализации «травмы», превращению ее в феномен, который можно наблюдать, лечить, показывать специалистам.

Парадоксальным образом само понятие «травма» может оказывать травмирующий эффект: оно нормативно, прескриптивно и типологизирующе; целый пласт человеческих переживаний оформляется им в медикализирующем ключе, который одновременно уплощает и демонизирует сферу отношений. Складывается впечатление, что отношения психологов и психотерапевтов, всех специалистов помогающих профессий с этим термином – это отдельная и особая «травма». Лейтмотив сегодняшних дискуссий в профессиональном сообществе нередко выглядит так: «В консультировании я избегаю этого слова – не хочется как-то маркировать людей и загонять их в травму». Человек приносит в кабинет психотерапевта страх перед патологизацией, когда говорит: «У меня, наверное, травма?»

Люди часто травмируются о беспомощность и отказ в агентности, которым сопровождается использование этого медикализирующего ярлыка в отношении их психологического состояния. Одна из дискутанток в обсуждении «Обо что нынче травмируемся?», инициированном мной в клабхаусе в апреле 2021 года, сказала: «Если мы сравниваем психологическую травму с физической, то мы ее обесцениваем. Это как вывих – ты как бы не можешь вправить его сам, не можешь претендовать на контроль своего состояния. И при этом полностью повреждение никогда не заживет. Шрам от психологической травмы не похож на шрам от травмы физической».

В качестве травматического опыта клиенты психотерапии подразумевают прежде всего детско-родительские отношения. Один из основных мотивов обращения – «проработать детские травмы». На противоположном полюсе – отказ от обращения к прошлому. Когда клиент избегает подробного разговора о каком-то событии, которое упомянул, – «и говорить не о чем», терапевт начинает подозревать в этом месте травму.

В личной биографии травма начинает играть роль системообразующего явления – от нее отталкиваются, чтобы «преодолеть» или «вылечить». Наряду с «посттравматическим стрессом» сегодня говорят о «посттравматическом росте». Люди используют понятие травмы для того, чтобы оттолкнуться от него, основываясь на представлении о том, что пока ты не проработаешь какие-то темные пятна и лакуны в твоей истории и не свяжешь нарратив о себе воедино, ты не сможешь двигаться дальше.

Историю, однако, сложно связывать для того, чтобы скорее перепрыгнуть пропасть в опыте, которая возникла в результате события, разделившего жизнь на «до» и «после». Если работа горя предполагает осторожный спуск по кругам воронки, исследование, переживание и потом подъем, то посттравматический рост часто искаженно понимается как прыжок над пропастью к отметке «Мы победили, преодолели!» У этих «зато» и «мы победили» есть много печальных последствий, в том числе социальных; они приводят к эффекту эмоциональной дедовщины: если я выжил, то и ты выживешь.

На материалах моего психологического исследования многопоколенной травмы сталинских репрессий видно, что эта «бойцовская» позиция, позиция преодоления, является наследием эмоциональной жесткости, которая сформировалась когда-то как убеждение и поведенческий образец для защиты от боли потерь, которую нельзя было открыто отгоревать по разным причинам. В интервью эксперты-психологи говорили о том, что такая позиция нередко истощает человека:

В целом это про людей, чья позиция скорее забота о других, кто скорее во многих случаях воспринимает это разделение на наших и не наших, необходимость отстаивать какие-то ценности. И есть еще понимание существующей несправедливости, с которой они сталкиваются и за которую надо бороться. Очень истощающая позиция.

Сама по себе концепция посттравматического роста, таким образом, может провоцировать закрепление жестких эмоциональных образцов поведения и отношения к себе и другим. Наследием практики выживания могут стать жизненная стратегия борьбы и сопровождающие ее жесткость, тревога, безрадостность, а наследием горевания и переживаемой утраты – стратегия сохранения себя, жизнелюбие и наполненность. В каждом конкретном случае человек имеет выбор, как отнестись к наследию и чем воспользоваться из него.

Чем больше мы стремимся разоблачить травму как ярлык, тем менее свободными от нее становимся, тем отчетливее видим какую-то лакуну в том месте, где мы стараемся избежать употребления этого термина. В работах разных авторов она определяется по-разному: как первородный грех, как результат перехода от природы к культуре, как отделение от матери, как вхождение в язык – и так далее. При этом если одни убеждены, что в случившейся травме кто-то или что-то обязательно должны быть виноваты, то другие полагают, что не за всякой травмой стоит конкретное событие или «автор». Насколько нейтрально понятие «травмы» – или же оно всегда ангажировано, всегда подспудно обвинительно? Этот спор разрешается признанием перформативной природы высказываний о травме: травма – это одновременно и конструкт, и реальность; важный способ обозначения и переживания трудного опыта, ответ на вызовы социальности в определенную эпоху – и исследование этих вызовов.

Хамство

Анна Темкина, социолог

Выдержки из разговора с редактором-составителем разговорника Полиной Аронсон.

«Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им „своими словами“ суть непереводимых русских понятий – „интеллигенция“, „пошлость“, „мещанство“ и „хамство“. Говорят, с „интеллигенцией“, „пошлостью“ и „мещанством“ он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово „хамство“, так и не смог». Это хорошо известное замечание Сергея Довлатова [231] свидетельствует о том, что феномен хамства, по всей видимости, достаточно специфичен в культурно-историческом и в социальном смысле. Однако не стоит обобщать хамство как нечто «русское» – у хамства много оттенков, оно контекстуально и всегда вписано в систему тех или иных властных отношений. И хамство советское существенно отличается от хамства постсоветского.

Начнем с примера – как именно хамство может проявляться в повседневной жизни и как мы его распознаем. В целях автоэтнографии я записываю эпизоды хамства, с которыми сталкиваюсь сама. За последние полгода таких эпизода было два. Один из них случился в супермаркете в Риге. Приехав в Латвию из Израиля, я успела привыкнуть к манере коммуникации, принятой в этой стране: там я задаю в магазине столько вопросов, сколько мне надо, невзирая на языковой барьер, и спрашиваю много именно потому, что мало понимаю. С этим же настроем в десять утра в рижском супермаркете я задаю вопрос, продается ли у них в это время суток алкоголь. В соседней Эстонии он в этот момент не продается. Я хочу своей подруге купить бутылку шабли, чтобы больше не ходить в магазин; я не собираюсь пить шабли с утра пораньше (хотя это, разумеется, никого не касается) – мне просто нужно знать, продается ли вино. В ответ я слышу: «Вы что, не видите, оно стоит!» Я не видела – но искать его отправилась сама; просить продавщицу мне помочь показалось абсурдом – столь недружелюбно она реагировала.

Этот пример (довольно редкий в нынешнем постсоветском пространстве) хорошо показывает, как именно работает хамство. Если власть и контроль – это функции хамства, то способ их осуществления – это мобилизация вполне определенного аффективного состояния – стыда. Действительно, в рижском супермаркете мне на какую-то секунду становится стыдно, и я спрашиваю себя: почему? И сама себе отвечаю: стыдно, потому что я не знаю правил игры. Я действительно первый раз зашла в этот магазин. Я новичок, который не знает правил. И новичкам тут не место – тут должны быть только все свои, они должны знать правила, а не знающий правил должен просить: новичок – фигура безвластная, и отсутствие знаний – повод для унижения.

Стыд – это нарушение социальной связи, исключение из сообщества. В данном случае меня исключают из контингента компетентных покупателей. Хамящий субъект, вызывая чувство стыда у Другого, указывает ему, что он не личность со своими правами, а объект контроля, власти, чужих правил: ты не понимаешь эти правила и ты здесь чужой, ты здесь зависимый от всех окружающих, ты сам не справишься, и мы не будем тебе помогать – или будем, но одновременно утверждая свою власть.

Такого рода хамство корнями уходит в советское прошлое и, по сути дела, его воспроизводит: это островок «советскости», сохранившийся в сфере услуг и торговле. Повсеместность хамства в советское время вытекала из экономики дефицита. Так Довлатов пишет о продавщице в гастрономе: он лебезит перед этой продавщицей – что его самого приводит в изумление – и просит у нее кусочек получше, потому что у нее есть колбаса, а у него нет, и она ему может ее не дать. Если сегодня за деньги ты можешь купить практически все, то в советское время (напомним нашим читателям молодого возраста) ни машину, ни квартиру, ни дачный участок человек не мог купить на свободном рынке. Имущество и услуги не являлись предметом торговли и денежного обмена – обменивались не деньги и услуги, а статусы и блага (преимущественно по месту производственной занятости или неформально, в сетях). Ценные блага приобрести можно было только по ограниченным спискам на производстве или по блату. Стиральная машина, холодильник, телевизор – доступ ко всем этим вещам был строго ограничен. Мой отец в 1980-е сидел в машине у почтового отделения с восьми часов утра каждое 1 сентября, чтобы успеть подписаться на журналы «Иностранная литература», «Новый мир», «Юность» и «Дружба народов». И вместе с ним сидели в машинах еще человек пятьдесят, потому что подписок на «Иностранную литературу» было, например, восемь, а на «Юность» – 30. И еще немного распределялось по месту работы. Такого рода экономика дефицита – это исключительно продуктивная среда для хамства, ведь речь идет о битве за ресурс. Ты отойдешь из очереди на минуту – и останешься без искомого телевизора, холодильника или «Иностранной литературы». Зато сотрудница почты 1 сентября – властный субъект, и девиз ее «Вас много, а я одна». Она может пойти пить чай, а все остальные – доктора наук из научно-технических учреждений, которые взяли выходной день, – они все будут стоять и ждать, потому что полностью от нее зависят, как Довлатов от продавщицы гастронома.

Сегодня, с приходом капиталистического рынка на постсоциалистическое пространство, «советское» хамство распространено уже не так повсеместно. Но оно все еще остается инструментом власти людей, которых можно назвать гейткиперами, – то есть тех, кто контролирует доступ не столько к рыночным, сколько к институциональным благам. Например, в постсоветский период в учреждениях здравоохранения хамства стало меньше: врачи и медицинский персонал уже почти не позволяют себе подобное поведение. Но персонал «вспомогательный» – вахтеры, гардеробщики, охранники – вполне могут нахамить. Охранник в поликлинике в принципе не может не впустить рядового посетителя, но при этом может создать у него совершенно определенное чувство, что он здесь расположен на самой низкой ступени иерархии и ему должно быть за это стыдно. У охранника есть власть указать каждому на неправильность его поведения: зашел в бахилах, без бахил, снял пальто не там, не туда пошел… Однако современный посетитель уже не очень уверен в безусловном праве указывать ему или ей на их место – ибо он все более становится потребителем, а потребители ценят вежливое обслуживание.

При этом хамство «советское» сосуществует сегодня с новой, «постсоветской» формой хамства. Мы видим это на примере большого исследования «Трансформации родовспоможения в современной России» (проводится в соавторстве с Дарьей Литвиной и Анастасией Новкунской). Можно предположить, что такая ситуация типична не только для системы родовспоможения, но и для других медицинских учреждений, однако в роддомах женщины к хамству особенно чувствительны, говорят о нем чаще и все чаще пытаются его избежать [232].

Мы начинали с простой гипотезы: казалось бы, в процессе трансформации медицинских учреждений с советской, социалистической модели обслуживания к коммерческой – где есть клиент, потребление и профессиональная аффективная нейтральность – хамству не должно быть места. Более того, там появляются и играют значительную роль так называемый «смайлинг» (вежливое обращение с улыбкой, привлекающее потребителя) и консьюмеристское обслуживание, поскольку роддом – это институт, который сейчас в России женщина выбирает по ОМС и родовому сертификату, а за дополнительную плату может себе выбрать еще и врача и акушерку. Таким образом, речь идет о рыночном механизме, материальной заинтересованности и внимании к потребностям клиентки.

И тем не менее, несмотря на то что пациентка стала клиенткой, – у нее есть выбор даже в системе бесплатного родовспоможения (по ОМС) – некоторые формы хамства в этих институтах сохраняются. Вежливость, аффективная нейтральность, улыбка и хамство – все эти стили существуют одновременно. Происходит это благодаря государственно-чиновнической иерархии, формирующей специфические отношения власти. Врач в России – это до сих пор государственный чиновник. И, соответственно, в медицинском учреждении любой врач, любая акушерка находятся между молотом и наковальней. С одной стороны, они зависят от женщины-клиентки с ее жалобами и недовольством; этой женщине надо улыбаться и по многу раз объяснять одно и то же, не теряя самообладания, – то есть осуществлять большую эмоциональную работу. С другой стороны, те же самые медицинские работники в еще большей степени зависят от множества норм, протоколов, инструкций, их постоянно проверяют разные контролирующие органы. И потому «комфортно ли пациентке» врача волнует в лишь той степени, в которой пациентка может начать жаловаться и писать во все инстанции жалобы, чреватые дополнительными проверками. Таким образом, большого стимула у врача быть любезным нет – он(а) перегружен(а), в том числе бумажной работой, чувствует себя незащищенным(-ой), часто – не слишком высокооплачиваемым(-ой).

Но почему из этого следует, что нужно хамить пациентке?

А следует это вот почему: пациентка не может знать, чем занят врач. Она, например, просто хочет, чтобы ее мужа пустили в больницу в 9 часов утра, а пускают, например, только с 11, потому что так прописано в регламенте. Пациентка возмущается и не понимает логику ограничений – но выполнить ее пожелание практически невозможно, хотя все врачи прекрасно понимают, что это абсурд. Ведь регламент утвержден и нарушать его нельзя. Его можно переписать, но для этого главврачу нужно отложить все срочные операции, различные проблемы – не поступившее вовремя или сломавшееся оборудование, клинические кризисы – и заняться переписыванием регламента. Это последнее, что будет делать главврач, потому что у него есть гораздо более серьезные проблемы: проверки страховой компании; проверки Роспотребнадзора; работа с медицинской документацией; подсчет экономических показателей учреждения – сколько операций было проведено, какое финансирование сотрудники получат в этом месяце и так далее. И все это волнует медицинских работников гораздо больше, чем то, что другое время приема посетителей более комфортно для пациентки.

Если главный врач, заведующий отделением или акушерка проявят расположение, то они объяснят женщине, что «у нас такой регламент», но женщина этим не удовлетворится. Она спросит: «А почему вас такой регламент?» Скорее всего, после этого врач ей скажет: «Знаете, это родильный дом. И заниматься этими проблемами – не моя задача. Мы вас спасли. Вы стояли на пороге смерти, а вам тут и из форточки дует, и солнце вас слепит, и свет не туда вам на книжку попадает». А женщина-потребитель все равно не понимает, почему нельзя свою лампу принести в роддом и поставить ее так, как ей удобно, если больничная не дает достаточно света. Потому что не положено. Почему не положено? Потому что регламент такой, потому что так записано во всяких нормативных документах, потому что тут роддом, а не гостиница.

В идеале, вероятно, можно обойтись без хамства: если женщины отнесутся к проблемам персонала с пониманием или акушерка скажет «Девочки, ну что делать – надо!», тогда, может, все и обойдется. А может, и не обойдется, потому что у этой акушерки наступает подвоз лекарств или ей нужно дать указания сантехнику, как в одном из случаев в нашем исследовании: женщина сидела в душе в схватках, и там прорвало батарею. Дело было ночью в выходной день. Акушерка сбивается с ног, а сантехнику нужно немедленно залатать трубу. Какими словами они выражаются? Читатели могут себе представить сами. Может ли такое случиться в любой другой стране мира? Конечно, может. Но там эту женщину переведут в другое отделение или закроют ширмой или занавеской, объяснив при этом суть ситуации. Но в российском роддоме не до женщины.

Это и есть уже новое, специфическое постсоветское хамство, в котором старый механизм используется и приспосабливается под новые институциональные потребности. Необходимо маневрировать между требованиями клиента (которые в советское время были достаточно малозначимыми) – и необходимостью управлять организацией так, чтобы воспроизводился институциональный порядок и каждый актор – включая сантехника ночью на родах – был туда эффективно вписан. Для того чтобы усидеть на двух стульях рынка и бюрократии, производители услуг маневрируют между разными эмоциональными стилями: хамством, позволяющим удержать власть над субъектом, которого надо постоянно встраивать в институциональный порядок со множеством противоречий, и «смайлингом», позволяющим смягчить жесткость института и учесть некоторые потребности клиента – успокоить, погладить, объяснить, проговорить, подержать за ручку. Но у того и у другого есть свои пределы и издержки. Из-за хамства можно пострадать, получить жалобы, проверки и санкции, а при помощи вежливых улыбок можно умерить недовольство, осуществить с женщиной психотерапевтическую работу, но объяснить ей, почему муж не может прийти в 9 утра, а прийти может только в 11, – невозможно.

При этом хамство перестает быть однонаправленным – от патрона к клиенту, от властного – к безвластному. Раньше пациенты жаловались на то, что им хамит медицинский персонал, хотя сами врачи, конечно, не считали свое поведение хамством. Напротив, они его рационализировали как неизбежный способ контроля во благо пациентки, ибо «пациентка безграмотна, не понимает, что она делает, вредит своему здоровью». «У меня нету другой возможности на нее воздействовать. Я ей говорю: делай так, а она делает не так. Ну а что я могу сделать? Я так громко говорю. Я, может быть, даже кричу – но все для ее же блага». Такое хамство было однонаправленно: оно воспринималось слабым как хамство по отношению к нему со стороны сильного.

Сегодня наоборот: в хамстве акторы могут обвинять друг друга взаимно. Не только пациенты жалуются, что врачи им хамят, – но и врачи жалуются на хамящих пациентов. Хамство в каком-то смысле плюрализировалось, стало множественным и разнонаправленным. В медицинском дискурсе появилось понятие «пациент-экстремист»: он непрерывно жалуется, чего-то требует и ищет для себя материальную выгоду. С точки зрения врачей это выглядит так: «Им тут сделали сложнейшую операцию, а они не то что спасибо не сказали – к ним не с той стороны медсестра подошла, и они уже жалуются, хамки невоспитанные».

С другой стороны, врачи стали признавать, что хамят не только пациенты, но и их коллеги, и это неправильно. То есть постепенно хамству все больше отказывают в легитимности. «А как я ей еще могу объяснить, если она ничего не понимает?» сменяется на «Неправильно, не надо так делать. Да, в этой ситуации выбора не было, но надо все равно стараться сделать иначе. Надо еще десять раз повторить, не надо все доводить до таких ситуаций, когда они опять напишут на тебя жалобу».

Таким образом, особенность нового, постсоветского хамства заключается в том, что оно растет из институционализированной необходимости одновременно отвечать на требования рынка, очень жесткой государственной бюрократии и государственных институций. При этом само понятие «хамство» используется в языке все реже. Современным людям гораздо легче говорить о харассменте, шейминге, буллинге и абьюзе, чем о хамстве. Хамство вписано в систему государственной власти, с которой справиться невозможно, а шейминг и буллинг – это контексты, ситуации, это взаимодействия, которыми, как нам кажется, мы можем управлять. Говоря о «харассменте», мы возвращаем себе субъектность. Говоря о «хамстве», мы теряем ее, ведь, возвращаясь к формулировке Сергея Довлатова, «хамство непобедимо, с ним невозможно бороться, перед ним можно только отступить».

Харассмент

Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик

Дуэйн Руссель, социолог-теоретик и практикующий психоаналитик

В русскоязычном контексте под харассментом имеют в виду почти исключительно сексуальное домогательство и приставания. При этом слово «харассмент» стало повсеместно вытеснять сами эти русскоязычные термины. Казалось бы, если существуют более привычные собственные слова, описывающие почти то же самое, что тогда является причиной массового использования заимствованного термина? Возможно, эти аналоги не передают важного смыслового нюанса термина «харассмент», или же исторически установленные рамки их использования не позволяют добиться того эффекта, достичь которого стремятся, говоря о харассменте?

Безусловно, распространенность в русскоязычном контексте слова «харассмент» можно считать частью американизации и европеизации России, но, находясь под влиянием Запада, Россия все же остается отличной от него, она воспроизводит свой собственный «воображаемый Запад». Взаимоотношения с этим воображаемым Западом могут развиваться по двум возможным траекториям: подражание или отторжение.

В рамках этих двух повесток формируется характерный российский контекст использования слова «харассмент». Тот факт, что он постепенно замещает олдскульные термины и все чаще употребляется для описания реальности, можно считать прогрессивным трендом. Консервативный же тренд конституирует себя как оппозицию этому процессу. В рамках прогрессивного тренда «харассмент» становится повсеместным, его используют для описания все большей и большей части реальности человеческих взаимоотношений (потенциально он стремится включить в себя всю эту реальность). Консервативный же тренд противостоит этому процессу, воспринимая его как знак упадка настоящих человеческих взаимоотношений, за которые он ошибочно принимает отношения, сформированные в рамках социального уклада и моральных рамок прошлого (например, когда женщины еще были «нормальными» и их, не боясь обвинений в харассменте, можно было приглашать на свидания).

Просветительская статья на «Медузе» своим названием анонсирует, какую именно актуальную проблему она призвана решить: «Все говорят про харассмент, а я не понимаю, что это. Помогите!» [233] В попытке помочь авторка статьи сетует, что несмотря на то, что слово «харассмент» очень распространено, оно все еще остается очень абстрактным – «что оно означает, не до конца понятно». Причем непонятность – не только специфическая проблема российского обывателя, ведь «даже в США далеко не все люди точно понимают, что считается харассментом». В статье предлагается следующее определение: «харассмент – это общий термин для целого списка поступков, которые задевают или унижают человека, создают неблагоприятную обстановку, вызывают чувство стыда или пугают». В качестве примеров форм проявления харассмента приведены высказывания, жесты, действия, издевки, шутки, приставания, преследование, пошлые намеки и угрозы. Специально уточняется, что харассмент может не только быть сексуальным, но также касаться и возраста, национальности, вероисповедания, сексуальной ориентации, физических или интеллектуальных особенностей. То есть харассментом следует считать не только классическое домогательство на работе: «если кто-то из коллег все время пренебрежительно комментирует ваши религиозные взгляды, это тоже харассмент». В западной среде обвинения в харассменте в основном ассоциируются с сексуальным домогательством, но далеко не исчерпываются им, в российской же среде эти обвинения все еще почти исключительно сводятся к сексуальным домогательствам (поэтому для русскоязычного читателя необходимо уточнение, что харассмент ими не ограничивается). Вероятно, в контексте постсоветского пространства, где проблема сексуального насилия и нарушения прав человека стоит более остро, спектр поведения, которое обыватель готов признать харассментом, пока значительно уже, чем на Западе. В общем итоге на Западе концепт харассмента захватил намного большую часть реальности человеческих взаимоотношений. Для постсоветского же пространства, которое только недавно апроприировало этот концепт, оно все еще остается отчасти чуждым и поэтому пока применяется здесь более контекстуально.

Несмотря на то что и российский, и американский контексты можно описать как тотальность харассмента, специфика этой тотальности разная. В Штатах харассмент принял горизонтальную форму: президент чувствует себя преследуемым СМИ, а население – президентом. В российском контексте все выглядит иначе: здесь все еще существует иерархическое смещение преследований, человек чаще ощущает харассмент со стороны вышестоящих в иерархии и при этом чувствует себя относительно комфортно в своих горизонтальных отношениях с теми, кто ему равен. Культура всеобщего харассмента в России – это тотальное политическое преследование со стороны авторитетных лиц, тогда как в американской культуре это уже обобщенное культурное преследование со стороны тех, кто друг другу равен.

На англоязычном форуме для студентов участники пытаются выяснить, является ли следующий прецедент харассментом: «Если бы вы вежливо сказали парню, что вам неудобно, когда он делает по поводу вашей внешности комментарии сексуального характера, а он все равно продолжает – считается ли это харассментом?» Среди ответов: «Да, это харассмент», «Ты можешь позвонить по номеру службы неэкстренной помощи и сообщить об этом. Сохраняй все соответствующие скриншоты», «Бей их по носу каждый раз, когда они это делают, они скоро остановятся». На русскоязычных форумах, где обсуждается аналогичная тема, помимо прогрессивного мотива поддержки жертвы выраженно представлен также консервативный мотив: «Что плохого в предложении сексуального характера? Многие женщины об этом мечтают понапрасну», «Либерасты хотят жить по еуропэйским стандартам. Пущщай теперь на своей шкурке почувствуют харассментов ситуевину».

Помимо сексуального контекста довольно часто в англоязычной среде можно встретить ассоциацию харассмента с другими разнообразными контекстами уничижительного отношения к человеку. Например, на одном из форумов спрашивают, не харассмент ли следующая ситуация: «Я работаю на производственном предприятии, где большинство сотрудников – белые. Я афроамериканец, и группа сотрудников начала шутить и дразнить меня по поводу того факта, что я единственный афроамериканец в нашей рабочей группе. Сначала казалось, что они ничего не имели в виду, но комментарии стали более частыми и обидными. Они говорят что-то вроде „Пусть это сделает черный парень“, когда нужно выполнить какую-то грубую работу, или „Это обратная дискриминация!“, когда я первым иду на обеденный перерыв». В русскоязычном контексте пока не встречается ассоциация харассмента с пренебрежительными шутками и издевками несексуального характера. Для того чтобы поведение было классифицировано как харассмент, нужны куда более веские причины, чем сомнительные шутки.

Постсоветская общественность только сейчас начинает переосмысливать опыт прошлого и привычные шаблоны поведения в категориях харассмента. Это переосмысление начинается с самых недопустимых по западным меркам прецедентов, в частности сексуальных домогательств в рамках иерархичных отношений, особенно со стороны преподавателей. «Я училась в 2000−2005 годах на историческом факультете МГУ, и тогда не было никакого понимания в принципе относительно того, как преподаватели должны относиться к студентам. На первом курсе у нас был профессор, ему было лет этак под девяносто, и он делал вид всегда, что тихо говорит и плохо слышит. На экзаменах всегда надо было садиться ближе к нему, и он как бы случайно клал руку на грудь или коленку. Когда я рассказала об этом маме, она сказала, что и в ее времена (она тоже училась на истфаке) он так делал, и посоветовала сильно не париться, потому что это „совершенно безвредно“», – рассказывает студентка «Ленте. ру». В украинском контексте аналогичная ситуация: «Мы тогда не знали слова „харассмент“. Вообще ничего не знали – преподаватели делились на „нормальных“ и „ненормальных“. Вроде чувствуешь, что человек неправильно себя ведет, но не уверена, что можно жаловаться. Не лапает же, оценки не занижает. И я на пенсионеров не обижаюсь… Они хорошие люди, просто старые дураки»; «Мыслей жаловаться не было. Подругу это не угнетало. Просто считала его шизиком и старалась подальше отсаживаться», – говорят студентки Киево-Могилянской академии.

То, что раньше интерпретировалось в категориях сумасшествия и неадекватности, теперь переосмысливается в категориях харассмента. Жить со второй формулировкой, возможно, безопаснее, но в первой было больше способности выдерживать другого. Сумасшествие не редуцирует человека ко злу; в сумасшествии нет злого умысла, а предположительное безумие может служить способом и оправдать человека, и продолжать с ним отношения – с учетом «особенностей». Тот же, кто обвиняется в харассменте, – по определению злоумышленник. Причем к харассменту (то есть ко злу) сводится вся его сущность. Преподаватель-харассер перестает быть преподавателем, после изобличения он – никто, кроме как харассер. Его преподавательская деятельность становится лишь контекстом его харассмента. В нем больше нет ничего, кроме зла, которое должно быть наказано.

В логике харассмента спектр возможностей для обвинения огромен и плохо поддается классификации; харассмент – в глазах смотрящего. Поэтому «харассментом» можно назвать самые разные явления, начиная от очевидного использования служебного положения в личных целях и заканчивая случайными различиями в банальном понимании поведенческого кода у людей, не имевших вообще никакого умысла так или иначе использовать другого человека. Наиболее известный пример первого случая – недавний громкий скандал и последовавший за ним судебный процесс над Харви Вайнштейном. Больше 80 женщин обвинили голливудского продюсера в харассменте и сексуальном насилии, а в апреле 2021 года суд признал Вайнштейна виновным и приговорил к 23 годам тюремного заключения. Естественно, это безвозвратно уничтожило его карьеру, само имя Ванштейна теперь ассоциируется исключительно с недопустимым злом. К нему стали относится как к проклятому, еще до вынесения судебного приговора поспешно лишив его всех наград и почетных званий. Вайнштейн теперь человек, которым не нужно быть и которого не должно быть.

При этом существует множество относительно безобидных примеров харассмента, повлекших за собой уничтожение репутации и карьеры человека. 75-летний Гаррисон Киллор, автор одного из самых популярных юмористических радиошоу Prairie Home Companion, на котором выросло несколько поколений американцев, был уволен «за недостойное поведение» после того, как дотронулся до спины женщины. В признании Киллор написал: «Я собирался погладить ее по спине после того, как она поведала мне о своем несчастье… Она отпрянула. Я извинился. Потом я послал ей мейл с извинениями, и она ответила, что она меня простила и чтобы я не брал этого в голову. Мы были друзьями. Мы оставались друзьями до тех пор, пока мне не позвонил ее адвокат». Позже Киллор добавил: «Любой посетивший мою передачу скажет вам, что я был самым далеким от обнимашек человеком во всем здании. Актеры обнимаются, музыканты обнимаются, люди обнимались каждую субботу с утра до ночи, я же стоял в углу как каменное изваяние». Позже Киллор также написал: «Поразительно все же, как 50 лет тяжелого труда можно в одно утро пустить псу под хвост из-за какого-то обвинения. Я всегда верил в тяжелый труд, а сейчас он представляется как бы бессмысленным. Лишь друг способен уязвить тебя так больно. Я думаю, мне придется уехать за границу, чтобы ходить по улицам, не чувствуя на себе обвиняющих взглядов».

Обвинения в харассменте – один из ключевых методов работы так называемой «культуры отмены», основанной на трогательной – но малореалистичной – идее о том, что зло в мире можно полностью искоренить: достаточно выявить и предать остракизму отдельных людей, и тогда нам удастся выпестовать человека, лишенного зла и способности ранить другого. Из этих новых людей мы планируем составить светлое будущее стерильных нетравматических отношений. Но такое будущее никогда не наступит. Цель изобличения в харассменте именно в том, чтобы одновременно оттолкнуть другого от себя как потенциально опасного и тем самым создать более комфортные отношения между людьми. Мы становимся более ранимыми и чувствительными к другому – нас легче оскорбить и обидеть. Этот процесс набирает силу, и он необратим. Сегодняшние люди в нарастающей степени гиперчувствительны друг к другу – мы как никогда остро чувствуем опасность другого. Поэтому в современном обществе работает парадоксальный принцип: чем меньше харассмента, тем больше харассмента. Чем осторожнее мы друг с другом, тем более мы становимся чувствительными к остаточным проявлениям неосторожности и тем больше расширяется спектр поведения, который можно интерпретировать как причиняющий ущерб. Еще в XIX веке Эмиль Дюркгейм отмечал: «Отклонения от нормы будут существовать даже в обществе святош. Проблемы, кажущиеся с расхожей точки зрения несущественными, там будут приобретать масштабы скандала». Комплименты и ухаживания, которые еще несколько лет назад считались довольно безобидными, с сегодняшней чувствительностью считаются проявлением харассмента: сообщения сексуального характера, вне зависимости от эстетической высоты их содержания, или, не дай бог, дикпик в личке от малознакомого мужчины, вызывают паническую атаку у адресата; больше того, для нас стало проблемой, если перед нами открывают дверь и платят за кофе, – теперь это считывается как сообщение о беспомощности.

Как бы мы ни старались быть аккуратными друг с другом, мы не перестанем ранить друг друга. Наличие повышенной чувствительности вовсе не означает, что нужно пойти на поводу у консервативных мотивов и вернуться к старому доброму миру с его обязательной готовностью к неизбежной травме от столкновения с другими, – и в связи с этим отменить понятие харассмента и сделать вид, что ничего такого не было. Во-первых, так уже не получится: чувствительность и осторожность – центральная конститутивная составляющая современного человека. Одни лишь напоминания о старых порядках его могут травмировать настолько, что придется восстанавливаться всю оставшуюся жизнь от нанесенного психологического ущерба.

Перспектива, к которой движется гиперчувствительный человек со своим всеобъемлющим и расширяющимся концептом харассмента, может быть трагичной. Ему грозит тотальное отстранение от другого и одиночество в результате параноидальной подозрительности к другому и себе. Безопасная дистанция для отношений с другими со временем может расшириться настолько, что превратится в дистанцию, на которой это уже невозможно будет считать отношениями. Но на пути к этому трагическому финалу одиночества мы хотя бы еще какое-то время протянем, а вот без движения к нему – уже вряд ли.

Послесловие

Гасан Гусейнов, филолог

Обычно словари создаются постфактум: сначала накапливается массив текстов, а потом вдруг рождается поколение, которое перестает эти тексты понимать. В культуре для этой ситуации предусмотрены специальные люди, которые, оказывается, всю жизнь вели свою картотеку. Если общество (или даже только один издатель) вовремя спохватывается, успевают появиться словари, нацеленные и в прошлое, и в будущее.

В «Разговорнике новой реальности» есть несколько речений, за которыми дышит целая эпоха того, что по-русски называется «переживанием». Описательно этот способ освоения мира вокруг и внутри себя можно обозначить как не имеющее – в силу прямого запрета или конвенции – рационального выхода травматичное душевное сопровождение недобровольного опыта. Это переживание часто отливается в формулы: девизы, присловья, синтагмы [234] морального примирения с экзистенциальной заброшенностью – состоянием, которое советскому человеку должно было быть чуждо. Но оно не было ему чуждо, только говорить о нем полагалось иносказательно. Отсюда, например, распространенное в советское время присловье: «Ой, да не переживай ты так…» В нулевые годы текущего века это предложение об отключении чувств выражали разнообразнее: «не парься», «не загоняйся», «не бери в голову». Иначе говоря, главное – отказаться от анализа испытываемых чувств.

Советская идеологическая цензура боялась «психоанализа» еще больше, чем какого-нибудь «политэкономического ревизионизма» или вызовов марксистской социальной теории. Официальная претензия на научность и общественную одобряемость марксистской доктрины и социальной жизни человека, а также нелепая пропаганда свободы советского человека от подсознания и прочих штучек буржуазного разложения поддерживались грандиозным цензурным аппаратом. Одним из инструментов этого аппарата была «карательная психиатрия», где важным методом была, например, «укрутка» [235], о которой Иосиф Бродский вспоминал так [236]: «Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара батарей простыня высыхала и врезалась в тело».

Сегодня стоит задуматься вот над чем: из-за того, что за эти преступления государства против частных лиц никто и в постсоветской России не был привлечен к ответственности, практика психиатрического подавления личности вполне укоренилась и в сегодняшней Российской Федерации [237], а позднесоветская дегуманизирующая речь перетекла в нашу речь современную – но когда начинаешь писать об этом, тебя обвиняют в «русофобии». «Мать-одиночка», «брошенка», «бомж», «лимитчик», «петух», «опущенный» и десятки им подобных – этот словарь поражает одновременно и своей архаичностью, и негативной эмоциональной нагруженностью этой архаики. Но говорящие вложили в него всю душу – душу агрессивного атомизированного общества, которое презирает солидарность, а психическую ранимость человека предлагает считать идеальной предпосылкой для агрессии и насилия. СССР перестал существовать – но советское казенное презрение к личности, потребительский взгляд на человеческое тело и одновременно ханжеская проповедь «высокой духовности» и априорной «моральной чистоты нашего человека» продолжили свой оплодотворительный поход на только-только освободившееся общество.

Важной частью ментального сопротивления этого общества оказалась политическая лексикография. Первые шаги она сделала в тамиздате и в самиздате позднесоветского времени [238], а c 1990-х развернулась и в самой России [239]. Слабой стороной этого процесса оказалось лишь одно – внутренние толковые словари советского языка и первых посоветских десятилетий обращались к своим специфическим ареалам – блатной речи, деревянному языку советского официоза, жаргону хиппи, военных и нескольких других влиятельных групп, определявших речевую атмосферу эпохи. До сих пор нет словарей живого русского языка, описывающих тот самый узус, который осмелились показать соотечественникам В. И.Даль и И. А. Бодуэн де Куртенэ.

Но от большого обратимся к бесконечно малому. В 2009 году издание Лента. ру заказало мне к своему десятилетию (десятилентию) шуточный словарик модных тогда фразеологизмов, мемов, присказок и формул, которые вязли на зубах журналистов. Получив этот словник, я добавил туда одно-два выражения, но в целом он был продуктом коллективного творчества [240]. Бóльшая часть этого словаря состояла из карикатурных портретов новых социокультурных когорт – «блондинок» и «братских народов», «(чотких) пацанов» и «новых русских», «шибко умных» и «конспирологов», «глобальных русских» и «коренных москвичей», «гопников» и «понаехавших», «широких слоев населения», или «понаостававшихся». Эти когорты обречены на взаимонепонимание. Задача интернет-медиума – дать им всем площадку для встречи, хотя бы в шуточной форме: говорят, за более длинные тексты берется только каждый пятый читатель.

Бешеное раскрепощение подавленных слоев общества вело к формированию ни на что не похожей языковой пестроты, но постсоветская лексикография, по привычке все еще ориентированная на стандарт и норму, заняла по отношению к этой новизне выжидательно-оборонительную позицию. Самым сложным и противоречивым для носителей языка локусом «языковой власти» оказалась мировая повестка идейных кризисов, пришедшая на смену «холодной войне». Выяснилось, что мейнстримом западной цивилизации является не торжество побед и единственно правильных решений (например, победы в холодной войне со странами Варшавского блока), а постоянная критика собственного политического языка, государственного устройства и общественных отношений. В восприятии позднесоветской интеллигенции жива была химера преодоления «кризиса идентичности» и «кризиса репрезентации» через «приобщение к демократическому Западу». По миновании первого постсоветского десятилетия стало ясно, что сам этот кризис и является постоянным статусом культуры. И единственное средство преодоления – приспособление к текущему кризису путем разработки языка для его описания.

Один из главных выводов из веселого прощания с нулевыми годами был такой: особенно несносным сопротивление постсоветского человека станет тогда, когда выяснится, что социальный и культурный кризис распространен по всему свету и Россия здесь – лишь один из множества кейсов; а что ее население думает и чувствует, мало кого волнует. Экономический и военный кризис 2008–2009 годов, а за ним и еще более острый кризис оскорбленных чувств, нараставший с 2014 года, ввезли русскоязычное человечество в эпоху глобального кризиса не только правил поведения, но и самих объяснительных моделей поведения как такового.

Эмоциональный поворот [241] затронул всех в России самым болезненным образом – уже не пятиминутками ненависти из романа Дж. Оруэлла (с которого начала свое введение к этой книге Юлия Лернер), а многочасовым, из недели в неделю, из года в год, верховным медийным насилием. Главные эмоции, возбуждаемые во время телевизионных многочасовок (Соловьев, Скабеева, Шейнин и тому подобные) – это, во-первых, ненависть к оппоненту как оппоненту, к оппозиции как к оппозиции, к родственному языку как к языку и, во-вторых, страх, что и со мной можно заговорить так, загнать меня в угол, облить меня дерьмом. Инструментами спасения от этого страха становятся ненависть и агрессия. В том числе – аутоагрессия: подросток в фильме Андрея Звягинцева «Нелюбовь» становится жертвой хорошо артикулированной нелюбви. Выход из скорбного бесчувствия для него только один – смерть.

В этой книге одной из таких формул бесчувствия посвящена статья социального философа Григория Юдина: «Никто никому ничего не должен». Пристальное внимание к жизненным и житейским циклам, образуемым такими формулами, обнаружит, что есть среди них и более лапидарные («есть суровое слово надо»), и более цинически-примитивные («хочешь жить – умей вертеться»). Почему их так важно собрать, изучить, показать себе самим и миру? Да потому что они и подспудно, и в лоб предъявляют носителю языка важное требование – притупить чувство, а лучше и вовсе отказаться от всяких чувств как напрасного растравления души ошибками мироздания и общества вокруг нас.

Как целое общество на границе востока и запада могло оказаться в этой эмоциональной ловушке? «Разговорник новой реальности» говорит о психологических инструментах, с помощью которых те, кто находит в себе силы вырваться, могут по крайней мере трезво эту ловушку описать.

Новые слова и понятия, пришедшие в русский язык за последние 30 лет, покрывают несколько полей общественной озабоченности, общественного раздражения и общественных страхов. Новомодные словечки-однодневки, позаимствованные из других языков, стриггерили, как пишет Оксана Мороз, новую рекурсию – переспрашивание собственного языка о том, почему мы так говорим и что надо бы сделать, чтобы начать думать и поступать по-новому. При этом в ответ на агрессию и в отместку за потери человек нового времени тоже может быть безжалостен к окружающим. Один из признаков такой безжалостности в России – отказ от самой попытки перевести ключевое слово с английского языка на русский. Столь же безжалостными были к нашим соотечественникам инженеры девятнадцатого столетия, часто – приглашенные специалисты, обрусевшие сами и заставившие обрусеть свои шлагбаумы и лобзики. Что важно сказать сразу: соотечественники привыкли. Поэтому свайпиться и тапать, зумить и питчить, поэтому – мэтч (статья Ольги Соловьевой).

Словарь описания чувств лишен единства и полон противоречий внутри каждой статьи. Полина Аронсон хорошо показывает, что за переводным понятием «созависимые» в полный рост встает обсценное слово «пиздострадальцы», появившееся в языке на памяти поколения родившихся в 1990-х. Можно сказать так: до тех пор, пока говорящие и думающие по-русски люди не уяснят себе, что означает слово «пиздострадальцы», отчего оно возникло в их языке и какие психологические нужды обслуживает, нечего и браться за транскрибирование, перевод или перетолкование понятийного аппарата, который сложился в иногда гораздо более пуританском свободном мире за пределами РФ за последние полвека.

Разговор о чувствах – это, в первую очередь, разговор об истине, о ее эмоциональной составляющей. Однако сама претензия на добывание истины может быть воспринята обществом как ингибитор коммуникации. Обязательно набегут еще более простодушные, чем мы, и загалдят: «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает! Зачем этот птичий язык? Зачем вместо нашего древнего „слова“ вы лезете со своим „дискурсом“? Будьте проще, и к вам потянутся!» Но другого языка для описания чувств у нас для вас нет, хотят сказать авторы этой книги, – пусть он даже и не располагает к общению или анархичен. Несмотря на все социальные сети, постсоветская Россия не вышла из традиции кухонного разговора, хотя сам этот разговор как жанр микрогрупповой социальной жизни советского времени [242] ушел. Идет интенсивный поиск суррогатов, основной недостаток которых в том, что форма таких разговоров оказывается максимально публичной; что же касается практической результативности, то она – троякая: участники столкновений и заголений в социальных сетях могут почувствовать себя незаслуженно оскорбленными, могут подвергнуться репрессиям («за оскорбление чувств верующих», «за подготовку к террору», «за распространение общественно опасной информации»), но не могут добиться никаких перемен в деле, ради которого собственно высказываются. Такая нулевая перформативность новой публичной речи вызывает страдание у одних и злорадство у других участников коммуникации.

Драма момента состоит, возможно, в том, что этот новый, разноголосый дискурс новых эмоций противостоит дискурсу власти и близкого ей социального материка охранников и жандармов, школьных училок, подделывающих избирательные бюллетени, сотрудников многочисленных привластных СМИ, бизнесменов, наживающихся на госзаказах, беднеющих бюджетников, не готовых рискнуть даже своей нищетой. Эта когорта – восприемники пропагандистской машины, производящей ненависть и страх. Они производят обиду на мир, безразличный к их настоящим и наведенным страданиям. Они устали от крика на них и за них, но и на жалость к себе ответят скорее агрессией.

Действительно, этот новый язык словно создан для того, чтобы вызвать бешеное раздражение у так называемого нормального носителя языка, получившего образование в досетевую эпоху. Человек, чья первичная социализация прошла в эпоху до соцсетей, антропологически принадлежит чужому времени, он еще не совсем свой в мире тиктокеров или телеграмистов. Но ему уже враждебен и тот мир, из которого он вышел, и вышел не по своей воле, а просто потому, что оказался «в потоке». Без всякого «ресурса» для гребли. Такому человеку труднее дается и признание, что его собственный культурный и социальный опыт обесценивается дважды. Он обесценивается тем, что является не уникальным, а только повторяет с опозданием на советскую власть опыт развитых и развивающихся сообществ и стран. Второе обесценивание – столкновение с такими культурными комплексами, на которые все общество десятилетиями привыкало смотреть с отвращением или страхом, но – вчуже. Так, человек, не научившийся щадить чужие чувства и уважать свои, может столкнуться с тем, что с ним самим обращаются как с кем-то, кем можно пренебречь, чей совет не интересен и не нужен, потому что сам этот человек не в состоянии описать свою душевную боль, потребность, радость.

Но даже такое, в целом не вызывающее добрых чувств и мыслей общество, возможно, заслуживает лучшей доли. Зажатое между постоянно упрощающимся и всё упрощающим рыком государственной власти, которая толкает людей к скорбному бесчувствию, это общество все-таки приспосабливается к сложности современного мира – даже самим фактом множественности языковых средств, с помощью которых оно говорит о своих чувствах.

Об авторах

Полина Аронсон – социолог, публицист, автор книги «Любовь: сделай сам. Как мы стали менеджерами своих чувств». Редактор портала openDemocracy. Сотрудничает с изданиями Colta, Deutsche Welle, Aeon и с просветительскими проектами InLiberty и Neon University.

Илья Будрайтскис – политический теоретик, преподает в Шанинке (МВШСЭН) и Школе дизайна ВШЭ. Член редколлегии «Художественного журнала». Его книга «Диссиденты среди диссидентов» была удостоена премии Андрея Белого за 2017 год.

Елизавета Великодворская – координатор психологической службы «Институт недискриминационных гендерных отношений. Кризисный центр для женщин», кризисный психолог, исследовательница проблемы гендерно обусловленного насилия, методолог моделей консультирования, занимается схематерапией, в том числе работой с травмой развития и изучением расстройств личности, активная участница круглых столов, телепрограмм и конференций в области изучения проблемы насилия в обществе, а также стресса.

Кристен Годси – этнограф, профессор славистики (Russian and East European Studies) Пенсильванского университета. Автор ряда книг, в том числе переведенной на русский язык монографии «Почему у женщин при социализме секс лучше». Преподавала в Гарварде, Принстоне и ряде других университетов США и Европы. Сотрудничает с популярными изданиями Dissent, Foreign Affairs, Jacobin Magazine, Ms. Magazine, The New Republic, The Lancet, The Baffler, Die Tageszeitung, The Washington Post, Le Monde Diplomatique и The New York Times.

Владислав Земенков – культуролог, преподаватель курса «Наука о чувствах: современные подходы к изучению эмоций» в Свободном университете. В прошлом приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ, стажер-исследователь Института гуманитарных историко-теоретических исследований им. А. В. Полетаева. В настоящее время аспирант Департамента польских, российских и литовских исследований в Иллинойском университете в Чикаго. Область научных интересов: история эмоциональной жизни, социология чувств, теория литературы и коммуникаций.

Юлия Лернер – антрополог, преподаватель кафедры социологии и антропологии Университета имени Бен-Гуриона. Работает в области антропологии знания и миграции. Занимается кросс-культурными исследованиями эмоциональной культуры в частной и публичной сферах. Автор концепции «эмоционального социализма». Публикуется по-русски, по-английски и на языке иврит.

Елена Миськова – кандидат исторических наук и магистр психологии, старший научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, действующий системный семейный психотерапевт.

Оксана Мороз – кандидат культурологии, доцент НИУ ВШЭ, преподаватель РАНХиГС, МВШСЭН, ТюмГУ. Автор «Блога злобного культуролога» (YouTube). Постоянный эксперт научно-популярных порталов «Постнаука», N+1. Исследовательница популярной культуры, цифровой среды, этики онлайн-взаимодействий, онлайн-памяти и смерти.

Юлия Пирумова – практикующий психолог, psy-блогер, автор книг «Хрупкие люди: тайная дверь в мир нарциссов» и «Все дороги ведут к себе».

Жюли Реше – доктор философии (PhD), профессор Школы перспективных исследований (SAS), ТюмГУ. Директор Института психоанализа Глобального центра передовых исследований (GCAS). Автор популярных текстов о критическом подходе к психологии.

Дуэйн Руссель – доктор философии (PhD), профессор Школы перспективных исследований (SAS), ТюмГУ. Автор многочисленных книг в области социологии и психоанализа.

Наталья Савельева – социолог, исследовательница Лаборатории публичной социологии. Один из авторов монографии «Политика аполитичных. Гражданские движения в России 2011–2013 годов». Занимается исследованиями протестов и войн на пост-советском пространстве, труда и времени.

Юрий Сапрыкин – журналист, культуролог. В прошлом – главный редактор журнала «Афиша» и руководитель образовательного проекта «Полка». Автор цикла материалов «Слова России» в издании «Коммерсантъ Weekend».

Ольга Соловьева – исследовательница коммуникаций и технологий, преподавательница НИУ ВШЭ, автор образовательных курсов, академических и научно-популярных публикаций, в том числе, книги «Практика интернет-знакомств».

Ольга Страховская – шеф-редактор издания о моде, красоте и современной культуре The Blueprint. С 2013 по 2016 – главный редактор Wonderzine, в 2017–2018 годах – редактор Meduza.

Анна Темкина – профессор факультета социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, содиректор программы гендерных исследований.

Марина Травкова – психолог, системный семейный психотерапевт, преподаватель магистратуры НИУ ВШЭ, член Общества семейных консультантов и психотерапевтов, автор книги «Неверность».

Жанна Чернова – профессор социологии факультета свободных искусств и наук (Смольный) СПбГУ, ведущий научный сотрудник Социологического института РАН, Санкт-Петербург.

Лариса Шпаковская – старший научный сотрудник Социологического института РАН, Санкт-Петербург.

Жанна Чернова и Лариса Шпаковская – соавторы книг «Родительство 2.0. Почему современные родители должны разбираться во всем?» (Издательство «Альпина Паблишер», 2021), «Reforming Child Welfare in the Post-Soviet Space: Institutional Change in Russia» (London, New York: Routledge, 2021), в данный момент работают над книгой «Как стать взрослым? Социологические эссе об образовании, классовом неравенстве и социальном исключении в России», авторы и ведущие подкаста «Гендер в огне».

Григорий Юдин – профессор, научный руководитель программы «Политическая философия» Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинки), научный редактор книги «Жизнь в долг: Моральная экономика долговых практик в жизни сообществ в России» (ПСТГУ, 2020).

Примечания

1

См.: https://www.facebook.com/toybird/posts/10165409758765246.

2

Орфография и пунктуация цитат в сборнике сохранены. – Здесь и далее примечания, обозначенные звездочкой, – редактора.

3

Аронсон П. Эмоциональный капитализм // Подкаст «Ток». 2019. 12 августа.

4

Примеры концептуального использования этих понятий для описания современного эмоционального поворота вы найдете, например, здесь: De Vos J. Psychologization and the Subject of Late Modernity. Palgrave Macmillan UK, 2013. Holmes M. The emotionalization of reflexivity // Sociology. 2010. № 44(1). С. 139–154. Lerner J., Rivkin-Fish M. On Emotionalisation of Public Domains // Emotions and Society. 2021. № 3(1). С. 3–14. Madsen O. J. The Psychologization of Society: On the Unfolding of the Therapeutic in Norway. London: Routledge, 2018.

5

Ahmed S. The Promise of Happiness. Durham: Duke University Press, 2010. Binkley S. Happiness as Enterprise: An essay on Neoliberal Life. Albany: SUNY Press, 2014; Cabanas E., IllouzE. Manufacturing Happy Citizens: How the Science and Industry of Happiness Control our Lives. Polity Press, 2019.

6

Cushman Ph. Constructing the Self, Constructing America: A Cultural History of Psychotherapy. Cambridge, MA: Perseus, 1995; Illouz E. Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions and the Culture of Self-Help. Berkeley: UC Press, 2008; Rose N. Inventing ourselves: Psychology, power, and Personhood. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996.

7

Лернер Ю. Телетерапия без психологии, или Как адаптируют Self на постсоветском телеэкране // Laboratorium: Russian Review of Social Research. 2011. № 3 (1). С. 116–137.

8

Illouz E. Emotions as Commodities: Capitalism, Consumption and Authenticity. London: Routledge, 2018.

9

Furedi F. Therapy Culture: Cultivating Vulnerability in an Uncertain Age. London and New York: Routledge, 2004. Illouz E. Cold Intimacies: the Making of emotional Capitalism. Cambridge: Polity Press, 2007; Lasch Ch. The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations. New York: W. W. Norton, 1979; Rieff Ph. The Triumph of the Therapeutic: Uses of Faith after Freud. Chicago: University of Chicago Press, 1987. Rose N. Inventing ourselves: Psychology, power, and Personhood. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996.

10

Levontina I., Zalizniak A. Human Emotions Viewed from Russian Language // Emotions in Cross linguistic Perspective / под ред. J. Harkins, A. Wierzbicka. Berlin: Mouton de Gruyter, 2001. C. 291–336.; Pavlenko A. Emotions and the Body in Russian and English // Pragmatics and Cognition. 2002. № 1–2(10). С. 207–241. Wierzbicka, A. (1998). Russian Emotional Expression // Ethos. 1998. № 4(26). С. 456–483.

11

Lutz C. Depression and the Translation of Emotional Worlds // Culture and Depression: Studies in the Anthropology and Cross-Cultural Psychiatry of Affect and Disorder / под ред. A. Kleinman, B. Good. Berkeley: University of California Press, 1985; Lutz, C., Abu-Lughod, L. Language and the Politics of Emotion. Cambridge: Cambridge University Press, 1990; Wierzbicka A. Emotions across Languages and Cultures: Diversity and Universals. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

12

Лернер Ю., Збенович К. Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (на примере передачи «Модный приговор») // Синдром публичной немоты: история и современные практики публичных дебатов в России / под. ред. Н. Вахтина, Б. Фирсова М.: НЛО, 2017. C. 291–328.

13

Подробнее о том, как обустраивается терапевтическая культура в России, читайте, например, у Matza T. Shock Therapy: Psychology, Precarity, and Well-Being in Postsocialist Russia. Durham: Duke University Press, 2018; Lerner J. The Changing Meanings of Russian Love: Emotional Socialism and Therapeutic Culture on the Post-Soviet Screen // Sexuality & Culture. 2015. № 2(19). Pp. 349–368.

14

См.: https://www.facebook.com/v.elizaveta.v/posts/2018722201625242

15

См.: https://nehodizamnoi.ru/#about

16

См.: https://www.facebook.com/anna.topilina/posts/3746801682027832

17

См.: https://www.facebook.com/anna.topilina/posts/5290095254365126

18

«Покидая Неверленд» (2019) – документальный фильм, повествующий истории двух мужчин, предположительно подвергшихся сексуальному насилию в детстве со стороны Майкла Джексона.

19

Карчевская О. Неудобное вопросы про фильм Leaving Neverland (и ответы на них) // Домашний очаг. 2019. 25 марта. URL: https://www.goodhouse.ru/obshchestvo/mnenie/neudobnye-voprosy-pro-film-leaving-neverland-i-otvety-na-nih/

20

См.: https://twitter.com/loljanordic/status/1383111201106890754

21

См.: https://www.facebook.com/natalia.artemenko.921/posts/2974675809522470

22

Греков Н. Россиянки в твиттере объявили войну угнетателям. И по масштабности Абьюз-гейт не уступает движению MeToo // Medialiks. 2020. 13 июля. URL: https://medialeaks.ru/1307ngtv-russian-metoo-abuse/?fbclid=IwAR1h_hRJL7-Z7qPllES-lGwu8SyHkDb_NwuonNa5ZiY5goO3kntfx_7v6Lg

23

DePaulo B. M. Singlism: What it is, why it matters, and how to stop it. DoubleDoor Books, 2011.

24

Арендт Х. О насилии. М.: Новое издательство, 2014. С. 52–54.

25

Там же.

26

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996. С. 192.

27

Sheer M. Are Emotions a Kind of Practice // History and Theory. 2012. № 50. С. 209.

28

Пивоварова А. Эмоциональное насилие: как противостоять абьюзеру, если уйти нельзя // Wonderzine. 2017. 24 октября. https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/230372-abuser-lifehacks

29

Maxa707. Выгорание – норма? Часть 3. Моя история выгораний и обучения в процессе // Хабр. 2021. 27 марта. URL: https://habr.com/ru/post/549290/.

30

Емельянова С. «Два года я была ходячим злым мертвецом»: 3 истории об успешной борьбе с выгоранием // Tinkoff Journal. 2021. 17 марта. URL: https://journal.tinkoff.ru/burnout-rehab/

31

Клименко-Джулай К. Как я прошла путь от выгорания до работы своей мечты // Happy Monday. 2019. 19 марта. URL: https://happymonday.ua/ru/ot-vygoranija-do-raboty-svoej-mechty

32

Han B.-C. Burnout Society. Stanford: University Press, 2015.

33

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М: Изд-во Института Гайдара, 2019.

34

Радкау Й. Эпоха нервозности: Германия от Бисмарка до Гитлера. М.: Изд-во ВШЭ, 2017.

35

См. «Стресс», с. 208.

36

Wigert B. Employee Burnout: The Biggest Myth // Gallup. 2020. 13 марта. URL: https://www.gallup.com/workplace/288539/employee-burnout-biggest-myth.aspx

37

Домрачев П. Мужское выгорание напрямую связано с женским // vc.ru. 2020. 13 октября. URL: https://vc.ru/u/25139-pavel-domrachev/165847-muzhskoe-vygoranie-napryamuyu-svyazano-s-zhenshchinam

38

Karger H. Burnout as Alienation // Social Service Review. 1981. Вып. 55, №. 2. C. 270–283.

39

Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012.

40

Cм.: https://www.youtube.com/watch?v=BICqcEvzhVw

41

См. «Токсичность».

42

См. «Обесценивание».

43

Gaclight // APA dictionary of psychology. URL: https://dictionary.apa.org/gaslight

44

Савина А. Газлайтинг: зачем мужчины внушают женщинам, что они не в себе // Wonderzine. 2017. 7 июня. URL: https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/226936-gaslighting

45

См. «Абьюз».

46

Этого не было: как распознать газлайтинг и противостоять ему // Лиза. 2019. 12 июня. URL: https://liza.ua/relationships/family/etogo-ne-bylo-kak-raspoznat-gazlajting-i-protivostoyat-emu/

47

Макаренко И. 10 признаков морального насилия // The Reminder. 2018. 14 февраля. URL: https://thereminder.ru/zhizn/10-priznakov-moralnoj-tiranii

48

См. «Свайпать».

49

Girdwain A. Ghostlighting Is The New WTF Dating Trend To Watch Out For // Woman’s Health. 2019. 14 ноября. URL: https://www.womenshealthmag.com/relationships/a29665703/ghostlighting-dating-trend/

50

См.: https://www.afisha.ru/movie/166946/?reviewid=146072

51

Stern R. OPINION – Coronavirus holds up a mirror to hidden gaslighting abuse // Thomson Reuters Foundation News. 2020. 19 мая. URL: https://news.trust.org/item/20200519180432-g9uiv/

52

Смирнова У. Газлайтинг: как распознать психологические манипуляции и противостоять им // РБК. 2021. 24 марта. URL: https://style.rbc.ru/life/604f05fe9a79477b66054b35

53

Sweet P. L. Sociology of gaslithing // American Sociological Rewie. 2019. № 5(84). C. 851–875. URL: https://www.asanet.org/sociology-gaslighting

54

Dominus S. The reverce gaslithing of Donald Trump // New York Times. 2016. 27 сентября. URL: https://www.nytimes.com/2016/09/27/magazine/the-reverse-gaslighting-of-donald-trump.html

55

Медведев С. Эпоха постправды // Радио Свобода. 2016. 4 декабря. URL: https://www.svoboda.org/a/28150925.html

56

[-1] См.: https://music.apple.com/us/album/this-is-my-truth-tell-me-yours/712754780

57

«Нас учили, что ныть нельзя»: как принять и преодолеть депрессию // Русская служба BBC. 2017. 4 декабря. URL: https://www.bbc.com/russian/features-42228421

58

См. «Обесценивание».

59

Pies. R. W. Debunking the Two Chemical Imbalance Myths, Again // Psihiatric Times. 2019. № 8(36). URL: https://www.psychiatrictimes.com/view/debunking-two-chemical-imbalance-myths-again

60

Davies J. Cracked; Why Psychiatry is Doing More Harm than Good Icon, London, 2013.

61

Rieff P. The triumph of the therapeutic. Uses of faith after Freud. Chicago, 1987.

62

См.: https://www.psychologies.ru/forum/post/49686/

63

Horwitz A. V., Wakefield J. C. The Loss of Sadness: How Psychiatry Transformed Normal Sorrow into Depressive Disorder. Oxford University Press Publ., 2012.

64

Речь идет об электричке SEPTA, которая курсирует между Филадельфией и окрестностями. – Прим. пер.

65

См.: https://www.psychologytoday.com/us/blog/the-human-side-finance/201805/the-financial-benefit-investing-in-relationships

66

Relationships in the 21st century: the forgotten foundation of mental health and wellbeing // Mental healt foundation. URL: https://www.mentalhealth.org.uk/publications/relationships-21st-century-forgotten-foundation-mental-health-and-wellbeing.

67

Mateo A. 10 Signs Your Partner Is Emotionally Unavailable // Oprah Daily. 2019. 10 октября. URL: https://www.oprahdaily.com/life/relationships-love/a27899292/signs-emotionally-unavailable-partner/

68

Steber C. 11 Signs You Might Be More Invested In Your Relationship Than Your Partner // bustle.com. 2018. 10 марта. URL: https://www.bustle.com/p/11-signs-you-might-be-more-invested-in-your-relationship-than-your-partner-8422886

69

Anish A. R. Are You More Invested In The Relationship Than Your Partner? // bonology.com. 2021. 16 марта. URL: https://www.bonobology.com/invested-relationship/

70

Речь идет о «Манифесте коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, в оригинале речь идет о буржуазии и «голом интересе». «Буржуазия <…> не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“». – Прим. пер.

71

См., например: Huang X. I., Dong P., Zhang M. Crush on You: Romantic Crush Increases Consumers’ Preferences For Strong Sensory Stimuli // ACR North American Advances. 2016; Mishra B. R., Das S., Nath S. An adolescent crush or delusion of erotomania? Dissecting the normal from the pathological // Indian journal of psychiatry. 2019. Т. 61. №. 1; Hatfield E., Sprecher S. Measuring passionate love in intimate relationships // Journal of adolescence. 1986. Т. 9. №. 4. С. 383–410; Kim J., Hatfield E. Love types and subjective well-being: A cross-cultural study // Social Behavior and Personality: an international journal. 2004. Т. 32. №. 2. С. 173–182.

72

Howard M. Am I In Love? 20 Signs It’s More Than Just A Crush // Women’s Health. 2020. 25 мая. URL: https://www.womenshealthmag.com/relationships/a32588014/am-i-in-love/

73

См.: https://www.urbandictionary.com/define.php?term=Crush

74

Эксперт объяснила, почему слово «краш» скоро выйдет из моды // spb.ranepa.ru. 2021. 12 февраля. URL: https://spb.ranepa.ru/news/ekspert-obyasnila-pochemu-slovo-krash-skoro-vyjdet-iz-mody/

75

Теория поколений разработана У. Штраусом и Н. Хоувом в 1990-е годы. Изначально она объясняла историю США как систему циклов, в которые действовали разные поколенческие архетипы. Ее часто используют расширительно – как объяснение разницы систем ценностей, характерных для «беби-бумеров», поколений X, Y (также известных как миллениалы) и Z. В такой трактовке за представителями поколений как будто закрепляются обобщенные характеристики, которые не вполне зависят от специфических, частных особенностей индивида. В известной мере здесь можно увидеть стремление к жесткой социальной категоризации и поддержке стереотипов. См.: Howe N., Strauss W. Generations: The History of America’s Future, 1584 to 2069. New York: William Morrow & Company, 1991; Howe N., Strauss W. The Fourth Turning: What the Cycles of History Tell Us About America’s Next Rendezvous with Destiny. New York: Broadway Books, 1997.

76

Про практики кодирования/декодирования продуктов массовой и/или популярной культуры см. программу работу Стюарта Холла: Hall S. Encoding/decoding. Routledge, 2003. С. 127–137.

77

См.: https://youtu.be/VHUX_EnjA2Y. На 24.08.2021 видео набрало более 2,3 млн просмотров в одном только YouTube.

78

См., например: https://www.tiktok.com/@i_sashaice/video/6816752364653972742?is_copy_url=0&is_from_webapp=v1&sender_device=pc&sender_web_id=6918651131207894533; https://www.tiktok.com/@alex_felts_/video/6823104628582878470?is_copy_url=0&is_from_webapp=v1&sender_device=pc&sender_web_id=6918651131207894533; https://www.tiktok.com/@aamariinaa/video/6817696280647634181?is_copy_url=0&is_from_webapp=v1&sender_device=pc&sender_web_id=6918651131207894533.

79

См.: https://www.instagram.com/karinacoldd/

80

См.: https://youtu.be/JGLZbBK5wTw

81

Термин «короткое поколение» принадлежит историку Марку Блоку. Согласно Блоку, в кризисные моменты, при большой скорости общественно-политических изменений, временной отрезок для формирования поколения может сокращаться. В такие периоды поколения могут сменять друг друга не каждые 20–25, а каждые 5–7 лет. См. статью Кирилла Кобрина: Кобрин К. Р. К истории одной апологии. Марк Блок между историей и исторической антропологией // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2016. №. 1. С. 76–96. – Прим. авт.

82

См.: https://youtu.be/SiAuAJBZuGs

83

См.: https://yandex.ru/q/question/kto_takoi_krash_b6b0e0a2/

84

Сурова Е. Новый русский: как не потеряться среди кринжей, крашей и не выйти из чата // Championat.com. 2021. 16 июня. URL: https://www.championat.com/lifestyle/article-4377419-chto-oznachayut-krinzh-i-krash-populyarnyj-molodyozhnyj-sleng-i-sovremennye-zaimstvovaniya-v-russkom-yazyke.html

85

Ильина Н. Вязание из джута – тренд 2021 // letoile.ru. 2021. 12 августа. URK: https://www.letoile.ru/article/vyazanie-iz-dzhuta-novyy-trend-2021/

86

Тест: Кто твой краш // СТС. 2019. 13 декабря. URL: https://ctclove.ru/test/kto-tvoy-krash/

87

Тест: Чей ты краш? // Elle Girl. 2020. 20 ноября. URL: https://www.ellegirl.ru/articles/test-chei-ty-krash/

88

См.: https://www.facebook.com/navalny/posts/4131828463502872

89

Метамодерн – понятие, введенное голландскими философами Тимотеусом Вермюленом и Робином ван ден Аккером в их совместном научном труде «Заметки о метамодернизме», опубликованном в 2010 году для обозначения современной культурной ситуации.

90

Leary M. G. Affirmatively replacing rape culture with consent culture // Tex. Tech L. Rev. 2016. Т. 49. URL: https://scholarship.law.edu/cgi/viewcontent.cgi?referer=&httpsredir=1&article=1969&context=scholar

91

Про связь узуса и речевой практики см. теорию глоссемантики Луи Ельмслева: Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. М.: КомКнига, 2006

92

См.: https://podtail.com/es/podcast/норм/live-2021-04-23/

93

[-1] См.: https://www.k-pop.ru/article/246172

94

Устинова А. Обучи ученого: спрос на онайн-образование на карантине вырос в 2,5 раза // Известия. 2020. 26 мая. URL: https://iz.ru/1015821/anna-ustinova/obuchi-uchenogo-spros-na-onlain-obrazovanie-na-karantine-vyros-v-25-raza

95

Джорджо Агамбен (итал. Giorgio Agamben, род. 1942) – итальянский философ.

96

Коронавирус и личностный рост // INNOVA PROJECT: инновационный консалтинговый центр. URL: http://innova-project.ru/koronavirus-i-lichnostnyj-rost

97

Это распространенное заблуждение часто цитируется политиками и мотивационными ораторами, а популярность оно обрело благодаря американскому президенту Джону Ф. Кеннеди, который использовал его в своих речах в 1959 и 1960 годах (тогда он еще был сенатором).

98

«Мечтай о большем».

99

Синарёва Ю. Я в домике: как правильно устанавливать границы // Forbes. 2014. 18 июля. URL: https://www.forbes.ru/forbes-woman/psikhologiya/261905-ya-v-domike-kak-pravilno-ustanavlivat-granitsy.

100

Нартова-Бочавер С. Психологическое пространство личности. М: Прометей, 2005.

101

Лабковский М. Михаил Лабковский, психолог: вопросы про личные границы // MetroNews. 2020. 27 августа. URL: https://www.metronews.ru/kolumnisty/reviews/mihail-labkovskiy-psiholog-voprosy-pro-lichnye-granicy-1704650/

102

Речь о скрытом гневе. – Прим. авт.

103

См.: https://vk.com/@svoimedia-chto-takoe-lichnye-granicy-i-pochemu-o-nih-vse-govoryat

104

Шагова Я. Чеклист: 7 признаков, что люди вами пользуютсяи как отстоять себя // Wonderzine. 2018. 4 июня. URL: https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/235721-some-of-them-want-to-use-you

105

Веселко А. Как устанавливать и отстаивать личные границы // Теории п практики. URL: https://theoryandpractice.ru/posts/18083-kak-ustanavlivat-i-otstaivat-lichnye-granitsy

106

Курпатов А. Как беречь ичные границы. URL: https://www.youtube.com/watch?v=xJDh7wetPfM.

107

Френель Э. «Мы отважны, когда признаемся в своих чувствах» // Psyhologies. URL: https://www.psychologies.ru/articles/myi-otvajnyi-kogda-priznaemsya-v-svoih-chuvstvah/

108

См.: https://www.iphones.ru/iNotes/user-posts/sekrety-emodzi-chto-oznachayut-serdechki-raznyh-cvetov-04-02-2020

109

Кашук Л. Язык любви. М.: Слово/Slovo, 2009.

110

Паблик «Психология». См: https://vk.com/psyxov

111

См. «Отношения».

112

Добротворская К. Кто-нибудь видел мою девчонку? 100 писем к Сереже. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2019.

113

Барнс Дж. Как все было. М.: АСТ, 2004.

114

Барт Р. Фрагменты любовной речи. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

115

Stern S. W. The Generation That Was Exhausted. When millennials talk about being burned out, they are pointing to the failures of capitalism // The New Respublic. 2020. 18 сентября. URL: https://newrepublic.com/article/159398/anne-helen-petersen-millennials-burnout

116

Illouz E. The End of Love: A Sociology of Negative Relations. Oxford University Press, 2019.

117

См. «Ресурс».

118

См. «Абьюз».

119

Ялом И. Палач любви и другие психотерапевтические истории. М.: Издательство «Э», 2016.

120

В социальных науках под реципрокностью понимается взаимообмен дарами между членами горизонтальной социальной сети. Реципрокность, или взаимность, предполагает передачу продуктов или вещей в дар, подчиняясь заведенному порядку, в результате чего регулируемый социальными нормами дарообмен становится основным распределительным механизмом сообщества. (см. Барсукова С. Ю. Реципрокные взаимодействия. Сущность, функции, специфика // Социологические исследования. 2004. № 9. С. 20–29. – Прим. авт.

121

Карл Пауль Поланьи (нем. Karl Paul Polanyi, 1886–1964) – американский ученый венгерского происхождения, один из основоположников экономической антропологии, экономист, антрополог, социолог и политический философ.

122

Bataille G. La notion de dépence // Œuvres complètes. P., 1970. T. 1.

123

Ничего не чувствую: как научиться чувствовать // Точка опоры: служба психологической помощи онлайн. URL: https://psyhelp24.org/kak-nauchitsya-chuvstvovat/

124

См.: https://yandex.ru/q/question/normalno_li_chto_ia_nichego_ne_chuvstvuiu_52a7bb5b/

125

Ничего не чувствую: как научиться чувствовать // Точка опоры: служба психологической помощи онлайн. URL: https://psyhelp24.org/kak-nauchitsya-chuvstvovat/

126

См. «Ресурс».

127

Шелдон Купер – физик-теоретик из сериала «Теория большого взрыва» («Big Bang Theory», 2007–2019); Доктор Хаус – главный герой одноименного сериала, гениальный врач-диагност («House», 2004–2012); Сага Норен – женщина-детектив города Мальме из датско-шведского сериала «Мост» («Bron», 2011–2018). – Прим. авт.

128

См. «Депрессия».

129

Сокращение для антидепрессантов. – Прим. авт.

130

Армасова О. «Я ничего не чувствую»: как вернуть себе себя // Psyhologies. URL: https://www.psychologies.ru/people/ya-nichego-ne-chuvstvuyu-kak-vernut-sebe-sebya

131

См. «Выгорание».

132

Мороз Л. «Кажется, я ничего не чувствую». Что такое алекситимия и как ее лечить // Нож. 2020. 21 октября. URL: https://knife.media/i-dont-feel-anything/

133

См. «Инвестировать в отношения».

134

См.: https://twitter.com/riarip/status/1387797787308351493

135

Фейгин Л. Колонка психотерапевта: обесценивание, чем оно опасно и как его избежать // BURO. 2021. 4 мая. URL: https://www.buro247.ru/beauty/health/4-may-2021-new-depreciation-and-how-to-avoid-it.html.

136

См. персональную страницу Лены Фейгин: http://lenafeygin.com.

137

Фейгин Л. Колонка психотерапевта: обесценивание, чем оно опасно и как его избежать.

138

См. подробнее: Goulding M. M. C., Goulding R. L. Changing lives through redecision therapy. Grove Press, 1997.

139

См.: https://www.facebook.com/Anastasia.Danilova7777/posts/4279079645444743

140

См. «Ресурс».

141

См.: https://www.facebook.com/lydmila.lybiva/posts/3881940525217049

142

Там же.

143

См.: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=617828496283291&id=114575583275254.

144

См. портфолио автора Дмитрия Карпова на странице издательства Манн, Иванов и Фербер: https://www.mann-ivanov-ferber.ru/authors/dmitrij-karpov/.

145

См.: https://www.facebook.com/anna.trust.587/posts/395608262020189.

146

См.: https://www.facebook.com/princeofpsi/posts/3749101151884383

147

Подробнее о критике позитивного мышления см.: Аронсон П. 5 книг о том, почему мыслить позитивно вредно // Горький. URL: https://gorky.media/books-collection/5-knig-o-tom-pochemu-myslit-pozitivno-vredno/

148

О токсичности платформы говорят ученые, активисты-правозащитники, блогеры. См. подробнее: ; Saveski M., Roy B., Roy D. The Structure of Toxic Conversations on Twitter //Proceedings of the Web Conference 2021. 2021. P. 1086–1097.; Fernyhough E. 3 Major Problems With Twitter // Medium. 2021. 1 апреля. URL:

149

См. критику концепции сейфтизма: Haidt J., Lukianoff G. The coddling of the American mind: How good intentions and bad ideas are setting up a generation for failure. Penguin UK, 2018.

150

Уроборос (букв. с греч. «хвост» + «пища, еда») – змея, свернувшаяся кольцом, поедающая собственный хвост. Один из древнейших символов, используемых человеком, обозначающий постоянство и циклическую природу жизни. Предположительно происходит из Древнего Египта.

151

Лаваль К. Человек экономический. Эссе о происхождении неолиберализма. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 8.

152

Там же. С. 11.

153

Там же. С. 351–352.

154

Кукатас Ч. Либеральный архипелаг: теория разнообразия и свободы. М.: Мысль, 2011. С. 53.

155

Интервью, процитированные в тексте, были собраны и проанализированы автором в марте 2020 года совместно с социологом, аспирантом Иллинойского университета в Чикаго (США) Владиславом Земенковым и антропологом, преподавателем Университета Бен-Гуриона (Израиль) Юлией Лернер.

156

См. «Любовь».

157

См. «Инвестировать в отношения».

158

См. «Никто никому ничего не должен».

159

Гребер Д. Долг. Первые 5000 лет истории. М: Ad Marginem, 2015.

160

Термин emodity был введен в социологию известной исследовательницей Евой Иллуз (Illouz E. 2019. Emotions as Commodities Capitalism, Consumption and Authenticity. Routledge). Русский перевод понятия еще не устоялся, но во введении к этой книге антрополог Юлия Лернер предлагает переводить его как «эмодукт». К «эмодуктам», согласно Иллуз, относятся товары и услуги, призванные создавать атмосферу и настроение; маркирующие статус отношений и имеющие психологическую составляющую. Цель «эмодуктов» – влиять на личное «я» (self) субъекта с целью его оптимизации. – Прим. авт.

161

Например, см.: Психология любви // Академия практической психологии Игоря Погодина. 2020. 21 августа. URL: https://pogodin.academy/psihologiya-lyubvi/.

162

Об этом подробнее пишет в своих исследованиях блестящий социолог Арли Хохшильд. См., например, ее классическую работу: Hochschild A. R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley: Univ. of California Press, 1983.

163

См. «Личные границы».

164

См.: https://evo-lutio.livejournal.com/874929.html.

165

Bauman Z. Liquid modernity. Cambridge: Polity Press, 2000.

166

См. полный текст песни «Поколение дворников» из альбома «Равноденствие» (1988) группы «Аквариум». URL: https://genius.com/Aquarium-the-generation-of-janitors-and-guards-lyrics.

167

Автор благодарит социолога и политолога Григория Юдина за столь удачную формулировку вопроса, впервые прозвучавшую на презентации книги «Любовь: Сделай сам. Как мы стали менеджерами своих чувств», прошедшей в онлайн-эфире Сахаровского центра 4 февраля 2021 года. https://www.sakharov-center.ru/node/13021. – Прим. авт.

168

Подробнее об этом см.: Fraser N., Gordon L. «Dependency» Demystified: Inscriptions of Power in a Keyword of the Welfare State // Social Politics. 1994. № 1. С. 5.

169

См. «Травма».

170

Сирс У., Сирс М. Ваш малыш от рождения до двух лет. М.: Эксмо, 2014.

171

Петрановская Л. Тайная опора: привязанность в жизни ребенка. М.: ЛитРес, 2015.

172

См. «Выгорание».

173

Под «контейнированием» в этом случае подразумевается прием детских эмоций родителями, то есть взрослые становятся «контейнерами» для переживаний детей.

174

Вяткина Ю. Елена Альшанская: быть на стороне ребенка // Агентство социальной информациию 2019. 31 января. URL: https://www.asi.org.ru/article/2019/01/31/alshanskaya-reforma-detskih-domov/

175

Бобкова А., Пигарева Н., Пронина Е. Гладь, люби, хвали: нескучное руководство по воспитанию собак. М.: Эксмо, 2019.

176

Там же.

177

См.: https://vm.tiktok.com/ZM8YrYBhF/.

178

Там же.

179

Лабковский М. Как научиться быть независимым, самодостаточным и любить себя ни за что // labkovskiy.ru. 2018. 20 октября. URL: https://labkovskiy.ru/publikatsii/kak-nauchitsya-byt-nezavisimym-samodostatochnym-i-lyubit-sebya-ni-za-chto.

180

См. «Инвестировать в отношения».

181

См. «Депрессия».

182

Иванова Т. Теория сохранения ресурсов как объяснительная модель возникновения стресса //Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2013. Т. 10. № 3. С. 119.-135. URL: https://psy-journal.hse.ru/data/2013/10/31/1283226615/.Ivanova_10-03pp119-135.pdf

183

Hobfoll S. Conservation of resources theory: its implication for stress, health, and resilience // The Oxford handbook of stress, health, and coping. / под ред. S. Folkman. N.Y.: Oxford University Press, 2011.

184

Bronfenbrenner U. The Ecology of Human Development: Experiments by Nature and Designe. Cambrige: Harward University Press, 1981.

185

Смит Н. Современные системы психологии. Спб.: ПРАЙМ ЕВРОЗНАК, 2003.

186

APA Guidelines for Psychological Practice with Girls and Women. URL; https://www.apa.org/about/policy/psychological-practice-girls-women.pdf

187

APA Guidelines for Psychological Practice with Boys and Men. URL: https://www.apa.org/about/policy/boys-men-practice-guidelines.pdf

188

Россияне стали вдвое больше обращаться к психологам // Известия. 2020. 9 ноября. URL; https://iz.ru/1084248/2020-11-09/rossiiane-stali-vdvoe-bolshe-obrashchatsia-k-psikhologam

189

См. «Личные границы».

190

Марк Д. Вайзер (англ. Mark D. Weiser, 1952–1999) – компьютерный ученый и технический директор Xerox PARC, в 1980-х предложил концепцию повсеместных компьютеров, согласно которой в будущем почти во все окружающие нас предметы будут встроены вычислительные устройства.

191

Тапать – совершать однократное прикосновение к экрану пальцем.

192

Зумить – увеличивать объект на экране с помощью различных инструментов: пролистываемого колесика или быстрого нажатия пальцем на экран.

193

Пинчить – увеличивать объект на экране, одновременно разводя два пальца в разные стороны.

194

Badoo – социальная сеть и приложение для знакомств.

195

См.: https://www.facebook.com/groups/FemDating/posts/637113476918262/

196

См.: https://www.facebook.com/groups/FemDating/posts/775892256373716/

197

См.: https://www.facebook.com/suvalko/posts/10209106527858573

198

См.: https://www.facebook.com/darya.goryacheva.3/posts/1931671963656854

199

См.: https://www.facebook.com/ilya.znamenskiy/posts/10217361787780024

200

См.: https://telemetr.me/content/nevezhenstvennost

201

См.: https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=10227035415537019&id=1404037116

202

См.: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2463702570378003&id=100002148514472

203

10 правил состоявшейся женщины: рассуждает Михаил Лабковский // Cosmopolitan. 2021. 29 августаю URL: https://www.cosmo.ru/psychology/psychology/10-pravil-sostoyavsheysya-zhenshchiny-rassuzhdaet-mihail-labkovskiy/

204

Reddy W. The navigation of feeling: a framework for the history of emotions. Cambridge, U.K: Cambridge University Press, 2001.

205

Лернер Ю., Збенович К. «Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (на примере передачи «Модный приговор»).

206

«21 грамм» – фильм режиссера Алехандро Гонсалеса Иньярриту (2003). Название и сюжет картины вдохновили эксперименты американского врача и биолога Дункана Макдугалла (1866–1920), пытавшегося установить вес человеческой души. Правда, позже даже он признал, что его результаты можно трактовать по-разному.

207

Козлов Н. Созависимость // psyhologos.ru. URL: https://www.psychologos.ru/articles/view/sozavisimost

208

Шагова Я. Созависимые отношения: Как перестать цепляться за партнера // Wonderzine. 2018. 12 марта. URL: https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/233681-codependency.

209

См.: https://www.facebook.com/asya.kazantseva/posts/3967242410064901

210

См. «Нарциссизм».

211

См. «Абьюз».

212

Треугольник Карпмана (иногда его еще называют «треугольник судьбы») – модель взаимодействия, разработанная психологом Стивеном Карпманом в 1960-е. Она описывает ситуации, в которых все участвующие акторы исполняют три психологические роли: насильник, жертва и спасатель. При этом акторы могут ситуативно меняться ролями – насильник может занять позицию жертвы, а жертва «по ходу пьесы» превратиться в насильника или спасателя. Подробнее см.: Козлов Н. Треугольник Карпмана // Psyhologos.ru. URL: https://www.psychologos.ru/articles/view/treugolnik-karpmana. – Прим. авт.

213

Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М: Ad Marginem, 2020.

214

Fraser N., Gordon L. «Dependency» Demystified: Inscriptions of Power in a Keyword of the Welfare State // Social Politics. 1997. № 1. C. 5.

215

Фицджеральд Ф. С. Последний магнат. Рассказы. Эссе. М.: Правда, 1990.

216

Tan S. Y., Yip A. Hans Selye (1907–1982): Founder of stress theory // Singapore Medical Journal. 2018. № 4(59). С. 170–171. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC5915631/.

217

Bergquist S. H. How stress affects your body // TedEd. URL: https://ed.ted.com/lessons/how-stress-affects-your-body-sharon-horesh-bergquist

218

Ланчарес К. Что такое эустресс и зачем он вам нужен // Vogue. 2020. 3 мая. URL: https://www.vogue.ru/beauty/chto-takoe-eustress-i-zachem-on-vam-nuzhen

219

Пушкина М., Травкина Н. 13 типичных фраз токсичных родителей: что они значит на самом деле и как правильно на них реагировать // Нож. 2020. 6 августа. URL: https://knife.media/shit-toxic-parents-say/

220

Организация по запрещению химического оружия.

221

Василий Розанов цитировал Дмитрия Мережковского, но цитата приписывалась не только ему.

222

См. «Обесценивание».

223

Варфоломеева Е. Психологическая травма оказалась физически опасна для мозга // Профиль. 2021. 23 марта. URL: https://profile.ru/news/society/health/kak-psixologicheskaya-travma-menyaet-mozg-obyasnili-eksperty-799038.

224

Гантер Д. С чем сталкиваются беженки-уйгуры, решившиеся рассказать о пытках и насилии в Китаеи // Русская служба BBC. 2021. 3 апреля. URL: https://www.bbc.com/russian/56605478

225

Лошкарева И. «Психологическая травма»: тест-ДНК выявил настоящего отца актрисы Екатерины Волковой // Комсомольская правда. 2021. 17 марта. URL: https://radiokp.ru/znamenitosti/psikhologicheskaya-travma-test-dnk-vyyavil-nastoyaschego-otca-aktrisy-ekateriny-volkovoy_nid352963_au10665au

226

«Рефлекст «хватать все и запасаться» в любой сложной ситуации»: Гузель Яхина о советском человеке, коллективных травмах и новой книге // Grazia. 2021. 12 марта. URL: https://graziamagazine.ru/lifestyle/refleks-hvatat-vse-i-zapasatsya-v-lyuboy-slozhnoy-situacii-guzel-yahina-o-sovetskom-cheloveke-kollektivnyh-travma h-i-novoy-knige/

227

Кадырова Л. «Для меня совершенно непонятно, почему так мало произведений о голодоморе» // KazanFirst. 2021. 21 марта. URL: https://kazanfirst.ru/interviews/542848

228

Куликова И. Коллективная травма: что мы будем покупать и как экономить после Covid-19 // Forbes. 2020. 23 апреля. URL: https://www.forbes.ru/forbes-woman/398727-kollektivnaya-travma-chto-my-budem-pokupat-i-kak-ekonomit-posle-covid-19

229

Идея «доместикации» (или «одомашнивания») опыта в словах была подробно развита Людвигом Витгенштейном. Будучи обозначенным тем или иным термином, опыт, с одной стороны, получает место в пространстве повседневности, а с другой стороны, становится воспроизводимым. См. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Избранные работы / М.: Территория будущего, 2005.

230

См. «Ресурс».

231

Довлатов С. «Это непереводимое слово – „хамство“» // Собрание сочинений в 4-х т..Т. 4. URL: http://www.sergeidovlatov.com/books/etoneper.html.

232

Подробнее см.: Litvina D., Novkunskaya A., & Temkina A. Multiple Vulnerabilities in Medical Settings: Invisible Suffering of Doctors // Societies. 2020. № 1(10); Temkina, A., Litvina, D., Novkunskaya, A. Emotional styles in Russian maternity hospitals: juggling between khamstvo and smiling // Emotions and Society. 2020. № 1(3), С. 95–113; Novkunskaya A., Litvina D., Temkina A. Khamstvo (USSR, Russia) //Global Informality Project. URL: https://www.in-formality.com/wiki/index.php?title=Khamstvo_(USSR,_Russia); Temkina A., Novkunskaya A., Litvina D. Pregnancy and Birth in Russia: The Struggle for «Good Care». Abingdon, Oxon: Routledge, 2022.

233

Все говорят про харрасмент, а я не понимаю, что это. Помогите! За шутку можно подать в суд? При чем тут сексуальное насилие? Одного обвинения достататочно, чтобы уволить? // Meduza. 2017. 15 ноября. URL: https://meduza.io/feature/2017/11/15/vse-govoryat-pro-harassment-a-ya-ne-ponimayu-chto-eto-pomogite. Данное СМИ признано иностранным агентом

234

Единица речи, образуемая группой слов в составе предложения, объединенных в смысловом и ритмомелодическом отношениях.

235

Подрабинек А. Карательная медицина. Нью-Йорк: Хроника, 1979; Антоновская А.С. Использование методов карательной психиатрии по отношению к диссидентам в СССР в 1960 – 1980-е гг. // Аллея науки. 2017. № 8. Т.; Пластинина М.А. Социальный последствия периода «карательной психиатрии» // Молодежь третьего тысячелетия: сб. науч. статей. Омск: ОГУ им. Ф.М. Достоевского, 2016; Карательная психиатрия в России. М., 2004.

236

Иосиф Бродский о своих судебно-психиатрических экспертизах // Независимый психиатрический журнал. 2005. Вып. 4.

237

Например, в деле против шамана Габышева: Крайний А. Карательная психиатрия пытается извести шамана дядю Сашу на корню // KM.RU. 2020. 29 июня. URL: https://www.km.ru/v-rossii/2020/06/29/pravookhranitelnye-organy-v-rossii/874998-karatelnaya-psikhiatriya-pytaetsya-izv

238

Козловский В. Арго русской гомосексуальной субкультуры. Нью-Йорк. Valery Chalidze Publications, 1986.

239

Библиографию сотен работ по этой теме только с 1990–1999 гг. см. в моей книге: Гусейнов Г. Ч. Д.С.П. Материалы к русскому словарю общественно-политического языка ХХ века. М.: Три квадрата, 2003. С. 954–963.

240

Кто бы мог подумать, словарик этот по-прежнему висит себе на сайте: http://x.lenta.ru/abc/. – Прим. авт.

241

Большими «эмоциональными поворотами» были рождение авторской лирической поэзии в Древней Греции и во всех последующих культурах, превращение кинематографа в универсальный словарь представления эмоций. В условиях распространения соцсетей под «эмоциональным поворотом» понимают повышенное внимание массмедиа, репрессивных органов государства и самих пользователей к описанию своих и чужих задетых чувств, но и выраженную потребность общества ценить эмоциональную атмосферу как часть окружающей среды. См. подробнее: Winko S., Gefühle K. Zu einer Poetik der Emotionen in lyrischen und poetologischen Texten um 1900. Berlin 2003; Brütsch M., Hediger V., von Keitz U. и др. Kinogefühle. Emotionalität und Film, Marburg, 2005.

242

Лернер Ю., Збенович К. Нутро на публику: публичный разговор о личном в постсоветской медиакультуре (на примере передачи «Модный приговор»).

Content

Сложные чувства. Разговорник новой реальности: от абьюза до токсичности

София Слоним Фейсбук, 9 августа 2021

От редактора

Предисловие Новояз чувств: эмоционализация культуры в переводе Юлия Лернер, антрополог, преподаватель Университета имени Бен-Гуриона в Израиле

Абьюз Оксана Мороз, культуролог

Выгорание Илья Будрайтскис, политический теоретик, преподаватель Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинки)

Когда начинается выгорание

Общество виновных

Газлайтинг Ольга Страховская, журналистка, шеф-редактор The Blueprint

Депрессия Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик

Инвестировать в отношения Кристен Годси, этнограф, профессор Пенсильванского университета Перевод Анны Шур

Краш Оксана Мороз, культуролог

Личностный рост Наталья Савельева, социолог, публицист

1

2

3

Личные границы Из психотерапии в повседневный язык Марина Травкова, психолог, преподаватель магистратуры НИУ ВШЭ

Любовь Владислав Земенков, культуролог, преподаватель Свободного университета

Нарциссизм Юлия Пирумова, психолог, гештальт-терапевт, автор книг

Никто никому ничего не должен Григорий Юдин, философ, социолог

Ничего не чувствую Наталья Савельева, социолог, публицист

1

2

3

4

Обесценивание Оксана Мороз, культуролог

Отношения Полина Аронсон, социолог, публицист

Привязанность Жанна Чернова, социолог Лариса Шпаковская, социолог

Ресурс Елизавета Великодворская, кризисный психолог, схематерапевт

Свайпать Ольга Соловьева, исследовательница коммуникации и технологий

Созависимость Полина Аронсон, социолог

Стресс Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик

Токсичность Юрий Сапрыкин, журналист, культуролог

Травма Елена Миськова, социокультурный антрополог, психолог

Хамство Анна Темкина, социолог

Харассмент Жюли Реше, философ и негативный психоаналитик Дуэйн Руссель, социолог-теоретик и практикующий психоаналитик

Послесловие Гасан Гусейнов, филолог

Об авторах

Примечания