Рэйнор Винн

Дикая тишина

Посвящается единомышленникам, благодаря которым эта книга появилась на свет

Raynor Winn

Wild Silence

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Text Copyright © Raynor Winn 2019

Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London.

© Автономова Н. В., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Часть первая

Всегда земля

The shell must break before the bird can fly.

The Promise of May, Alfred, Lord Tennyson

Чтобы птица смогла полететь,

должна расколоться скорлупа.

Альфред Теннисон, Обещание весны

I can hear the voice, but I don’t know what it’s saying.

Somewhere deep in my brain,

a noise between the rush of blood and electrical

charges, a sound, or is it

a feeling?

It’s dark and low, a voice like a hum of words

rising from a hundred throats,

or the beat of a drum in tune to feet on hard earth,

or one bird call

long and low at dusk as the light dips below

a ridgeline

and the land becomes blue.

Я слышу голос, но не разбираю, что он говорит.

Где-то в самой глубине мозга

шум – что-то среднее между пульсацией крови

и электрическим разрядом, звук это или

чувство?

Глухой и низкий голос, подобный гудению слов,

поднимается из сотен глоток,

или стук барабана в такт шагам по твердой земле,

или птичий крик,

протяжный и тихий, раздается в сумерках, когда

свет уходит за кромку скал,

и суша становится синей.

1. Ушла в землю

Вообще-то перед рассветом первого января нового года я должна была спать в своей кровати, как все нормальные люди, а не стоять на промерзших камнях на вершине скалы. Но, открыв глаза в темноте зимней ночи, я ощутила все ту же тревогу, которая уже много месяцев не давала мне спать, услышала тот же шепот в ушах, и мне пришлось встать и пойти…

…по глухим узким улочкам Полруана, где в домах были задернуты шторы и царил покой. Веселые толпы, фейерверки и шум исчезли. Вернулась темная тишина, ее нарушали лишь лужицы света от фонарей и ощущение, что где-то рядом движется река, широкая и глубокая здесь, в устье, увлекаемая вглубь материка силой прилива, мерцающая тысячей отраженных огней. На причале стояла всего одна лодка, якорная цепь натянута до предела, корма ритмично покачивается в стремительном течении, как рыбий хвост. Я миновала последний дом и вышла на открытое поле. Мне даже не нужен был фонарь. Я так хорошо изучила этот маршрут, что ноги сами привели меня к узкой полоске вытоптанной земли, которая петляла между камнями и кустами дрока вверх по грубо вытесанным в породе ступеням, направляясь туда, где суша обрывается в море и разбивается о густую черноту утесов далеко внизу. Дальше, мимо скрюченного боярышника, согнутого ветром по форме берега. Вверх по растрескавшемуся грунту, почти не видя собственных ног, через калитку туда, где заканчивается подъем и начинается ветер. Береговой линии не было видно, но я знала, что она передо мной. Чувствуя, как она убегает сразу в обе стороны, я широко раскинула руки и слилась с невидимой, выщербленной, такой знакомой линией, мое дыхание превратилось в ветер – и я вместе с ним.

Сойдя с тропы, я прошла через поле к небольшой каменистой полянке, окруженной стеной дрока; овцы, прячась от непогоды, вытоптали здесь всю траву. Подходящее место, чтобы остановиться и присесть. Мое беспокойство начало утихать, и я расслабилась, поддавшись усталости. Темнота была плотной и непроницаемой, но ветер свистел в ветвях дрока у меня над головой, принося с собой кисловатый аромат игольчатых листьев, а море гулко и тяжело обрушивалось на скалы внизу, и его удары отдавались в земле ритмичной вибрацией. Я свернулась калачиком, натянула поверх шапки капюшон, засунула руки в перчатках под мышки, и мысли наконец покинули мою голову и растворились в свежем черном воздухе. Голоса в голове утихли, наступила тишина. Я больше не могла думать – только чувствовать, и сдалась власти сна – глубокого короткого забытья.

Забрезжил первый бледный свет, и я вернулась в свое ноющее, затекшее тело, но с места не сдвинулась, а продолжила лежать, сжавшись в комок и пытаясь сохранить последние остатки тепла. Сквозь серость у меня над головой скользнула темная тень, ее мощный хвост и широкие длинные крылья лишь чуть качнулись под напором ветра, когда она нырнула за край утеса и исчезла из виду. Я впилась глазами в светлеющее небо, дожидаясь возвращения птицы, смотрела не мигая, чтобы не пропустить его. Голова у меня заболела от усердия, а внимание скользнуло к горизонту, над которым на мгновение проступила тончайшая полоска золотого света, и тут же завеса монотонного дождя далеко в море заслонила от меня это сияющее чудо. Тогда птица бесшумно появилась вновь, безо всяких усилий взмыла в небо и зависла над кустами, покрывавшими мыс. Видимо, искала, чем бы позавтракать. Ее темная спинка и крылья с черными кончиками почти сливались с низким небом; только белая полоска над хвостом выдавала в ней луня.

Я выпрямилась, морщась от тупой боли в суставах, и выползла из дрока как раз вовремя, чтобы увидеть барсука, который сошел с береговой тропы и пробирался по полю к ближайшим зарослям. Его коротенькие толстые лапки быстро семенили по клочкам травы. Рассвет застал его, по-зимнему заторможенного, врасплох; ему давно пора было спать. Голод выгнал его в холодную ночь, но теперь ему нужно было вернуться в нору, глубоко под землю, где безопасно и тепло. У широкого входа в свой туннель он на секунду задержался, огляделся и потянул носом воздух. Затем исчез, ускользнул в невидимый безопасный мирок. Ушел в землю.

В тусклом сереющем свете я выбралась на край скалы и села, свесив ноги. На краю суши и у начала моря. В пространстве между мирами, во времени между годами, в жизни между жизнями. Я потеряна, но здесь, хотя бы на секунду, могу найти себя.

Назад через деревню, где все еще было совершенно тихо. В Фоуи, на другом берегу реки, светилось несколько окошек. Люди сонно варили кофе, прибавляли отопления и возвращались в свои постели. Я прошла по узким, как тропа, улицам к нависающей громаде церкви, толкнула железную калитку и пробралась по мощеному проходу между стеной и скалой. Вошла в узенькую квартирку с обратной стороны здания. Холод пронизывал меня до костей, у меня все болело. Но казалось, что ко мне наконец-то пришло понимание, которое ускользало с того самого дня, когда мы только оказались в этой церкви, впервые прошли через эту дверь. С того дня, когда опустили рюкзаки на голый пол, пройдя тысячу четырнадцать километров пешком, расшнуровали грязные ботинки и попытались заново научиться жить под крышей. Показалось, что я наконец поняла, почему никак не успокоюсь, почему тревожусь и не могу спать. Я заварила чай и отнесла его на второй этаж Моту – человеку, который был моим мужем, любовником и другом вот уже тридцать с лишним лет.

Он лежал, растянувшись на матрасе; дневной свет, который все больше просачивался в спальню через витражные окна, не разбудил его. Его вообще трудно было разбудить; он мог проспать двенадцать часов кряду и все равно не чувствовать себя отдохнувшим. Но я растолкала Мота, и его день начался, как всегда, с чая и двух печенек.

– Мот, просыпайся, мне нужно кое-что сделать.

– Что? Что происходит – почему ты в одежде?

– Мне не спалось.

– Опять?

– Да, и я ужасно устала, но мне нужно кое-что сделать.

Когда я оттащила матрас к стене, туда, где в коробках хранилась наша одежда, на покрытом линолеумом полу освободилось большое пространство. Мы вынули из рюкзака, стоявшего в углу, зеленый чехол, расстегнули его и вытрясли оттуда знакомый нейлоновый сверток. Разворачивая палатку, я окунулась в запах сырости и песка, ветра, дождя и свежего, полного озона и чаячьих криков воздуха. Я оказалась на природе, на земле всех оттенков – рыжего, черного и коричневого, во влажных, поросших мхом лесах и глубоких, скрытых от глаз лощинах.

– Ты поступай, как хочешь, но я, пожалуй, останусь на матрасе. Вообще говоря, я уже снова привык к удобствам цивилизации.

– Хорошо, а я попробую так. Больше не могу не спать.

Я собрала скрепленные изолентой стойки палатки, с нетерпением глядя, как зеленый купол принимает нужную форму. Забравшись в пропахшую сыростью полутьму, я почувствовала прилив радости. Мот пошел налить себе еще чаю, а я затащила в палатку старые, потертые надувные матрасы и спальники и взяла с кровати подушку. Я вернулась. Это то, что мне нужно. Я зарылась лицом в подушку, мир уплыл вдаль, и я с облегчением погрузилась в глубокий сон. Ушла в землю.

2. Невидимая

Когда заканчиваются рождественские каникулы и студенты неохотно возвращаются в аудитории, мало кому из них уже за пятьдесят и мало кто забывает новое, едва успев его усвоить. Мы стояли на кухне церкви и сверялись со списком перед тем, как отправить Мота в университет. Телефон, кошелек, очки – есть; ключи от фургона – есть; тетрадка со списком дел на сегодня – есть.

– Ну, до вечера.

– До скорого.

И он исчез, хотя какое-то время мне еще было слышно, как он неровным шагом идет по дорожке вдоль церкви навстречу тусклому свету зимнего утра. Закрыв дверь, я вернулась в нашу длинную узкую квартиру, похожую на кишку. Присев к столу с чашкой чая, я задумалась о предстоящем дне. Я дожидалась, пока хлеб выскочит из тостера, и разглядывала книжную полку, ища повод оттянуть тот момент, когда мне придется открыть ноутбук и снова погрузиться в унизительный поиск работодателя, которому нужна сотрудница за пятьдесят без особой квалификации и опыта работы. На маленькой полке стоял случайный набор книг, вынутых из картонной коробки. Несколько разрозненных, наспех уложенных томов. Каждый раз, глядя на эти книги, я моментально возвращалась в последние минуты перед тем, как мы вышли за дверь нашего дома, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Выселенные из дома своей мечты, где мы прожили столько лет, где сдавали флигель отдыхающим, где держали овец и сажали овощи, где растили своих детей, – из дома, который двадцать лет был нашим миром. Был, пока денежный спор со старым другом не привел нас в суд, по итогам которого дом забрали за долги, а нам выдали извещение о выселении. Эти несколько книг, собранные перед тем, как мы закрыли дверь и навеки оставили за ней свою прежнюю жизнь, помнили звук, с которым судебные приставы колотили в дверь, помнили, как страшно было не знать, появится ли у нас когда-нибудь снова крыша над головой, помнили нашу бесконечную тоску. Но если бы я знала, что это окажутся единственные книги, которые мы возьмем с собой в новую жизнь, то, наверное, выбирала бы их повнимательнее. Я вела пальцем по корешкам, разыскивая хоть какую-то возможность мысленно унестись из нашей квартиры, из этой церкви. «Определитель грибов» – возможно, но все же не в январе; «Аутсайдер II»[1] – точно нет; «Прогулка длиной пятьсот миль» – книга, которая подтолкнула нас к самому неожиданному приключению нашей жизни. Нет, помочь мне могла только одна книга. «Юго-западная береговая тропа: от Майнхеда до мыса Саут-Хейвен», замечательный путеводитель Пэдди Диллона по всем шестистам тридцати милям, или тысяче ста четырнадцати километрам, береговой тропы. Книга, которая привела нас в Полруан. Друг в кармане, который отправился с нами, когда мы решили не поддаваться хаосу бездомности, а надеть на плечи рюкзаки и пройти весь описанный Пэдди пешеходный маршрут, ночуя «дикарями» на пляжах и скалах, без дома и без копейки денег.

Пластиковая обложка на маленьком коричневом томике уцелела, сверху он был стянут черной резинкой для волос. Когда я сняла ее, задубевшие страницы вздулись волнами, напомнив мне песчаный берег во время отлива. Между страницами, кое-где слипшимися от дождевой воды, хранились открытки, перышки, травинки, клочки бумаги и цветы. Воспоминания о тропе, которая обрушивается с вершин скал до уровня моря и поднимается обратно – и так раз за разом, пока эти дикие американские горки не обойдут все побережье Юго-Западной Англии, а путешественник не продвинется в гору столько же, сколько прошел бы за четыре подъема на Эверест.

Я мазала тост маслом и ждала телефонного звонка. Звонка от Мота о том, что он прибыл в университет, а не сидит в кафе в Труро и не гуляет по пляжу на заливе Уотергейт, потому что поехал в университет, но забыл, куда направлялся, и убедил себя, что ему нужно было попасть совсем в другое место. Я перебирала страницы книжки, не решаясь заглянуть в нее. Внутри были залитые солнцем, обласканные ветром воспоминания о месяцах, проведенных на вершинах скал в разную погоду. Но там также скрывались мрачные воспоминания об ужасной, полной боли и тоски неделе, которая подтолкнула нас пуститься в этот путь. Мы тогда были совсем другими людьми, отчаявшимися, нервными, испуганными, и за те жалкие дни, которые нам оставалось провести дома, тщетно пытались затолкать в коробки двадцать лет прежней жизни. Мы думали, что потеря жилья – это худшее, что может с нами приключиться. Однако в ту же неделю самый обычный поход к врачу показал, что мы ошибались. В нашей жизни и так наступила темная полоса, а тут врач-консультант, небрежно присев на краешек стола, выключил последний источник света.

Я закрыла путеводитель. Хочу ли я вернуться в ту неделю, заново пережить этот ужас? Но уже поздно. Никуда не деться от воспоминаний о том, как Мот застыл со мной рядом, услышав, что у него дегенеративное заболевание нервной системы, от которого нет ни лекарства, ни лечения. Никуда не деться от страха, который возвращался каждый раз, как я вспоминала, что Мотовы боли в плече, онемение в левой половине тела и туман в голове – это не признаки старости, а симптомы кортикобазальной дегенерации, КБД, неостановимого заболевания, которое очень скоро дойдет до своего логического завершения. Когда врач описал нам, как тело Мота забудет, как глотать, и пневмония заставит его захлебнуться собственной слюной, мы поняли: нас ожидало кое-что похуже потери дома.

Я снова поставила чайник. Мот уже должен был доехать – почему он не звонит? Я переворачивала страницы, осторожно разнимая слипшуюся сухую бумагу, и описания тропы бросались в глаза, вызывая вспышки воспоминаний. «Плавно уходит вглубь полуострова и вверх по холму». Я рассмеялась, вспомнив, как мы в самом начале пути перечитывали эту строчку, глядя на крутую тропу, зигзагом уходящую вверх по практически вертикальной скале. Когда страницы наконец начали отделяться друг от друга, на полях обнаружились заметки Мота, и я увидела перед собой его лицо: как он смотрит на меня при свете фонарика темным вечером, когда последний луч солнца уже исчез за горизонтом и зеленый купол палатки укрыл нас двумя слоями отсыревшего нейлона. Все тот же дикий, неукротимый мужчина, которого я любила всю свою взрослую жизнь, сидел на спальнике, а я лежала, борясь со сном, но продолжая смотреть, как он пишет. Он улыбался, царапая на полях путеводителя похожие на паучков слова, описывая дни, которые мы только что провели на скалах и пляжах, в палатке на каменистых выступах и мысах. «Ночевали на утесе Лески, скорее в море, чем на берегу моря». «Так хочется есть, что я съел печеньку Рэй, кажется, она не заметила». «Открыл палатку и обнаружил, что мы всего в метре от края скалы». «Ежевика». «Море – как сироп, я сам превратился в море». «Держал Рэй за руку на краю света». «Сегодня я гулял с черепахой».

Глядя на выцветшие карандашные заметки, я снова была с Мотом под солнцем и дождем и смотрела, как он шагает по тропе впереди меня, подгоняемый ветром в новый мир. Мир университета и церкви, где прямо перед крыльцом проходила береговая тропа, а я каждый день ждала его дома. Но он все не звонил – где же он?

Листки разлеплялись медленно, я дошла до страницы сто сорок: бухта Портерас. «Дельфины и прилив». «Я бежал, держа палатку над головой». «Неужели это правда?» Волшебный момент, когда мы поняли: Мот опроверг слова врача о том, что кортикобазальная дегенерация неизлечима и ему никогда не станет лучше. Ночь, когда мы метались по пляжу при свете луны, убегая от прилива, держа над головой полностью собранную палатку, и учились вновь надеяться на лучшее. После похода, перед началом занятий в университете, мы встретились с врачом. Моту стало намного лучше, рассказали мы, ему удалось сделать то, что все авторитеты по его болезни считали невозможным. Однако врач не впечатлился.

– Можете учиться, если хотите, но будьте готовы все бросить: до конца вы не доучитесь.

Мы не поверили ему, не захотели поверить. Однако время шло, Моту приходилось все больше времени проводить за учебниками, и те здоровье и свобода движений, которые он вновь обрел было в походе, стали его покидать. В тихом холоде зимы к нему вернулись боли и скованность суставов, его движения вновь замедлились. Теперь всякий день начинался с борьбы за то, чтобы выпрямиться и встать, и с каждым неверным утренним шагом нас охватывало неумолимое чувство безысходности. Мы были вынуждены принять то, что сказал врач: скорее всего, Мот не сможет доучиться до конца. И уж точно он не доучится до конца, если так и будет прогуливать занятия; может быть, мне стоит самой отвозить его в университет, а потом забирать? Но нет, ведь тогда траты на бензин вырастут вдвое, а студенческого займа и так едва хватает, чтобы сводить концы с концами. Лучше я заведу какое-нибудь устройство, чтобы следить, где он находится. Я закрыла книгу, и мысль о том, что однажды Мот не сможет вспомнить наш поход, переполнила меня печалью. Настанет день, когда болезнь зайдет так далеко, что тот волшебный опыт, который мы пережили вместе на дикой природе, будет потерян для Мота навсегда, и я останусь наедине с воспоминаниями. День, когда путеводитель останется единственным свидетельством того, что мы вообще отправились в поход.

Да где же он, черт возьми?

///////

Было позднее утро, когда я включила свет; солнце уже миновало точку, в которой ненадолго попадало в окно, и в квартире стало темнеть. Я допила чай и просто сидела за столом, глядя на улицу из высокого церковного окна, выходившего на стену соседского сада. Стена была двухметровой высоты и наполовину закрывала вид, но над ней виднелись какие-то кусты и магнолия в саду. Из зарослей плюща вывалилась крупная коричневая крыса и засеменила по стене, затем остановилась, уставилась на меня круглыми глазами, развернулась и побежала обратно. Я открыла дверь, чтобы посмотреть, куда она направилась. Крыса уже исчезла в сплошной завесе плюща, покрывавшей скалу в каких-то полутора метрах от двери, но листья колыхались, выдавая ее перемещения. Стоя в темном сыром зеленом коридоре между стеной церкви и скалой, я следила за тем, как невидимый зверек, шурша листьями, пробирается вверх. Там, между кустами буддлеи и крышей церкви, виднелась тонкая голубая полоска неба – мир, где светило солнце, где дул ветер, и мне очень нужно было туда попасть. Замкнутое пространство вдруг начало давить на меня со всех сторон, и я поняла, что пора выбраться на воздух.

Схватив куртку и телефон, я выбежала на улицу, чтобы дойти по ней до открытых скал, как делала каждый день с момента нашего переезда в церковь. Узкая улочка, по которой едва могла проехать одна машина, была полна людей. Они шли, громко разговаривая и размахивая руками. Я пошла было с ними рядом, но внезапно меня охватило острое чувство паники, и я вжалась в стену сада, пережидая, пока толпа схлынет. Что происходит? Я не могла понять, отчего у меня стучит в висках и горят щеки. Приливы со мной уже случались, и это был не прилив, но что тогда? Возможно, я заболела? Люди все шли мимо, шумные и деловитые.

– Добрый день! Прекрасная погода.

Мне удалось только выдавить в ответ еле слышное «добрый». Не зная, что делать, куда бежать, я развернулась и помчалась обратно в церковь, захлопнула за собой железную калитку и укрылась в коридоре. Я лежала на полу, пытаясь унять колотящееся сердце, мысли скакали в голове, как бешеные. Постепенно шум в голове успокоился, и я поняла, что за тот год, что мы прожили в церкви, я практически не общалась ни с кем, кроме Мота и наших двоих детей, когда те звонили или приезжали в гости. Выходя на улицу одна, я старалась ни с кем не разговаривать; если же мы были вместе с Мотом, то он болтал за нас обоих.

Пыталась ли я хоть с кем-нибудь поговорить с тех пор, как мы здесь поселились? В магазине я могла бы поболтать с продавщицей, она часто спрашивала, помогая мне складывать покупки: «Вы к нам насовсем переехали? Я вас все время вижу. А откуда вы переехали – похоже, из Корнуолла?» Она заговаривала со мной много раз, но я всегда уходила от ответа, просто бормотала ей «спасибо», хватала сумку и убегала. Иногда прохожие останавливались, чтобы через ограду полюбоваться фасадом высокой, внушительной церкви, и задавали мне вопросы о ее истории. Я отвечала, что ничего не знаю, но могу позвать Мота, который знает. После этого удирала за церковь и уже не показывалась оттуда. Выходя за дверь, я всегда находилась в состоянии повышенной тревожности, болезненного осознания всего вокруг. Когда мы шли по тропе с рюкзаками на спинах, никаких проблем с общением у меня не возникало, так почему же теперь, в деревне, мне так важно оставаться невидимой? С трудом обретенные на тропе песчинки веры в себя пропали, растворились, исчезли в наползающем с моря тумане. Рассердившись на себя, я села. Это просто смешно – столько времени избегать общения с людьми. Я слишком долго потакала своей слабости.

Я нашла ноутбук и включила недавно найденный канал с уроками медитации. Сидевший со скрещенными ногами на полу гуру мягко обратился ко мне: «Сделайте вдох и следите за выдохом, сосредоточьтесь на дыхании. Отпустите все свои мысли и следите за дыханием».

Я следила за дыханием. Это у меня получалось превосходно, будто я специально для этого родилась. Но даже во время медитации в мою голову то и дело прокрадывался настырный звук. Голос из какой-то скрытой, сломленной, подавленной части меня самой, который отказывался молчать. Глубокий требовательный звук, похожий на вопрос.

Зазвонил телефон. Ну наконец-то!

– Где ты? Только не говори, что ты в Сент-Айвсе! – В прошлый раз он забыл, куда едет, и позвонил мне из кафе в городке на северном побережье, в часе езды от университета. Может быть, на этот раз он направился на запад.

– Нет, не сегодня. На парковке я встретил одну студентку, и она наконец набралась смелости спросить, что я делаю в Корнуолле и в университете. – Моту было нелегко учиться в одной группе с двадцатилетними; они как будто жили в совершенно другом мире.

– Поверить не могу, что тебя только сейчас об этом спросили. И что ты ей сказал?

– То же самое, что мы обычно говорили на тропе: что мы продали свой дом и я пошел учиться, чтобы заняться преподаванием.

– Даже и не соврал, так, полуправду сказал. Но теперь она расскажет всем остальным. Сможешь поддерживать эту версию?

– Во всяком случае, мне не придется объяснять, как мы потеряли дом и стали бездомными, – так проще, – но зато теперь меня все будут считать богатым чудаком в приступе экзистенциального кризиса.

– И будут не так уж неправы.

Узнав, что Мот благополучно добрался, куда нужно, я с облегчением опустилась на стул. Если бы только я справлялась с переменой в нашей жизни так же хорошо, как он! Он просто оставался собой – общительным, открытым, компанейским Мотом, – хотя и не всегда понимал, где находится. Запутанные нити наших жизней потихонечку начинали выпрямляться, но что-то грызло меня изнутри, мешая обрести покой. Не только болезнь Мота, но и что-то еще, что-то в глубине темной путаницы моих собственных мыслей. Среди ночи, когда я открывала дверь и искала взглядом небо, но не находила ничего, кроме тонкой серой полоски между церковью и скалой, когда выходила на улицу, полную народу, и мне негде было спрятаться ото всех. Тогда я шла по тропе на скалы и стояла там, подставив лицо ветру, ощущая силу природы – нечто реальное. И все это время голос в моей голове понемногу креп, как ветер, несущий с моря бурю. Или это был голос моей матери, говоривший «я же тебя предупреждала»? Трудно определить.

///////

Постелив себе в палатке в первый день нового года, я решила, что с бессонницей покончено: я просто соскучилась по своей палатке, но теперь-то все будет хорошо. Я высплюсь, окрепну, возьму себя в руки и уж тогда-то сосредоточусь на строительстве нашей новой жизни в деревне и на том, чтобы Мот больше не терялся. Я свернулась калачиком под зеленым куполом в углу спальни, вдали от людей и от мира, не подозревая, что через несколько дней окажусь на другом конце страны, за тридевять земель и от моря, и от палатки.

3. Hireth[2]

Смерть разгуливала по больнице, но у ее койки не задержалась. Смерть лишь мельком взглянула на нее, сидевшую очень прямо, – волосы аккуратно причесаны, новая синяя кофта застегнута на все пуговки. Нет, ее час еще не пришел, не сегодня, не в воскресенье. Сегодня воспаление легких немного утихло, я сидела у изголовья ее кровати, и мы вместе листали глянцевый журнал. Всего через несколько дней после начала нового семестра у Мота мне позвонили. Это был тот самый звонок из больницы, о котором ты знаешь, что когда-нибудь он раздастся, но никогда не можешь предугадать. Маму забрали в больницу с воспалением легких. Врачи считали, что у нее начинается сепсис и мне нужно срочно приехать. И вот три дня спустя ей стало настолько лучше, что ее хотели даже отпустить домой.

– Может, завтра ты принесешь лак для ногтей и сделаешь мне гламурный маникюр, как у девушек из журнала? Будет нам хоть какое-то занятие, а то мне становится скучно.

///////

После затхлого больничного воздуха я с облегчением вышла в холодную темноту позднего январского вечера. Захлопнула дверь фургона, завела мотор и поехала в мамин крошечный домик. Я ехала по сельским улочкам, таким знакомым, что и с выключенными фарами без труда добралась бы, куда ехала – в тепло ее кухни, полной привычных ей вещей. В мамин дом, но не в дом моего детства. Дом, где я выросла, сформировалась и стала собой, стоял неподалеку, на дне долины, невидимый в черной тишине неосвещенной сельской местности. Я чувствовала его присутствие совсем рядом. Завтра поеду в больницу попозже, может быть, днем. А перед этим прогуляюсь по знакомым полям, там, где когда-то оставляла свои еще маленькие следы.

///////

Выйдя в зимнее утро, я остановилась на теплом и уютном открытом крылечке коттеджа, дотянулась до карниза и положила туда ключ, очень осторожно, чтобы не потревожить старое и пыльное ласточкино гнездо. Птицы выбрали прекрасное место, первое утреннее солнце рано прогоняло отсюда ночной холод. Они вернутся весной и начнут конопатить свежей грязью трещинки в своем старом доме, удивленно ныряя в сторону каждый раз, как будет открываться дверь. Я прошла по саду мимо росистой травы и голых стеблей роз к тропинке, которая спускалась в туманную лощину. Видимость была плохая, но я слышала на озере крики диких гусей, канадских казарок. Впрочем, даже не видя их, я знала, что там происходит. Первые весенние перелетные птицы нарушили налаженную жизнь гусей, которые решили остаться и зимовать дома. Еще не пришло время строить гнезда, так что сейчас гости и хозяева просто препирались за еду и территорию.

Миновав озеро, я еще некоторое время слышала их крики сквозь туман, а потом меня обступили мои корни, мое детство, истоки всего, чем я стала, местность настолько знакомая, что я могла бы нарисовать ее даже с закрытыми глазами. Ферма подождет; сначала пройдусь по полям и посмотрю на нее издали, потяну время, впитаю впечатления.

Я прошла лесопилку, где многие поколения деревенских жителей пилили древесину на дома и заборы. Здесь когда-то лежали стволы громадных дубов, вязов и буков, моим детским глазам они казались необъятными, высокими до неба. Теперь и след их простыл. Древесина попилена, пилы увезли, вместо запыленных окошек вставлены двойные стеклопакеты, у двери растут розы. Я вышла из тишины буковой рощицы, росшей на холмике над рядом коттеджей, и направилась в сторону горы, глядя, как в желтом утреннем свете начинает рассеиваться туман. С возвышения мне были видны домики, где когда-то жили наемные работники, обслуживавшие поместье. Плотник-шотландец с женой занимали дом покрупнее, с большим садом и огородом, чтобы кормить своих пятерых детей; посередине жили водопроводчик с женой, которую никто никогда не видел; а в последнем обитал садовник. Пока я поднималась в горку, от домиков отъехала первая машина: кто-то направлялся на работу в город из своего современного коттеджа со всеми удобствами в сельской местности. На самом деле поросший травой склон был вовсе не горой, а полем на откосе крутого холма, но так уж мы его называли. Я знала, что отсюда, отвернувшись от увенчанной деревьями вершины холма, увижу свой дом. И действительно, он лежал в долине, порозовевший в утренних лучах солнца. Любому другому человеку он показался бы просто каменным сельским домом, но я видела его во всех подробностях. Створчатые окна главного фасада, крошащиеся кирпичи, шиферную крышу, а за ними невидимый выступ – дом был построен в форме буквы «Т». Я почти слышала его присутствие.

Я пошла дальше через «Высокое поле», самое большое на ферме, где всегда выращивали овощи. Не одно лето я провела здесь, шагая за механической картофелекопалкой, которая методично прочесывала вздувшиеся ряды, раскидывая молодые клубни в мягкой кожице по влажной земле. Я шла согнувшись, собирая картошку в ведерко, ведерки потом высыпались в мешки, мешки складывались на телеги, с телег они попадали в сараи, из сараев – в грузовики, из грузовиков – в магазины и кафе. Здесь же я проводила и зимы, сырые и морозные, срезая садовым ножом ботву с репы и бросая в маленькую деревянную тележку, чтобы потом отвезти ее назад на ферму и сбросить в измельчитель, на корм быкам. Пока мои одноклассники играли со своими игрушками или на детской площадке, я была здесь. На солнце и ветру, руки по локоть в грязи, наедине со своими мыслями. В те редкие случаи, когда я все же проводила время с другими детьми, я чувствовала себя чужой. Позже, уже подростком, я хотела быть такой же, как мои школьные подружки, увлекаться одеждой и косметикой. Но как ни старалась, у меня всегда было чувство, что одной ногой я стою на танцполе, а другой увязла в грязи.

Спустившись с холма, я прошла через высокий лиственный лес, где весной вырастал ковер из голубых пролесок, а летом качались смолка и лесной купырь. Много дней я провела на опушке этого леса. В десять лет я должна была, наверное, играть с друзьями, но вместо этого сидела в одиночестве на границе леса и поля и смотрела, как в траве скачут кролики. Сотни диких бурых существ паслись в полях, уничтожая озимые не хуже саранчи. Я любила стоять у изгороди, почти полностью скрываясь в ее тени, и дожидаться, пока на холм наползет коричневое облачко, а потом выскакивать из укрытия, изо всех сил хлопая в ладоши, и смотреть, как кролики резко поднимают головы от еды, а потом стремглав бросаются к своим норкам, словно грязная вода, утекающая в раковину. Когда я подросла, то перестала хлопать в ладоши и часами просто наблюдала за иерархическим устройством коричневого кроличьего мира. Старшие животные выбирались далеко в поле, молодняк оставался поближе к укрытию, а часовые несли караул: они не опускались к земле, чтобы поесть, а стояли на задних лапках, присматриваясь, прислушиваясь и, если что, подавали сигнал об опасности. Как только они начинали с глухим стуком барабанить мощными задними лапами по земле, вся стая бросала еду, мчалась к отверстиям в склоне холма и исчезала в них.

Дойдя до домика егеря на опушке леса, я всмотрелась в поле, но увидела только зелень. Я остановилась и похлопала в ладоши в ожидании бурых теней. Ничто не шелохнулось: поле будто застыло в холодном, влажном зимнем воздухе. Здесь, в вольерах, окруженных высокой железной оградой, егерь когда-то держал гончих для лисьей охоты. Они громко лаяли каждый раз, когда кто-то проходил мимо, и звук отдавался по всей долине. Это были крепкие, сильные, мускулистые собаки, и егерь ходил среди них совершенно спокойно, они лизали ему руки, как домашние любимцы, а вовсе не как безжалостные убийцы. Мне приходилось видеть, как они разрывают лису на части, и мне даже не нужно было запрещать подходить к ним; ни за какие коврижки я бы к ним не приблизилась.

Домик егеря стоял в дальнем углу «парка», поля, где держали овец в период ягнения. За домом поле шло вниз, и как раз сюда, в уголок между лесом и вольерами, под кроны деревьев, рядом со страшными охотничьими собаками, приходили рожать овцы, беззащитные перед лисами, жившими на опушке. Раз за разом овцы выбирали именно это место, когда им пора было ягниться, надеясь, что присутствие собак удержит лис от нападения. Приходили сюда, потому что могли найти здесь укрытие в момент уязвимости. Парадокс на лесной опушке. Но теперь железная ограда исчезла, вольеры превратились в бунгало, а перед домиком егеря стоял новенький внедорожник. Изменилось и еще кое-что. Проходя по местам, которые были мне так хорошо знакомы, как если бы я уехала отсюда только вчера, я везде чувствовала эту перемену. Да, исчезли деревенские жители, их место заняли пенсионеры и люди, ездящие в город по делам, поместье лишилось своего рабочего сердца. Но это произошло уже давно, а перемена проникла глубже, и я никак не могла ее сформулировать. Пожав плечами, я удовлетворилась тем, что, возможно, все дело во мне; может быть, это я теперь смотрю на все другими глазами.

Я пошла дальше по полю. Когда старый дом был главным хозяйским домом в усадьбе, здесь располагался основной подъезд к имению, посыпанная гравием дорога, обсаженная дубами. Но в XVIII веке хозяева поместья выстроили новый особняк, а старый оставили ветшать. Из аллеи уцелели всего два дуба, кора на них потрескалась от старости, ветви искривились, но еще тянулись в небо в поисках последнего солнечного луча. Корни разбухшими узлами бугрились у основания стволов; один из них был настолько велик, что образовал что-то вроде шишковатого сидения. Я присела на него, чтобы полюбоваться видом. Мне слышалось эхо моих собственных шагов: в детстве я часами играла вокруг этого дерева, перескакивая с корня на корень. Это происходило не от скуки и не от нечего делать – скорее, я была зачарована.

Места моего детства простирались передо мной. В низине, на дне лощины, как в чаше: отсюда разбегались все тропинки моей жизни. Солнце стояло выше, и кирпичи уже не казались розовыми, они вернули себе законный оранжево-красный цвет. Каждый раз, попадая сюда, я невольно удивлялась – я по-прежнему ожидала увидеть огромную плакучую иву, которая когда-то стояла перед домом, закрывая его, пряча его секреты. Зажмурившись, я и сейчас слышала, как перешептываются ее ветви, качаясь у самой земли. Я бегу к этому зеленому занавесу, мои ручки тянутся к тоненьким побегам, хватаются за них, и вот я уже раскачиваюсь на верхушке дерева или просто прячусь в листьях, выглядывая наружу. Голос мамы, гневный, напряженный, повелительный: «Слезь оттуда! Сколько раз тебе повторять?» Но я не слезаю; покачиваюсь среди зелени, прижавшись к ветке, и смотрю сквозь нежные продолговатые листья, как родители разыскивают меня, раздвигая побеги.

«Эти ветки нужно убрать. Подрежь их так, чтоб она не доставала».

И вот каждую весну дерево подрезали так, что ветви свисали с верхушки коротеньким каре. Но ива растет с непревзойденной скоростью, так что к середине лета листья уже снова подметали землю, и моя жизнь под зеленым куполом возобновлялась.

В кармане зазвонил мобильник, вернув меня к реальности. Я открыла глаза, мамин голос затих вдали, дерево исчезло, фасад дома стоял оголенный. Идеально пропорциональный фасад в пять окон, крыльцо в георгианском стиле с отполированными ступенями. Скрывать больше нечего, никто не прячет тайн за завесой из листьев.

– У вашей матери был инсульт. Приезжайте немедленно.

– Но как? Она же выписывается в среду – вы же сказали, что ей лучше?

– Приезжайте, мы обо всем поговорим на месте.

///////

Я вернулась в надоевшую душную жару больничного крыла, и медсестра провела меня в кабинет врача.

– У вашей мамы был инсульт. Ишемический инсульт в бассейне передней мозговой артерии. Состояние тяжелое и пока прогрессирует.

– Прогрессирует? Но она ведь в больнице. Просто дайте ей лекарство, которое его остановит.

Доктор покачал головой, лицо его выражало нечто среднее между жалостью и раздражением.

– А как же рекламные ролики «останови инсульт»? Те, в которых говорится, что, если вовремя распознать признаки, человека можно спасти? Она ведь уже в больнице, где как не здесь могут вовремя распознать все признаки инсульта? И что это вообще означает – «в бассейне передней мозговой артерии»?

– Это значит, что у нее обширный ишемический инсульт. Мы не узнаем подробностей, пока не сделаем снимки, но уже сейчас можно сказать, что инсульт тяжелый и обширный.

– Обширный?

///////

Когда ее вкатывали назад в палату, она неподвижно лежала на койке. Соседи по палате молча наблюдали за нами, и я видела на их лицах замешательство. Это было отделение респираторных заболеваний; пациенты привыкли к виду кислородных масок и медсестер, но подобное было для них в новинку. Сестра задернула вокруг нас голубые занавески, и мы с мамой остались вдвоем. Вернулся доктор с результатами анализов и заговорил со мной приглушенным голосом.

– Похоже, ее тело полностью потеряло чувствительность; затронуты все системы. Как я уже говорил, это инсульт в бассейне передней мозговой артерии; его эффект сродни удару молотком по голове. Некоторые органы у нее работают, легкие функционируют; мы не знаем, как инсульт повлиял на ее мозг, но скорее всего, она больше не придет в сознание. Сделать ничего нельзя; ей осталось недолго.

///////

Я поправила прядь волос, упавшую ей на глаза. Она всегда так беспокоилась о своей прическе. Аккуратно стриглась, делала перманент и каждую неделю накручивала волосы на бигуди. Даже на картофельном поле она повязывала на густо залитую лаком прическу платок. А в мои подростковые годы состояние моих волос было у нас постоянным поводом для ссор.

– Мама, ты меня слышишь? Я здесь, – я взяла ее безвольную руку в свои, погладила пальцы, все еще крупные и сильные. – Я здесь.

Ее глаза медленно раскрылись; губы беззвучно зашевелились, и я заглянула в самую глубину ее серо-голубых глаз. Страх, замешательство, дикий зверь в панике.

– Мама, ты в больнице, у тебя был инсульт, но теперь все хорошо, я здесь. – Я увидела в ее глазах ужас и узнавание, и горло мне перехватил тошнотворный спазм. Она была жива и в сознании, запертая в ловушке собственного парализованного тела. – Просто закрой глаза, мама, постарайся поспать, это поможет.

Поможет кому? Ей это не поможет.

Пока она спала, я подстригла ей ногти, пилочкой придала им форму, а потом накрасила ее любимым перламутрово-розовым лаком. Закончив, я опустила мамины руки на кровать, розовые ногти странно выделялись на ее широких кистях. На ночь приглушили свет, и я осталась сидеть в голубом коконе, глядя, как скачут вверх и вниз цифры на мониторе.

4. Бежать

«Не ходи в лес. Егерь ставит на лис капканы, которые запросто оттяпают тебе ногу, вот так! – Мама хлопает в ладоши и переплетает пальцы, изображая, как железная ловушка захлопывается и откусывает мне ногу. – Ты сама все знаешь – сколько раз тебе повторять? Но вазу все равно возьми».

Я осторожно складываю охапку пролесок на стол и иду в кладовку за вазой. Оттуда слышу, как домой возвращается папа.

«Какого черта, она что, опять в лес ходила? Убери отсюда эту вонючую дрянь. – Через щелку в двери мне видно, как он сметает пролески со стола и вышвыривает их в сад. – Ну-ка, выходи из кладовки. Тебе нельзя ходить в лес, никогда, слышишь! Надевай ботинки. Если тебе нечем заняться, пойдешь со мной работать».

///////

Прошли два дня, а мама все еще дышала; свет сознания в ее глазах постепенно затухал, но тело продолжало бороться за жизнь. Ее перевели в отделение для инсультников, где медсестры лучше понимали, что ей нужно. Похоже, больше всего ей нужна была пища, но глотать она не могла: ее горло не воспринимало сигналов мозга. В то утро они собирались вставить ей через нос в горло трубку для кормления, чтобы жидкая пища поступала по ней прямо в желудок. Накануне вечером темноволосая медсестра объяснила мне, как все будет происходить: «Лучше тебе не приезжать, пока доктор не закончит процедуру, дорогуша. Смотрится это страшней, чем есть на самом деле; лучше отдохни с утра и приезжай попозже».

Так что я отправилась в Черный лес. Это не был обдуманный или запланированный поступок, меня потянуло туда инстинктивно, непроизвольно. Ребенком я знала, что в лесу опасно, взрослые много раз меня предостерегали, но я шла туда все равно. Мне нужно было в лес. И вот теперь, почти пятьдесят лет спустя, все та же тяга привела меня туда же и усадила на поваленный ствол среди деревьев. Весной здесь появлялся ковер из пролесок – тысячи, миллионы танцующих голубых головок повсюду, куда ни глянь. Несмотря на стену темных сосен, пролески выдавали в этой местности древний лиственный лес. Эта древность до сих пор ощущалась в воздухе, темная, укрытая от глаз, заповедная, потусторонняя, а в самом центре ее, в сердце леса, была территория егеря. Здесь-то и стояли фазаньи вольеры.

Большая поляна была окружена высокой изгородью для защиты от лис, а за ней, вокруг деревянных вольеров, стоял еще один заборчик, пониже. Здесь из крошечных птенчиков выращивали взрослых фазанов. Притаившись на корточках в кустах, я часами смотрела, как егерь ухаживает за малюсенькими пушистыми шариками, не старше нескольких дней от роду, но уже с отчетливыми полосками на спинках. По мере того как они росли, он переводил птенцов из одного вольера в другой, пока они не превращались в щуплых неказистых подростков, готовых выйти на свободу. Тогда их выпускали из вольеров, и они начинали свою жизнь под прикрытием высокой изгороди. Это были ручные птицы, они разгуливали свободно, но к ужину всегда возвращались домой. Вечерами, перед наступлением темноты, егерь приходил с мешком и рассыпал в листве зерно. И свистел. Низкий, повторяющийся, монотонный свист. Фазаны знали его и со всех ног неслись на этот звук, сотни доверчивых птиц бежали к своему хозяину, к человеку, который был для них источником еды и защиты всю их коротенькую жизнь. Тогда я бесшумно кралась обратно домой, чтобы успеть до темноты.

Вновь вернувшись в лес, я по привычке подобрала длинную палку и ворошила листья впереди себя в поисках лисьих капканов, ритмично двигая ею из стороны в сторону, как в детстве. Но капканов давно уже не стало. Отодвинув листья в сторону, я случайно обнажила отверстие в земле, глубокий лаз. Куда больше кроличьей норы, но поменьше барсучьей: лисье логово. Но лис в нем не было; вход был засыпан сухими листьями, а вокруг никаких следов. Лисы ушли, отправились в другие края.

Мне не понадобилось пролезать под оградой фазаньего загона; она была сломана и смята, и я свободно шагнула внутрь, мимо тяжелой калитки, свисавшей с петель. Внутри земля поросла папоротником и колючими кустами, но я все еще слышала свист егеря. Рано или поздно у всех молодых фазанов отрастали маховые перья, и тогда егерь открывал калитку. В этот день он свистом подзывал их, стоя снаружи загона, и они выбегали за ним в лес, клюя свое зерно, не замечая, что калитка за ними захлопнулась, не подозревая о том, что ждет их впереди. Взрослая жизнь, в которой они были совершенно свободны. Свободны либо жить дикими птицами, либо каждый вечер возвращаться к зерну и свисту, что они обычно и делали, всецело доверяя своему хозяину. Но однажды он приходил без зерна, зато с лающими собаками, которые гнали фазанов вперед до тех пор, пока на краю леса они не поднимались в воздух, хлопая крыльями и пронзительно крича, и не летели прямо на поджидающие их ружья.

Что-то здесь изменилось. Давно исчезли вольеры, фазаны, лисы и егерь. Но перемена проникла глубже, хотя я и не могла понять, в чем она заключается. Я знала, что пролески никуда не исчезли, они ждут в холодной земле, чтобы вновь появиться, когда дни станут длиннее. Точно так же, как в тот день, когда я собрала их целую охапку, надеясь наполнить ароматом цветов наш темный дом и утешить маму, которая плакала над раковиной после того, как папа швырнул на стол смятый конверт и выбежал вон. Как и тогда, никакие пролески не смогли бы скрасить сегодняшний день.

///////

Из ноздрей у нее торчали трубки, они, как инопланетные щупальца, тянулись от ее лица, красного и начавшего покрываться гематомами. Я причесала ее, пытаясь проглотить свой ужас. Глаза ее были закрыты, но, когда они открылись, из них потекли слезы, и она отвела взгляд. Я сидела рядом и держала ее за руку, зная, что она не чувствует моих прикосновений.

– Ну что, моя хорошая, теперь все на месте? Скоро еще разок попытаемся пообедать. – Медсестра повернулась ко мне и поманила за занавески. – Скорее всего, ничего не получится – ее желудок отвергает еду, вероятно, на него тоже повлиял инсульт. Мы еще раз попытаемся ее покормить, так что пойдите пока попейте чайку, а доктор побеседует с вами позже.

У меня в голове забрезжила какая-то мысль, но я подавила ее, заглушив этот шепот.

Отчаянно нуждаясь в свете и воздухе, я выскочила на улицу и быстро пошла от больницы по дорожке к парку, вверх по холму, на который не поднималась много лет. И вот я на месте. На деревянных ступеньках, ведущих через живую изгородь из боярышника и орешника, над широкой речной долиной, на дне которой простирается город. Впервые я поднялась по этим ступенькам еще девочкой-подростком, десятки лет назад. Я шла по грязной тропинке на окраине города в темноте, но как только поднялась по ступенькам, город вдруг перестал быть серым и скучным и озарился миллионом огней. Это было похоже на сказку. Тогда он схватил меня за руку, мальчик в полушинели, его волосы развевались на холодном ветру.

– Подожди, постой тут, не спускайся пока. Посмотри – вот что я хотел тебе показать. Ночью все преображается, реальность исчезает, и мир становится совсем другим.

Я никуда и не собиралась. В моей юной жизни не было момента прекраснее, чем когда Мот расстегнул длинное синее пальто, прижал меня к груди, и мы вдвоем стали смотреть на мерцающий город и огни, мчащиеся по автомагистрали.

– Знаешь, я никогда еще ничего подобного не чувствовал, но, кажется, я люблю тебя.

Я повторяла его слова про себя, пока они не превратились в сияющий шарик тепла у меня внутри. Мне никто раньше такого не говорил. Так не говорили в реальной жизни, в моей жизни, у меня дома. Это были слова из фильмов и книг, слова, которые открывали мир ярких красок, страсти, полноты жизни, и я погрузилась туда с головой, упиваясь красотой, безопасностью и новыми возможностями.

Тем холодным, мрачным январским днем я вспомнила это волшебное чувство, чтобы унять панику. Деревянные ступеньки прогнили, они едва выдерживали мой вес, город внизу висел в промозглой сырости, шум машин все нарастал. Но тепло, окутавшее меня в ту ночь рядом с Мотом, я ощущала с тех пор каждый день, и именно о нем я думала, шагая назад к больнице и усаживаясь на стул в приемной врача.

– Боюсь, кормление через трубки не работает. Ее желудок отвергает пищу. Мы точно не знаем, почему: потому что перестал функционировать весь желудок или только его верхняя часть.

– Что вы хотите сказать? – Он говорил так буднично, так рутинно; неужели он действительно пытается сказать то, что мне кажется?

– Мы считаем, что трубки надо вынуть, потому что они явно ее тревожат и мешают ей.

– И что тогда?

– Мы можем хирургическим путем вставить зонд ей в желудок, но с этим тоже есть сложности. В любом случае, мы сделаем все, что сможем.

Я все никак не могла взять в толк, что он говорит: сложности?

– Пожалуйста, говорите уже без обиняков. Просто скажите, что происходит. Скажите правду.

– Даже если мы вставим зонд в желудок, не исключено, что ее организм продолжит отвергать пищу. И даже если этого не произойдет, остается еще проблема инфекции. Рано или поздно инфекция все равно станет причиной смерти.

Я не могла говорить, меня совершенно загипнотизировали движения его губ, из которых продолжали выпадать слова. Сухие слова из учебника, которые его совершенно не трогали и которые я сама попросила мне сказать.

– Что случится, если не сделать операцию?

– Она умрет от инсульта. Долго она не протянет, поражения слишком велики.

– То есть она не выживет в любом случае, вопрос только в том, сколько ей осталось.

– Да.

– Но если вы введете зонд, ее постепенно убьет инфекция. Как скоро, сколько у нее времени?

– Максимум девять месяцев, если ее желудок способен принимать жидкость и если пищеварительная система все еще работает.

– А если не использовать зонд?

– Мы отменим антибиотики и капельницу, пневмония вернется, и из-за неспособности глотать она захлебнется.

– Захлебнется?

– Подавится собственной слюной. Вероятно, она умрет через два-три дня.

Снова эти слова. После того как Моту поставили диагноз, мне месяцами снились связанные с ними кошмары. Я попыталась не допустить их в свое сознание, но они повисли в голове оглушающим шепотом. Захлебнется.

– Но почему? Почему вы отмените антибиотики и капельницу, это же полное безумие?

– Потому что без желудочного зонда она умрет от голода, так что мы вынуждены будем перейти в фазу невмешательства, если только до этого у нее не откажут какие-нибудь еще органы.

– Как вы сами считаете, что нужно делать?

– Мы считаем, завтра или послезавтра нужно вставлять зонд, потому что это следующий шаг. Но решение за вами.

Решение за мной? Я встала, чтобы выйти, и мне пришлось ухватиться за стул; ноги превратились в желе. Он хочет, чтобы я решила, как и когда умрет моя мама.

Я вернулась к ней в палату, она спала. Я попыталась собраться с мыслями, но они мчались слишком стремительно, полвека воспоминаний о сдержанности, контроле и холодности. Как я могу принять решение, не окрашенное нашим совместным прошлым? Мне срочно нужны были воздух, и небо, и ветер, воющий в деревьях, и вороны, которых сдувает с курса, и капли дождя на лице; мне нужно было что-то реальное, я побежала и все не могла остановиться.

Через мокрый луг, который зимой всегда затапливало. Мимо сточной канавы, где я любила лазить и бродить в резиновых сапожках по колено в воде, между земляных берегов, тыкая палкой в норки водяных землероек. Через маленький кирпичный мостик над рекой, где собирались утки-кряквы. Через ворота, где мама выставляла фляжки с чаем жаркими летними днями, когда в поле вовсю шла заготовка сена. За глиняный карьер с гладкими мокрыми берегами, по которым я каталась в диком детском восторге, с ног до головы в грязи. Вверх по холму с гребнем посередине, на котором так весело было подлетать на санках зимой. Туда, где мне было все равно, что теперь это чья-то чужая земля, она никогда и не принадлежала нам. Я бежала и бежала.

В лес. Темная неподвижная тишина сосен. Никакой жизни: ни танцующих ярких листьев летними днями, ни птичьей песни весной. Безмолвие. Я лежала на сухой мягкой земле, сжимая в горстях хрусткие мертвые сосновые иголки, пока стук крови в голове не успокоился. Настоящее; все это было настоящее. Эта земля, эта местность, эти деревья. Настоящее и безопасное.

Спрятавшись в темноте прямых вертикальных стволов, я стала невидима, а мое существование – призрачным. Я всегда находила поддержку и утешение в этих деревьях, разве что раньше они были низкими и пушистыми, а теперь выросли и покачивались на ветру. Что бы ни случилось в моей юной жизни, я приходила сюда, в это дикое место – зверушка, которая смотрит на мир людей, укрывшись за деревьями. Прошла целая жизнь, с самого детства и до пятидесяти с лишним лет, и все эти годы сжались сейчас до размера одного мгновения, одного решения. Глядя сквозь деревья, я видела деревню, раскинувшуюся в долине от старого дома на ферме до маминого коттеджа и кладбища за церковью: весь ее жизненный путь от начала до конца. Моя собственная жизнь тоже была плотно переплетена с этими деревьями и полями. Закрыв глаза, я ощутила ветер в вершинах деревьев, колючесть иголок и слабый запах сосен, который заполнил мою больную голову. Столько потерь. Мне хотелось, чтобы мягкая земля всосала меня в себя и сомкнулась надо мной, укрыла меня от новых утрат.

Понемногу мысли начали успокаиваться, укладываться в голове в послеполуденном затишье. У меня не было выбора; я уже знала, какое приму решение. И однако сама мысль о нем казалась невыносимым предательством. Эта сильная, независимая девяностолетняя женщина гордо рассказывала мне о том, как первой из женщин своей деревни стала носить брюки и как остальные деревенские жители осуждали ее за это. Ее подростковый возраст пришелся на предвоенное время, и тут как раз в деревне появились пьющие, курящие, одетые в брюки девушки из Земледельческой армии[3]. Эти молодые женщины вырвались из рамок своих привычных жизней и ухватились за новый мир, открывшийся им в пустоте, которую оставили после себя ушедшие на фронт мужчины. Мама никогда не говорила об этом напрямую, но у меня сложилось впечатление, что ее ужасала их полная противоположность ее строгому викторианскому воспитанию и в то же время восхищали новые возможности. Одна из женщин-добровольцев особенно сильно повлияла на нее: артистичная, начитанная Глин. Они сдружились, и Глин потом навещала нас всю жизнь, ежегодно появляясь в воротах безо всякого предупреждения в своем фургоне, с кипами книжек для меня и шоколадом для мамы. Она носила короткие прически и мужские пиджаки и, казалось, всегда привозила с собой возможность какой-то другой жизни. Глин проводила у нас день-другой – папа на это время исчезал в полях, возвращаясь домой, только чтобы поесть и поспать. Потом она уезжала. Проснувшись утром, я видела, что ее фургон исчез, и принималась за оставленные мне книги.

С годами количество книг, подаренных Глин, все росло, как и моя способность раздражать маму. Худшим наказанием в ее арсенале было не пустить меня гулять и отправить в комнату, где мне приходилось коротать солнечные дни за чтением. Когда я была маленькой, меня это раздражало, но скоро перестало быть наказанием, и иногда я нарочно учиняла какую-нибудь шалость прямо с утра, чтобы пойти спокойно дочитывать книгу. В другие дни я лазила по деревьям и забиралась в ручьи, с удовольствием вспоминая, что дома меня ждет «Зов предков» Джека Лондона. Либо всегда можно было перечитать «Кольцо светлой воды»[4], «Обитателей холмов»[5] или любую другую книгу, которая переносила меня в места обитания диких зверей. Я начала мечтать о том, как тоже напишу книгу, и вместо чтения стала пробовать писать рассказы. Я представляла, как беру в руки собственную книгу с пингвинчиком на корешке[6]. А потом нашла то письмо, и мечты вместе с книжками пришлось надолго отложить на полку, потому что наступило время жесткой реальности.

///////

В мамином коттедже я отыскала чистую ночную рубашку и полотенце, сложила их в сумку. Теплые носки: ноги у нее постоянно холодные, как лед, нужно взять носки. Но в ящиках шкафа их не было. Вся одежда нашлась, но ни одного носка; я перерыла все по второму разу и под стопкой аккуратно сложенных носовых платочков увидела его – смятый, надорванный конверт. Он выглядел точно так же, как тогда, в детстве. Мама так и не сказала мне, что это было за письмо, так что я продолжала его разыскивать. Годами. Наконец, я отказалась от поисков, решив, что письмо выкинули, но когда мне было двенадцать, случайно нашла его в корзинке с шитьем. Это было как найти тайное захоронение на археологических раскопках: ты знаешь, что вот-вот заглянешь в иной мир, который всегда был рядом, но скрывался от глаз. Надо же, столько лет спустя она все еще хранила это письмо. Мне не нужно было его читать, я давно знала, что там написано, но все равно достала его из конверта. Знакомые слова, всего лишь черные строчки на белой бумаге, но я полжизни размышляла о том, как они повлияли на жизнь моей семьи, окрасив ее новыми красками. Годами я пыталась сложить в голове собственную версию произошедшего и использовать ее как ответ на множество вопросов. Поля, лес, земля, на которой я выросла, – все это нам не принадлежало. Мы были всего лишь арендаторами. Папа хотел знать, как наследуется владение на правах аренды, и в письме как раз содержался ответ на этот вопрос. Аренда не будет передана по наследству; со смертью владельца поместье со всеми фермами и домами будет продано, и аренда закончится. Новый владелец может возобновить ее, а может и не возобновлять. Я не останусь на ферме навсегда – мне придется покинуть ее, искать работу и строить новую жизнь. Узнав об этом, я отложила тетрадки и ручки в сторону; рассказам о диких зверях пришел конец.

Все мамины носки обнаружились в пластиковом пакете под кроватью. Зачем она сложила их туда? Я выбрала две пары и вернулась в больницу.

///////

С новой сменой появился и новый доктор, очередное незнакомое лицо.

– Мы можем взять ее на операцию по постановке зонда завтра утром. Само собой, в ее состоянии анестезия связана с определенным риском.

– Нет.

– В каком смысле?

– Нет, она бы этого не захотела. Ей бы не понравилось беспомощно лежать и полностью зависеть от других. Она бы этого просто не вынесла. Я знаю, что ей и сейчас это неприятно.

– Но это нужно сделать. Это следующий шаг.

– Не нужно, не нужно. Просто оставьте ее в покое. Это то, чего она бы хотела. – А я точно это знаю? Я уверена? Разве можно вообще принять такое решение и быть уверенной, что оно объективно? Если я буду гнуть свою линию, не придется ли мне до конца жизни сомневаться в этом выборе, сомневаться в себе? Разумеется, придется.

– Я не уверен, что правила это разрешают.

– Вчерашний врач сказал, что выбор за мной. Но дело даже не во мне, а в маме, и я уверена, что она решила бы именно так. – В действительности я вовсе не чувствовала уверенности в этом. Откуда ей было взяться? Произнося эти слова, я будто слышала свист егеря из леса, долгий и монотонный.

Врач послал нас к врачу-консультанту, а тот настоял на встрече с паллиативной медсестрой, чтобы я «как следует поняла свое решение». Я сидела в очередном коридоре и ждала медсестру, а она все не появлялась. Мне ни к чему была эта встреча; я уже понимала куда больше, чем казалось врачу. За годы, миновавшие после постановки диагноза Моту, не проходило и дня, чтобы я не думала о смерти и процессе умирания. Я немало времени провела в больничных коридорах, где научилась ждать и бояться. Немало времени провела я и на открытых всем ветрам скалах, пытаясь осознать бесповоротность смерти и принять ее как часть жизни. И все равно воспринимала смерть только как сторонний наблюдатель, а не как человек, который из последних сил цепляется за свою жизнь. Так как же я могла принять решение за маму? Как? Мне нужно было, чтобы она подсказала мне, подала хоть какой-то знак.

///////

Я не стала дальше ждать медсестру, вернулась в палату к маме, взяла ее за безжизненную руку. Гладя серую пергаментную кожу, я с трудом подбирала слова, спотыкаясь о невозможность объяснить маме, что ее долгая жизнь вот-вот закончится и что нужно принять решение. Да разве она сможет мне что-то ответить? Лучше бы я защитила ее от правды, соврала ей, что она поправится, если, конечно, она вообще что-то понимает. Наконец я сдалась и безудержно разрыдалась, слезы все лились и лились из бездонного источника утрат, который становился только глубже. Вытерев с лица слезы, я вдруг увидела, что мама открыла водянистые серо-голубые глаза. Несколько секунд она смотрела на изножье кровати, на что-то мне невидимое, а потом ее взгляд обратился ко мне; не сводя с меня глаз, она едва заметно шевельнула губами. Шепот был таким тихим, что мне пришлось приблизить ухо вплотную к ее лицу.

– Амой.

– Что? Мама, что ты говоришь?

– Амой.

– Что ты говоришь? Мама, ты говоришь «домой»?

Она посмотрела мне прямо в лицо, затем ее глаза закрылись, и она вновь погрузилась в сон. Домой? Что она имела в виду?

Пришла паллиативная медсестра и села у кровати.

– Я вас ждала в коридоре.

– Да, знаю, извините, меня задержали.

Я рассказала ей про «амой» и про то, что, как мне кажется, это значит: мама хочет умереть дома, как папа, когда рак, который он так долго игнорировал, наконец взял над ним верх. Медсестра подробно рассказала маме всю ситуацию, безо всяких слез или драм. Но ответа не последовало.

– Мы не можем отпустить ее домой; уход, который ей нужен, можно оказать только здесь. Вам точно не показалось? Кажется очень маловероятным, чтобы она заговорила.

– Точно. Я уверена, мне не показалось.

///////

Пришел врач-консультант, мы заполнили бумажки, подписали формы, капельницу с антибиотиками отключили, и маму выкатили из общей палаты в отдельную. Здесь царило абсолютное безмолвие. Это была палата для умирающих.

– Сколько ей осталось?

– Три, максимум четыре дня.

Я перебралась жить в мамину палату.

5. Доверие

Мне очень хотелось, чтобы рядом был Мот, чтобы он разделил со мной ужас принятия решения, хотелось физически ощущать его присутствие. Но слово «захлебнется» звучало слишком пугающе и реально; я не хотела, чтобы Мот его слышал. Какой бы смертью ни умерла мама, это будет ее смерть. Не его. Но если он будет с нами в палате для умирающих, я не смогу мысленно отделить одно от другого, а ведь мне нужно защитить его, спрятать от возможных грядущих ужасов. Спрятать его от смерти. Да и в любом случае мама не захотела бы, чтобы Мот сидел у ее постели; она была бы категорически против этого.

///////

Мот ворвался в мою жизнь однажды в среду, волосы его были заплетены в кельтские косички, а полы поношенной полушинели развевались за спиной. Я была восемнадцатилетней девчонкой, когда он зажег мою жизнь искрой сильного электричества, которое с тех пор так и не ослабло. Неукротимый пылкий дух подталкивал его ввязываться в любую борьбу по защите окружающей среды, и он следовал одной мечте: убедить людей, что нам досталась бесценная земля, которую нужно беречь. Он неделями жил на деревьях или в палаточных лагерях, протестуя против строительства новых шоссе, а по выходным стоял под стенами атомного комплекса Селлафилд, пытаясь добиться отмены сброса радиоактивных отходов в ближайшее озеро. Но на протесты никто не обращал внимания, бетон укладывали по плану, а ядовитые отходы так и продолжали сливать в воду. Меня ошеломил тот свет, который, казалось, исходил от Мота; он озарил каждый темный, пыльный, скрытый от глаз уголок моего мира. Я наивно думала, что моя семья тоже немедленно его полюбит. Но я ошибалась.

///////

Сельская местность, дикая природа тянули Мота к себе как магнит. Он вырос в городе, но с детства смотрел в сторону деревьев и холмов. Все его мысли были о том, как бы снова сбежать из серости в зелень. В первые несколько месяцев после знакомства мы при любой возможности отправлялись в Скалистый край[7]. Мы обошли там каждый холм, пустошь и долину, до которых можно было добраться за один день. Сама я всю жизнь прожила в деревне, так что меня влекла на эти прогулки не столько природа, сколько возможность побыть с Мотом. Но с ним все было иначе: природа манила его к себе, как наркотик, и без регулярной дозы зелени жизнь становилась для него невыносимой.

Прогулки прогулками, но Моту их было мало, он вечно придумывал новые способы углубиться в природу. Однажды утром мы с ним прогуливали занятия у него дома, на проигрывателе в деревянном корпусе крутилась пластинка группы T. Rex. Под пение Марка Болана Мот стоял у окна своей спальни, и в свете солнечных лучей, отраженных от зеркала, его кожа казалась голубоватой. Мы были знакомы всего несколько месяцев, но он закрутил в моей жизни такой водоворот, такое безумие, что я забыла обо всем. Он уже натянул джинсы и взял в руки футболку, но вместо того чтобы ее надеть, задержался у окна, выглянул и кому-то помахал.

– Кому ты там машешь? Ты же не одет.

– Одной бабушке, она живет через улицу. Какая разница, я всю жизнь ей машу. Никогда не задергиваю занавески. – Он казался беспокойным, как будто ждал чего-то. – Поехали лазить по скалам. Ты вставай, а я соберу веревки.

Мот регулярно занимался скалолазанием с друзьями, но я никогда с ними не ездила. Он заправил футболку в джинсы и застегнул ремень. Я быстро проиграла в голове сценарий. Если поторопимся, то успеем сгонять туда и обратно, и родители не узнают, что я прогуляла учебу. Конечно, поехали!

Мы припарковали мой крошечный потрепанный «Фиат» у подножия Роучез, скалистой гряды посреди вересковой пустоши в графстве Стаффордшир. Мы уже не раз гуляли здесь, сначала вдоль зубчатых утесов от хижины Рокхолл Коттедж до самой расселины Ладз Черч, а потом обратно по дороге, и Мот всегда показывал, где он лазит с друзьями. Выйдя из машины, он закинул на спину свой выцветший голубой холщовый рюкзак, с которого свисала пара ботинок для скалолазания, перекинул через плечо моток оранжевой веревки, и мы отправились к скалам. Он объяснял, почему поверхность носка специальной обуви не скользит по камню. Я глядела на свои дешевые пластиковые кроссовки, гадая, как будут скользить они.

– Не волнуйся, я полезу впереди, а ты за мной, и если ты сорвешься, веревка тебя удержит.

Я надела его запасную страховочную систему, до предела затянув ремни. Она все равно на мне болталась – что, если я выпаду из нее?

– Маршрут простейший, все будет хорошо. – Он объяснил, что веревка проходит через металлическое спусковое устройство, пристегнутое к моей системе. – Когда я полезу, держи ее и постепенно отпускай, а когда остановлюсь, закрепи вот так. Тогда, если я соскользну, то не свалюсь; эта штука заклинит веревку, и я повисну в воздухе. – Он дернул веревку в сторону, изображая, как я буду его страховать.

– Что, если я ее не удержу?

– Удержишь, я тебе доверяю.

И он полез вверх по склону, двигаясь точно и уверенно, а я осталась стоять на выступе у подножия. Глядя вверх на скалу, которая отсюда выглядела совершенно ровной отвесной стеной, уходившей прямо в синее небо, я переступала с ноги на ногу в своих горчичного цвета кроссовках. Каждый раз, как Мот останавливался, я закрепляла веревку. У меня получается; все будет хорошо. Земля была сухой и пыльной, и, по мере того как день накалялся и скалы теплели, воздух все сильнее наполнялся запахом сосен. Мот добрался до сложного места и отклонился от скалы, держась за нее одной рукой, чтобы получше рассмотреть трассу впереди, ноги его цепко держались в маленьких выщербинах в камне, как он и обещал. Его стройное тело так выгнулось, что в лучах солнца, на фоне голубого неба казалось сюрреалистическим силуэтом. Мне захотелось сфотографировать его, запечатлеть этот момент. Я нагнулась за фотоаппаратом и отпустила веревку, и тут Мот как раз отклонился на лишний дюйм и, поскольку я его не придержала, начал падать. Выронив фотоаппарат, я ухватилась за веревку и затормозила его падение, но недостаточно быстро, так что он все равно довольно сильно ударился о каменистую землю.

– Какого черта? Почему ты меня не поймала?

– Я нагнулась за фотоаппаратом.

– Ушам своим не верю. Надеюсь, фотография получилась что надо.

– Я не уверена, что успела нажать на кнопку. Ты ушибся? Вернемся домой?

– Дышать больновато, но мы никуда не поедем, пока ты не слазишь наверх.

Он неловко поднялся, быстро, без малейшего замешательства, забрался на вершину скалы, закрепил веревку и стал ждать меня. Но я не могла за ним последовать. Что, если он даст мне поскользнуться, просто чтобы проучить?

– Давай же. Доверься мне – все будет хорошо.

Я полезла на скалу. Это оказалось проще, чем я думала: пальцы сами находили зацепки, а ноги не скользили. Но когда я добралась до того самого места, где Мот отклонился от стены, кроссовки поехали, и я оказалась в воздухе. Долю секунды я падала, а потом система дернула меня вверх, я остановилась и повисла на веревке.

Мне видно было лицо Мота над скалами, на самом верху, его волосы развевались на ветру под красной банданой, которой он повязал лоб.

– Все хорошо, я держу тебя.

Я висела в теплом воздухе, вокруг меня во все стороны простиралась вересковая пустошь, но я ни на чем не могла сосредоточиться, кроме его лица в обрамлении небесной синевы. Дул легкий ветерок, и я уже не паниковала. Я знала, что не упаду: Мот держит веревку. Путь лежал только вверх.

К тому времени, как мы вернулись в город, Мот уже с трудом дышал. Я помогла ему выйти из машины и посмотрела, как он исчез в дверях травмпункта. Потом отправилась домой.

Когда я приехала, мама была в саду.

– Как прошел день, хорошо?

Я смотрела, как она пропалывает клумбы, и мне хотелось сказать: да, просто замечательно. Я влюблена в мужчину, которому смело могу доверить свою жизнь, и сегодня узнала, что даже если ошибусь, то все равно смогу попробовать еще раз, к тому же, кажется, я хорошо фотографирую, даже если Моту, возможно, пришлось заплатить за это знание трещиной в ребре. Я отчаянно хотела рассказать ей все это. Но не рассказала.

– Нормально.

Я изо всех сил пыталась сделать так, чтобы мои родители поняли Мота, но чем больше говорила, тем сильнее они злились. Они отвергали его с такой яростью и ненавистью, что я совсем перестала понимать маму и папу. «Ты еще пожалеешь об этом, девочка моя, будешь жалеть до самой смерти». Я никак не могла взять в толк, почему они не видят в нем то, что вижу я. «Тебе от него никакого проку, он бестолковый, никчемный». Я начала жить между двух миров, и это была пытка. Мне приходилось постоянно отделять одно от другого: бесконечное счастье от растущей близости с Мотом и попытки оставаться хорошей дочерью в глазах родителей. Это была недостижимая задача, я врала, таилась и разрывалась, но выбрать что-то одно просто не могла. Не могла вынести те осуждение и отторжение, с которыми родители непременно восприняли бы правду. Мне нужно было все и сразу. Все любимые люди рядом, в тесном семейном кругу; я не хотела отказываться ни от кого из них.

///////

Моту мало было просто видеть мир природы, он хотел окунаться в него с головой, ощущать стихии в их самой неукротимой форме и быть настолько свободным от людей, насколько это вообще возможно. Мы не могли позволить себе путешествие в далекие страны, поэтому Мот всегда мечтал съездить хотя бы на север, в Шотландию. Когда он начал планировать поход по Шотландскому высокогорью, я поняла, что мне придется найти способ поехать с ним вместе. Открыть родителям правду я не могла, хотя с высоты прожитых лет кажется довольно смешным, что тогда не сказала им: «Мне двадцать лет, я иду в поход с бойфрендом, а если вам это не нравится, то ничего не поделаешь». Но тогда мне просто не хватило на это смелости: родители придерживались очень консервативных взглядов, и мое признание повлекло бы за собой шквал упреков. Но я все равно решила поехать с Мотом.

Я наврала маме с папой, что в Шотландию едет вся его семья, что я буду жить в отдельной комнате, что родители Мота все время будут с нами. Дома у Мота я высыпала свои вещи из чемодана и переложила в рюкзак, который он одолжил у друга. Я забросила огромный, красный, жесткий рюкзак на спину и впервые в жизни почувствовала, как его вес оттягивает плечи, а поясной ремень уверенно обхватывает бедра. Мот затянул лямки потуже, и все мои пятьдесят кило веса оказались в смирительной рубашке. Я понятия не имела, как буду передвигаться с этой штукой на спине, но чувствовала только безграничное радостное волнение. Мот заплел волосы в косу, надел поверх рубашки и укороченных твидовых брюк потрепанную безрукавку, зашнуровал туристические ботинки, и вот мы были готовы отправиться в самое настоящее путешествие. Отец Мота подвез нас на станцию, где мы собирались сесть на поезд до города Инвернесс.

– Что нам делать, если позвонят твои родители? – папа Мота поправил кепку и вопросительно посмотрел на меня из окна машины.

– Не позвонят, они думают, что вы уехали на север Шотландии.

А если позвонят? Если решат нас проверить? Я отогнала эту мысль подальше, и мы сели в набитый поезд. Мест на сиденьях уже не осталось, так что мы устроились в тамбуре на своих рюкзаках, и страна полетела на юг, а мы отправились навстречу большому приключению.

Спать на полу поезда трудно: мешают тряска, грохот и запахи. Но в те минуты сна, которые мне все же удалось урвать, мне привиделась странной формы гора на фоне фиолетового неба и сплошная завеса дождя. На рассвете мы пересекли границу и оказались в странной чужой стране, где я никогда еще не бывала. Рядом со мной на рюкзаке сидел молодой немец по имени Йохан.

– Куда едете, в Аллапул? Фантастическое место, но я советую оттуда пройти подальше на север и посмотреть гору Стак Поллайд. Незабываемое зрелище.

Мот уже держал в руках карту и искал на ней гору, про которую рассказывал Йохан.

– Я думал отправиться вот сюда, – палец Мота завис над местностью, о которой он говорил все последние недели, на этом участке волнистые контурные линии уходили прочь от дорог и поселений в сплошные дикие заросли. – К гряде Бен-Мор-Койгах, а потом вдоль нее к пику Сгурр-ан-Фидлер, Скрипачу. – Одно название уже звучало как-то мрачно, чуть угрожающе. Подробности я пропустила мимо ушей. Впервые в жизни я куда-то уехала от родителей больше чем на один день, и я была с Мотом. Даже в пыльном холоде вагона мне представлялось, как двигается его тело под потной рубашкой, в которой он проспал всю ночь. Я воображала, как прижимаюсь лицом к его голой спине, пока он, ссутулившись над плитой, жарит нам грибы – мы прогуливаем занятия, а потом и работу, мы целыми днями пропадаем в своем мире, совершенно одержимые друг другом.

– По-моему, отличная мысль. Давай и к Стак Поллайд тоже сходим. – Мы будем вдвоем целую неделю, только он и я. Мне было все равно, куда идти. Я пошла бы куда угодно.

Мы сошли с автобуса в Аллапуле, и чистый воздух ударил нам в голову, как охлажденное шампанское. Пустой и холодный, наполненный восхитительной пузырящейся свежестью. Аллапул – маленький городок на западном побережье области Росс и Кромарти, и мы обошли его весь: ели картошку фри, разглядывали рыбацкие лодки в гавани и присматривали гостиницу на ночь. Ранним утром мы закупились кое-какой провизией на следующие несколько дней и посмотрели прогноз погоды, вывешенный на двери капитана порта: два дня ясной погоды, а потом легкий ветер и, возможно, небольшой дождь. Мы взвалили на спины рюкзаки и отправились в дальний путь до горы Стак Поллайд.

– Туда идти целый день, а я хочу поскорей добраться до места. Может, автостопом?

– Давай, почему бы и нет. – Я с надеждой вытянула руку.

///////

Мы выбрались из фургона, распрощались со шведской парой с тремя детьми, собакой и коровьим бубенцом на крыше, и остановились у подножия горы. Уже припекало, когда мы пустились в путь среди зарослей вереска и груд наваленных камней. Постепенно жара усилилась, теплое утро превратилось в раскаленный день, а мы всё карабкались вверх по усыпанному острыми обломками песчаника склону. Я даже не догадывалась, как трудно будет лезть в гору с рюкзаком на спине. Мне казалось, что я тащу на себе громадный булыжник, который превращает каждый шаг в упражнение с тяжелым весом. Как будто сила тяготения изменилась, и меня придавило какой-то невиданной массой, преодолеть которую можно было только громадными и целенаправленными усилиями. Сжав зубы, я шла по пятам за Мотом, который упорно шагал вверх по склону с гигантским рюкзаком, где среди прочего лежали палатка и здоровенные котелки. Ни за что не сдамся, не буду нытиком и слабачкой, не испорчу ему долгожданную поездку. Наконец, задыхаясь и потея в горячем воздухе, я сбросила рюкзак на камни и осторожно потрогала плечи, докрасна натертые лямками. Впервые в жизни я оказалась на вершине горы в Шотландии, и от вида у меня захватило дух. Далеко внизу, до самого моря с островами, простиралась дикая долина Ассинг. Зелено-синее великолепие в мерцающем жарком мареве – ничего подобного я в жизни не видела.

– Ты просто молодец. Я не был уверен, что ты дойдешь.

Я сияла от его похвалы, пытаясь отлепить зеленую футболку от плеч, натертых лямками рюкзака. Но оторвав взгляд от прекрасного вида, который открывался на запад, я увидела на юге тревожный силуэт: темное сердце горы Бен-Мор-Койгах.

– Вон она. Скорей бы пойти к ней; я уже много недель только об этом и думаю.

Я посмотрела на него – он стоял на вершине горы, светлые волосы развевались на ветру, лицо светилось от возбуждения. Он был в своей стихии. Но где-то далеко на юге нас ждал долгий трудный путь по торфяным болотам и камням к величавому темному лезвию горы, запрятанной глубоко в дикой местности. На солнце набежало крошечное облачко страха.

Компания молодых испанцев подбросила нас до палаточного лагеря в местечке Ахильтибуи, расположенном на много километров западнее. Ночь в организованном туристическом кемпинге перед запланированными двумя ночевками «дикарями» на пути к вершине и обратно. Мы собрали палатку, и я бегом помчалась к туалетам, надеясь, что там будет душ и я смогу охладить свои до крови натертые плечи. Душа в лагере не оказалось, но испанские девчонки разделись и мылись над раковинами. Я была в шоке. Я всю жизнь провела под гнетом маминых викторианских заповедей, которые утверждали, что на людях нельзя оголять ничего, кроме рук, это просто нехорошо. Но мне отчаянно нужно было помыться, так что я тоже сняла футболку, намочила губку и стала прикладывать к плечам, чувствуя себя странно беззащитной в этом деревянном домике на краю света.

– Что это за бойфренд! Заставляет тебя носить такие тяжести! – Испанки окружили меня и разглядывали мои истерзанные плечи.

– Я сама с ним напросилась.

– Ну конечно.

Они отобрали у меня губку и медленно, аккуратно стали мыть натертую кожу, снимая тут и там зеленые ворсинки от футболки.

– Это не мой рюкзак – мне его одолжили. Он мне не по размеру.

– Никогда не бери на гору чужое снаряжение, потом непременно будет больно. – Они намазали меня антисептическим кремом. – Не надевай пока футболку, нужно, чтобы твои ссадины подышали.

С мокрой футболкой в руках я шла обратно в палатку, окруженная странным новым миром свободы. В походе я не была со времен школьной поездки в Скалистый край, но, оставшись в тесной зеленой палатке наедине с Мотом, чувствовала себя естественно. Наутро испанцы подкинули нас обратно до трассы и исчезли, помахав на прощание, и нас обступила тишина. Темная, зелено-серая тишина. На торфяных болотах ни единого движения: птицы уже выкормили птенцов и улетели, и летняя жара укрыла вереск душным одеялом.

Воздух не шевелился; начав долгий медленный путь к подножью горы, мы буквально продирались вперед. Свет был пронзительно прозрачным, он странно выделял выпуклые скопления камней на склоне, подчеркивая зеленые и черные тона – будто мы смотрели на экран со сбившимися настройками цвета. Я постоянно останавливалась и поправляла запасные футболки, подложенные под лямки рюкзака, чтобы защитить стертые плечи, и утро понемногу превратилось в день. Торф был сухим, как пыль, и опоясывал каждую поросшую вереском скалу миниатюрными холмиками и долинами. В середине дня мы наполнили фляжки водой из маленького ручейка, и вот наконец наша цель появилась над последней отороченной вереском скалой. Громадное темное цунами из камней и вереска вздымалось впереди, заполняя собой небо во все стороны: гора Бен-Мор-Койгах, а рядом с ней – почти вертикальная громада пика Сгурр-ан-Фидлер. У меня перехватило дыхание. Это была та самая гора, что приснилась мне в поезде.

– Мот, мне снилось это место, было очень страшно, шел дождь…

– Но дождя ведь нет, и прогноз хороший. Давай дойдем до озера и поставим палатку, пошли.

Маленькое озерцо Туат лежало, черное и спокойное, у подножия Скрипача, гнетущего каменного массива, мрачной башней уходившего в небо. Я отвернулась от горы и сосредоточилась на том, чтобы отлепить от себя футболку и помыть плечи в ледяной воде. Потом мы сидели на берегу озерца, благодарные за ветер, который поднялся и унес комаров. Я была на седьмом небе от счастья оттого, что мы с Мотом только вдвоем в этой огромной дикой пустоши, нас никто не видит, никто не осуждает, нам не нужно скрываться или притворяться. Почти стемнело, лунного света только-только хватало, чтобы различить в сумерках силуэт Скрипача, по бокам поросший кустами жесткой травы. Ветер принес со стороны горы странный, фантастический звук. Вначале он был похож на негромкий звон крупной «музыки ветра», низкий глубокий тон, который появлялся и исчезал вместе с бризом. Затем он зазвучал громче, словно хор голосов, поющих на неизвестном языке где-то очень далеко от нас.

– Что это?

– Это голос горы. Она нас зовет.

Мы уже собирались залезть в палатку, которая стояла на земляном холмике на фоне черной каменной стены, в пятне лунного света. Заберись мы в нее секундой раньше, мы бы их пропустили: стадо благородных оленей, которые мчались мимо, спеша вниз по холму и перекликаясь друг с другом низкими голосами. Мы смотрели им вслед, пока они не растворились в долине, а потом все же залезли в Мотову зеленую одноместную палатку, которая у входа держалась на единственной деревянной стойке, а с другого конца в ней едва хватало места для головы. Я переживала волшебный, неописуемый момент счастья. Завтра мы полезем на Бен-Мор-Койгах и Скрипача, впитаем великолепие окружающих пейзажей, а потом вернемся в палатку и проведем в ней еще одну ночь, прежде чем сняться с места. Полог палатки вибрировал на легком ветерке, и я мирно уснула под этот убаюкивающий гул.

///////

Я проснулась в полной черноте, не понимая, где очутилась, и наощупь отыскала свои часы. Два часа ночи. Я положила голову Моту на грудь, теплую, ритмично вздымавшуюся, и вдруг услышала отдаленный рокот. Это было не его дыхание, а какой-то звук снаружи, еще далекий, но с каждой секундой приближавшийся. Мот тоже проснулся.

– Это еще что такое?

Шум усилился и, достигнув громкости несущегося поезда, превратился в дрожащий рев, который креп, распространялся и обступал нас со всех сторон. Потом налетел ветер. Его резкий порыв высосал из палатки весь воздух, и она наполовину сложилась, так что нас облепил холодный зеленый нейлон, который, казалось, пытался сгрести нас и выкинуть с холма.

– Какого хрена? – Мот вылез из спальника и попытался удержать на месте деревянную стойку, но места не хватало, чтобы сесть, и он не мог нормально за нее ухватиться. – Одевайся, одевайся… – Он распластался на полу палатки, обеими ступнями упираясь в стойку и сопротивляясь бешеному ветру. Отгоняя панику, я влезла в одежду и ботинки, покидала все, что смогла найти, в рюкзаки, и попыталась передать одежду Моту, который сражался со стойкой и одновременно отводил от лица удушающую мокрую палатку.

Стойка хрустнула и сломалась пополам, и палатка превратилась во вращающуюся нейлоновую авоську, которую удерживал на месте только наш вес. В черноте этой воронки Мот пытался зашнуровать ботинки.

– Поищи на дне моего рюкзака пластиковый пакет.

– Что? Зачем? Все и так уже мокрое.

– Это спасательный мешок. Мы сейчас вылезем из палатки и залезем в него.

– Что? Я наружу не полезу…

Молния на двери палатки лопнула, внутрь ворвался ветер: выбора у меня не осталось. Выпутавшись из мокрой ткани, мы выпали в темноту ночи, и как только нейлон освободился от веса второго рюкзака, палатка взмыла в воздух, выдернув из земли стальные колышки, и со скоростью ракеты исчезла в ночи, унося с собой пенки и фонарики, запасную одежду и пакеты с продуктами. Мот отчаянно пытался развернуть ярко-оранжевый спасательный мешок, не упустив его из рук.

– Залезай, но сначала кинь внутрь рюкзак, или он тоже улетит.

Я скользнула в мешок, приоткрывая глаза урывками, потому что слепящий колючий дождь хлестал меня по векам. Мы спрятались внутрь и оказались в куче из рюкзаков и мокрых спальников, с которых лилась вода – на голом склоне горы, в километрах от ближайшей дороги и еще дальше от человеческого жилья. В пластиковом пакете.

Мы лежали на животах, глядя через щелочку в мешке, как молния разрывает небо напополам, на доли секунды выхватывая из темноты Скрипача во всем его необъятном, ужасающем великолепии. Ревущий, рычащий от злобы ветер свирепо бился в нашу оранжевую капсулу, но мы притаились в вереске и, как он ни пытался нас сдуть, не двигались с места. Дождь колотил по пластиковому пологу, хлестал нас по затылкам, а вода заливалась во входное отверстие, в которое мы вцепились четырьмя руками. Мы могли бы совсем застегнуть мешок, но не в силах были оторвать взгляд от необузданного хаоса бури, поэтому оставили щелочку приоткрытой и уставились в нее, загипнотизированные зрелищем. Вспышки молний освещали пласты воды, которые ветер подхватывал с земли и швырял вверх, навстречу хлынувшему потопу. Ветер скручивал воду во вращающиеся шары, в них многократно отражалась чудовищная черная гора. Нас окружила клокочущая черная ярость, поглотила неумолимая мощь бури, вся природа вокруг слилась в единое ужасающее и прекрасное целое. Мы смотрели на все это, лишившись дара речи. Понемногу страх утих, водоворот стихий охватил нас и вращал до тех пор, пока мы не почувствовали, что едины с ним. Мы потерялись и превратились в пыль в бесконечном цикле воды, земли и воздуха.

Наконец в переполненный водой мир понемногу прокрался слабый свет, и мы вернулись к действительности: мы лежали в луже воды внутри пластикового мешка и держались за руки, игнорируя все более реальную угрозу переохлаждения. Несмотря ни на что, мы не паниковали. Ночью что-то произошло. Я чувствовала, как холодеет рука Мота, рука, которую я теперь знала так же хорошо, как свою собственную. В диких объятиях природы между нами сформировалась связь, которая не нуждалась в словах, ощутимо реальная и неизбежная, как песня оленей в затишье перед бурей.

– Надо идти. Если останемся тут, можем замерзнуть насмерть.

С трудом шевеля непослушными ногами и руками, мы выбрались на ветер – такой сильный, что трудно было выпрямиться во весь рост. Нам пришлось встать на колени, чтобы вылить воду из пластикового мешка и спрятать его в рюкзак. Мир изменился. Перемена случилась не только с нами, но и вокруг нас. Иссушенные, пыльные торфяные болота превратились в море воды. Реки, ручьи, водопады и непрекращающийся ливень. Тихое маленькое озерцо, над которым накануне ночью клубились мошки и комары, теперь ходило метровыми волнами, а холмик, на котором мы ночевали, превратился в остров.

– Нам нужно попытаться найти спуск. Только ступай очень осторожно, не споткнись о камни – если упадем и что-нибудь себе повредим, нам конец.

Я слепо шла за ним, безусловно веря, что он найдет дорогу между камней, почти ничего не видя из-за дождя. Мы пробирались между спрятавшимися под водой валунами, вброд переходили бурные потоки там, где вчера еще не было ни капли, нас подстегивал дождь и подгонял ветер. Я сделала очередной шаг, и моя правая нога провалилась. В секунду меня почти по пояс засосало в яму, и не провалиться еще глубже мне помешал только рюкзак.

Мот вытащил меня за лямки, и мы так и остались лежать в воде, обессилевшие.

– Если мы выберемся из этой передряги целыми, нам крупно повезет.

Сон, который приснился мне в поезде, сбылся. В крепнущем утреннем свете гора приняла ту самую форму, которую я видела в своем кошмаре, и от чувства фаталистического принятия меня потянуло в сон.

– Нет, вставай. Все будет хорошо – мы уже почти пришли.

Я с трудом поднялась на ноги и снова побрела за ним вниз по склону. Наконец мы спустились ниже облаков и увидели впереди дорогу. Но от нее нас отделял последний отрезок склона: теперь это была не сухая пыльная тропа в зарослях травы и вереска, а водопад несущейся вниз пены, который было никак не обойти.

– Мы здесь не спустимся – мы просто на ногах не устоим.

– Ты права, – Мот снял рюкзак и со странной усмешкой обернулся ко мне, потом прижал рюкзак к груди и сел на землю. – Но мы можем здесь съехать.

Он исчез, подняв тучу брызг; за считаные секунды он преодолел сорок метров воды и встал на ноги у подножия горы. Я знала, что мне нужно следовать за ним, хотя бросаться с холма и противоречило всем моим инстинктам. Я вся дрожала и чувствовала, как меня начинает охватывать нехорошая сонливость. Я соскользнула вниз по ледяной воде, мы пробрели последние метры и вышли на дорогу. Мы притопывали по асфальту, пытаясь разогнать кровь, с нас потоками лилась вода, и тут рядом остановился туристический микроавтобус.

– Подвезти?

Кафе в Аллапуле только-только открылось. Еще не веря, что выжили, мы прохлюпали внутрь, сели на пластиковые скамейки и стали ждать завтрака. Теплая тишина кафе казалась нам совершенно нереальной; мы таращили друг на друга глаза через столик, не в силах сформулировать словами все, что с нами случилось. Вода ручейками бежала с наших рюкзаков, растекаясь по полу. Между нами поднималось облачко пара. Появилась официантка с тарелками.

– Откуда же это вас таких принесло? Пойду за шваброй.

Увидев еду, я полностью сосредоточилась на мысли о сосисках и консервированной фасоли, на том, как они сейчас окажутся у меня во рту. Я отчаянно хотела есть, но потребность во сне пересилила голод, и я упала лицом в тарелку; теплое яйцо размазалось по моей щеке, а я закрыла глаза и в изнеможении отключилась.

///////

Мы вернулись каждый к себе домой, и оказалось, что быть порознь нам невыносимо. Что-то изменилось. Мы перестали быть двумя молодыми людьми, связанными страстью, между нами образовалась связь такой силы, которую ни один из нас толком не понимал. В безумии той ночи в пластиковом мешке мы стали единым целым. Не только друг с другом, но и с неукротимыми стихиями, которые чуть не забрали наши жизни. Единство просочилось в наши вены и навсегда предопределило наше будущее.

6. Гореть

Я много раз просила маму объяснить, за что именно они с папой так ненавидят Мота, но это было все равно что пытаться поймать лягушонка в ведре, полном головастиков. Каждый ответ намекал на настоящую причину, но ни один не прояснял ее целиком: «Волосы у него слишком длинные». «Джинсы рваные». «Он превратится в грязного вонючего старикашку». «Он ленивый». «Он не водит машину». Жалкие отговорки. Наконец я услышала нечто близкое к правде: «Он городской, он не такой, как мы». Вон он, ответ, но тоже не совсем, – головастик с лапками, но еще не отбросивший хвостик.

Я злилась и чувствовала себя преданной, но все равно оставалась с Мотом, несмотря на все аргументы родителей. В ту секунду, как он вошел в мою жизнь, он заполнил ее до краев; больше ни на кого места не осталось. Развязка наступила, когда мы с ним купили коттедж на краю деревни, крошечный домик с продолговатым садиком – счастью моему не было предела.

– Ты собираешься поселиться с мужчиной до свадьбы, какой кошмар, ты нас позоришь!

Мы занимались домом – сушили все, что отсырело, чинили сломанные окна, проводили водопровод и строили уборную, – но не въезжали в него. Я никак не могла решиться на последний шаг неповиновения родителям. Мне нужно было, чтобы они полюбили Мота так же, как любила его я; чтобы они поняли меня. Но процесс уже был запущен и шел своим чередом, и рано или поздно вулкану предстояло проснуться. Извержение произошло в одно идеальное семейное воскресенье над подносом сэндвичей с лососем и кексом «Королева Виктория».

– Мне за тебя стыдно. Ты же легко могла выйти замуж за любого фермера. Какой тебе от него прок? У него нет земли. Ты никогда не будешь счастлива без земли.

Вот оно. Квакающая, мокрая, скользкая лягушка моргала на ярком свету. Она уже никогда не сможет прыгнуть назад в ведерко недосказанности. Момент был слишком острый, чтобы я услышала, что пытаются донести до меня родители, да им и не хватало слов, чтобы как следует выразить свои мысли. Я услышала только одно: раз Мот не фермер, значит, он недостаточно хорош.

///////

Мы не переехали в коттедж; вместо этого сели на поезд и отправились на остров Скай. Местный ЗАГС был закрыт на ремонт, но временное отделение работало в свободном кабинете здания строительной компании в городке Портри, столице острова. Из какого-то странного суеверия ночь перед свадьбой мы провели в разных гостиницах, а утром встретились на парковке, среди строительных грузовиков. Был понедельник, и мы оказались неожиданным развлечением для сотрудников компании – они выглядывали из окон здания и со смехом хлопали в ладоши. На фоне серого асфальта мы смотрелись просто ослепительно: Мот в эффектном кремовом костюме, который он заказал у местного портного, и я в белом платье, купленном на распродаже в магазине «Лора Эшли». Эти наряды мы тайком привезли с собой в рюкзаках, пряча их друг от друга. В темной пыльной комнате мы взялись за руки и сказали: да, мы совершенно точно согласны – без страха, без сомнения, без замешательства, стоя за занавеской из мешковины, отделявшей нас от лавки, где какой-то строитель как раз покупал «полфунта гвоздей без шляпок».

На следующий день мы стояли на вершине Бруах-на-Фрит, одного из главных пиков хребта Блэк Куллин. Наш первый день из тысяч дней вместе. Из долины позади нас поднимались облака. Возникая из ниоткуда, они переливались через хребет рекой влаги, цепляясь за шероховатые каменистые склоны и уплывая прочь, чтобы раствориться в тепле долины. Жизнь простиралась перед нами широкой привольной рекой дней и ночей, а солнце сияло в ясном синем небе.

Потом мы вернулись в свой крошечный коттедж, где не было ни побелки на стенах, ни даже кровати, полные надежды и энтузиазма.

///////

Нам еще предстояло рассказать обо всем моим родителям. Готовясь спуститься к дому и положить на кухонный стол свидетельство о браке, мы сидели на узловатых дубовых корнях в парке, и в животе у меня урчало от ужаса. Когда-то я лежала здесь на траве, еще совсем девочкой, сезон ягнения у овец как раз был в разгаре. Меня послали привести заблудившуюся овцу с ягненком назад на ферму. Я взяла на руки новорожденного детеныша и, тихонько блея, чтобы его мама пошла за мной, поняла, что она вот-вот родит второго, так что поставила малыша на землю и стала ждать. Я валялась на траве, подо мной была прохладная влажная почва, над головой плыли облака, а рядом лежала овца, и, глядя, как появляется на свет второй ягненок, я испытала незнакомое чувство, мощнее которого в моей короткой жизни еще не было. Все в мире едино: земля, трава, овца, я, облака. Одно громадное единое целое; законченный цикл. Я не просто лежала на земле, но была ее частью. Это оказалось глубочайшее осознание, переворот на молекулярном уровне, который все детские годы не позволял мне играть с другими детьми, зато потом привлек к Моту; в будущем он поможет мне, бездомной, выжить на голых скалах и испытать при этом вдохновение и восторг. В тот далекий день это осознание сопровождало меня, пока я шла к дому родителей, готовясь перерезать связывавшую нас пуповину, которой уже не суждено было срастись. И все это время у меня в ушах звенели их слова: ты никогда не будешь счастлива без земли.

///////

Я перебралась к маме в хосписную палату и поселилась на стуле в изголовье ее кровати. В палату приходили и уходили медсестры, которые ухаживали за мамой; заглядывали врачи, осматривали ее и выходили, говоря «ну, теперь уже недолго»; воздух в комнате был спертый от неподвижной, удушающей близости конца. Каждую ночь по тускло освещенным коридорам больницы из мужского отделения в женское проходил, шаркая ногами, пожилой мужчина в полосатой пижаме. Он входил в палату для перенесших инсульт и шел к койке одной и той же хрупкой старушки. Каждую ночь он брал ее за руку и обращался к ней: «Мама, проснись. Мама, пошли домой. Мне нужно домой». Каждую ночь он будил ее, она в испуге просыпалась и звала на помощь, прибегали медсестры и тихо выводили его. Старушка вовсе не была его мамой, но где-то в темноте конца своей жизни этот человек пытался отыскать путь к ее началу.

Прошло четыре дня, потом десять, а врачи так и продолжали приходить, ставить галочки на бланках и говорить: «Ну, теперь уже недолго». Иногда мама открывала глаза и долгие секунды смотрела на меня, на яркий свет в окне, но в основном в изножье кровати, а потом снова опускала веки. Дыхание ее стало тяжелее, воспаление легких вернулось, оно сушило ей рот и перекрывало горло. Дни превратились в цепочки бесконечных секунд, ползком складывавшихся в минуты. Я постоянно прислушивалась, не изменилось ли ее дыхание, выискивала любые признаки того, что эти мучительные проводы скоро закончатся, но ничего не менялось, дни так и продолжали тянуться.

Я начала понимать, что медсестрам не разрешается разговаривать с родственниками ни о чем, кроме бытовых вопросов, а врачи среднего уровня запрограммированы просто переадресовывать все обращения консультирующим специалистам. Единственным способом получить ответы на вопросы было заловить одного из консультантов, когда он пролетал мимо. Я бесконечно поджидала в коридоре, боясь его упустить, и видела, как в отделение вкатывают безнадежно больных людей, как потом одного из них перевозят в палату напротив маминой, а следом идут родные, опустив головы и вытирая слезы. Два дня спустя я все так же стояла в коридоре, когда они закрыли дверь палаты, где лежало неподвижное тело, пожали руки медсестрам и ушли. Пациенты в отделении менялись, люди уходили, инсульт нарушил и изменил их жизни, но они все равно отправлялись домой. Наконец, на третий день мне удалось поймать врача-консультанта. Он быстро осмотрел маму, отметил что-то в бумагах и уже собрался исчезнуть, когда я остановила его.

– Вы сказали три-четыре дня, так почему она все еще жива? Если бы я знала, если бы вы объяснили…

– Большинство старушек в этом отделении слабенькие, но ваша мама не такая, она сильная, у нее есть воля к жизни. Но теперь уже скоро, раз пневмония вернулась.

Я почувствовала, как проваливаюсь в темную яму самобичевания. Если и сейчас маме хватает воли к жизни, чтобы не умирать, вопреки всему, то что, если… Что, если мне нужно было разрешить им вставить ей зонд, что, если бы это подарило ей время поправиться? Неужели мое решение дать ей умереть было неверным? Я зашла в палату, завернулась в одеяло ужаса и стала слушать мамино хриплое дыхание.

– Ты так себя в могилу сведешь, лапушка. Сегодня ничего с ней не случится. Выйди, развейся немного – тебе станет лучше.

Слово «лапушка» прозвучало так безыскусно, от него на меня сразу повеяло детством, домом, защищенностью. Я посмотрела на медсестру, а она взяла меня за локоть и мягко подтолкнула к двери. Мы никогда раньше не встречались, но простое ласковое слово заставило меня поверить ей, надеть пальто и выйти.

///////

Без мыслей, без чувств, безо всяких причин я вернулась в лес. Это показалось мне самым очевидным решением; лес был единственным подходящим для меня местом. Мне нужно было прийти сюда и почувствовать, как он обнимает и защищает меня. Вымотанная, но в постоянном напряжении от отупляющего глухого страха внутри, я легла на сухую подстилку из сосновых иголок и стала смотреть, как между темными ветвями движется солнце.

///////

Я вышла из леса возле черного пня, оставшегося от старого вяза. Когда-то это было высокое, сильное дерево, стоявшее особняком на склоне холма, под его корнями гнездились кролики, а в тени под ветвями жаркими летними днями укрывались коровы, отгоняя хвостами надоедливых мух. Казалось, что вязу хватит сил жить вечно, но однажды ночью, в конце лета – мне было всего семь, я как раз должна была пойти в школу – папа разбудил меня и сказал, чтобы я одевалась и шла на улицу.

– А где мама?

– Еще спит.

Я была потрясена. Такое со мной случилось впервые: папа разбудил меня, чтобы взять с собой во взрослый ночной мир.

– Тебе нужно на это посмотреть. Я ничего подобного в жизни не видел, и ты такого больше никогда не увидишь.

Взяв задубевшую от грубой работы папину руку, я вышла за ним в поле за домом.

– Папа, но зачем? Зачем ты поджег дерево?

– Я его не поджигал.

Вяз, одиноко простоявший в поле, наверное, лет двести, пылал. Огромные языки пламени охватили его ветви и ярко-оранжевым жаром рвались в черное небо. Столько мощи высвободилось из такого спокойного, зеленого, тенистого источника.

– Но почему оно загорелось?

– Не знаю. Как будто оно само себя подожгло, как будто решило загореться.

За все годы, проведенные рядом с этим практичным человеком, который гордился, что называет вещи своими именами, я никогда не видела его ближе к благоговению, чем в ту ночь. В ярком свете огня я отчетливо заметила его глубокое восхищение происходящим, и понимала, что оно навсегда запечатлеется в его душе. Когда дерево обрушилось на землю и мы прикрылись от яростно взметнувшихся искр и горящих веток, я почувствовала, как натруженная рука отца смягчилась. Дерево продолжило пылать на земле, но вокруг ничего не занялось; сгорело только оно одно. Дерево высвободило собственный жар жизни, а вокруг него ночь осталась тихой и спокойной; коровы продолжили пастись, и звезды не погасли. Когда огонь догорел, мы пошли назад к дому; папа молчал, но я все еще видела его лицо, озаренное природным волшебством.

Я пошла прочь от пня, унося с собой массу эмоций, которые не знала, как назвать. Мое прошлое, мое настоящее, моя семья – и где-то посреди всего этого Мот, постоянное напоминание, что это не последнее решение о жизни и смерти, которое мне придется принять. Что тот выбор, который встал передо мной в случае с мамой, встанет и в случае с ним. Или он сам все решит, когда придет его время? Сам выберет день, чтобы погасить свой ярко-зеленый свет, и скажет: «Это самый совершенный день, который я увижу в своей жизни, и этого достаточно». Я прогнала эту мысль назад в глубину сознания. Не сейчас, не теперь.

///////

На кладбище аккуратными рядами была разложена вся правда жизни. Фермеры из нашей деревни, мой дедушка, жители коттеджей, старый владелец имения и его семья, мои тетя и дядя. Здесь лежали все, кто населял деревню моего детства. И мой отец. Я опустилась на колени у его могилы, руками оборвала высокую траву вокруг надгробия и поставила в вазочку свежие цветы. Умиротворения я не чувствовала, только ощущение, что всех их больше нет, они исчезли в воронке жизни, которая засосала их в холодную землю на открытом всем ветрам холме. Тяжесть смерти обрушилась на меня всем весом, мне представился Мот, стоящий у ворот церкви в ожидании своей очереди.

– Папуля, прошу тебя. Это невыносимо, невозможно видеть ее такой, пожалуйста, забери ее, ну пожалуйста.

///////

Не переставая чувствовать, как больница требует моего возвращения, я заглянула в коттедж, впервые за несколько дней помылась, постирала кое-что из одежды и огляделась в поисках книжки, чтобы читать долгими больничными вечерами. У мамы все еще хранилась коробка книг с полок в моей детской. Несколько из них я потом забрала, но коробка почему-то так и осталась жить у нее. Перебирая пожелтевшие страницы и загнутые уголки книг, которые так любила ребенком и подростком, я заметила среди них одну не очень знакомую. Разрушенный домик, изображенный на ее обложке, я точно видела раньше, но о чем она, не помнила. Я сложила мамины чистые вещи в сумку, а сверху положила потрепанный томик: Уолтер Дж. К. Мюррей, «Копсфорд».

7. Дышать

Мамино дыхание стало тяжелее, ему мешали невидимые препятствия, а рот пересыхал и наполнялся слюной, которую она не могла сглотнуть. Ее требовалось убирать вручную, чтобы воздух смог пройти в дыхательные пути. В два часа ночи мне некогда было спать. Я могла только слушать ее дыхание, складывать вдохи и выдохи в копилку, сохранять на будущее. Я отдернула занавеску, и свет фонарей, горевших на парковке, превратил комнату в желтоватый склеп.

Я положила ноги на кровать и попыталась подремать, но поняла, что уснуть не смогу, и пристроила на коленях «Копсфорд», так, чтобы на страницы падал свет из окна. Почему же я не помню этой книги? Когда я начала листать ветхие, выцветшие страницы, во мне зашевелились слабые воспоминания. Эту книгу когда-то подарила мне Глин, мамина начитанная подруга, творческая личность. Я попыталась ее прочесть, но она оказалась мне не по возрасту, и, разочарованная отсутствием животных, я отложила ее. Тогда я не смогла понять, что заставило молодого Уолтера Мюррея уехать из города и год прожить в полуразрушенном домике, нарисованном на обложке. Год без водопровода и электричества в доме, где сквозь дырявую крышу хлестал дождь, а в двери задувал ветер. Может быть, теперь мне будет понятней его поступок. Ночь шла своим чередом, в палате появлялись медсестры и стояли у маминой кровати, прислушиваясь и присматриваясь, а я читала и уносилась из больничной палаты в глухую сельскую Англию. Постепенно в тишине палаты я начала раздражаться на Уолтера Мюррея за то, что он вечно ничего не мог довести до конца. Он рос в Суссексе, где играл в полях и на деревенских улочках. Когда началась Первая мировая война, он был еще мал, а когда наконец повзрослел достаточно, чтобы отправиться воевать, пошел в торговый флот. Там быстро оказалось, что он не переносит тошнотворную бесконечность моря, так что он бросил корабли и записался в Королевский воздушный флот. Но и пилотом ему не суждено было стать; война закончилась еще до того, как он научился летать. Вернувшись в деревню под названием Хорам, он не находил себе места, – раздраженный юнец, который чувствовал, что упустил главное приключение в своей жизни. Тогда он собрал вещи и уехал в город, где устроился работать журналистом. Однако описывать тривиальные происшествия ему наскучило, и он вновь ощутил неудовлетворение.

Мне быстро наскучил Уолтер, я отложила книгу и вышла в коридор за стаканчиком чая из автомата. Пациент по имени Гарри, одетый в новую голубую пижаму, шаркая, прошел по коридору в сторону женского отделения и уселся на привычное место у кровати спящей старушки. «Мама, мама, пойдем домой». Я ждала, что придут медсестры и отведут его в палату, но никто не появлялся. Он взял старушку за руку, осторожно, почти нежно погладил, и она проснулась. Я думала, что она закричит, как обычно, но она просто протянула руку и похлопала его по плечу. «Завтра пойдем домой. А сейчас возвращайся в кровать и поспи еще». Гарри беспрекословно поднялся и вышел из отделения – с виду сгорбленный старик, но в душе потерянный, испуганный ребенок, пытающийся вернуться в какое-то смутное воспоминание о прошлом. Я возвратилась в палату, тихо закрыла за собой дверь. Мама лежала с открытыми глазами, уставившись в изножье кровати. Я попыталась поймать ее взгляд, но она меня не видела и как зачарованная смотрела на что-то запредельное.

– Попытайся поспать, мам. Вот у меня тут книжка…

Я начала читать ей вслух, и уже через несколько секунд ее глаза закрылись, а дыхание стало тяжелым и хриплым. Я прекрасно ее понимала: история подростка, который ни на что не может решиться, усыпила бы любого. Но сама терпела, пока Уолтер разочаровывался в своей скучной работе и жалком жилище, пока он обнаруживал, что у него пропало вдохновение писать, а ведь он так надеялся стать писателем. Он чувствовал, что задыхается в городе и мечтал о возвращении домой, чтобы «жить поближе к природе». Страница следовала за страницей, и внезапно я перестала нуждаться в его объяснениях и оправданиях: я его поняла. Я знала, что он ищет – его вела та же сила, которая гнала меня на прибрежные скалы или в лес. То же необъяснимое, непреодолимое притяжение. Теперь меня уже было не оторвать от книги, и я внимательно следила за перипетиями одинокой жизни Уолтера в деревне, в окружении буйной английской природы середины ХХ века.

Ночь плавно перетекла в утро, в больнице начался новый день, а я вдруг поняла, в чем заключалась та перемена, которую я ощущала в полях и лесах нашей деревни, но никак не могла описать. Перемена столь тонкая, что никто не заметил, как она произошла. Мне чего-то не хватало, но я не знала, чего именно, пока не взяла в руки зеркало «Копсфорда» и не увидела, что в нем отражается вовсе не деревня моего детства. Поверх книги я посмотрела на голые ветви березы за окном. Конечно, изгороди не пестрили дикими цветами, а в траве не жужжали пчелы: стоял конец января. Но было и что-то скрытое, что-то более существенное, чем перестроенная под жилье лесопилка и поселившиеся в деревне горожане. Неподвижность, тишина в опустевших соснах. Безмолвие ветра, опустошенность из-за чего-то ушедшего. Ферма превратилась в другое место, аккуратно причесанное, но бесплодное. Дикие жители ушли с нее, небо притихло, а земля стала пустой и темной. Тонкая перемена, почти незаметная, пока ее не высветил с ослепительной ясностью «Копсфорд».

А потом изменилось все.

///////

– Мне невыносимо думать, что ты там одна. Разве ты не хочешь, чтобы я был рядом? Можно я приеду? – Моту тяжело было оставаться вдали от меня; он не понимал, почему я упорствую. – Я знаю, она меня ненавидит, но теперь для этого уже слишком поздно.

– Ты прав, но, пожалуйста, не приезжай.

Я уже чувствовала, что произойдет в тот день, и не могла допустить, чтобы он при этом присутствовал. Справляться одной было почти невыносимо тяжело, но будь со мной еще и Мот, он бы увидел, каково это – умереть такой смертью, чего я не могла допустить. Я и так с трудом отделяла мамину смерть от его. Позволить ему приехать означало навсегда сплавить воедино одно с другим, а я и без того почти уже утонула в водовороте собственных мыслей.

– Пожалуйста, не приезжай.

///////

Ее тяжелое, неровное дыхание превратилось в глубокий хрип. За каждый вдох шла битва, и с каждым часом ей становилось все хуже. Я позвала медсестер.

– Она задыхается. Неужели ничего нельзя сделать?

– Вы подписали отказ от вмешательства. Нам нужно сначала получить разрешение у врача-консультанта. Он же вас предупреждал, что она захлебнется.

– Какого черта? Откуда мне было знать, что «захлебнется» означает вот это? Вы просто не можете позволить ей так мучиться!

Хрип перешел в протяжное всасывание воздуха; ее организмом овладела первобытная инстинктивная борьба за кислород, лицо и шея искажались от усилий с каждой глубокой, отчаянной попыткой вдохнуть. Легкие производили множество слизи, которую ее горло разучилось глотать.

Часами я мучительно наблюдала, как она страдает. Часами сомневалась в своем решении и ненавидела себя за него. Часами меня грызло тошнотворное, сводившее с ума отчаяние, пока я вместе с ней боролась за каждый вдох, каждый раз думая, что он последний, что пережить это невозможно. Выпотрошенная, растерзанная, я держала ее за руку и смотрела на нее в беспомощном ужасе. Наступил вечер, и когда я уже думала, что мы обе больше просто не вынесем, появилась старшая медсестра.

– Мы дадим ей гиосцин. Это препарат, который остановит производство слизи и поможет с дыханием.

Очень медленно волшебное средство покинуло шприц, и мамина шея расслабилась, дыхание сделалось тише, вернулась неподвижность. Я переползла на свой стул, сжалась и затряслась от рыданий. Мне хотелось одного – отключиться, чтобы в черноту не проникали ни мысли, ни звуки, ни страх.

– Я принесу тебе чайку, лапушка. На сегодня все страшное кончилось.

Кончилось, все почти кончилось. Но не совсем. Я рыдала над одной неминуемой смертью, а в это время на меня неподъемным грузом давила другая. Мне нужно было услышать его голос.

– День был просто ужасный, но ты лучше расскажи мне про свой.

– Почему ты не даешь мне приехать?

– Просто расскажи мне про свой день.

– Опять было странно – определенно не лучший день. В какой-то момент я просто отключился – и сам не заметил, а потом суставы так заклинило, что я не мог сдвинуться с места. Лектор тряс меня и говорил, что я уже битый час таращусь в окно; я не мог встать, ничего не работало как надо, так что меня пришлось везти назад в церковь. Сомневаюсь, что доучусь до конца, не говоря уже о том, чтобы потом пойти преподавать. Сейчас я просто хочу прилечь. Ничего, если я тебе перезвоню?

Я вернулась на стул, натянула на голову плед и затащила в свою пещеру «Копсфорд». Унеси меня отсюда, Уолтер. Забери меня к зеленым лугам, к проселочным дорогам, поросшим травами и дикими цветами. Я буду вместе с тобой собирать репешок и окопник. Забери меня; подари мне зеленую безопасность моего детства. Я стала перечитывать книгу под пледом, в свете неоновой лампы. Мир, мама, Мот – все это осталось снаружи, а я была наедине с Уолтером, мы вместе брели через ручей, чтобы собирать ежевику.

///////

Я больше не могла прятаться в больничных сумерках. Мот поступал в университет с надеждой. Не с той, с которой поступают нормальные студенты – что образование станет для них билетом в долгое и успешное будущее. Он надеялся всего лишь дожить до конца учебы, надеялся, что все это время его мозг будет работать достаточно напряженно и он сможет перейти в следующую стадию жизни. Но я и без его признания знала, что он переживает откат по сравнению с тем пиком формы, которого достиг в конце тропы. С тем счастливым моментом, когда он снял рюкзак и оказалось, что его тело избавилось от неподвижности и одеревенения и вновь слушается его. Или же это был не откат, а наоборот, продвижение вперед по направлению к предсказанному ему будущему?

В свой эпический пеший поход по береговой тропе мы отправлялись безо всяких надежд. Моту сообщили, что шансов выжить у него нет, что тау-белки в его мозге прекратили нормально функционировать и теперь слипаются в то, что врач назвал клубками. Постепенный процесс фосфорилирования тау-белков медленно закупорит те области его мозга, которые говорят организму, что делать. Я представляла себе, что эти клубки откладываются примерно как зубной камень в труднодоступных щетке местах. Постепенно они будут разрастаться и расползаться, пока не задушат все те замечательные клетки, которые говорят Моту, как двигаться, чувствовать, помнить, глотать, дышать. И однако за то время, пока мы, вечно уставшие и голодные, шли среди великолепной дикой природы, забыв о существовании нормального мира по одну сторону тропы и не отрывая глаз от бесконечного морского горизонта по другую ее сторону, что-то случилось. Мот изменился. Он окреп, туман в его голове рассеялся, движения сделались уверенней, а тело начало лучше слушаться. Почему, почему, почему это произошло? У всего должно быть объяснение, но, может быть, пора принять, что врачи правы, что делать больше нечего, кроме как готовиться к неизбежному концу?

Я не могла этого принять. Как только в окно проникли первые лучи света, я схватилась за телефон.

– Мне все равно, что ты устал, – вставай. Тебе нужно ходить; нужно двигаться. Иди на улицу и двигайся.

– Но я не могу. Самочувствие просто дерьмовое.

– Мне плевать. Вставай.

Я положила трубку и вышла в коридор за очередным крошечным стаканчиком чаю из автомата, потом снова взялась за телефон.

– Ты все еще в постели; я знаю, что ты так и не встал. Вставай, ты должен встать. Пожалуйста, просто вставай.

Должна же быть какая-то причина – физическая, химическая, биологическая, – почему болезнь отступала, пока мы шли. Какой бы она ни была, нам нужно найти способ воспроизвести этот эффект. Если мы его не найдем, нам придется снова взвалить на плечи рюкзаки и отправиться в поход на неопределенное время. Мот стремительно скользил навстречу кортикобазальной дегенерации, и ничто не могло затормозить его на этом пути; нужно было срочно что-то делать.

– Мот, надевай ботинки. Мне все равно, как ты себя чувствуешь; ты должен бороться за себя. Встань и попытайся. Пожалуйста, хотя бы попытайся…

///////

Впервые мы поняли, что с Мотом что-то не так, как раз во время пешей прогулки. Была двадцать пятая годовщина нашей свадьбы. Никакого особого праздника, ни шума, ни суеты, мы даже детям не сказали, какая это годовщина. В тот день мы решили просто побыть вдвоем, но нам показалось, что как-то отметить его все равно нужно.

– Как насчет горы Триван? Мы давно собирались на нее подняться, но времени все не было. Давай сделаем это сегодня.

Триван – высокий горный кряж в уэльском национальном парке Сноудония, к нему трудно подобраться с любой стороны, а на самый верх нужно скорее карабкаться, чем идти. Но Триван так значительно и эффектно выделялся на фоне остальных гор заповедника, что особенно удачно подходил для торжественного дня.

– Сегодня так сегодня.

Оставив фургон у подножия горы, мы отправились в путь, легко взбираясь по каменистым ступеням. Воздух был ясным и по-летнему теплым, над вересковыми болотами висели жаворонки, заливаясь своей чистой, ни на что не похожей небесной песней. Впереди аркой нависали скалы Кум-Идваль, а перед ними лежало озеро, отражая яркие солнечные лучи. Нам не захотелось идти по главной тропе, петлявшей в тени скал, и мы свернули налево, на тропинку, которая вела по боковому склону вдоль быстрой речки до самого ее истока, озера Ллин-Бохлюйд. Мы остановились, чтобы перекусить, выпили чаю из фляжки и явственно ощутили, как гудят ноги, отвыкшие от прогулок по холмам. Мот убрал фляжку назад в рюкзачок и протянул его мне.

– Можешь теперь ты его понести? Не знаю, что у меня с плечом, но сегодня оно адски болит, даже руку не могу нормально поднять.

– Лучше не становится? Как думаешь, может, это последствия твоего падения с крыши амбара?

– Может быть, не знаю – хотя тогда оно не болело.

– Ну давай сюда рюкзак.

Мы продолжили подъем, дорога резко пошла вверх. Мы решили обойти стороной устрашающий подъем Бристли Ридж, от которого все любители скалолазания в полном восторге, и пройти наверх собственным путем. Среди крупных камней и валунов мы пробирались по склону, отыскивая дорогу к пику.

– Мне нужно остановиться.

Я подумала, что ослышалась – Мот никогда не просил остановиться; это мне всегда требовалось снять рюкзак и полюбоваться видом. Мы присели на камень. Далеко внизу виднелась уходившая на запад долина Огвен, глубокая расселина в темной породе, хлюпающее торфяное болото и высокие пики, куда забираются только овцы. Множество разноцветных точек выходили из своих машин, которые начали скапливаться на обочине дороги.

– Надо идти дальше. Скоро тут будет полно народу.

– Не знаю, смогу ли. Голова кружится. Не могу смотреть вниз – кажется, вот-вот стошнит.

– Что с тобой? Съел что-то не то? Вроде бы только бутерброд с сыром…

– Нет, дело не в этом, тут что-то еще.

– Что? Что такое?

– Не знаю. Попробую пойти дальше, может быть, само пройдет.

На вершине Тривана находятся камни Адам и Ева. Два похожих на колонны валуна, которые вертикально стоят на голом хребте. Тот, кто хочет сказать, что на самом деле покорил Триван, должен перепрыгнуть полутораметровую расселину между ними, и после этого ему откроется «свобода Тривана», что бы это ни значило. Для нас скалолазание закончилось с рождением детей: они не могли без нас обойтись, а стало быть, мы не могли больше доверять свои ценные жизни ненадежным веревкам и карабинам. Мы поднялись сюда не за тем, чтобы что-то кому-то доказать, и не за тем, чтобы травить потом байки в пабе. Прыжок между Адамом и Евой означал для нас куда больше. В тот день мы были вместе, чтобы сказать: да, мы и сегодня готовы прыгнуть навстречу жизни, как сделали это двадцать пять лет назад. Мы хотели еще раз подтвердить верность своим обетам – друг другу, природе, жизни. Но когда Мота вырвало бутербродом и он опустился на землю у подножия Адама, закрыв лицо руками, стало очевидно, что этого не случится. Да я и не жалела об этом, глядя, как далеко пришлось бы падать, если что.

– Это в любом случае была дурацкая затея. Столько лет прошло, нам давно уже нечего друг другу доказывать. – Тело Мота редко подводило его, и я пыталась как-то сгладить неприятный момент. – Может быть, у тебя вертиго? Вот она, старость!

– Не шути так – кажется, это оно и есть на самом деле. Я не уверен, что смогу отсюда спуститься.

Мы сидели на голом склоне, глядя, как постепенно меркнет свет, а разноцветные точки возвращаются в свои машины и уезжают. На востоке над хребтом взошла луна, залив вершины бледными волнами света, укрыв от нас темную долину внизу, где теперь виднелись только фары проезжавших машин.

– Я всегда буду с тобой, Рэй, потому что больше нигде не хочу быть. А ты будешь со мной всегда?

– Конечно. Где же мне еще быть? Мы вместе навсегда.

– Не исключено, что «навсегда» окажется короче, чем ты думаешь. Нам еще предстоит спуститься с Тривана в темноте и без фонарика.

– Что ж, навсегда так навсегда, даже если вечность продлится всего полчаса.

8. Без боли

– Поскольку мы не знаем, страдает ли она, нам нужно решить, давать ей обезболивающее или нет. – Врач-консультант стоял в коридоре у дверей паллиативной палаты и постукивал ручкой по бумагам. – Я считаю, надо исходить из того, что она испытывает дискомфорт, который мы обязаны облегчить, и поставить ей капельницу с морфином.

Прошло две недели с тех пор, как врач пообещал, что мама проживет не больше двух-трех дней, и вот наконец дело дошло до морфина. Вот и все. Когда до этой стадии дошел папа, он лежал у себя дома в постели, а мама пекла плюшки для гостей и смотрела телевизор в соседней комнате. Я знала, что это означает: очередное решение, очередная галочка в бумагах, которая облегчит ей путь к смерти. Я приняла это решение за нее; я решила, что смерть приплывет к ней на облачке опиатов. Больше она не будет биться за каждый вдох, не будет из последних сил цепляться за жизнь, которая уже закончилась, – оставшиеся ей дни, часы, секунды будут ласковыми. Легкое прощание на теплом летнем ветерке морфина.

Паллиативная сестра наклонилась над кроватью, чтобы рассказать маме про лекарство; реакции не последовало, не считая того, что она долгие несколько секунд смотрела в изножье кровати. Я проследила за ее взглядом, и на мгновение мне показалось, что вижу отца: кепка сдвинута на затылок под странным углом, на губах привычная задорная ухмылка. Ее глаза закрылись, и папа исчез – плод моего оптимистичного воображения, ведь я недавно просила его прийти за мамой, не оставлять ее одну.

Той долгой тихой ночью мы были с ней вместе, капельница с морфином наполняла ее вены тишиной, дыхание успокоилось, став неглубоким и мирным, а мои мысли были исполнены страхов и сожалений. Решение дать маме спокойно умереть, а не предоставлять ей еще один шанс, вставив зонд в желудок, точило меня изнутри червячком сомнений. И страх. Растущая обжигающая паника, словно раскаленный добела шар, горела в моем желудке. На береговой тропе я, казалось, сумела свыкнуться с мыслью о смерти Мота, смогла принять ее как тяжелейшую часть жизни. Тень смерти постоянно маячила на краю нашей жизни, но сейчас я видела перед собой ту самую смерть, которую ему предсказали, и понимала: хоть мне и казалось, что я с ней свыклась, принять ее не смогу никогда. Я буду заставлять его бороться за жизнь, даже когда сам он решит лечь и умереть. Мой ум в панике метался по горящей комнате, из которой не было выхода.

///////

Всю ночь я урывками дремала, касаясь щекой маминой руки – прохладной, сухой, неподвижной, пока меня не разбудил тусклый серый свет нового дня. Я откинулась на спинку стула, распрямила онемевшие руки, положила ноги на кровать. Голубое одеяло, казавшееся в полумраке серебристым, почти незаметно двигалось в такт ее дыханию. Ее восковое лицо выделялось четким силуэтом на фоне окна и приняло такой же прозрачный оттенок. А потом я увидела дымку. Как пар, исходящий от разгоряченного, потного бегуна после долгой дистанции. Дымка клубилась над ее телом нежным облачком. Чтобы не отрывать от нее взгляда, я краешком глаза оглядела комнату. Ничего подобного нигде больше не было. Дымка стояла только над тихим и неподвижным маминым силуэтом: медленное движение молекул сквозь время и воздух, энергия от ее остывающего тела, уходящая в утро, в душную блеклую атмосферу комнаты. Я глубоко-глубоко вдохнула и задержала дыхание.

Кончено. Теперь все кончено.

///////

В свете угасающего дня я медленно шла по деревне, зная, что ноги сами приведут меня в темноту леса. Зарывшись пальцами в перегнившие сосновые иголки, я наконец все поняла. Поняла, что заставило меня предложить Моту отправиться в поход по скалам и пляжам, лесам и долинам, спать «дикарями», жить «дикарями». Холодная, шероховатая, темная причина чувствовалась под пальцами, пылью оседала у меня в волосах. Я наивно думала, что смогу прожить без нее – хотя в этом смысле мои родители понимали меня лучше, чем я сама. В глубине души я всегда знала, что пытается сказать голос в моей голове. Все дело было в земле, в почве, в глубинной гудящей основе самого моего существа. Именно к ней я бежала, когда все остальное летело в тартарары. Мне нужна была та безопасность, которую дарило чувство единения с землей; в самой глубине души я нуждалась в нем, как в воздухе. Без него я никогда не буду цельной. Дело всегда было в земле.

///////

Я поправила венки на могиле, ежась под холодным ветром, дувшим из лощины внизу, с фермы. Вышла с кладбища, шурша гладкими круглыми камушками под ногами, и навсегда простилась со своими родными, историей, всеми привязками к прошлому. Села в фургон и захлопнула дверь, попрощавшись с деревней и детством, оборвав последнюю нить. Теперь мой путь лежал на юг, обратно к Моту, к нашей новой пустой жизни и полоске асфальта, ведущей за церковь.

Часть вторая

Подталкивает море

I would it were not so, but so it is.

Who ever made music of a mild day?

A Dream of Trees, Mary Oliver

Я бы и хотела, чтобы было иначе,

но так устроена жизнь.

Разве хоть кто-то черпает

вдохновение в погожих днях?

Мэри Оливер, Мечта о деревьях

I can hear it,

hear it but not hold it,

feel it but not touch it.

It wraps around me like a breath, soothing, cooling and the

voice falls

and becomes a tone

and I’m closer to its source.

And in the breath, a smell, rich, deep, acidic,

wind-blown over dense heath,

through tall seed heads of ripe grass.

And the tone rising, rising, until it’s clear, clean,

sky-lark sharp on racing cirrus clouds

and I can touch the voice, feels its words

and they’re full and total

and carry the truth

in a stinging cold rain

dried by hot sun.

Я слышу его,

слышу, но не могу удержать,

чувствую, но не могу потрогать.

Он окутывает меня, как дыхание, успокаивает,

охлаждает, и голос становится тише

и превращается в звук,

и я ближе к его источнику.

И у дыхания есть запах, глубокий, богатый,

свежий, ветер несет его над густым вереском

сквозь высокие колосья спелой травы.

И этот звук все выше, выше, пока не станет

ясным, чистым, острым, как песня жаворонка,

он несется с перистыми облаками,

и я могу коснуться голоса, ощутить его слова,

и они полны и совершенны,

и несут в себе истину

с колким холодным дождем,

высыхающим на горячем солнце.

9. Материя

Квантовые физики объясняют возникновение нечто из ничего теорией о том, что, когда частицы материи и антиматерии встречаются в вакууме, они «отменяют» друг друга; аннигилируются. Но если сменить энергию в вакууме на электромагнитное поле, то в результате этой аннигиляции будет произведена энергия, целый набор новых частиц, обладающих массой. Я вовсе не физик, на школьных уроках по физике я в основном тайком читала книжку, спрятанную под партой, или глазела в окно. Когда мы потеряли практически все, что имели, и оказались в новой жизни, похожей на пустоту, в которой я скорее не жила, а существовала, я, можно сказать, попала в тот самый вакуум. Но даже в вакууме энергия может измениться совершенно неожиданным образом.

В смерти для меня не было ничего нового, – я видела ее и раньше, – но теперь тирания ее необратимости обрушилась на меня с такой силой, будто мы встретились впервые. Я вновь оказалась над пропастью между жизнью и смертью, где дни потеряли всякий смысл, померкли на фоне бесконечности. В моей голове под аккомпанемент сожалений бесконечно крутились сомнения в тех решениях, что я уже приняла, и страх перед теми решениями, которые мне еще предстояло принять. Дни, недели, месяцы проходили в одиночестве, в пузыре тишины. Мот учился, а окружающий мир жил своей жизнью без моего участия. Я ничего не слышала, кроме голоса в голове, который не умолкал, опустошая мои мысли, пока они не становились лишь его эхом.

///////

На мощеной улице маленького городка Труро, столицы графства Корнуолл, у входа в банк собралась группа бездомных. Спальные мешки на листах картона, поношенная грязная одежда, на лицах – печать тяжелой уличной жизни. Мот без малейших колебаний остановился, чтобы с ними поболтать.

– Вы как тут, нормально? Вам что-нибудь нужно?

Я смотрела, как он непринужденно болтает с этой компанией, будто знаком с ними сто лет. Его странная перекошенная осанка сильнее бросалась в глаза, чем когда мы были в походе, но в остальном это был тот же человек, что когда-то сбросил рюкзак на пол церкви, оставив бездомную жизнь за порогом. Уверенный в себе, знающий, кто он, готовый вернуться в нормальную реальность. Если он и не говорил однокурсникам в университете, что раньше был бездомным, то не потому, что боялся их реакции, а потому что был слишком занят учебой и не хотел отвлекаться на посторонние беседы. Со мной все было иначе – я продолжала прятаться в тени.

– Все то же, что и всегда, еда да крыша над головой. Телевизор тоже не помешал бы, а то достали уже разговоры с ними со всеми.

– Могу попозже помочь с едой, в остальном мало что могу сделать. Рэй?

Я подумала о содержимом нашего холодильника и о том, как мало у нас осталось денег. Снова ризотто с горошком.

– Да, без проблем, мы заглянем в продуктовый и что-нибудь вам купим.

Мы вернулись к ним с продуктами, о которых мечтали сами, когда неделями питались только копеечной вермишелью: хлебом, фруктами, сыром и парой пирожков. Я спрятала пустую сумку и наконец задала вопрос, который свербел у меня в голове, пока я сидела в церкви, невидимая для мира.

– Если бы кто-то из вас нашел дом, перебрался туда и снова зажил нормальной жизнью, как думаете, это было бы трудно? Не в смысле трудно платить по счетам и искать работу, я сейчас не о практической стороне. Каково было бы поселиться в доме после долгого пребывания на улице? И как насчет других людей – легко вам было бы вернуться к нормальной жизни, общаться с людьми так же, как до обитания на улице?

Мот обернулся ко мне со смесью жалости и раздражения на лице.

– Я уже давно живу то на улице, то в доме, – охотно отозвался пожилой мужчина в мягкой шляпе, хозяин коричневой собаки, которая облизывала мои щиколотки. – Не в своем собственном, но когда подворачивается возможность, я ночую по знакомым. Мне нравится комфорт; если можно укрыться от дождя, то я только за. Но на улице есть особая свобода, и когда я ночую в лесу, у меня есть чувство, что я на своем месте. Там, где должен быть. А вот другие люди – е-мое, это совсем другое дело.

Друзья помоложе посмеивались над ним, терли глаза, изображая, что плачут.

– Да заткнитесь вы. Вы просто боитесь признаться – вы же первыми бежите в лес и на берег, потому что вам только там и хорошо. Только там вы себя чувствуете по-человечески. Но вот другие люди…

Один из парней перестал смеяться и поднял голову.

– Да мы шутим просто, мы же все понимаем, о чем ты. Люди, да. Нельзя им доверять. Даже если они хотят помочь, кто знает, что ими движет. Кажется, если они о чем и расспрашивают, то лишь затем, чтобы им проще было тебя надуть, заставить уйти. Тут-то, перед всеми этими туристами, мы им как бельмо на глазу, верно? Все хотят, чтобы мы куда-нибудь свалили. Ну и как избавиться от этого чувства? Не слишком, блин, легко, да? Вот мы и прячемся. Тут тебе не большой город; в сельской местности нельзя спать на улицах, нужно скрываться.

Мы пошли прочь, рука Мота сжимала мою чуть крепче, чем раньше. Он знал, что мне плохо, просто не понимал, как помочь. Доверие. Такая скользкая, неуловимая штука. Как угорь в руке на берегу реки; разожми на секунду пальцы – и вот он уже уплывает по течению. Не исключено, что его никогда уже не поймать.

У торговца на углу мы купили журнал Big Issue и отправились к своему фургону, унося в сумке пакет риса и упаковку мороженого горошка.

///////

Прошла зима, пришла весна, потом понемногу настало теплое лето, а я все пряталась на скалах. Там, где море было в постоянном движении, где непрерывно кричали чайки на ветру. Стояла середина лета: солнце садилось уже не ровно на западе, а немного к северу, а я пряталась в камнях возле скалы, глядя, как барсуки выныривают из своей норы и исчезают в зарослях. Ночи стояли такие короткие, что звери выбирались наружу еще до темноты, чтобы успеть найти достаточно еды до восхода. Фрукты еще не поспели, птенцы уже вылупились из яиц; каждую минуту короткой ночи барсуки рыскали в поисках червей и личинок, которых поедали сотнями. За моей спиной солнце наконец окунулось за горизонт, предоставив небу отражать угасающий свет. Бледно-бирюзовый, темнеющий с каждой секундой, протянулся от мыса Болт Хэд до полуострова Лизард на западе, смешался с узкими низкими облаками, которые секундой раньше были белыми, а теперь засветились ярко-розовым. Рваными цветными лентами они развевались в вечернем небе, исполняя летний танец света.

Любуясь постепенно гаснущими цветами, я возвращалась в деревню, в темноту церкви, где Мот делал домашнее задание, к очередной бессонной ночи.

///////

– Ты же видишь, что с тобой происходит, да?

– Нет, вообще не вижу, это я и пытаюсь тебе объяснить. Что происходит?

– Ты вернулась к своему детскому состоянию, такой ты была, когда мы познакомились. Пряталась от всех за диваном. Сталкиваясь с новыми людьми и явлениями, ты от них сразу же убегала. Боялась встретиться с миром лицом к лицу. И вот теперь это происходит снова.

Высказывая мне свои психоаналитические наблюдения, Мот укладывал в сумку бутерброды с сыром и тетрадки. Но он говорил правду. Я была стеснительным, замкнутым ребенком. Если к нам приходили гости, я убегала и пряталась. В одиночестве, на улице, я была счастлива и уверена в себе, но при встрече с людьми меня охватывали сомнения и страх. Так продолжалось до тех пор, пока я не встретила Мота. Когда мы узнали друг друга ближе, мне достаточно было просто увидеть его лицо в толпе, встретиться с ним глазами, и он как будто протягивал руку в темноту моего укрытия и выводил меня оттуда. Хватало одного его взгляда, чтобы я спокойно пересекла комнату, полную чужих людей, как ни в чем ни бывало. Но здесь, в церкви, в одиночестве, я утратила это ощущение силы. Он был прав; я снова превратилась в замкнутого ребенка.

– Я не могу спрятаться за диваном. Он слишком маленький.

– Дурочка. Ты прячешься или за мной, или вот здесь, в церкви. Тебе нужно взять себя в руки, пока еще не поздно. Как ты преодолела этот страх в прошлый раз?

– Я встретила тебя.

– Но дело не только в этом. Где ты? Где та, что прошла всю береговую тропу, – сильная, решительная женщина, которая подталкивала меня к жизни, заставляла каждый день вставать и идти? Поищи ее – я знаю, что она никуда не делась.

Он поставил сумку на пол и обнял меня, и я не хотела его отпускать. Останься здесь и обнимай меня вот так. Когда ты тут, я чувствую себя в безопасности. Я обхватила его обеими руками и крепко сжала. Он заметно похудел; мускулы, когда-то такие сильные, теперь будто высохли. Я обняла его за плечи, и они показались мне гораздо меньше, чем раньше. Как я раньше этого не заметила? Видимо, была слишком занята собой и маминой смертью, чтобы обратить на это внимание. Или это толстая зимняя одежда скрыла от меня перемену?

– Ты похудел?

– Да, наверное, штаны болтаются. Правда, не знаю, как мне это удалось, учитывая, сколько я ем твоего ризотто с горошком. В любом случае мне надо идти, я и так уже опоздал.

Я стояла перед церковью и смотрела, как он идет по дороге. Он двигался медленно, неровной походкой, и джинсы на нем действительно болтались. Он таял, как дымка над морем в жаркий солнечный день. Тихо и незаметно растворяясь в утреннем воздухе. Я закрыла дверь и свернулась на диване. Как же я раньше этого не заметила? Так погрузилась в жалость к себе, что даже не увидела, как быстро ухудшается его состояние?

Мне нужно было узнать побольше про кортикобазальную дегенерацию, как следует понять ее, а не довольствоваться обрывками информации от врачей. Действительно ли она приводит к потере мышц или Моту просто нужно лучше питаться? А может быть, его организм не переваривает еду как надо? Сам он отказывался хоть что-то узнавать о своей болезни, предпочитая жить одним днем. Но я больше так не могла; мне нужно было все узнать. Для начала я решила часик покопаться в интернете.

Вместо часика я провела на сайтах и в чатах целое утро, и понемногу передо мной развернулась картина разрушительной болезни, которая высасывает из людей жизнь и искривляет их тело. Люди описывали, как жизни их любимых менялись до неузнаваемости, как постепенно они попадали в плен инвалидных кресел, подъемных механизмов и соломинок. Эти истории были полны беспросветной печали. Нигде, ни в одном рассказе ни разу не мелькнула искра света, не прозвучало слово надежды. День тянулся бесконечно. Я включила свет и заварила еще чаю; стояла середина лета, но солнце уже закончило свой короткий путь вдоль окна церкви и исчезло из виду. Рассказы о боли, потере контроля, деменции. Я хотела повернуть время вспять, забыть то, что увидела, никогда не открывать страницу поиска. Но пути назад уже не было. Теперь я видела болезнь Мота во всем ее необратимом ужасе.

Я закрыла ноутбук, открыла дверь, посмотрела, как дождь тяжелыми каплями стучит по листьям плюща на стене. Столько дождя – и как только плющ не тонет в таком количестве воды. Но я знала, что это невозможно: специальность Мота в университете называлась «экологически безопасное растениеводство», и он много читал об удивительной способности растений контролировать свою реакцию на окружающую среду, забирая из нее ровно столько влаги, сколько им нужно. Научные исследования показали, что растение может несколько дней жить в стоячей воде, прежде чем его внутренняя система регулирования окажется перегружена и оно утонет. Наверняка существуют научные исследования кортикобазальной дегенерации.

Часы складывались в дни, а дни в недели. Ранним утром я помогала Моту встать, подбадривала его, пока он с трудом совершал первые движения, делала ему бутерброды с сыром и махала вслед, провожая в университет. Когда он возвращался, открывала дверь, готовила картофельное пюре, пасту, печеную картошку, изобретала новые блюда из мороженого горошка и яиц – студенческая еда, купленная на студенческую стипендию. И все это время я продолжала учиться. Старалась разобраться в редкой болезни, о которой так мало было известно, изучала труды медиков – от попыток ранней диагностики, анализа течения болезни до провальных фармакологических исследований, тупиков и ложных ходов. Я терялась в этом лабиринте, а дождь все не прекращался.

Пэдди Диллон стоял на полке, по-прежнему опоясанный резинкой для волос. Где-то внутри этой книжицы мы отыскали способ замедлить болезнь, но какой? У тех улучшений, которые мы наблюдали в походе, должно быть научное объяснение. Если бы мы поняли, почему Моту стало лучше, то, возможно, смогли бы воспроизвести этот эффект таким образом, чтобы Мот мог жить под крышей и при этом нормально себя чувствовать? Я решила вновь вернуться к зарождению болезни, чтобы выстроить ее образ в своей голове с самого начала, с фундамента. Информации было ничтожно мало. Читая о смежных болезнях, о жизнях, которые навсегда изменились из-за потерявших форму и функциональность тау-белков, я пошла по очередному ложному следу. И вдруг в статье про другую, лучше изученную и более распространенную болезнь я кое-что нашла: крошечную крупицу данных, но все-таки что-то. Выборка была совсем небольшой, одно-два случайных исследования. Они почти ничего не доказывали, но я была согласна на любую, самую малюсенькую, почти невидимую соломинку, поэтому ухватилась за эти результаты и запрыгала по квартире.

Я открыла дверь, чтобы глотнуть воздуха. С плюща капало, но дождь прекратился. Выйдя на пустую улицу, я услышала в голове мелодию из спагетти-вестерна и представила, что вот-вот мимо пронесется перекати-поле. После долгих часов за компьютером голова у меня плыла, так что пустые беззвучные улицы корнуолльской деревни действовали успокаивающе. В обычный день я бы ни за что не остановилась прочесть объявление на столбе и уж точно не подумала бы откликнуться на него. Я бы увидела набранные крупным шрифтом слова «Женский институт»[8], подумала: «Ну уж нет, куда я точно не пойду, так это в женский институт», – и поспешила бы пройти мимо. Я бы нипочем не дочитала до слов «мастер-класс по составлению букетов» и ни за какие коврижки туда не отправилась. Но этот день был совсем не похож на обычный. Окрыленная успехом от того, что отыскала в Интернете каплю надежды, я вбежала в дверь городского культурного центра, не оставив себе возможности передумать.

///////

Я оказалась в строгом квадратном помещении, стены его были выкрашены в кремовый цвет, в углу возвышалась сцена, и всюду суетились деловитые старушки. Столики, расставленные по всей комнате, были завалены охапками цветов и зелени, и на каждом стояла плоская ваза.

– Здравствуйте, вы у нас впервые.

– Да, я, э…

– Заходите, присоединяйтесь. Мы составляем букет на столик для закусок, после занятия вы сможете забрать его домой. Стоит это один фунт. Садитесь вот сюда.

Практичная пожилая дама тут же исчезла, погрузившись в нарезание зелени так, чтобы она влезла в вазу, а я села за столик посреди комнаты и принялась рассматривать организованный хаос, царивший вокруг. Что за черт дернул меня ввязаться в это приключение? И целый фунт… о чем я вообще думала?

«Даже не знаю… Вообще-то букеты – это не мое. По-моему, мне совершенно необязательно уметь составлять букеты, но бог с ним, раз уж я тут».

– Здравствуйте, я вас тут раньше не видела – вы у нас новенькая? – За мой столик присела невысокая женщина моего возраста с вьющимися рыжими волосами.

– Ну… Да, я просто шла мимо и подумала…

– Так все обычно и начинается! Теперь вам не спастись; наши дамы вас ни за что не отпустят. Я всегда тут самая юная – так приятно увидеть еще кого-то моложе семидесяти! Я в деревне бываю наездами, живу то тут, то в Лондоне, но когда приезжаю, то обожаю сюда приходить. Каждый день у меня распланирован: обеды, ужины, Женский институт, карты, что угодно. Дамы просто берут меня в плен – я это обожаю. Но вас я тут раньше не видела – вы недавно к нам переехали?

– Нет, я здесь уже довольно давно, но никого не знаю…

– А может быть, я вас видела на береговой тропе? Впрочем, неважно, меня зовут Джиллиан или просто Джилл. Вы понимаете что-нибудь в букетах?

– Честно говоря, не очень.

///////

Потом я шла назад к церкви, застенчиво прижимая к себе свой неряшливый букет и пытаясь понять, как мне пришла в голову мысль заглянуть на встречу Женского института. Не найдя ответа на этот вопрос, я вернулась домой и снова занялась поисками в интернете.

///////

– Мот, я должна тебе кое-что рассказать – это страшно важно!

– Это что еще такое? Похоже, ты где-то набрала сорняков и побросала в вазу. Почему это важно?

– Не это, хотя вообще-то это не сорняки, а эндемичная британская флора.

– Что?!

– Да забудь ты про цветы. Я искала информацию про кортикобазальную дегенерацию, пыталась понять, почему ты так хорошо себя чувствовал, пока мы были в походе, а теперь сдаешь на глазах.

– Я не думал, что ты заметила. Пытался скрыть это от тебя.

– Ну как ты можешь что-то от меня скрыть? Это не твой стиль. Прятаться – моя прерогатива.

– Знаю, но еще я знаю, что тебе трудно жить в деревне, к тому же твоя мама, и вообще…

– Забудь обо всем об этом, сейчас важно другое.

Я налила нам чаю, села за стол и рассказала ему про малоизвестное исследование, в котором участвовали люди с болезнью Альцгеймера.

– Но это же не кортикобазальная дегенерация, разве это имеет ко мне отношение?

– Имеет, потому что Альцгеймер – это таупатия. Не такая, как при кортикобазальной дегенерации, но дело тоже в тау-белках, так что эти два заболевания чем-то похожи, – я показала ему статью и заставила прочесть про пациентов с болезнью Альцгеймера, которые занимались серьезными спортивными тренировками на выносливость, и у них волшебным образом восстанавливались некоторые когнитивные способности, которые врачи считали навсегда утраченными.

– Теперь понимаешь? Именно этим для нас был поход по тропе: экстремальной тренировкой на выносливость. Мы каждый день проходили много миль, тащили на себе тяжелые рюкзаки и очень мало ели. Это оно и есть.

– Ну, может быть…

– Подумай, просто задумайся.

– Но я уже каждый день делаю упражнения из физиотерапии и почти каждый день прохожу несколько километров пешком. Что ты предлагаешь? Бросить университет, найти новый маршрут и пойти по нему? Так и идти до бесконечности? Не знаю, смогу ли я.

– Я знаю, знаю. Но это еще не все.

– А…

– Я прочла много-много страниц научных исследований, которые говорят о связи жизни на природе с физическим и душевным здоровьем.

– Это всем известно.

– Да, но они заставили меня задуматься: почему? Почему пребывание на природе нам полезно? Дело не только в том, что на природе мы расслабляемся. То есть это важный фактор, но не единственный. Посмотри вот сюда – прочти это исследование. Оно единственное, какое мне удалось найти, но… – Я повернула к нему экран ноутбука, на котором была выжимка результатов малоизвестного исследования. – Разве вам в университете только что про это не рассказывали? Вещества, которые растения выделяют через листья, – как они называются, забыла.

– Вторичные метаболиты. Растения выделяют их, чтобы защитить себя от окружающей среды, вредителей и так далее.

– Ах вот как, это ты, значит, помнишь, а что ел на завтрак – нет?

– Хлопья.

– Нечестно. Ты всегда ешь на завтрак хлопья. В любом случае это исследование показывает, что люди тоже реагируют на эти вещества, исходящие от растений. Между человеческим организмом и тем, что выделяют растения, происходит взаимная химическая реакция. Да ты сам почитай!

– Вообще я собирался поесть, но ладно.

Я поставила чайник и стала смотреть на Мота, который сосредоточился на экране. Постепенно у него на лице забрезжило понимание. Я разлила чай по чашкам. Да. Возможно, это и правда не просто мои фантазии.

– Исследование совсем скромное. Мой преподаватель в университете сказал бы, что придется провести большую научную работу, прежде чем можно будет говорить об убедительных доказательствах, но усомниться в его результатах невозможно. Он действительно зафиксировал химические изменения у пациентов, которые занимались физкультурой на природе.

– Вот именно. Это доказывает то, во что я всегда верила. Нам нужны растения, земля, мир природы; они физически нам нужны. Я убеждена, что это частично объясняет, почему ты настолько лучше себя чувствовал в походе. Иначе и быть не может.

– А что, мне действительно было лучше? Я почти не помню. Некоторые отрезки пути у меня вообще стерлись из памяти.

– Ты шутишь! Я все помню так четко, будто это было в прошлом месяце. Как ты можешь помнить про свои университетские дела, но не помнить наш поход?

– Я отнюдь не шучу и понятия не имею, почему одни вещи помню, а другие забываю.

Ночи, полные ветра и звезд, боль, голод, красота всего этого, навсегда изменившая наши жизни, – как он мог это забыть? Он был отправной точкой, стержнем, вокруг которого вращалась стрелка компаса моей жизни. Без его сознательного и внимательного присутствия моя жизнь утратит всякое направление; я потеряюсь в темноте, из которой, возможно, уже никогда не выберусь. Его слабеющая память открыла бездонный ящик потерь, в который постепенно затянет все воспоминания о нашей долгой совместной жизни. Я быстро захлопнула его крышку. Нет, не сегодня – и вообще никогда.

– Тебе нужно больше физической активности, намного больше, чем сейчас, и проводить больше времени на природе. Нам нужны растения; нам нужна зелень.

– Так вот почему на столе стоят сорняки в вазе.

– Нет, это вообще другая история; мне даже стыдно тебе ее рассказывать. Давай лучше поедим.

///////

Лунный свет медленно прочертил арку по стене спальни, по очереди оживляя разные цвета в витражном окне. Я почти физически ощутила глубокий низкий звук, с которым корабль вышел из дока и отправился в море: ритмичный стук его моторов, приглушенный водой, вибрацией отдавался в скалах. Должно быть, прилив был высокий, и корабль, нагруженный тысячами тонн фарфоровой глины, величаво плыл по темным невидимым водным глубинам по устью реки, направляясь в океан. Устье реки Фоуи – глубокая бухта, по которой громадные грузовые суда легко проходят короткий перегон вглубь материка между деревушками Фоуи и Полруан, чтобы добраться до глиняной пристани в Бодиннике. Каждый год грузовики доставляют семьсот пятьдесят тысяч тонн глины из карьеров Центрального Корнуолла в порт. Там глину грузят на корабли, которые глубоко садятся в воду под тяжестью огромных железных контейнеров и движутся в порты Европы и дальше.

Гудок громко просигналил в знак того, что корабль успешно вышел из реки в море. Но я его едва услышала. У меня в ушах звучал другой голос, перекрывая все остальные звуки и мешая мне спать. Мимолетный, неуловимый, оглушительный в своем безмолвии, полет ястреба-перепелятника в свете раннего утра, скорее шевеление воздуха, чем видимое глазом движение, ощущение звука без самого звука. Голос ответа, который чувствуешь внутри, голос эмоции, у которой нет слов, чтобы выразить себя.

10. Антиматерия

– Вот и вы, только здесь вас и можно встретить. – Джилл была права. С того дня, как мы познакомились за составлением букетов, мы встречались лишь дважды, оба раза на этой скамейке на краю скалы.

– Знаю. Здесь столько простора, я почти каждый день сюда прихожу.

– Это ваше место, ваше тонкое место.

– Тонкое? – Я уже слыхала это выражение в одном аббатстве на шотландском острове Айона, но не призналась в этом, чтобы не затягивать разговор и скорее вновь остаться в одиночестве.

– Да, это кельтское духовное понятие, так говорят о местах, где барьер между этим миром и тем более тонкий, где мы ближе к богу.

– Нет уж, извините, я не верю ни в бога, ни в жизнь после смерти. Только в углеродный цикл: мы живем, потом умираем, а наши молекулы продолжают существовать в какой-то иной форме.

– Называйте как хотите, но мне кажется, это место для вас достаточно тонкое.

///////

Нам было по двадцать с небольшим лет, наша совместная жизнь только начиналась, а возможности казались бесконечными, когда мы сошли с парома с материковой части Шотландии и впервые ступили на остров Малл. Старый красный рюкзак, который я сменила на легкий современный, собираясь в поход по юго-западной береговой тропе, в ту пору был еще совсем новым, его карманы еще не пропускали воду, а пряжки блестели. Много-много вечеров после работы мы с Мотом провели за раскладыванием провизии на порции и упаковкой вещей в пластиковые пакеты, готовясь к пешему походу по острову Малл до самого острова Айона. За два года семейной жизни мы исходили пешком весь Озерный край, ночуя на организованных туристических стоянках и поднимаясь на все горы по пути. Мы проехали на велосипедах от центральных графств до середины Уэльса, радуясь маленьким гостиницам, которые нам удавалось находить каждый вечер. Кроме этих двух больших путешествий мы предприняли бесконечное количество пеших и велосипедных прогулок, совершили бессчетное число вылазок с палатками – и вот наконец решили, что пришла пора замахнуться на приключение посерьезнее. Однажды мы уже пытались пойти в поход «дикарями» – к отдаленному необитаемому полуострову Нойдарт в западной части Шотландского нагорья – но, к сожалению, выбрали для этого август. Очень скоро мы дали задний ход, подгоняемые неутомимой армией мошки и кровососущих клещей, и променяли палатку на ночевки в гостиницах, где можно было укрыться от кусачих орд, закрыв дверь. Но к поездке на остров Малл мы как следует подготовились, к тому же стояла ранняя осень, так что насекомых поубавилось.

Прошло несколько дней путешествия «дикарями», и мы понемногу освоились. Как-то в сумерках мы поставили палатку на пустом каменистом берегу озера Лох-Буи, темного и неподвижного. Мы были совершенно одни на этой отдаленной пустоши и смотрели на звезды, а под фетровой шляпой Мота тлела спираль, отгоняя насекомых, и дым просачивался сквозь ткань, одновременно защищая нас от комаров и мошек и пропитывая шляпу на будущее. В вечернем свете перед нами появились шумные стайки куликов-сорок, и пока угасал последний свет, они вереницами носились по берегу, одновременно опуская и поднимая головки, и их яркие оранжевые лапки было видно до самой темноты. С ее наступлением у кромки воды воцарилась полная тишина и неподвижность. Темные, внушительные развалины башни замка Мой, который веками выдерживал напор суровой местной погоды, превратились в силуэт в лунном свете.

На следующее утро, как только первые лучи рассвета озарили рябь на поверхности озера, мы проснулись от глубокого гортанного крика, он звучал как голос земли и вереска, зов болот и скалистых мысов. Недалеко от палатки стоял самец благородного оленя и ревел, приветствуя раннее утро, празднуя начало гона и свое единство со свободой гор.

Дни шли, и вот мы оказались среди камней на вершине Бен-Мор, высшей точке острова Малл, который лежал у наших ног – череда волнистых холмов и блестящих озер. Ковер сочной зелени со всех сторон укутывал его древнюю вулканическую землю и мягко спускался к морю. Огромный и прекрасный силуэт беркута без усилий поднимался на восходящем потоке воздуха, не шевеля ни единым перышком. Блеснув ржавчиной в лучах солнца, он заполнил собой весь пейзаж, пролетев мимо на уровне наших глаз и не удостоив вниманием людей на своей территории.

Добравшись до острова Айона, конечной точки нашего путешествия, мы подъели запасы продовольствия, вволю напились чистейшей воды из горных ручьев и ощутили в тишине холмов силу, которая наполнила нас до краев. Насытившись тем пустым пространством, по которому прошли, мы не находили слов, чтобы описать свои чувства, да и не нуждались в словах – нам хватало самого ощущения цельности. Как и все остальные посетители острова, мы направились к аббатству, правда, скорее не из религиозных чувств, а из любопытства. С тех самых пор, как в VI веке святой Колумба привез на остров религию, аббатство Айона стало крупным христианским центром, излюбленным местом для молитвы и размышлений. Не стоило нам туда идти; это место было не для нас.

– Вы пришли помолиться? – Как только мы вошли на территорию аббатства, к нам приблизился монах.

– Нет, просто посмотреть.

– Аббатство не туристическая достопримечательность, это центр христианской веры и христианского общества.

– Я знаю, но мы только что с острова Малл, и на природе мы пережили удивительный опыт, почти духовный. Мы пришли издалека; Айона с самого начала был нашей целью. Через пару дней мы возвращаемся на юг, – Мот, как обычно, откровенно и без обиняков выложил все, что было у него на уме. Я молчала, уже чувствуя, куда клонится этот разговор.

– Без бога никакой духовности нет. На природе вы не найдете тонкого места; оно здесь, в этом здании, где люди веками поклонялись богу. Только здесь вы найдете то, что ищете.

– Вряд ли я что-то ищу. Я просто открыт всему. Что такое тонкое место? Это геологический термин?

Я положила руку Моту на плечо; этот разговор был нам ни к чему.

– Тонкое место находится там, где человек становится ближе к иному миру, к царствию божьему. Оно здесь.

– Может быть, это для вас оно здесь.

Я утащила Мота за ворота. Нет никакой нужды спорить с человеком о его вере только потому, что сами мы верим в другое. В таких вопросах не бывает правых и неправых, ты либо веришь во что-то, либо нет.

Миновав аббатство, дорога повела нас сквозь остров, через поросшую густой травой и полевыми цветами равнину к покрытому галькой и песком широкому пляжу: «заливу на задворках океана». Это крайний остров архипелага, дальше только ритмичное дыхание Атлантического океана. Мы сидели на берегу, перебирая морскую гальку и глядя, как солнце отражается в волнах. Среди гладких разноцветных камушков попадались маленькие ярко-зеленые кусочки породы тысячелетней давности. Из туристической брошюры мы знали, что они называются «слезы святого Колумбы».

– Эти камушки – сама земля, они старше Колумбы, старше человечества. Мы и есть эта земля, мы ее дети. Тонкое место находится здесь, и оно всегда здесь. Пространство между камушком и моими пальцами и есть то место, где наше сознание и земля нераздельны, – Мот рассматривал зеленую гальку на солнце.

Я смотрела, как он лежит на берегу с задумчивым выражением на лице, одежда на нем двухнедельной свежести, мятая и пропотевшая, а неряшливо отросшая бородка спуталась с нечесаными волосами. Моим «тонким местом» был Мот, хотя сам он никогда не поймет, до какой степени мне все становится ясно, насколько стираются границы между мирами и временами, когда он рядом со мной.

Покидая Айону, мы понятия не имели, что теперь нам придется надолго отказаться от походов. Скоро мы будем носить только рюкзачок для младенца, а за туристические рюкзаки возьмемся лишь двадцать пять лет спустя и при совершенно других обстоятельствах.

///////

Я шла назад в церковь, где Мот делал домашнее задание, ужинать очередным гороховым ризотто. Про «тонкое место» я не задумывалась несколько десятков лет, но теперь внезапно в моей памяти ярко вспыхнуло время, проведенное на береговой тропе. Я вновь проживала эти недели под куполом неба на скалистых прибрежных мысах, ночи, полные звезд и дождя, запах морского ветра. Все время похода по тропе я что-то чувствовала: тонкость границы между дикой природой и миром людей, между свободой и несвободой. Мы прошли вдоль барьера, разделявшего эти миры, и ощутили свою суть. Ощутили древнюю связь с землей, подержали землю на ладонях вместе с дорожной пылью. Поход завершили уже не те люди, которые в него когда-то отправились; мы во всех смыслах изменились. Отголосок этого ощущения лежал в основе всех тех сложностей, которые я переживала в деревне, он был в холодной темной почве под соснами в день, когда умерла мама, он был в девочке, сидевшей на дереве и глядевшей на мир дикой природы. Я коснулась тонкого места, и пути назад уже не было.

Когда я вернулась в церковь, Мот лежал на кровати – странное занятие для середины дня.

– Что случилось? Разве тебе не нужно закончить важное задание? – Я спохватилась: можно подумать, я разговариваю с ребенком, который не сделал домашнюю работу.

– Жутко кружится голова: как только посмотрю на экран компьютера, меня начинает укачивать. Пришлось даже прилечь.

– Тебе нельзя ложиться! Вставай и делай физкультуру – это поможет. Я точно знаю, что поможет.

– Как ты не понимаешь! Я не могу. Если я встану, то упаду.

Нет, этого не может быть. Вставай, не сдавайся, просто вставай. Врач говорил, что хаотичные движения глаз – это лишь очередной симптом кортикобазальной дегенерации, но мы не представляли, что этот симптом будет так быстро прогрессировать, и не задумывались о его последствиях. Когда Мот пытался читать строчки с экрана, его глаза подергивались, вызывая ощущение морской болезни.

– Нет. Сейчас я сделаю чаю, и тебе придется встать; мы пойдем прочь из деревни, на солнышко. Садись. – Собственные слова разрывали меня на части, больше всего на свете мне хотелось укутать его одеялом. Будь у нас занавески, я бы их задернула, устроила его поуютнее, дала бы ему отдохнуть, приняла происходящее. Ничего этого я не сделала, только поставила чайник. – Садись, пей, мы отправляемся на прогулку. Ну садись же.

///////

На полпути к вершине холма мы остановились у скамейки, Мот тяжело опустился на покрытое узором из лишайников дерево. У самого мыса летали олуши, мягко скользя в небе. Они кружили, кружили, а потом одним мощным, отточенным движением плотно складывали свои широкие крылья, вытягивали длинный клюв и украшенную желтой шапочкой головку в безупречно прямую линию и камнем падали в воду. Прямота и безотлагательность: мысль, действие, рыбка.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чуть получше.

– Тогда пошли дальше.

– Мне, наверное, придется дозировать время за компьютером. Не больше получаса за раз, потом перерыв, потом можно продолжать.

– Конечно, если это сработает. И еще гулять – тебе нужно гулять. Вспомни, как хорошо ты себя чувствовал на холме Голден Кэп. Когда мы шли по южному отрезку тропы, мы думали, что все кончено и тебе осталось совсем недолго, но спустя всего две недели ты запрыгнул на тот триангуляционный знак и мы стали танцевать. Помнишь?

– Вообще-то я не очень помню Голден Кэп.

– Ну конечно помнишь! – Не забывай, Мот, тебе нельзя этого забывать. Я видела, как то дикое, овеянное ветрами лето тает в его памяти, как мороженое в жаркий день. Если мы не удержим этих воспоминаний, неужели из них уйдет вся жизнь, и у нас останется только поблекшая картинка?

– Эта скамейка немного похожа на ту, где мы встретили старичков с ежевикой.

– Каких старичков?

– Не может быть, чтобы ты их забыл. Эта встреча – один из самых трогательных моментов всего путешествия. Я до сих пор вспоминаю, что сказал один из них. Даже теперь мне кажется, что эти слова идеально подводят итог нашему походу.

– Я что-то не могу этого припомнить. Где это было?

– Сразу за Зеннором, после такого влажного дня, что, казалось, можно утонуть, просто вдыхая воздух. Небо было ужасно низкое, мы шли почти что в облаках, ничего не видя ни впереди, ни сзади, кругом только влажный воздух. На следующий день было еще туманно, но казалось, что дождь может вернуться в любой момент.

– Дождь я помню, но все равно… этих людей… нет… никак не могу вспомнить.

– Мы сидели на скамейке, было раннее утро, мы только что переночевали на мысе Зеннор, на поле вместе с коровами. Два старикана поднялись из бухты снизу, и у одного из них была пластиковая коробочка, полная ежевики. – Пожалуйста, не забывай этого. Эти воспоминания всегда должны оставаться бесценным бриллиантом у тебя в кармане. Они неприкосновенным запасом хранятся в банке жизни, чтобы поддерживать в самые темные дни. – Он угостил нас ежевикой из коробки, а мы не хотели ее брать, потому что те ягоды, что мы ели раньше, были слишком кислыми. Но эта ежевика оказалась совершенно другой. Сочная, темно-фиолетовая, осенняя зрелость на языке, абсолютно идеальный вкус. И вот тогда он сказал… – Я остановилась, дожидаясь, чтобы Мот вспомнил.

– Сказал что? Ну, не томи.

У меня сжалось горло от слез и страха: как многое уже потеряно и сколько еще предстоит потерять! Он забыл момент, который так ярко сиял на древе моей памяти, что я отыскала бы его свечение даже в глухой тьме. Для Мота этот свет уже потускнел и исчез.

– Он объяснил, что эта ежевика не такая, как вся остальная, и рассказал, откуда у нее такой поразительный вкус.

– Откуда же?

Я сглотнула комок в горле. Если он не помнит даже это, то что еще он забыл?

– Он сказал: нужно дождаться самого последнего момента, момента между идеальной и перезревшей ягодой. Если как раз в это время с моря придет туман и осторожно укроет ежевику соленым воздухом, получится деликатес, который невозможно купить за деньги и воспроизвести даже усилиями лучшего шеф-повара. Идеальная, чуть подсоленная ежевика. Приготовить ее нельзя; она появляется сама благодаря времени и природе. Это подарок в тот момент, когда ты уже думаешь, что лето кончилось – и все хорошее вместе с ним. Это подарок. – Наша тропа, наш великолепный поход ускользал из его памяти. Держись за него, Мот, держись крепко; он только наш, он ярким светом озаряет путаницу нашей непростой жизни. Не отпускай его.

– Какая отличная история.

– Это не история. – Я смотрела на олуш, быстрых и резких, и вспоминала тропу в дни между мысами Зеннор и Лендс-Энд. Мы стояли на массивных гранитных скалах за мысом Лендс-Энд, в карманах у нас было всего несколько фунтов и шоколадка «Марс». Только мы вдвоем, и больше никого на самом краю Атлантики, и защитой от любой непогоды, какую нашлет на нас природа, нам служила лишь мокрая нейлоновая палатка в два слоя. Мы могли бы тогда сдаться, сесть на автобус и уехать от трудностей тропы, ночевать у друзей и родных по диванам и ждать, пока найдется для нас бесплатное жилье. Но мы этого не сделали. В состоянии Мота появились такие улучшения, которые врачи считали совершенно невозможными, тропа подарила нам чувство, которое мы уже не рассчитывали вновь испытать: надежду. Не желая расставаться с ним, мы пошли дальше, в будущее, которое совершенно себе не представляли.

– Пойдем дальше?

– Да, почему нет, пока солнце еще светит.

Надежда. Я вновь почувствовала в руке ее тепло – гладкий, круглый, отполированный морем камушек.

///////

Был ранний вечер, я вышла из церкви, собираясь прогуляться до блокпоста в конце улицы – древней сторожевой башни, построенной на остром каменистом выступе, откуда хорошо видно устье реки. Но ровно в тот момент, когда я закрывала железную калитку, мимо проходила Джилл.

– Привет! Давно вас нигде не видела. Сейчас мне надо бежать, но завтра я собираю у себя симпатичную небольшую компанию. Придете?

– Я… Ну… Э… Хорошо.

///////

Стоя перед дверью почти незнакомой женщины с бутылкой вина в руке, я чувствовала, как бешено колотится мое сердце. Дышать было трудно, в глазах все расплывалось. Что я тут делаю? Я невольно взглянула между домов туда, где пассажирский паром, пыхтя, медленно входил в залив. Он вез местных жителей домой из аптеки и мясной лавки в Фоуи, а туристов – в чайные и из них. Я еще успею на этот паром; если прямо сейчас развернуться и побежать, то смогу сесть на него, и никто никогда не узнает, что я вообще постучалась в эту дверь. Но было уже слишком поздно: она распахнулась.

– Привет, заходите! Должна признаться, я вас не ждала! – Неужели я снова неправильно что-то поняла, и ее приглашение было лишь жестом вежливости? – Давайте я вас со всеми познакомлю. – Слишком поздно. Я уже вошла в дом.

Гостиная была полна народу. На высоких, смотрящих на север окнах висели тяжелые темные шторы, они были раздвинуты, но в углах все равно лежали темные тени. Люди сидели на диванах и в мягких креслах. Стояли группами с бокалами в руках и смеялись. Все эти люди чувствовали себя в компании приятно и расслабленно. Я же едва справлялась с паникой, пока Джилл представляла меня друзьям.

– Сара и Мэрион, это Рэй. Она живет с вами на одной улице, так что вы наверняка уже знакомы.

Мэрион, хрупкую старушку с белоснежными волосами, я действительно уже видела, а вот Сару, веселую энергичную женщину лет пятидесяти, никогда не встречала.

– Здравствуйте, вы у нас недавно? Я вас раньше не видела. – Сидя в кресле, Мэрион протянула мне руку, но не пожала, а только мягко подержала в своих прохладных пальцах.

– Вообще говоря, нет, я здесь уже довольно давно. – В солнечные дни я нередко видела Мэрион в ее садике, но всегда спешила пройти мимо, надеясь, что она не заговорит со мной.

– А это Саймон. – Спокойный улыбающийся мужчина лет шестидесяти. Было что-то особенное в его движениях, в том, как засветилось лицо Джилл, когда она назвала его имя…

– Здравствуйте. Значит, вы с Саймоном встречаетесь?

На секунду ее лицо приняло испуганное выражение, и она быстро огляделась.

– Нет, вовсе нет!

– Мы с Джилл близкие друзья. Мы уже много лет дружим, правда, Джилл? – Улыбнувшись, Саймон отошел. В этом отрицании тоже было что-то подозрительное…

С уверенностью человека, который точно знает свое место в компании, между нами ловко проскользнула Сара и тут же приступила к расспросам.

– Так кто же вы, почему я вас раньше не встречала, откуда вы переехали и чем вы таким занимаетесь, что вас никогда не видно?

Вот они, все те вопросы, которых я так боялась, причем в одном предложении. На тропе нам встречалось много людей, которые притягивали к себе поближе собаку, услышав, что я бездомная, или пинали меня и называли бродягой, когда я наклонялась поднять упавшие на землю монетки. Эти приветливые люди легко могли оказаться точно такими же. Обеспеченные, немолодые, уверенные в себе и своем положении в обществе, в деревне и в собственной жизни. Разве я могла отвечать на их вопросы, не боясь снова пережить то, что мы с Мотом регулярно испытывали на тропе? И ведь здесь я уже не смогу просто развернуться и уйти от них, как от случайных встречных: пока мы живем в этой деревне, я обречена с ними встречаться.

– Я… Мы… – нужные слова никак не находились. Я не могла сказать: «У меня был дом, место, которое я любила и в которое вложила всю жизнь, всю себя, но потом я его потеряла. А не видели вы меня как раз потому, что я пыталась избежать ваших расспросов. Избежать рассказа о себе». На зеленом бархатном диване, стоявшем почти вплотную к стене, сидели три человека. Одна моя знакомая девочка сейчас охотно забралась бы в щель за этим диваном и осталась бы сидеть там в темноте, чтобы только не отвечать ни на чьи вопросы. Комната плыла у меня перед глазами, и я мечтала спрятаться. Мот, как всегда, оказался прав: я вновь превратилась в ребенка. – Я переехала сюда из Уэльса вместе с мужем. Он учится в Плимутском университете, занятия у него в кампусе проекта «Эдем».

– А вы? Вы, наверное, ужасно заняты, иначе мы бы уже давно где-то познакомились.

Я занята тем, что прячусь. Что мучаюсь среди кирпича, шифера и бетона, когда на самом деле мне нужны зелень, ветер, вороны, взлетающие с высоких деревьев, и воробьи, препирающиеся в живой изгороди на солнце. Встреться мы на тропе, я бы рассказала вам, кто я, зачем я живу. Но не здесь, не в полной людей комнате, куда я с таким трудом заставила себя прийти, чтобы положить конец своему странному уединению. Чем я занимаюсь? А чем хотела бы заняться? Мне уже отказали в стольких местах, что в местной газете почти не осталось вакансий, на которые бы я не откликалась, и я практически перестала их искать. Но размышляя над вопросом Сары, я вдруг поняла, что знаю на него ответ – знаю интуитивно, как если бы я скрывала его сама от себя. Я представила себя в темной кухне на задворках церкви, пальцы лежат на гладкой клавиатуре ноутбука, я читаю медицинские исследования, ищу закономерности, изучаю чужие жизни. Эта картина подхватила меня, как восходящий поток воздуха подхватывает распростертые крылья чайки и несет ее, пока она не свернет и не полетит прочь от скал, в открытое море. Когда я наконец раскрыла рот, чтобы ответить, слова нашлись сами собой, причем неожиданные для меня.

– Я занималась кое-какими исследованиями, а теперь подумываю написать книгу.

– Вот это да! Джилл, – Сара заговорила громче. – Джилл, ты не говорила, что Рэй писательница!

Все в комнате обернулись и посмотрели в мой темный угол возле шторы. Проклятье. Проклятье, проклятье!

///////

Вдали от деревни, вечеринки и людей, на тропинке между двумя высокими живыми изгородями из боярышника, увешанного тяжелыми гроздьями спелых красных ягод, я прислонилась к поросшей травой и папоротником насыпи. Папоротники уже начали сворачиваться к осени. В этом году изгородь подстригли только по бокам, так что сверху молодая поросль тянулась в небо и почти смыкалась над дорожкой, превращая ее в зеленый туннель из ветвей. Здесь я чувствовала себя маленькой и надежно укрытой от любых опасностей. Как в детстве, когда я пробиралась в глубокую канаву посреди мокрого луга – мое тайное темное убежище.

///////

Было около часа дня, стояли школьные каникулы. Мама спала в кресле, а папа разговаривал во дворе фермы с торговцем, который показывал ему разные бутылки и жестянки из своего фургона. Мне тоже хотелось залезть в фургон и посмотреть. Раньше я не видела таких разноцветных банок, украшенных черепом и костями; это были какие-то новинки. Но папа отправил меня играть, и я забрела на луг. Я пошла прочь от дома и амбаров, мимо свинарника, где крупные белые свиньи в ожидании обеда стояли на задних ногах, свесив передние копытца со стены, как ряд старушек, чинно болтающих друг с другом через садовую изгородь. Вниз, к ручью, поросшему плакучими ивами, и еще ниже, к мокрому лугу. Это поле бóльшую часть зимы стояло покрытое водой, потому что из-за сильных дождей ручей разливался и затапливал землю ниже по холму. Овец сюда пускали лишь изредка. Для них тут было слишком мокро, у них начинали гнить копыта: это было что-то вроде вонючей слизистой овечьей версии траншейной стопы. В основном луг стоял пустой, поросший высокими травами и дикими цветами. Сплошной ковер из таволги, васильков и подорожника, а живую изгородь окутывали облака подмаренника. И в самом центре проходила дренажная канава.

Я спустилась в нее по камням, которые образовывали ступеньки на почти вертикальном берегу. Дно канавы было достаточно широким, чтобы вдоль него можно было идти, но стены – намного выше моего роста. Когда я выросла, то поняла, что канава была немногим глубже шести футов[9], но в детские годы она казалась мне темным туннелем. Зимой она наполнялась до краев и опасно бурлила, но сейчас вода на дне канавы едва доходила мне до щиколоток. Стены были испещрены небольшими отверстиями, и я стояла и ждала, пока не увидела длинное коричневое тельце, которое вывалилось из дыры прямо в воду. Секунду на поверхности виднелась круглая головка и короткий хвостик водяной землеройки, а потом она исчезла в зарослях на берегу. У меня была с собой горсть ячменя из мешков возле мельницы, где зерно размалывали в муку, чтобы кормить свиней; я насыпала по щепотке во вход каждого крошечного туннеля и стала ждать, пока зверьки вернутся. Я делала так уже не раз, но, опасаясь, что меня заругают за игры в канаве, никогда никому об этом не рассказывала. В тот день с луга вернулась не одна водяная землеройка, как обычно, а целых пять. Вынырнув из воды и взобравшись по берегу, они подозрительно огляделись, а потом набрали полные щеки зерна и исчезли в своих норках. Я была на седьмом небе от счастья. Пять водяных землероек!

– Мама, папа, вы ни за что не угадаете, что я сегодня видела. Пять водяных землероек, все такие толстенькие, с маленькими черными хвостиками.

– Это, наверное, были крысы.

– Да нет же, это водяные землеройки, они у меня есть в книге о британской дикой природе. Они похожи на крошечных бобров.

– Где они, эти крысы?

– В дренажной канаве, – сказала я, не подумав, и тут же поняла, что совершила ошибку.

– Что? Ты спускалась в канаву? Ты же знаешь, что тебе туда нельзя! Отправляйся в свою комнату и не выходи оттуда. – Поднявшись наверх, я все равно слышала мамин голос. – Избавься от них. Наверняка оттуда и берутся эти мерзкие крысы, из воды.

Из окна своей комнаты я смотрела, как папа идет по двору с одной из ярких жестянок, купленных у торговца. Потом я сидела над раскрытой книжкой о британской дикой природе и гладила пальцем картинку с водяной землеройкой. Это были не крысы. Но водяных землероек в канаве я больше не видела.

///////

Я сидела на камне, который торчал из живой изгороди среди травы и папоротника. Зачем я только раскрыла рот! История с водяными землеройками научила меня, что о некоторых вещах лучше никогда не говорить вслух, и вдруг я так неосторожно выдала едва сформулированную мысль. «Подумываю написать книгу» – как я вообще могла такое произнести, да еще перед людьми, которых едва знаю и вряд ли узнаю лучше? Ведь я не осмеливалась сказать эти слова даже самой себе или Моту! Я пошла назад в деревню по скалам, глядя, как тяжелый грузовой корабль медленно выходит из устья реки. Урок я усвоила: больше никогда никому не заикнусь о писательстве. Нельзя испортить эту идею, пусть она навсегда остается просто мечтой, тайной, которую я буду хранить только для себя.

11. Электромагнитное

Я погладила коричневую пластиковую обложку старого путеводителя, рассеянно провела пальцем по вздувшимся страницам. Нельзя допустить, чтобы Мот утратил то, что хранится под этим пластиком. Если от него начали ускользать воспоминания о тропе, то за ними посыплется и все остальное. Его жизнь, все, что он успел сделать, и мы, все воспоминания о нашей жизни – все это будет отнято у него, потеряно в слякотной неопределенности. Мне нужно это остановить, найти способ заткнуть прорехи в его мыслях. Нельзя молча стоять рядом и смотреть, как утекает сквозь пальцы все, что делает Мота тем, кто он есть.

Я вновь раскрыла книгу на самом начале тропы. Майнхед. Путеводитель столько раз побывал под дождем, что выцветшие карандашные пометки на полях было почти не разобрать. «День 1: если тропа вся такая, как здесь, то у нас нет ни единого шанса». «Всюду муравьи». Точно, муравьи с крыльями, сухая тропа кишела ими, миллионы насекомых у нас в волосах, в воздухе и вообще повсюду. Я провела пальцем по линии на вклеенной в книгу карте. Муравьев мы встретили на плоской части пути после очень крутого подъема, там, где тропа наконец выровнялась и пошла по вересковой пустоши. После пони. Палец двигался по оранжевой линии, пересекая волнистые контурные линии, и в голове разворачивались воспоминания. Уже смеркалось, когда мы добрались до мыса, на котором сейчас остановился мой палец, ветер принес первые облака: я ощутила на лице дыхание морского ветра, а воздух пах горячей пылью и сухим вереском. Я снова оказалась на тропе; ощущение было таким реальным, что я подняла руку к лицу, чтобы отогнать муравьев. Захлопнув книгу, я откинулась на спинку стула. Я побывала на тропе: книга вернула меня туда так легко, будто я только что зашнуровала ботинки и повесила на плечи рюкзак.

Если путеводитель моментально возвращает меня на тропу, не сможет ли он сделать то же самое для Мота? Если и да, то времени осталось мало: карандашные пометки выцветали на глазах. Может быть, я найду какой-то способ сохранить их, прежде чем они совсем исчезнут. Как напоминание о том, что мы сильные и отважные. Каждый раз, когда Мот станет отказываться от жизни, попытается расслабиться и отдаться течению, я смогу сказать ему «нет». Нет, не ложись, прочти вот это, вспомни это, вспомни, что мы сделали, как мы не сдались. Вставай. Попытайся еще раз. Пожалуйста, не переставай бороться.

Я открыла на ноутбуке Word, набрала заглавие: «Юго-западная береговая тропа, день 1» и начала старательно перепечатывать все заметки в хронологическом порядке. Через несколько часов я остановилась и перечитала написанное. Слова были все те же, но тропа потерялась. Я понимала, что говорилось в заметках, но без путеводителя я их не чувствовала, они утратили силу. Все это бессмысленно. Моту это никак не поможет. Я закрыла ноутбук, разочарованная, что зря потратила день. Но где-то в моей голове зрела мысль, зарождалась возможность.

Листья плюща затанцевали под первыми каплями осеннего дождя. Время года менялось, возвращалась темнота. Я могла бы усомниться, остановиться, отговорить себя от этой идеи. Но скоро зима; вакансий нигде поблизости не осталось: все работодатели сокращают штат на время мертвого сезона. Мне и в разгар лета не удалось никуда устроиться, так что вряд ли я отыщу что-то сейчас. Если не теперь, то уже никогда. Я поставила чайник. Получится ли у меня? Гарантий никаких – но попробовать-то можно. Я возьму записи и перескажу их в повествовательной форме, соберу воедино все, что мы увидели, услышали и прочувствовали, вдохну немного жизни в карандашные слова. Я изображу себя на береговой тропе, а рядом – Мота, так что, когда он станет читать мой текст, он не просто услышит ветер, а почувствует его.

Я открыла чистую страницу. Но с чего начать? Чтобы наш поход что-то значил для Мота, ему нужно знать, почему мы вообще в него пошли. Мне придется пойти с самого начала. «Решение отправиться в путь я приняла под лестницей», – напечатала я.

///////

– Как дела в университете?

– Ничего – я пережил еще один день. Утром было очень интересное занятие по светодиодным светильникам. А ты как? Ходила гулять?

– Нет, на улице слишком мокро. Я писала.

– Да? Что писала – письмо?

– Нет, – весь энтузиазм этого дня улетучился, как только мне пришлось объясняться. – Помнишь, когда мы только познакомились, я тебе рассказывала, что в детстве хотела писать рассказы, но так и не собралась? Ну вот, теперь я решила все же попробовать – просто посмотреть, вдруг получится. Я хочу кое-что написать, только для тебя, не для чужих глаз, а именно для тебя.

– Заинтриговала! Ну, расскажи поподробней, что же это?

От моей уверенности не осталось и следа.

– Я пока не могу тебе рассказать. Мне нужно сначала попробовать.

Тихие дождливые дни в квартирке позади церкви текли один за другим. Слово за словом, страница за страницей. Я заново переживала каждый мучительный день того времени, когда мы потеряли ферму, когда я плакала в буковой роще, измученная потерями, когда умерла наша последняя овца, когда мы навсегда шагнули за порог. Вновь на меня навалилась пустота осознания того, что я никогда не вернусь домой. А потом я закончила описывать причину и занялась последствиями. Освободилась и пошла по береговой тропе.

Я достала из-под кровати рюкзак и разобрала его, по очереди подержав в руках такие знакомые, потрепанные предметы: побитую жизнью сковородку и капризную газовую горелку, вовсе-не-водонепроницаемую куртку, которая очень даже пропускала дождь. Потом снова уложила рюкзак, отмечая, как каждый предмет почти инстинктивно находит в нем свое место.

Остановиться было невозможно: одно слово влекло за собой другое, они резвились на вершинах скал. Дождь, ветер, чайки, взлетающие в грозовое небо на восходящих потоках, обжигающая жара и сухой, сладкий запах земли. Я снова шла по тропе и чувствовала, как оттягивает плечи рюкзак. Как болят мозоли на больших пальцах, которыми я придерживаю лямки, врезающиеся в натертую кожу. Обожженные, огрубевшие тела, открытые любой непогоде, лишенные защиты или укрытия. И охлаждающие капли дождя, стекающие по горячим рукам.

Я пила чай, ела тосты, смотрела, как в сухие дни смелеющая крыса подолгу сидит на стене, глядя на меня. Каждая из нас становилась чуть увереннее в своем мире, чуть ближе к тому, чтобы сделать следующий шаг вперед.

С магнолии опадали листья, солнце вставало все ниже над горизонтом, и наконец я совсем перестала его видеть, только слабый свет заглядывал в окна поздним утром и исчезал к середине дня. Впрочем, это было неважно. Хотя я сидела за столом, но находилась в это время не в церкви – потела в обжигающей жаре и мечтала о дожде, по утрам мазала кровоточащие мозоли и плавала в море – спокойном, похожем на сироп. Комната наполнялась божьими коровками, которые взлетали в воздух с росистой утренней травы. Днем пространство звенело от криков тюленей, а в дверь совали свои любопытные носы барсуки. В тусклом вечернем свете я становилась лицом к стене, широко раскинув руки, и в комнату врывалась буря и ветер, дождь колол мне лицо и стучал по рюкзаку. Ураган ревел в гранитных скалах, расшвыривая в стороны ворон в диком сером небе.

И все это время со мной рядом был Мот, он удерживал меня на тропе, лицом к солнцу, на пути к западу. Его карандашные заметки вели меня по бухтам и мысам, через леса и темные ночи. Я шла за ним по пятам, глядя, как от его башмаков поднимается пыль, а с рюкзака льется дождь. Я находила нас во всех Пэддиных описаниях тропы и заново переживала каждый мучительный шаг, каждую победу. Слова, слова, слова – всепоглощающие воспоминания сами лились на страницы.

Рождественские елки, темнота, в нашу квартирку набились шесть человек, в скороварке готовится курица, а на походной горелке кипит картошка. Однажды мы сможем позволить себе настоящую плиту с духовкой, но и без нее все весело смеялись и пили вино, а потом гости ночевали на полу в кухне. Вскоре дети со своими «половинками» уехали, а мы с Мотом вернулись на скалу, чтобы полюбоваться закатом посреди дня. Угасающий свет окрасил одним щедрым мазком небо, море и сушу. Новогодний салют и незаконченные домашние задания. Начало нового семестра и тишина. Пар, поднимающийся от кружки с чаем. Возвращение крысы на стену в эти тихие дни.

Слова тоже вернулись. Теперь я уже не сдерживалась. Все то время, что я ела рождественские печеньки и пирожки, часть меня только и ждала возможности вернуться в палатку, на скалы. Крыса удобно устраивалась в сухих листьях плюща, а я сидела за компьютером и впускала в себя слова. И тропа звала меня за собой, через окаменелости и оползни, белые и красные скалы, туда, где было спокойней и мягче. Я стояла на ветру, теперь это был уже не пронизывающий ураган с Атлантики, а тихий южный ветерок. Он не гнал меня, силой заставляя идти вперед, а нежно подталкивал, тихо вел за собой. Мот был со мной на тропе, сильный, подтянутый, он без чужой помощи надевал рюкзак и смотрел вперед, а не назад. Держась за руки, мы вошли в Полруан. «Мы – чуть подсоленные ягоды ежевики, висящие в последних лучах летнего солнца, и, кроме этого совершенного момента, нам ничего больше не нужно». Я нажала «сохранить» и закрыла ноутбук.

За окном церкви набирала цвет магнолия, в холодной земле проклюнулись подснежники. Крыса потянулась на солнышке, повернулась и скрылась в плюще.

Я потрясла картридж и вставила назад в принтер. Может быть, мне хватит чернил. Набрав побольше воздуху, я нажала кнопку «печатать». Через час передо мной на столе лежала рукопись. Яркие черные буквы, которыми было набрано заглавие на первой странице, к последней точке выцвели до бледно-розового. Я взяла кусочек веревки и перевязала стопку, украсила бантиком и прикрепила к ней картонный ярлычок:

Мот,

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

Не забывай нашу тропу.

Целую,

Рэй

– С днем рождения тебя, с днем рождения тебя… – Я осторожно поставила поднос с завтраком на кровать рядом с Мотом, все еще сонным и укутанным одеялом. Наша дочь Роуан вошла в комнату вслед за мной с подарками и открытками в руках. Она приехала на несколько дней отдохнуть от своей жизни в Лондоне, такой далекой от холмов и ручьев ее детства. Хотя после потери дома жизнь разметала нас с детьми в разные стороны, мы сохранили близость, по-прежнему были на связи, оставались одной командой.

– Просыпайся, пап, прочти открытки.

От волнения меня даже подташнивало, я сама не заметила, как съела тосты с вареньем, которые приготовила для Мота, и побежала на кухню, чтобы сделать еще. Когда я вернулась, подарки были развернуты, а открытки разложены на кровати. У Мота на коленях лежал последний сверток, упакованный в коричневую бумагу.

– Я не хотел открывать его без тебя. Что это? Я же просил тебя не волноваться о подарках – у нас нет на них денег.

– Я его не купила, а сделала.

– Потрясающе, обожаю подарки, сделанные своими руками!

Страх, нервы, радостное возбуждение – все это и многое другое: я с трудом терпела, пока Мот разворачивал подарок. Наконец он освободился от упаковочной бумаги. Рукопись, перевязанная веревочкой, лежала в руках Мота, а не в моих. Он отодвинул ярлычок, и с первой страницы прямо на нас будто выскочило название: «Чуть подсоленная ежевика». Теперь это не секрет, теперь книга принадлежит не мне одной.

– Что это? Это то, чем ты занималась всю зиму?

– Да, я писала для тебя книгу. – Я так стеснялась и нервничала, как будто это был мой первый подарок ему.

– Все это время ты писала для меня?

– Это книга о нашей тропе. Чтобы у тебя навсегда сохранились воспоминания.

– Все это время… Вот дурочка, иди сюда.

Мое сердце перестало так бешено колотиться. Невыносимое облегчение. Я снова залезла в постель и съела еще парочку тостов с вареньем.

– Мам, что это? Ты написала книгу? Вот это да, какая толстая! – Роуан листала страницы. – И такой плотный текст. Папа, ты прямо сейчас будешь ее читать?

– Нет, у меня же день рождения: сейчас мы пойдем на пляж. Но я прочту ее. Непременно.

– Супер. Я тоже прочту до отъезда. – Роуан вышла из комнаты, прежде чем я успела возразить.

– Не волнуйся, пусть прочтет. Почему бы и нет, раз она здесь. Но какой потрясающий подарок! Сколько же сил ты в него вложила!

– Я сделала это для тебя. И вовсе он не потрясающий.

///////

Сумки Роуан были собраны, предстояло очередное грустное прощание, ведь мы знали, что теперь, возможно, не увидимся много месяцев. Я не осмеливалась спросить, как ей книга. Те два дня, что она провела за чтением, я старалась не попадаться ей на глаза. Мне хотелось, чтобы она оставила книгу и провела время с нами, но одновременно и не хотелось, чтобы она прекращала читать, ведь это могло бы означать, что «Чуть подсоленная ежевика» ей не понравилась. А теперь рукопись лежала на столе, снова перевязанная веревочкой. Неужели она уедет, так ничего и не сказав?

– Не знаю даже, что и сказать.

Какой кошмар, ей не понравилось. Слишком близко к реальности, слишком много воспоминаний о доме и, господи, откровенная сцена на пляже – я совсем про нее забыла!

– Это потрясающе, просто здорово, я и не знала, что ты можешь так писать.

– Так тебе кажется, вышло ничего?

– Вышло гораздо лучше, чем ничего! Знаешь, тебе обязательно нужно что-то с ней сделать.

– В каком смысле? Переплести?

– Нет. Вот глупая! Опубликовать.

///////

Почти весь прошлый год я провела в одиночестве: и моя сильная, цельная часть – женщина, которая прошла всю береговую тропу и не побоялась посмотреть в лицо будущему, и моя потерянная, запутавшаяся, напуганная часть – та, что скрывалась от мира в квартирке позади церкви. Материя и антиматерия встретились в вакууме. Написав последние слова и закрыв ноутбук, я вернулась на тропу, в волосах у меня играл ветер, а в воздухе висело почти осязаемое ощущение надежды. Безусловно, энергия в моей пустоте изменилась, и из этой энергии появилась книга. Теперь она лежала на столе, ощутимая, реальная, перевязанная веревочкой. В моем вакууме была создана масса. Нечто возникло из ничего. Но если частицам этой массы суждено дать о себе знать, им придется с чем-то взаимодействовать; чтобы их увидели, на них должен упасть свет.

12. Свет

– Определенно, результаты сканирования DaTscan показывают именно то, чего мы боялись. Посмотрите вот сюда и сюда, и вы увидите все наши проблемы.

Наш врач переехал в новый кабинет. Вместо парковки окна теперь выходили на большую иву, ее листья чуть шевелились, тревожа падающий на стол свет. Каждые шесть месяцев мы продолжали ездить к прежнему врачу-консультанту – привязка к Уэльсу, от которой мы так и не смогли избавиться.

– Вот видите эти два пятна в центре мозга? – Он показал карандашом на два темных сгустка в середине изображения на экране, путамен и хвостатое ядро, области мозга, которые контролируют всевозможные двигательные и когнитивные функции. – Радиоактивное вещество, которое вам вкололи, должно светиться на изображении в тех областях мозга, которые функционируют. Это можно сравнить с полетом ночью над городом, когда внизу видны скопления маленьких огоньков.

Я уставилась на экран в ожидании огоньков, но ничего не загоралось. Видно было только гирлянду тусклых точек, опоясывавшую одно из пятен. Мот попятился от изображения.

– Но тут же почти ничего не светится.

– В том-то и проблема.

– Значит, прибор не работает? Потому что, если верить этому изображению, я вообще не контролирую свои движения.

– Человеческий мозг – удивительный орган, и мы далеко не всё о нем знаем. Ваш мозг явно научился обходить нерабочую зону. Он нашел альтернативные пути.

Мы вернулись на больничную парковку и сели в машину, оба словно в глубокой заморозке. Это был не тот шок, который мы испытали, впервые услышав диагноз «кортикобазальная дегенерация», а чувство растерянности, вызванное тем, что никакие наши героические усилия не смогут предотвратить неминуемое будущее. Мы прислонились друг к другу и уставились на выложенную мелкими камушками стену больницы. За нами игроки в гольф таскали по полю тележки с клюшками и с переменным успехом били по мячу. Окна в машине были открыты, и мы слышали, как мячи свистят в полете. Их бросали скорее с надеждой, чем прицельно.

– Я больше не могу.

Нет, пожалуйста, не сдавайся. Я взяла его за руку, ту же руку, за которую когда-то впервые взяла его в парке во время перемены в колледже. Эта рука берегла и защищала наших детей и штукатурила стены нашего дома. Эта рука коснулась моей в темной палатке на продуваемом всеми ветрами мысе. Теперь эта рука дрожала так, что мешала своему хозяину вести записи во время занятий, а когда он подносил ко рту вилку, с нее скатывался горох. Я держала эту руку крепко. Надежда есть. Мы нашли надежду на тропе и сберегли ее. Хранили в потайном кармане как раз на случай таких дней, на случай такой жизни.

– Тебе нельзя сдаваться, просто нельзя.

– Нет, я имею в виду, не могу больше тут сидеть и пялиться на стену. Давай поедем в город и купим свежий номер журнала Big Issue. Его же должны были напечатать на этой неделе, да?

– Разве тебе до того? И потом, это будет всего лишь крошечный материальчик на последней странице. Они сказали, что в любом случае пришлют мне экземпляр.

– Что?! Не пойти и не купить журнал, в котором опубликовали твою первую в жизни статью? Мы сейчас же едем в город.

///////

Продавец прессы как раз освобождал прилавок, чтобы уходить.

– У вас не осталось журнальчика? Нам очень нужен номер за эту неделю.

– Извините, все распродал. А зачем он вам?

– Моя жена написала статью – ее опубликовали на этой неделе – про то, как мы были бездомными и пошли в поход.

– Она вышла не на этой неделе, а на прошлой. Неужто это вы написали? Я даже оставил себе один журнал, чтобы перечитывать вашу статью. Нормальная такая вышла у вас прогулка, вы молодцы. Вот, возьмите. – Он порылся в сумке и достал свернутый в трубочку журнал с зелеными деревьями на обложке.

Сидя под часовой башней в центре уэльского городка, мы листали первые и последние страницы журнала, где обычно печатают короткие материалы. Там ничего не было. Я не хотела расставаться со своей рукописью, боялась, что кто-то прочтет ее и унизит насмешками. Но Мот, Роуан и наш сын Том убедили меня, что мне есть что сказать о бездомных и их жизни. Я предложила журналу Big Issue статью о невидимом существовании бездомных в сельской местности, решительно ничего не ожидая. Но уже через несколько дней редактор мне ответил: «Пришлите что-нибудь, мы посмотрим».

– Поищи ты. Я ее не вижу; наверное, это совсем крошечная заметка. Я и не рассчитывала на особое везение.

Мот забрал у меня журнал и начал методично переворачивать одну страницу за другой с самого начала.

– Нет смысла искать повсюду. Она где-то в конце.

– Да подожди ты.

Я смотрела, как уличный попрошайка устраивается на привычном месте и вынимает из футляра маленькую дудочку.

– Вот это да.

– Что?

– Посмотри. Посмотри, Рэй. Твои слова. У тебя получилось.

Не маленькая заметка в конце журнала, а четыре страницы в самой середине, да еще с нашими фотографиями, которые я отправила вместе со статьей. Фотография с мыса возле маяка Годреви. Фотографии палатки на пляже Чезил. И слова, мои слова. Мы уехали из Уэльса и отправились на юг, чтобы пойти по неизвестному нам пути, а теперь, снова будучи в Уэльсе, держали в руках напечатанный рассказ об этом походе и о тех бездомных людях, с которыми познакомились. Вдруг оказалось, что мы совершили странный круг. Но, глядя на страницы, я не чувствовала ничего, кроме неверия. Я не могла ни смеяться, ни плакать, а просто сидела под часами и слушала, как попрошайка играет на дудочке народные ирландские мелодии. Какая ужасная ирония. Мои слова опубликованы, моя детская мечта осуществилась – в тот самый день, когда мы увидели на экране компьютера, как гаснут огоньки в мозге Мота.

– Нужно это отпраздновать.

– Что-то у меня не праздничное настроение. – Я все еще ничего не чувствовала, меня словно придавило наступающей тьмой.

– Что? А ну-ка, встань и погляди на то, что ты сделала. Ты думала, это невозможно. И этот человек, редактор, взял твой труд и поверил в него настолько, чтобы его опубликовать. Он пообещал и не обманул. Вот о чем я тебе все время говорю: не все люди плохие, не всем нельзя доверять. Мы пережили тяжелые времена, но это начало какого-то нового пути – я это чувствую. Поэтому, черт возьми, вставай, пошли. Мы идем праздновать.

– Но куда…

– Я думаю, Кникст. По-моему, подходящее место для сегодняшнего дня.

///////

Если смотреть с юга, то Кникст, возвышенность в парке Сноудония, имеет классическую форму конуса, ни дать ни взять нарисованная гора из мультфильма, а на самом верху она переходит в хребет, ведущий к пику Сноудон. Впервые мы поднялись на Кникст, когда наши дети были еще маленькими, и в их крошечных рюкзачках лежали бутерброды и карты с покемонами. Роуан и Том с трудом карабкались по камням, устали так, что едва шли, но когда мы добрались до плоской вершины, они убежали играть в вереске. Сегодня мы припарковали фургон в Кройсоре, маленькой деревушке у подножия горы. Десятилетия назад наши дети убежали вперед нас по тропе, начинавшейся за парковкой, сквозь лесок и дальше на открытый склон холма. Теперь мы прошли этим же маршрутом, воздух был густым от воспоминаний и мошкары, которая теплым безветренным июльским днем тучами поднималась из болотистой почвы. Впрочем, когда тропа пошла вверх, поднялся бриз, и к тому моменту, как мы дошли до каменистой крутой тропинки на самую вершину, всю мошкару сдуло. У меня в ушах все еще звенели детские жалобы, и пришлось признать, что подъем действительно был очень резким. На вершине все было точно так, как я запомнила, к югу земля уходила вниз лоскутным одеялом полей и лесистых долин, до самой бескрайней синевы залива Кардиган. А на севере, где-то за полосой ленивых белых облачков, лежал пик Сноудон. Мы разложили журнал на камне и перечитали статью так, как если бы ее написала не я, а кто-то другой. Мот согнул ноги и обхватил руками колени.

– Ничего на самом деле не вижу, перед глазами стоит та картинка на компьютере. Гаснущие огоньки.

– Тогда перестань делать вид, что только я порчу нам настроение, что это я просто жалею себя.

– Все те исследования, что ты прочла, – где-то же в них должен быть ответ. Может быть, ты права, все дело в природе, в нашем естественном образе жизни. Ведь именно так мы жили на береговой тропе. Может быть, нам просто нужен клочок земли, место, где мы сможем все время проводить на улице, но все равно спать под крышей.

– Конечно нужен, но откуда ему взяться? А, я знаю! Нам поможет чудо.

Я лежала на спине на примятой сухой траве среди вересковых кустов, а в небе висели рваные облака, закрывая синеву, оставляя лишь редкие пятна яркой возможности среди белизны. Теплый ветер овевал сухие жесткие стебли вереска и низкорослого дрока. Сиреневые бутоны готовились раскрыться и наполнить медовым запахом воздух на склоне горы – с кустиками травы, бреющими ветрами и редкими, измученными овцами. Я раскинула руки в стороны и ощутила теплую землю. Ее живое дыхание под своими ладонями. И тут же вернулся голос, который некоторое время молчал. Я слышала его ясно – звонкий в воздухе между камнями, мягкий в облачном небе. Гладкая лента звука, словно биение сердца, замедлялась под бормотание птиц, летящих домой на закате.

– Пора идти – уже поздно. Спустимся там же, где поднялись, или пройдем в обход, мимо старой шахты, а потом срежем по тропе с другой стороны долины?

– В обход.

Мы прошли по сухому болоту вдоль хребта, а потом спустились к развалинам старой каменоломни Росидд. Немногим более века тому назад это была процветающая сланцевая шахта, и ее туннели и складские помещения заполняли рабочие и оборудование. Склады давно стояли без крыш, стены постепенно разрушались, но ощущение потерянных здесь жизней все еще было сильным. Это место как магнит притягивало спелеологов, которые обожали исследовать все еще открытые туннели под землей. Из сломанных стен доносились какие-то мощные жутковатые звуки, почти что музыка.

– Что это? Это ветер так свистит в стенах?

– Нет… Я не уверен, но звучит похоже на Linkin Park.

За стеной повыше горел маленький костер, посылая снопы искр в темнеющее небо. Вокруг него собралась компания молодежи, они сидели и разговаривали, а маленький динамик извергал из себя звуки рок-музыки, и они эхом отражались в пустых стенах.

– Привет, ребята, отличное место для вечеринки.

– Неплохое, да.

Я видела, что Мот силится придумать, как бы продолжить разговор.

– Отмечаете вечер пятницы?

– Мы тут ради Честера.

– У кого-то день рождения? – Мот взглянул на меня и чуть пожал плечами.

Парни переглянулись, а потом уставились в землю: кто-то сменил музыку, поставив знакомую песню – когда дети были подростками, я часто слышала ее из их комнат. Ну конечно. Мот тоже явно вспомнил.

– Неужели Честера Беннингтона?

– Да, он вчера умер. Он был легендой. Жизнь никогда не будет прежней. – Тревожный, татуированный, мощный талант вокалиста группы Linkin Park был большой частью жизни наших детей, а значит, и нашей тоже. – Мы собрались, чтобы проводить его. Поднять его дух с помощью дыма и его собственных стихов, чтобы он отправился по верному пути.

Мы сидели на камнях с этими одетыми в черное молодыми людьми, покрытыми пирсингом и татуировками, как и их кумир, и вместе с ними совершали поминальный ритуал в разрушенной шахте на склоне холма.

Небо стало ночным, парни болтали, пели, пили, огонь освещал их лица. Наши жизни, жизнь, смерть, движение молекул из дерева в воздух – все сделалось едино. Огоньки Мота постепенно угасали, глупо было это отрицать, но электрические разряды у него в мозге искали обходные пути, строили новые связи. Пока что его клеткам хватало энергии продолжать поиск, и все, что нам оставалось, – помогать им в этом. Мы все – не что иное, как электрический заряд, лишь скопление частиц, материя, антиматерия, масса и энергия. Мы ничем не отличаемся от травинки или от искры костра – всего лишь энергия, непрерывно перетекающая из одного состояния в другое. Пока огоньки Мота еще светятся, мы будем ценить каждый из них и помогать друг другу гореть в ночном небе как можно дольше.

Мы встали, чтобы уйти, динамик играл последний трек, в темном воздухе дрожали последние языки угасающего костра.

13. Масса

В конце августа в деревне было полным-полно туристов, бесшумные зимние улицы превратились в полузабытое воспоминание. Но, сев на скамейку в зарослях дрока, я могла остаться почти в одиночестве. В свете предвечернего солнца людей отсюда было только слышно, их голоса доносились с пляжа далеко внизу, в заливе Лантик. Песок усеивали отдыхающие, а водные лыжники выписывали восьмерки в заливе и между лодками, пришвартованными в ярко-синей воде. Я не могла долго рассиживаться и смотреть на них – мне нужно было вернуться в церковь, где я оставила спящего Мота. Вот уже несколько дней его мучило странное головокружение, как будто он в легком подпитии стоял на палубе качающейся лодки. Это ощущение отпускало его, только когда он лежал с закрытыми глазами.

Я встала со скамейки и пошла напрямик через поле. Землей на этом длинном узком участке вдоль скал владеет Национальный фонд[10], и он же диктует, как здесь можно и нельзя пасти скот. Трава тут напоминала поля моего детства: не гладкая, сбритая до корней, а разной высоты; овцы паслись тут, но не объели ее подчистую. Такой щадящий выпас позволяет сохранить разнообразие диких полевых цветов, кроме того, в низкой траве обожают селиться жаворонки. Когда я гуляла здесь весной и ранним летом, коричневые птички то и дело вспархивали из-под ног высоко в небо и пели свою радостную песню, красуясь перед самками или отвлекая меня от гнезда. Но в конце лета в полях было тихо, птицы улетели кормиться. Дальше от берега земля меняется, и основную часть юго-западной территории страны покрывают поля пшеницы и ячменя. Эти монокультуры щедро поливают пестицидами и гербицидами, так что птицы и животные в них практически не селятся; дикая фауна вместе с местной флорой, которая поддерживает ее существование, выселена в живые изгороди и леса. Это неподходящие условия для многих британских птиц, которые должны жить в траве, поэтому их численность постоянно сокращается, а уцелевшие селятся поближе к берегу.

Береговая тропа повела меня с поля с жаворонками вниз, через заросли дрока, в глубокий овраг, где зимой ветер дует с такой силой, что трудно устоять на ногах. Мимо измочаленного непогодой боярышника, который крепко держится корнями за землю, а ветви его из-за постоянного ветра растут изогнутыми в сторону суши. Впереди в расселине среди камней и кустов появился турист с рюкзаком – он только что поднялся по крутым ступенькам, ведущим из деревни, и остановился, чтобы отдышаться и полюбоваться морем. Нас разделяла деревянная калитка, и пока мы приближались к ней, каждый со своей стороны, я разглядела, что он не похож на обычных туристов, снаряженных с иголочки и с решительным выражением на лице. Он долго стоял и смотрел на Ла-Манш, а потом медленно повернулся и не спеша двинулся дальше. Его ярко-желтая светоотражающая куртка выделялась на фоне темных кустов, а за плечами виднелся старый рюкзак с внешней рамой. Странное снаряжение для молодого туриста – на вид ему было не больше двадцати пяти. Я первой подошла к калитке, открыла ее и придержала, пропуская его. Когда он обернулся ко мне, его лицо оказалось щедро украшено пирсингом – открытая улыбка в обрамлении серебра.

– Добрый вечер, идешь по тропе? Куда путь держишь? – неизбежный вопрос, который мы слышали бесконечное количество раз, пока сами шли по береговой тропе; теперь пришла моя очередь его задать.

– Сегодня точно не знаю. Пройду еще пару мысов и остановлюсь, наверное. Но вообще я иду в Плимут, – произнося это, он, казалось, нервничал.

– А, понятно, значит, еще несколько дней. А откуда ты вышел?

– Из Пензанса. Я уже недели две в пути. – Он вроде бы немного расслабился и не спешил уходить. Он не был похож на человека, который много ходит пешком, хотя за две недели на береговой тропе его лицо заметно загорело и обветрилось.

– Прекрасный отрезок тропы. Наверняка на мысе Лизард в эту жару просто великолепно. А что тебя привело на юго-западную береговую тропу? Любишь пеший туризм?

– Нет, хотя в детстве я много бегал в магазин и обратно! Нет, образ жизни у меня всегда был не слишком спортивный. Последний год я ночевал на улицах в Эксетере, ну, знаете, бомжевал. Но потом прочел статью про пару, которая осталась на улице и пошла по береговой тропе, и подумал, а почему бы мне не сделать то же самое. Так что я одолжил все необходимое в благотворительной организации, они же помогли мне купить билет на поезд до Пензанса. Вообще, это было совсем не легко: я никогда в жизни не ставил палатку, да и эти ботинки…

– Потрясающе. Ты сегодня ел? Пойдем со мной в деревню, я тебя покормлю или хоть напою чаем.

– Нет, не могу. Мне нужно идти дальше. Этот поход. Все вот это, – он обвел рукой море. – Это все изменило. Мне нужно идти. Теперь у меня сложилось расписание; я знаю, когда и что мне делать. Уже и не помню, когда такое со мной бывало, может, и никогда. Сначала найду, где поставить палатку, потом сварю суп. Такой у меня план на день.

Я знала этого парня: не его жизнь, но те чувства, про которые он рассказывал.

– А ты уже знаешь, что будешь делать, когда доберешься до Плимута?

– Не уверен, но на улицы точно не вернусь. Эта часть моей жизни закончилась. Все изменилось. Я сам изменился.

Я смотрела, как он прошел по оврагу и исчез за холмом. Я не смогла сказать ему, что написала ту статью. Это был его час, его жизнь, его открытие; я не хотела ему мешать.

Мне представилось, как этот парень уходит вниз по холму. Заросли боярышника укрывают его зеленым плащом и меняют навсегда – как нас когда-то. Невероятная сила стихий на этой дикой полоске земли сумела изменить еще одну жизнь. Я распахнула руки, чтобы крепнущий свежий ветер наполнил мою одежду. Интересно, я ведь остановилась и заговорила с ним без малейших сомнений, даже не задумавшись. Почему? Возможно, мне просто было с ним легко, я ощутила какую-то связь? Или дело в чем-то еще? За темные месяцы, проведенные в церкви, я отправила себя обратно на тропу, на эту пыльную полоску земли шириной не больше полуметра. Назад в царство солнца, ветра и бесконечных зеленых горизонтов. Сама о том не зная, ничего не ожидая, я отправила себя в то единственное место, где чувствовала себя цельной, уверенной и защищенной, – в наш дикий дом. Я прижала к груди просоленную силу и понесла ее домой по знакомой дорожке в деревню. Сама эта дорожка теперь выглядела иначе: это было уже не истрепанное ветрами прибежище армерий и пустельги, а новый путь, освещенный робким светом из неизведанного источника.

///////

Бывает сложно даже распознать развилку на жизненном пути, не говоря уже о том, чтобы осознанно принять решение, куда свернуть. Но иногда удается уголком глаза заметить, как она исчезает в зеркале заднего вида. Результат от этого не поменяется, но где-то в далеком будущем, глядя на развернутую карту, можно будет показать пальцем на развилку и сказать: вот здесь мы пошли по другому пути.

Я скорчилась на заднем сиденье фургона, всеми правдами и неправдами удерживая капризного ребенка на горшке; мы уже два часа стояли в огромной пробке на подъезде к шоссе – в такой момент совсем не ждешь, что твоя жизнь внезапно изменится навсегда.

– Если уже здесь такое творится, что за кошмар происходит на самом шоссе?

– Кошмар и происходит, – Мот был за рулем. Мы с детьми пытались добраться в Шотландию, чтобы провести там двухнедельный отпуск, который планировали много месяцев. Может быть, именно в этой поездке мы найдем дом своей мечты – заброшенную хижину в горах, которую хотели уже десять лет. Мы не знали, где все это найдем, но были уверены, что на севере. Том сидел в своем автокресле, шоколад от печенья густо размазан по лицу, волосам, одежде, а теперь еще и по мне. Недовольная Роуан крутилась на горшке. Походное снаряжение опасно нависало у меня над головой.

– Я так долго не продержусь – это ведь может затянуться на целый день. А если мы просто свернем сейчас с дороги и поедем налево, то куда приедем?

– Это в сторону запада, так что рано или поздно мы приедем в Уэльс.

– Так давай повернем?

– С удовольствием, лишь бы убраться отсюда.

Солнце садилось в залив Кардиган, а мы стояли на склоне холма, на ледяном ветру, который поднимался снизу, из долины. Море окрасилось всеми оттенками закатного солнца, лицо Мота было омыто розовым и оранжевым светом. Том крепко и мирно спал в своем рюкзачке-переноске, опустив шоколадное лицо Моту на плечо; пухлые губки расслабились и выпятились, а липкие толстенькие ручки безвольно повисли по сторонам тела. Роуан то дремала, то просыпалась, крепко примотанная ко мне слингом, в ее спутанных светлых волосах отражались последние оттенки дня.

– Я и не думал, что в Уэльсе так красиво, – Мота всегда тянуло на север, к высоким горам и большим открытым пространствам, но что-то в этом закате его зачаровало.

Держась за руки, мы смотрели на море, а машины на шоссе все так же медленно ползли вперед. Тогда мы еще не знали, что следующие двадцать лет своей жизни проведем в месте, которое никогда не нашли бы, если бы не решили в тот день съехать с дороги.

///////

Завернув за угол по пути в церковь, я наткнулась на Сару, которая как раз вышла на крыльцо. Борясь с желанием убежать, я сделала глубокий вдох и остановилась.

– Добрый вечер, как поживаете, давно не виделись! Как ваша книга?

– Хорошо, спасибо. – Я смогу, я справлюсь. Я запахнула свою наполненную ветром куртку чуть плотнее, не догадываясь, что пробравший меня холодок был результатом невидимой для меня развилки на пути, уже сделанного выбора, который я сама еще не осознала. – Только что вот напечатала статью в Big Issue.

– Вот это да, поздравляю! О чем статья?

Я набрала побольше воздуха в легкие. Воздуха, наполненного сомнениями в принятых решениях, уже пережитыми и еще предстоящими потерями, ночами на диких скалах и морской галькой.

– О том, как у нас за долги отняли дом в Уэльсе и мы стали бездомными. Как мы решили не дожидаться государственного жилья, а пойти в поход по юго-западной береговой тропе, и обо всех тех скитальцах, которых мы встретили по пути, невидимых деревенских бездомных.

– У вас отобрали дом? У вас совсем ничего не осталось?

– Да. Раньше я не могла об этом говорить, потому что знаю по опыту, это многих сильно смущает. Я столько раз сталкивалась с неприятной реакцией, что решила больше никому ничего не рассказывать. Но сегодня поняла, что дальше скрывать бессмысленно.

– Здесь вы можете этого не скрывать. Найдутся люди, которые воспримут эту новость неадекватно, но многие местные на своем опыте знают, каково все потерять – те, кто вернулся жить в родительский дом или кому пришлось заново строить свою жизнь.

– Что, правда?

– Да. Мне кажется, это такая общая тема кризиса зрелого возраста. Многие из нас обнаруживают, что нужно вернуться к истокам жизни, чтобы начать ее сначала. Вернуться туда, где мы росли, или туда, где когда-то были счастливы. Вернуться в то время, когда все еще было хорошо. По-моему, это все равно что нажать на кнопку перезагрузки.

Я посмотрела, как она скрылась за поворотом, а потом облокотилась на стену, которая отгораживала узкую улочку от обрывистого берега реки. В воде было полным-полно лодок, поставленных на причал на лето: яхты, моторные лодки, маленький прогулочный кораблик для туристов, черный остов высокого деревянного парусника, паруса опущены, команда спешит на берег. Дети прыгали в воду с пирса под знаком «купаться запрещено», старички в шортах привязывали свою прогулочную лодочку к плавучему причалу. Жизнь. Она продолжалась. Люди жили своими жизнями.

Все оказалось так просто и ясно. Иногда нужно, чтобы кто-то другой зажег для тебя свет. Та сильная, бесстрашная женщина, которая прошла всю береговую тропу, потерялась где-то в больничных коридорах, в тех решениях, которые до сих пор меня мучили. Мот был прав: я вернулась в детство. Я снова боялась людей, пряталась, все та же девчонка за диваном. Но права была и Сара: для меня пришло время начать сначала. Те месяцы, которые я провела, превратившись в себя маленькую, не прошли зря. Эта маленькая девочка была напугана и одинока, зато она ощущала мощную связь с дикой природой, и эта связь осталась с ней навсегда. У нее было и кое-что еще: мечта, от которой ей пришлось отказаться. Я стояла рядом с ней в ее в комнате и смотрела, как она гладит книги на полках, как ее маленькие пальчики трогают изображение пингвина на корешках, как она воображает себе будущее. Дети кричали и брызгались, прыгая с пирса, они уплывали от парома, который лавировал между пришвартованными лодками, подходя к причалу. Я еще раз глубоко вдохнула свежий воздух и пошла домой.

В интернете можно найти все что угодно, если правильно задавать вопросы. Два часа поисков, и я получила именно то, что искала. Литературный агент со специализацией в нон-фикшн, не такой крупный, чтобы меня проигнорировать, но и не такой мелкий, чтобы оказаться никчемным. Я отправила свою заявку и откинулась на спинку стула, глядя, как крыса просыпается и потягивается после дневного отдыха на стене. Перед глазами стоял закат в последний день нашего похода по юго-западной береговой тропе. Я чувствовала руку Мота в своей руке, воздух пах ежевикой, и меня поглотило ощущение, что этот момент – все, что у нас есть, и все, что нам надо.

Я нажала кнопку перезагрузки.

14. Вода

Конец дня, конец августа, конец лета. Воздух был неподвижным и тихим, не считая гула насекомых да редких визгов нескольких детишек, которые все еще носились по заливу Лантик. Оставшиеся ребята наслаждались последними деньками перед тем, как родители отвезут их домой, к новой школьной форме, тетрадкам и несвободе. Мимо скамейки на скалах почти никто не ходил, так что я улеглась на ней коленками в небо, слушая отсутствие звуков, впитывая кожей свет и тепло перед тем, как возвращаться в деревню. Наконец, спина у меня затекла от долгого лежания на узкой деревяшке, я села и прищурилась на колышущийся яркий свет в море. Позади меня через поля шли два человека, близко склонившись друг к другу, погруженные в разговор. Я встала, чтобы отправиться домой, и тут мобильный телефон звякнул, сообщая о получении электронного письма. Оно было от литературного агента. Вероятность того, что тот ответит так быстро, стремилась к нулю; наверняка это автоматический ответ об отказе.

Я медленно опустилась обратно на скамейку, и мои пальцы случайно коснулись медной таблички на спинке. Последний водный лыжник в этом сезоне влетел в гавань шумно и в туче брызг. На табличке говорилось, что это было любимое место Питера, и его близкие поставили здесь скамейку, чтобы любой усталый пешеход мог присесть и вспомнить его. Парочка, шедшая по полю, махала мне, но я не могла сосредоточиться. Я снова взглянула на экран телефона, ожидая, что уведомление исчезнет, но оно все еще было на месте.

Джилл и Саймон перелезли через ограду.

– Я вернулась. Как у вас дела? Я болтала с Сарой; она рассказала мне, как вы потеряли дом, это ужасно грустно.

Она все знала – и, однако, разговаривала со мной.

– Давно вы вернулись?

– Только вчера.

Только вчера, и она уже все знала. Улочки в деревне узенькие; естественно, что слухи здесь разносятся быстро. Но она все равно стояла рядом и болтала со мной. Я с трудом воспринимала, что она говорит, продолжая крепко сжимать в руке телефон, уведомление о письме тускло светилось в темноте моего кармана.

– Здесь это неважно. У многих из нас сложная биография, правда, Саймон? – Саймон только улыбнулся и кивнул. – Вы когда-нибудь бываете на реке? Мне тут предложили пользоваться каноэ, пока я здесь. Хотите, одолжу вам?

– Э… Да, спасибо! – Они отправились дальше, голова у меня шла кругом. Я глубоко дышала соленым воздухом и пыталась ухватиться за что-нибудь реальное. За двухфунтовую монету у себя в кармане. Все наши деньги до завтрашнего дня, когда мы сможем снять свою недельную стипендию. Очень реальная вещь, в деревенском магазине ее хватит на две большие картофелины и банку бобов. Печеная картошка тоже очень реальная вещь. Но люди, которые разговаривают со мной, делятся своими историями, принимают меня, – это было совсем не похоже на реальность. Я вновь посмотрела на экран. «Я прочла первые три главы, пришлите, пожалуйста, остальную рукопись». Агент заинтересовалась моей рукописью! Это тоже не может быть реальностью, наверняка это иллюзия.

///////

Река Фоуи начинается на болоте Бодмин, она поднимается из глубины земли и вытекает из торфянистой почвы полным надежд ручейком. Медленно спускаясь к югу, ручеек становится рекой, в которую впадают притоки, и она постепенно ширится, пока не наберет достаточно силы, чтобы покатиться к морю. До этого существенная часть реки будет направлена в трубы и краны, чтобы снабжать Корнуолл питьевой водой. Но все равно в Фоуи остается достаточно воды, чтобы разбавлять соленый прилив в том месте, где река расширяется и превращается в приливное устье. Отлив здесь обнажает глубокие и широкие илистые отмели между крутыми лесистыми холмами – остатками древних лесов, которые росли бы и теперь, если бы их не вырубали, освобождая место для полей и пастбищ. Пересекая реку на автомобильном пароме из Бодинника в Фоуи, сложно оценить ее глубину: портовые власти регулярно драгируют ее, чтобы ил не перекрывал судоходные пути. Зато, болтаясь на куске пенопласта на волнах, поднятых моторной лодкой, мы чувствовали себя так, будто пересекаем заполненную водой бездну.

– Знаешь, когда Джилл сказала о каноэ, я представила себе что-то вроде канадских каноэ. Помнишь, мы брали их в аренду, когда дети были маленькими? В Озерном крае? А сейчас у меня ощущение, что я просто сижу на поверхности воды, но почему-то не тону. – Отверстия в дне пенопластового двухместного каяка были предназначены для того, чтобы улучшить его равновесие и плавучесть, но они также пропускали воду, и уже через две минуты катания я промокла по пояс. Лодочка покачалась на волнах, поднятых прошедшей моторкой, вода плеснула через дыры и вылилась сверху. Непотопляемая конструкция – но при этом наполовину погруженная в воду.

– Да, я помню те каноэ, такие зеленые, да?

– Нет, красные с оранжевым.

Мы гребли неверными, несогласованными движениями, медленно продвигаясь вверх по течению, прочь от прогулочных лодок и суеты. Увернувшись от автопарома, мы миновали металлическую громаду погрузочной площадки для глины, которая грозно нависла над нами, наполовину скрытая водой, наполовину торчащая из нее. Дальше, мимо нефтяных и дизельных паров, мимо причала с плотными рядами яхт. Мимо старика, стоявшего на палубе древней деревянной лодки, – взбитые морем волосы и борода, поношенные сапоги и шерстяной свитер, у руля собака – ожившая фотография из прежней эпохи. Еще дальше, туда, где река успокаивается, приливная зона мельчает, и лодкам разрешается передвигаться только по центральному каналу. Держась ближе к берегу, мы скользили над илом, прилив нес нас в отдалении от изредка проходивших мимо лодок, но и на безопасном расстоянии от низко свисающих ветвей деревьев. Мы почти бесшумно неслись в своем личном канальчике вдоль каменистого, покрытого илом берега под темными деревьями. На камнях маленькими группками сидели птицы, сверкая белым оперением на темном фоне, их черные ножки и клювики были едва видны в легкой измороси, из-за которой лес казался еще темнее, и нам чудилось, что где-то совсем рядом, за ближайшими стволами, скрывается какая-то тайна.

– Что это за птицы? Белые цапли? Выглядят экзотически, как будто им тут не место.

– Да, их разновидность – малые белые цапли. Очень красивые, но я не уверена, что это хороший знак.

Почти неподвижные на камнях, белоснежные птицы представляли собой идеальный, монотонный натюрморт. Традиционно эти элегантные создания были здесь редкими перелетными гостями: они направлялись на север из стран средиземноморского региона и Африки. Но ближе к концу ХХ века на южном берегу Англии начали формироваться их постоянные колонии. Фонд охраны диких животных считает, что эта экспансия может быть вызвана климатическими изменениями: температуры растут, у цапель становится меньше источников пищи, и это вытесняет их на север и запад. Не все с этим соглашаются. Вероятно, когда малая белая цапля доберется до Внешних Гебридских островов, скептики наконец позволят себя убедить, но к тому времени может быть уже поздно для слов «мы же вас предупреждали». Изморось усилилась, превратившись в ласковый дождик, а мы взялись за весла и гребли до тех пор, пока птицы не превратились в белые точки на скалах далеко позади.

Дождь шел все сильнее и сильнее, вертикальными нитями связывая небо и землю, капли отскакивали от поверхности реки тяжело, словно камушки, оставляя за собой расходящиеся круги.

– Переждем под деревьями или повернем назад? – Я не хотела сдаваться, но от сырости замерзла и вся дрожала.

– Мы уже и так мокрые по самые подмышки, так что разницы никакой. Можем заглянуть вон в тот рукав, раз уж мы здесь, и повернуть назад. Не исключено, что каноэ нам больше не перепадет, а денег, чтобы взять его в аренду, у нас нет, верно? – Мот был прав, но почему он не замерз?

Работая веслами, мы выплыли под дождь и свернули в рукав реки. С одной стороны берег был плотно покрыт деревьями: старыми дубами, буками и березами. На другом берегу рваная линия деревьев опоясывала склон, поросший травой и чертополохом, – такой крутой, что коровам приходилось карабкаться по нему, будто козам. В ивовых и дубовых ветвях висели грозди больших птичьих гнезд, в листьях, покачиваясь и опустив головку, сидела цапля, а капли дождя скатывались у нее по спине. Еще две цапли неподвижно стояли возле заброшенной пристани, поросшей лишайниками.

– Дождь усиливается. Может, постоим под деревьями, пока он немного утихнет? Мне все равно нужно передохнуть – плечо болит невыносимо. Может быть, такая активность не для меня.

– А может быть, тебе нужно побольше активности.

Мы затащили каноэ под плотный покров деревьев на лесистом берегу, пристроились среди корней и стали ждать.

– Господи, ну и холодрыга. – Наконец-то.

Мы тряслись под пологом леса, пока дождь не ослаб, и как раз начался отлив. Когда мы поднялись и стали разминать затекшие ноги, прежде чем отправляться дальше, рядом с Мотом на землю шлепнулось яблоко.

– Откуда оно взялось?

– Странно, яблонь вокруг не видно.

///////

Глубокая илистая отмель выступила из-под воды, которая и в разгар прилива едва покрывала дно. В считаные секунды на обнажившийся ил слетелась стайка кроншнепов и принялась кормиться, глубоко окуная длинные изогнутые клювики в грязь и всасывая спрятанные под поверхностью кусочки белковой пищи. Эти длинноногие бурые птички когда-то были распространены по всей Великобритании. У нас дома, в Уэльсе, журчащая песенка кроншнепов возвещала начало весны, когда они возвращались с зимовья, чтобы гнездиться в заливных лугах и лакомиться молоденькими угрями. Но не так давно кроншнепы перестали к нам прилетать, их песня умолкла. За последние двадцать лет их численность сократилась на восемьдесят процентов в Уэльсе и на тридцать в Англии. Такое сокращение популяции ставит под угрозу выживание кроншнепов на наших берегах.

– Ты только посмотри, их тут штук двадцать или даже больше. Какая отрада для глаз.

– Видимо, тут по-настоящему тихое место. Кроншнепы, большие и малые цапли, кто бы мог подумать, что тут такой заповедник, совсем недалеко от шумной гавани? Какого хрена!.. – Мот пригнулся, а от каноэ отскочило наполовину съеденное яблоко.

– Может быть, в лесу дети хулиганят?

– Я их не вижу. Мы бы, наверное, их услышали, нет? Может быть, это птицы.

– Что ты там говорил про тихое место?..

Следуя за отливом, мы добрались до узкого канала между выступавшими из воды отмелями и тихонько погребли прочь. Не было слышно ни людей, ни лодок, лишь тихонько всплескивали весла да постукивали по бортам каноэ недоеденные яблоки, плывшие рядом с нами по течению.

Войдя в церковь, мы сняли мокрую одежду, дождь как раз прекратился, выглянуло солнце. Я сидела, завернувшись в полотенца, и ждала, пока вскипит чайник, когда мне пришло в голову проверить телефон: голосовое сообщение с незнакомого лондонского номера.

«Добрый день, я прочла вашу рукопись и хотела бы с вами пообщаться. Когда вам можно позвонить?»

15. Воздух

Стоя в дверях церкви, я расписалась за полученную посылку: тяжелую коробку, которую занесла внутрь и поставила на стол. Я сидела и смотрела на нее, поглаживая картонные бока и ярлык с адресом отправителя и логотипом. Вскипел чайник, я заварила чай; потом подтянула колени к подбородку и застыла на деревянном стуле. Я могу открыть коробку прямо сейчас, достать ее содержимое, потрогать, подержать, понюхать. Или я могу дождаться Мота и разделить с ним этот момент. Через окно мне было видно, что в соседский сад вернулись подснежники, а бутоны на магнолии набухли и приготовились раскрыться. В выходные сосед разобрал свой сарай, и теперь, если сесть на столик у окна, можно было разглядеть деревья – вдали, между крышами. Я грызла печеньку и ждала, а коробка, казалось, увеличивалась в размерах под моим взглядом. Я перебралась на столик у окна, а ноги поставила на стул. Теперь мне было видно и коробку, и деревья, а между ними еще и кружку с чаем, от которой шел пар.

///////

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я вышла из метро и оказалась в лондонском районе Ковент-Гарден. Дошла до улицы Стрэнд неподалеку – нервничала я так, что с трудом передвигала ноги и едва соображала. Я постояла перед каменной аркой, ведущей в сверкающее здание из стали и стекла. Так много людей, так мало неба, я почти задыхалась. Наша тропа провела нас сквозь боль и отчаяние утраты к мокрым ночам на туманных скалах – а теперь она завела меня вот сюда, под эту стеклянную дверь, перед которой я стояла и силилась вдохнуть. Литературный агент распахнула ее и пропустила меня внутрь, к огромному изображению пингвина, висевшему над стойкой приема посетителей.

– Не волнуйтесь, это просто неформальная беседа с ответственным редактором.

Рядом с этой невысокой элегантной женщиной в нарядной блузке и на каблуках я почувствовала себя огромной, плохо одетой и неуместной. Умение принарядиться никогда не было моей сильной стороной. Я провела рукой по волосам в поиске веточек и травинок – но нет, на голове у меня было все то же сухое, непослушное воронье гнездо, которое так и не приняло приличный вид после нескольких месяцев на природе. Я глубоко вдохнула спертый офисный воздух, вдохнула жизнь, смерть и все те сложные эмоции, которые им сопутствуют. Пока мы сидели на диване и ждали, когда спустится редактор, чтобы с нами познакомиться, я незаметно теребила синюю ткань обивки. Терять нечего, а значит, нечего и бояться. Так почему же я так нервничаю? Мы уже потеряли практически все свое материальное имущество и пережили это. Если я провалю встречу – а скорее всего, так и будет – и издательство решит, что не хочет публиковать мою книгу, то что я потеряю? Да ничего. Жизнь останется прежней, смерть по-прежнему будет поджидать совсем рядом, ничего не изменится. На книжных полках стояли книги знаменитых авторов, тех самых, что стояли и на моих полках в те дни, когда они у меня еще были. На секунду в памяти вспыхнула жизнь до того, как мне пришлось раздать целые коробки книг и забыть про полки. Потери освобождают. В той пустоте, которая остается после утраты, может случиться что угодно. Что-то может возникнуть из ничего.

Вслед за молодой женщиной, ответственным редактором, мы поднялись по ступенькам и подошли к двери в небольшой кабинет. Взявшись за ручку, она на секунду задержалась.

– Мы решили, что будет проще, если вы прямо сегодня со всеми познакомитесь.

Бежать было уже поздно: дверь открылась, и я увидела круглый стол, за которым сидели четыре человека, а за ними на стене висел портрет Джейми Оливера в натуральную величину. За окном кабинета, наверное, было ясное небо, но я его не видела. Я стояла у маяка на мысе Лизард, глядя на сотни ласточек, готовых оттолкнуться от скал и взлететь в воздух. Голова у меня шла кругом от пикирующей уверенности их полета. Ни сомнений, ни колебаний – они знали, что делать. Доверие без раздумий, такое же простое и сложное, как сама жизнь. Мы стояли у этого маяка, на самой крайней южной точке острова, а ветер уносил прошлое прочь, снимая с наших плеч всю его тяжесть. Мы повернули на север, и я пошла вслед за Мотом по пыльной тропе в будущее, и доверяли мы только друг другу и тому инстинкту, который говорил нам, что тропа поведет нас вперед.

Красивая худенькая женщина с беззаботной элегантностью задавала тон беседе.

– Вы раньше бывали в издательствах? Перед тем как мы приступим, я сразу хотела бы вас успокоить: нам очень понравилась ваша книга, и мы хотим ее напечатать. Но название придется поменять.

Тысяча ласточек поднялась в теплый воздух, в осеннее солнце, отразившееся в распростертых крылышках цвета полуночного неба. Когда воздух остыл и насекомых в нем стало меньше, птицы просто повернулись к югу и расстались с сушей. Исчезли в белом свете расстояния. За пределами надежды или веры. Слово «инстинкт» придумали люди, а не птицы: те всего лишь расправляют крылья и безоговорочно доверяют себя воздуху.

///////

С того дня прошли месяцы, и все это время я дожидалась, когда мне доставят посылку. Наконец я услышала скрип железной калитки, и через несколько секунд в дверь вошел Мот.

– Привет, ты вернулся. Как прошел день?

– Не самый лучший день. Такое странное ощущение в голове и шее, будто меня придавливает к земле чем-то тяжелым.

Мот с трудом продирался сквозь последние месяцы своей учебы. На его рабочем столе, пристроившемся на крошечной лестничной площадке, постепенно рос огромный, красивый дипломный проект. Вокруг Мота высилось все больше папок с материалами, и под их весом он постепенно съеживался. Времени оставалось мало, и он все меньше гулял на воздухе. Время поджимало во всех смыслах.

– Ого, а это что такое? Неужели это она?

– Больше нечему быть. Я просто сидела и смотрела на нее, не хотела открывать коробку без тебя.

– Так неси же ножницы! Как тебе только удалось меня дождаться? Я бы сразу открыл.

– Открой ты. Я, кажется, не могу.

– Не смеши меня. Принеси ножницы, и мы сделаем это вместе.

Когда коробка открылась, птицы взлетели в яркое небо, сапсан спикировал на мыс, дельфины запрыгали в диких морях, а две одинокие фигурки с надеждой замерли на вершине скалы, и ветер трепал их волосы.

Я медленно раскрыла первый экземпляр книги под новым названием «Соленая тропа», по форзацам скользнули ласточки, а по моим щекам покатилась соленая вода.

– Смотри. – Мот держал книгу раскрытой на титульном листе. – Смотри, у тебя получилось.

Я занесла руку над картинкой с изображением пингвина. Руку маленькой девочки, у которой была мечта. Прежде чем эта мечта исполнится, ей предстояло прожить целую жизнь.

– У нас получилось.

– Нет, получилось у тебя, это ведь твои слова.

– Но тропа-то наша.

///////

«Соленая тропа» разъехалась по книжным магазинам всей страны, а Мот закончил свой проект и в последний раз вышел из здания университета. Через несколько недель ему начали приходить сообщения от сокурсников, которые получили свои дипломы. Они вовсю праздновали, а Моту заветное письмо все не приходило.

– Может, потерялось по пути. Может быть, тебе позвонить своему руководителю?

– Нет, просто я провалился.

– Если бы ты провалился, тебе бы все равно пришло письмо.

– Если я провалился, то учить никого не смогу. Да и в любом случае, не уверен, что смогу еще работать за компьютером. Все дело в глазах – невозможно ничего путного сделать десятиминутными урывками. Я знаю, что планировал доучиться и преподавать, но, кажется, болезнь зашла слишком далеко.

Мы сидели в тени старых дубов, увешанных лишайниками, которые процветали в чистом соленом воздухе над дельтой реки. Каждую неделю мы ходили гулять по этому маршруту, от Полруана по извилистой тропинке среди деревьев, через деревянный пешеходный мостик над рекой, где во время прилива плавали крупные рыбы, и к автомобильному парому в Бодиннике. Мы гуляли этой дорогой в дождь и ветер, по щиколотку в грязи, мимо россыпей подснежников, через лес, поросший ковром диких гиацинтов, мимо сотен отдыхающих в высокий сезон, и вот, наконец, сегодня, в тихий день, когда жаркое солнце светило сквозь тенистые ветви. Сухие листья, покрывавшие землю в лесу, с хрустом рассыпались у меня в руке – прошлогодние мертвые листья в тени новой молодой поросли. Прислонившись к стволу, я чувствовала только облегчение. Учеба высосала из Мота все соки, но он, несмотря на трудности, довел начатое до конца. Может быть, теперь, когда она закончилась, он сможет больше времени проводить вот так, просто двигаясь среди деревьев, просто существуя. Я цеплялась за малейшую надежду, но его мысли все больше путались, а тело все чаще спотыкалось. Медленно-медленно он разрушался, как в сильный дождь разрушается берег реки, из которого постепенно вымывает почву, пока не останутся только корни, отчаянно цепляющиеся за скользкую каменную поверхность. Его дерево было готово упасть.

– Я считаю, тебе больше нельзя жить в таком сильном стрессе. Придется нам придумать другой план. Кто знает, может, несколько книжек все же продастся – достаточно, чтобы нам дотянуть до конца года и выиграть время, пока мы решим, что делать дальше.

У Мота снова зазвонил телефон. Опять счастливые одногруппники?

– Это мой руководитель. – Он, застыв и побледнев, включил громкую связь. Годы труда в ожидании результата.

– Мот, добрый день, хотел узнать, как у вас дела. Вы не пришли за своими результатами, так что я решил проверить, все ли у вас в порядке. Хотите, я отправлю их вам по почте?

– Я ничего не знал. Думал, они сразу отправляются по почте, и решил, что письмо не пришло, потому что я провалился.

– Что вы, проект был слишком хорош, чтобы провалиться, конечно, вы успешно сдали дипломную работу.

Закончив разговор, он дрожащими руками убрал телефон в карман.

– Сдал. Поверить не могу, я сдал.

– Я в тебе не сомневалась. Надо это отметить. – Мы вышли из-под деревьев на яркое солнце, краска понемногу вернулась ему в лицо. – Поверить не могу: Мотман, бакалавр наук. Я так тобой горжусь, ужасно! Нам обязательно нужно это отпраздновать!

– Точно, чтобы быть как настоящие студенты. Так что же, выпьем чаю в Фоуи?

– С теми вкусненькими португальскими пирожными.

– Непременно, моя мятежная студентка.

///////

Кажется, что нет сна глубже, чем нейродегенеративный сон, во всяком случае, так было в странной Мотовой версии кортикобазальной дегенерации. Он доучился и получил вожделенную степень – измученный, окостеневший, с непрерывными болями в руке, ноге и голове. Но теперь, когда стресс от сдачи диплома был позади, он постоянно хотел только одного: спать. Даже проспав двенадцать часов подряд, он чувствовал себя усталым. Так с чего же я решила, что занятия медитацией ему помогут? Если посадить уставшего человека на стул, велеть ему закрыть глаза и расслабиться, что с ним случится? Разумеется, Мот уснул, но вот храпеть – это было уже слишком; храп выдавал его с потрохами. Я громко кашлянула, и храп прекратился. Сама я тоже не могла медитировать, храп прокрался в мое пространство, и я вернулась в реальность. Я попыталась медитировать на мысль о том, как бы еще затормозить стремительное ухудшение Мотова здоровья, но в голову ничего не приходило. Наука указывала на потребность в активных физических упражнениях и пребывании на природе. Ни то ни другое было невозможно, ведь он по полдня проводил в постели, и к тому же мы жили среди асфальта. Нам снова нужно было отправиться в долгий-долгий поход, но Моту не хватало сил нести рюкзак. Или нам стоило поселиться там, где он был бы ближе к земле и зелени, чувствовал с ними связь. Но и это было невозможно: после потери дома ни один банк не дал бы нам кредита, а жили мы на остатки стипендии и аванс за книгу. Явно не квартиросъемщики мечты. Мы были счастливы, когда после месяцев жизни на улице у нас появилась крыша над головой, и бесконечно благодарны своей квартирной хозяйке за то, что она согласилась сдать нам жилье. Но теперь мы застряли в безвыходном положении, а Мот ускользал от меня все дальше. Каждый день я угрозами заставляла его выходить на прогулку, ненавидя себя за то, что мне приходится говорить, за то, что, подталкивая его вперед, я невольно вбиваю между нами клин. Я сама себе была отвратительна, но, несмотря на все наши страдания, двух миль не хватало. От такой прогулки у Мота прояснялось в голове и немного разминались окаменевшие суставы, но ему была нужна куда большая нагрузка. Медитация тоже явно не помогала, от сидения на стуле у него только больше затекала шея. Что же делать? Мне хотелось плакать – и вовсе не от блаженства постижения дзен.

Я обвела взглядом комнату. Все сидели совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, очистив ум от мыслей. Саймон медленно поднял опущенную голову. Как всегда предельно собранный и точный, он опустил сложенные на груди руки.

– И медленно позвольте себе вернуться в комнату в собственном темпе. Но помните, что сказал великий Будда: возможности стучатся в вашу дверь, но карма ловит вас в свои сети.

Мы уже несколько недель занимались медитацией все вместе, и я была не уверена, что во время этих встреч хоть кто-то в группе действительно медитирует. Я мучилась, Мот дремал, Джилл вряд ли могла тридцать минут ни о чем не думать, а Саймон, очевидно, проводил это время, придумывая шутки про Будду. Только Марион, похоже, испытывала полное умиротворение – она глубоко засыпала еще до начала занятия и обычно просыпалась как раз к чаю.

Теперь мы все закончили медитировать. Сара потянулась и поднялась со стула с непринужденной грацией, которая напомнила мне, как колышется спелый овес на ветру. Я смотрела, как она ставит чайник, и не могла поверить, что ей вот-вот стукнет шестьдесят.

– Когда у тебя начинается тур в поддержку книги? – Она поставила чай на стол, и все обернулись в мою сторону; я поерзала на стуле. Я наконец нашла способ быть в одном помещении с людьми и общаться с ними без приступов паники, но много говорить так и не научилась. На скамейку напротив сели Джилл и Саймон; язык их тел выдавал их с головой. Два одиноких человека – ни детей, ни других родных, о которых можно было бы беспокоиться. Почему же они скрывают свои отношения?

– Совсем скоро. Я стараюсь об этом не думать. – По тому, какими все обменялись взглядами, было видно, что они не меньше меня сомневаются в моей способности выйти на сцену и рассказать о своей книге.

– А что социальные сети? Этим они попросили тебя заняться?

– Да, «Твиттер» и прочее. Я этот «Твиттер» никогда даже не открывала и плохо понимаю, зачем это все нужно.

– Это нужно для связи с другими людьми, для общения. Больше народу узнает про твою книгу.

– Но эти люди мне совершенно чужие; я ничего о них не знаю. А что, если все эти люди, наоборот, будут только ругать мою книгу и она будет продаваться гораздо хуже?

– Ну вот Мот едва с нами знаком, но доверяет нам достаточно, чтобы уснуть на занятиях медитацией. Иногда нужно просто довериться людям.

– Это не так-то просто сделать, Сара, – Джилл резко выпрямилась, и голос ее зазвучал по-новому. – Если тебя однажды предали, остается травма. После этого вернуть доверие к людям почти невозможно. – Она немного подвинулась на скамье, сев чуть ближе к двери. – Травма способна изменить человека, будь она от потери дома, развода или просто предательства. Все это ранит нас на всю жизнь.

– Может быть, и так, но иногда нужно совершить прыжок. Забыть прошлое и просто прыгнуть вперед. Кто хочет печенье? – Сара протянула нам тарелку.

– Как я уже сказала, это не всегда так просто, Сара. Иногда труднее всего довериться самому себе. – Джилл надевала ботинки, чтобы уйти.

– Джилл, да это всегда просто. Рэй, тебе вот просто нужно собрать все силы и совершить этот прыжок. Подняться на сцену и поверить в свою книгу. Ты лично тут ни при чем, ты это делаешь ради книги.

– Я думаю, это не сработает – ведь книга обо мне, о Моте. Она очень личная.

– Да какая разница! Просто прыгай.

Часть третья

За ивовые деревья

When we try to pick out anything by itself, we find it hitched to everything else in the universe.

My First Summer in the Sierra, John Muir

Когда мы пытаемся вычленить что-то одно само по себе, мы обнаруживаем, что оно связано со всем остальным во Вселенной.

Джон Мюир, Мое первое лето в Сьерре

Loud,

in a whisper so obvious I’ve always known,

in words I’ve always been able to hear.

The answer was always there.

Громкий,

в шепоте таком очевидном,

что я всегда о нем знала,

в словах, которые я всегда могла услышать.

Ответ всегда был совсем рядом.

16. Прыжок

Мной овладел страх, я не могу решиться. Смотрю вниз, на свои ноги в черных тапочках, такие тяжелые, стоящие на последнем тюке спрессованного сена. Горло наполняет металлический вкус паники; грудь трепещет от частого дыхания. Страх. Снизу поднимается прохладный воздух, касается взмокшей от пота кожи, и я чувствую, какое подо мной огромное, пустое пространство. Оттуда доносятся звуки: дети кричат и смеются. Смеются надо мной.

– Прыгай, прыгай, прыгай!

Я пячусь, спотыкаюсь о торчащую веревку, которой перевязана сухая трава, и страх взрывается во мне ударом в сердце, когда я, зажмурившись, падаю навзничь. Теперь голоса тише, но я все еще на сене. Я лежу на спине, на жестких, плотно перевязанных тюках выгоревшей на солнце травы, кожу царапают подмаренник, чертополох и полевой лютик. Приступ страха утихает, и мое дыхание постепенно успокаивается в плотном, глубоком, сгустившемся воздухе. Знакомый свод крыши амбара совсем рядом, я еще никогда не видела его так близко. Мне уже восемь лет, но я никогда не поднималась так высоко, к самым балкам, на которых держится крыша, туда, где паук плетет на гофрированном цинке паутину. Медленно, методично. От сена поднимается тепло и встречается с солнцем, опаляющим цинковые пластины. Я останусь тут – одна, в безопасности. Воробьи возятся и перекрикиваются, порхая вокруг гнезда. Они покинули его еще несколько недель назад, но все равно возвращаются, чтобы посидеть тут и побраниться. Я знаю, что она у меня за спиной, чувствую ее присутствие. Я всегда знала, что она тут живет, но никогда еще не забиралась так высоко, так близко к ее территории. Это запретное место, и я понимала, что мне сюда нельзя, но вот я здесь. Небольшие тюки сена плотно сложены друг на друга почти до самой крыши, но с одной стороны они образуют ступени, чтобы работники могли залезать по ним, ловить каждый тюк, отправленный наверх электрическим подъемником, и укладывать на место. К концу этого жаркого сухого лета амбар будет забит сеном под завязку. Сбоку от ступеней – отвесная стена из сена, метров двадцать высотой. Внизу стоят мои двоюродные братья, они ждут меня возле кучи сена, которую мы соорудили, разворошив несколько тюков, чтобы устроить себе посадочную площадку – сухая трава должна смягчить падение. Они все уже спрыгнули, бросились вниз без сомнений или раздумий, и теперь стоят на ярком солнышке. А я застряла наверху, не в силах решиться. Страх удерживает меня, как стеклянная стена. Страх упасть, страх приземлиться, страх, что нас застукают, страх, что меня накажут.

Я не раз видела, как она проносится над живой изгородью в сумерках, желто-белая, бесшумная, но здесь, практически в темноте, она кажется серой. Глаза у нее вроде бы закрыты, но я чувствую, что она смотрит на меня. Она неподвижно замерла в дальнем углу под крышей, гладкие перья аккуратно сложены. Дневные часы она всегда проводит здесь, но с наступлением ночи покидает свое укрытие, летит над полями и кустами. Она резко поворачивает голову в сторону, заслышав крик лысухи на пруду, потом медленно возвращается в прежнее положение, ее круглые глаза широко раскрыты и глядят на меня, не мигая. Лысух я знаю. Я часто сидела на берегу ручья среди ивовых деревьев и наблюдала за ними. Самочки гнездились в зарослях камыша на кучках веток, возвышаясь над самой поверхностью воды, они ждали, пока яйца проклюнутся и крошечные серые шарики попадают из гнезда в воду, тряся рыжими головками в мокром удивлении. Растянувшись на ветвях ивовых деревьев бесконечными летними днями, я смотрела, как яркие лобики птенцов постепенно бледнеют и сливаются с белыми клювиками – это обозначает их переход во взрослую жизнь. Сейчас по крикам я знаю, что лысухи чего-то испугались, и их серые лапки быстро молотят по мелководью, унося их на безопасную глубину. Но встретившись взглядом с совой сипухой, я понимаю, что совсем ее не знаю, она мне чужая.

– Ты где? Трусиха, трусиха!

– Ей слабо.

Их голоса звучат приглушенно, и я позволяю им уплыть и потеряться за шумом ручья, который превращается в маленький водопад, прежде чем обрушиться в подземный коллектор. Темный глубокий кирпичный туннель проходит под свинарником, и в нем ручей набирает силу, пока не взорвется широким каналом в густых зарослях бирючины. Это тоже запретное для меня место, но я все равно хожу.

– Давай же, прыгай, прыгай, прыгай!

Оторвав взгляд от сипухи, я встаю и, волоча ноги, возвращаюсь на край пропасти. Теплый ветер шевелит мою футболку, и я поднимаю руки, чтобы ощутить его охлаждающее прикосновение. Я ведь спускалась в коллектор с братьями, и никто ничего не узнал, так что…

Папины шаги слышу еще до его появления: гвозди на подошвах его крепких башмаков громко стучат по камням гумна. Перед моими глазами сразу встает остаток летних каникул. Не короткое наказание, которое придется вытерпеть от папы, а долгие дни и недели маминого укоризненного молчания. Ее расстройство.

– Вы что тут делаете, разбойники? А ты спускайся оттуда немедленно!

Терять уже нечего. Прыгать или не прыгать – все равно; это ничего не изменит.

Мои колени сгибаются, а руки вытягиваются вперед, отталкиваясь от воздуха. Когда мои ноги отрываются от сена, я чувствую, что птица со мной рядом. Краешек крыла касается моего локтя, когда сова ныряет под балки и вылетает в поля. Воздух свистит в ушах, время остановилось. Сипуха скользит над ивовыми деревьями, и я лечу с ней вместе.

Свободная от страха. В свободном полете.

17. Земля

– Не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь, у меня телефон только для звонков и сообщений, откуда мне знать? Спроси Тома, он наверняка в этом соображает. – Мот сидел на кровати и пил чай, который я принесла ему, когда поняла, что времени полдвенадцатого утра, а он все еще спит.

– Том, привет, у меня не получается этот «Твиттер». Он меня с ума сведет. Помоги мне…

– Там ничего сложного, но фолловить в ответ нужно только тех, кто тебе понравится, если они пишут что-то такое, что тебе интересно читать.

– Так кого же?

– Я не знаю – кого угодно! Кто там у тебя есть?

– Как насчет вот этого человека? По-моему, он живет выше по реке, и он, кажется, прочел мою книгу.

– Хорошо, почему бы и нет. Подпишись на него.

Я подписалась и спустя несколько часов получила личное сообщение: «Я прочел вашу книгу, и она мне очень понравилась, вы еще в Корнуолле? Я владелец старой скотоводческой фермы, где делают сидр. Если вы еще в Корнуолле, я хотел бы поболтать, можно вам позвонить?»

– Мам, ты с ума сошла, нельзя так просто раздавать свой телефон направо и налево.

– Я знаю, знаю, что не должна была соглашаться, чувствую себя просто дурой. Но что-то меня подтолкнуло… Так ты считаешь, мне нужно заблокировать его номер?

– Нет, теперь уж подождем и посмотрим, что ему нужно.

///////

Мы стояли на вершине холма, на клочке земли, которая за это необыкновенно жаркое лето выгорела настолько, что сделалась твердой, как камень. Холм спускался к реке, на ней покачивались лодочки, а солнце, отражаясь от поверхности воды, играло на росших по берегу деревьях. Но на склоне не было ни воды, ни зелени. Сколько хватало глаз, вокруг тянулась только голая иссушенная земля, всю траву в полях под корень выщипали овцы и коровы. Когда трава засохла, животным пришлось есть живые изгороди и царапать почву под ними в попытках укрыться от палящего солнца. То, что когда-то было пышными зелеными кустами, широкими преградами между полями и местом обитания диких животных, превратилось в голые стволы и ветки, на которых кое-где виднелись увядшие листья, а оголенные корни были открыты иссушающему воздуху. Земля лежала поверженная.

– Кормить силосом – зимним кормом – начали еще в середине лета. И не только здесь! Фермерам еще как-то удается поддерживать такую высокую численность стада нормальным влажным летом, но как только температура хоть немного меняется, случается вот это. Во всей южной части страны в этом году так: пастбища перегружены, и поля не справляются. Но когда я вижу такую картину здесь, меня это просто убивает, – Сэм обвел ферму широким жестом. Его руки, казалось, никогда не видели грязной работы, не копались в земле, не трогали перепачканной ланолином овечьей шерсти, не клали каменной изгороди. Чистые, мягкие кисти офисного работника. – Я ведь немного понимаю в сельском хозяйстве. Мои родители фермеры, я и сам вырос на ферме в соседнем Девоне, но мы ведем сельское хозяйство совсем иначе. Здесь просто используют землю ради наживы, не думая о ее будущем. Я работаю в финансах, всегда там работал, так что прибыли и убытки – это моя специальность. Если продать капитальную базу, то не на чем будет строить бизнес, и с точки зрения экологии здесь происходит именно это. Я больше не могу просто сидеть и смотреть на это, – он энергично взмахнул рукой и поправил свои дизайнерские темные очки.

Я глянула на Мота, мысленно спросив его: что мы тут делаем? Ответа на этот вопрос у меня не было. Я всегда знала, что от «Твиттера» у меня будут одни проблемы, и оказалась права. Я была неаккуратна с телефонными приложениями, в которых ничего не понимаю, и вот теперь мы стоим на этом чужом, сухом, как пустыня, холме.

Выжженный холм поднимался от реки к широкому гребню, а с другой стороны спускался в тихую долину, по дну которой шла узкая одноколейная дорога. Повсюду паслись овцы. У дороги стоял деревенский дом, а напротив него – ветхий, обитый цинком сарай, который держался лишь благодаря телеграфным столбам и веревкам.

– Это моя страсть, потому я и купил эту ферму, – Сэм махнул в сторону чахлых деревьев, росших по краю долины. – Не ради одной только земли, а ради яблоневого сада. На это ушло тридцать лет работы в финансах. Все это время я ждал, пока смогу купить что-то подобное. – Почти неуловимо за фасадом элегантного финансиста начало проступать что-то реальное, что-то близкое к земле. То, что я могла понять.

– Мне кажется, это особенные деревья, они такие старые, корявые; вроде бы здесь веками собирали яблоки. Эта земля хранит глубочайшую историю производства сидра. Да еще вот этот потрясающий вид, холм, спускающийся к реке… Все годы работы в офисе я мечтал о том, что однажды смогу купить собственную ферму, вернуться к земле, к своим корням. И вот купил ее. Иногда город кажется невыносимо серым, и мне просто необходимо выбраться в деревню, внутри как будто что-то зудит; просто знать, что ферма меня ждет, уже помогает пережить такие дни. Но теперь здесь все не так, как мне мечталось. Здесь куча проблем, и я не могу их решить.

– Не понимаю… Если вы всегда об этом мечтали, почему же не переезжаете сюда? – Я обвела взглядом ферму, высохшую траву, переливавшуюся в жарком мареве. Все, что говорил этот человек, было как-то странно. Я как будто вернулась на тропу и шла мимо пустых летних домиков, выстроившихся вдоль пляжа Хейл. Заколоченных на зиму, потому что их владельцы вернулись к своей жизни где-то еще. Если ему так сильно нужна связь с землей, почему он тут не живет? Никакие силы не удержали бы меня в городе.

– Поймите меня правильно, я отчаянно хочу поселиться здесь. Моя семья тоже с нетерпением ждала переезда; мы уже готовились к нему, но потом кое-что случилось с моей женой.

– В каком смысле? Она передумала?

– Нет. У нее нашли рак груди. Все сразу изменилось. На лечение ушло время, на восстановление – еще больше времени, а пока она болела, мы не могли никуда ехать, так что я сдавал ферму в аренду. Время шло, мы были заняты другими делами, а потом оказалось, что дети выросли. К тому моменту, как Рейчел поправилась, было уже слишком поздно. Дети заканчивают школу; сейчас я не могу их никуда перевозить.

– Так что же, вы переедете, когда дети закончат школу?

– Вряд ли так скоро. Я точно не знаю, когда – определенно не в ближайшем будущем. Рейчел и дети всем довольны, они счастливы в городе. Пока я бы просто хотел привести ферму в порядок, вот и все.

За сломанным сараем, по самую крышу забитым навозом и окруженным металлическими контейнерами, поломанной техникой и горами пластикового мусора, стояли другие сараи, тоже огромные, тоже из гофрированного цинка, тоже наполненные грязной соломой и отходами жизнедеятельности животных. Между ними высилась гора навоза высотой почти с сарай. Громадная вонючая куча, из которой вытекали ручейки коричневой жижи и собирались в лужицы, хотя больше нигде на ферме не осталось ни капли воды, не высушенной солнцем. Том был прав: не нужно было никому давать свой номер. И зачем вообще этот Сэм позвал нас сюда? Мы даже не могли посоветовать ему местных подрядчиков, чтобы навести тут порядок.

– Проблем накопилось столько, что я уже был почти готов продать ферму. – Он потоптался в пыли, надвинул очки поплотнее и посмотрел вниз, в сторону ручья. – Но даже думать об этом почти невыносимо. Если я продам ферму, то откажусь от мечты вернуться к земле, а на это я просто не способен. Вот почему мне так понравилась «Соленая тропа». Я прочел ее и сразу же понял, что вы-то мне и нужны, вы меня поймете.

///////

В комнате стояла неподвижная тишина, пыльное, вековое безмолвие. Небольшая комнатка, уставленная библиями и другими книгами. Еще в ней была стойка со складными стульями и ряды коробок, полных рекламных объявлений о давным-давно прошедших встречах с авторами. Две женщины сидели и спокойно беседовали о какой-то общей знакомой, совершенно равнодушные к тому, что происходило в большом зале за дверью. Почему они сохраняют полное спокойствие, а я едва дышу? Спотыкаясь, я пробралась к двери, опрокинув по пути стул, мои ладони вспотели, и повернуть медную ручку удалось не с первого раза. Я выбралась на свободу. Наконец-то воздух, но куда мне податься? В туалет напротив: мое единственное убежище. Захлопнув за собой дверь кабинки, я задвинула щеколду. Главное, не забывать дышать.

Каменная церковь в девонском прибрежном городке была огромной. Если бы только я вошла через заднюю дверь! Тогда не увидела бы бесконечные ряды стульев, на которых сидело четыреста с лишним человек, и, возможно, не заперлась бы сейчас в туалете. Я не приезжала в этот город несколько лет. В последний раз я была здесь еще бездомной, мы прошли по тропе, которая ведет вверх с галечного пляжа, через город и дальше. Но вчера, когда мы с Мотом выглянули из окна гостиницы, в которой поселили нас организаторы фестиваля, и увидели, как люди идут по тропе в тускнеющем вечернем свете, нам показалось, что прошли не годы, а считаные дни. Я как сейчас помнила запах рыжей земли, которая окрашивала море, отбрасывая на набережную отсвет цвета ржавчины. Тогда мы проголодались, замерзли и отчаялись найти хоть какое-то место для ночевки до темноты, поэтому перелезли через ограду на поле для гольфа и заночевали на единственном плоском пятачке земли: у шестнадцатой лунки. На следующее утро мы любовались восходом солнца, свет отражался от красных скал сквозь густой туман с моря, превращая воздух в потустороннее розовое сияние, а смотритель поля со своими собаками стоял рядом и требовал, чтобы мы убрались до появления игроков. То утро до сих пор казалось мне более реальным, чем сегодняшние теплая постель, горячая вода и бесплатный завтрак. Оно все еще было рядом, настоящее, живое, и вибрация от оползня, которую мы слышали в ту ночь, все еще рокотала у меня в ушах. О боже, а что, если смотритель поля сидит сейчас в аудитории?

Осталось пять минут. За дверью послышался гул голосов.

Я отперла кабинку и нагнулась над раковиной, чтобы поплескать в лицо воды, забыв, что в кои-то веки накрасила ресницы. Я представила себе Мота, как он сидит в первом ряду и спокойно ждет моего выхода, и попыталась продышаться. Может быть, народу не очень много? Меня, наверное, просто отправили не в то помещение, и в церкви будет занято всего несколько мест. Задыхаться я перестала, но в зеркале все еще отражалось бледное испуганное лицо в черных потеках туши. Я попыталась отмыть тушь, но она оказалась водостойкой, и я полезла в сумку в поисках какого-нибудь средства. Бальзам для губ. Я густо намазала щеки жирным вазелином, как регбист перед потасовкой за мяч. Пока я вытирала лицо, мой телефон сообщил о приходе сообщения. Сэм. Снова Сэм. «Вы уже подумали над моим предложением?»

Как я могла подумать над его предложением? Чтобы даже осмыслить его слова, нужна такая вера в людей, какой у нас не было. Нужно доверие, которого мы, возможно, уже никогда больше не ощутим. Нужно оставить прошлое в прошлом, забыть, куда завело нас доверие в прошлый раз, и понадеяться, что теперь все будет иначе. Но мы не могли этого сделать, не могли просто забыть прошлое – наши шрамы были слишком глубоки и никогда не заживут. Мы никогда не сможем забыть. И, однако, сейчас Мот сидел в первом ряду, усталый, забывчивый, тихо ускользающий от меня в тень. Ему нужны были воздух, ветер, дикое небо и цель в жизни. Ему нужно было проводить дни в движении и на природе. Ему нужно было, чтобы мир природы окутал его своим утешительным зеленым плащом и помог снова обрести ту силу, которую он нашел на тропе.

Осталось две минуты.

Гул голосов перерос в громкое эхо, оно усиливалось под высокими сводами. Наверняка все дело в этом. Людей мало, но шум отдается от стен и крыши.

Я вернулась в ризницу, где стояли женщины и ждали меня.

– Ты куда пропала? Пора выходить на сцену.

– Мне нужно было глотнуть воздуха. Вы готовы? Пошли?

///////

Склоны долины были пологими и придавали ей форму перевернутой капли воды, а на дне протекал ручеек. Сбоку от недавно посаженных молодых яблонь, где-то за колючими кустами, стлаником и проволокой слышалось журчание воды. Но источника мы не видели. Звук движения, цикл воды. С суши в море, в небо и назад на сушу. Полный круг.

– Считается, что это одно из тех мест, которые вдохновили Кеннета Грэма на написание «Ветра в ивах». Посмотрите-ка на это старое издание, – Сэм вынул из сумки «За диким лесом», книгу о жизни Грэма. – Много лет назад я купил ее в благотворительном магазинчике, потому что мне понравилась картинка: вот ручей, а на заднем плане самое высокое поле на ферме. Я тогда и представить не мог, что когда-нибудь куплю это место. Я же говорю, это мечта.

На обложке действительно был изображен очень похожий ландшафт. Мот, стоявший у Сэма за спиной, удивленно поднял брови. Кто этот человек и что мы тут делаем вместе с ним?

– Но с тех пор, как я купил ферму, все пошло вопреки моим надеждам. Никто не мог понять, чего я хочу. Ничего не получалось. А потом я прочел вашу книгу.

Что ему нужно? Горячий безвоздушный ветер пошевелил листья на деревьях, огромный канюк завис на восходящем потоке над долиной, помедлил, а затем мягко спланировал за холм и исчез из виду.

– Вы можете отказаться, если у вас уже появились какие-то другие планы на жизнь или просто если посчитаете, что я рехнулся. Но вы не хотели бы поселиться здесь? Помочь мне вернуть это удивительное место в то состояние, в котором оно должно быть. Вернуть жизнь в этот измученный пейзаж, вернуть диких птиц и зверей в живые изгороди. Воплотить мое видение этого места: пусть это будет экологичная ферма, где пасется несколько овец и производится сидр, но с упором на заботу об окружающей среде. Вы сможете помочь мне в этом, как думаете?

Как мы думаем? Мы никак не думали, просто сидели на выжженной солнцем траве. В воздухе стояла тишина, ни криков птиц, ни жужжания насекомых, ни даже тихого шелеста колосьев на ветру. Только жаркая, неподвижная, дикая тишина. Тишина пустой земли, на которой не выжило ни одного дикого существа. Внизу под холмом, под яблонями, томились в загонах ягнята: переносные металлические вольеры удерживали их на пятачках сухой земли, всю траву под собой они давно выели до камней и корней деревьев. Их шерсть побурела от сухой грязи, и они, голодные, царапали ограждение в ожидании еды. Канюк описал круг над холмом и появился в небе позади нас, волнообразными движениями спускаясь в долину, наполняя пустой молчаливый пейзаж своими долгими жалобными криками. Как мы думаем?

Мы не знали этого человека, не знали о нем ничего. Его приглашение могло быть как самым потрясающим предложением на земле, так и бредом безумца. Очевидно, он что-то узнал о нас в Интернете и прочел мою книгу, у него могло быть сколько угодно скрытых мотивов. Нет уж, спрятавшись в квартирке за церковью, мы были в безопасности, там было тихо, темно, надежно. Но земля под моими руками была такой теплой, а коротенькая ломкая травка – такой острой и пахнущей сеном. Темный, чуть затхлый, глубокий и сладкий запах амбара с сеном из моего детства. На секунду я почувствовала, как спотыкаюсь о веревку, как ветер теребит мою футболку. Нет. Нет. Нет. Мы столь многому научились, столько потеряли; мы никогда не позволим себе снова кому-то довериться. Как это возможно? Я взглянула на Мота, ссутуленного, забывчивого, страдающего от головокружений. Да, ему нужна была жизнь среди зелени, но не стресс, сложности или проблемы. Только простота жизни на природе.

– Нам нужно подумать.

– Разумеется, но я точно знаю, что вы – именно те люди, которые нужны этому месту. У меня такое чувство, что это судьба.

///////

На сцену светили яркие белые прожекторы, они слепили меня так, что дальше второго ряда стульев я ничего не разбирала. Но вдоль тускло освещенных стен церкви, за колоннами, мне видно было заполненные до самого конца сидения. Я старалась не смотреть туда, а сосредоточиться на женщине, задававшей вопросы. Меня отвлекало странное, ухающее, прыгающее ощущение в груди, и я с трудом подбирала слова для ответов. Вторая писательница что-то говорила, а у меня в голове бушевал круговорот панических мыслей. Я выключила звук на телефоне, но чувствовала, как он вибрирует в кармане. Я знала, что это он. Перестань мне звонить, я не знаю, что решила, как я могу сказать тебе, что решила, особенно в этом чужом мне месте, когда мне в глаза бьет свет, как на допросе. Внезапно до меня дошло, почему Боно всегда ходит в темных очках, я вспомнила все песни U2 сразу, и мои мысли унеслись куда-то в неведомую даль, как река, спешащая к морю.

– Рэй, не хотите прочесть нам отрывок из своей книги? Рэй? Рэй?

Даже очки Боно не помогли бы моим рукам не дрожать, перелистывая страницы, но когда я принялась читать, на меня снизошло странное спокойствие. Доверься словам, доверься тропе, она уже увела тебя так далеко. Читая, я была не на сцене, а снова на пляже, который заливали волны, стремительно подбираясь к палатке. Мот бежал по мягкому песку в шортах, неся палатку над головой, мы смеялись и надеялись. Оглядев аудиторию, я увидела, что слушатели тоже с нами: они бежали по пляжу вместе со мной. Мы все вместе поставили палатку у подножия скалы, чувствовали надежду, смотрели в будущее и еще собирались пожить. Я поняла, что хочу сказать Сэму «да». Да, Сэм, совершенно точно да. Но это так поспешно и глупо, и выходит, мы ничему не научились на своих ошибках. Разве мы не усвоили, что в жизни ничего не бывает просто так, что никому нельзя доверять? Что нас всегда будут поджидать трудности, которые навалятся, как только мы расслабимся?

– Ну что ж, очень интересно было послушать, как вы рассказываете о своих книгах, но думаю, пришло время обратиться к нашей замечательной большой аудитории. У кого-нибудь есть вопросы?

Свет немного притушили, стало видно людей в зале, и я сразу же увидела его позади Мота, он стоял у колонны. Смотритель поля для гольфа.

– Да, я хотел бы поговорить о ночевке на поле для гольфа…

18. Единственная косуля

На фотографии запечатлелись наши силуэты, отраженные в витрине книжной лавки, магазинчики у нас за спиной, по ту сторону мощеной улицы, и над всем этим – шпили собора Труро на фоне синего неба. Но фотографируя, мы ничего этого не замечали. Видели только стопку голубых книжек с изображением ласточек да нарисованный от руки плакат с цитатами из книги. Мои слова, окруженные изображениями волн и чаек и украшенные веревкой с флажками. Дельфины и птицы на треугольниках ткани, прикрепленных к синей ленте.

– Невозможно поверить, да?

– Совершенно невозможно. Тебе не кажется, что картинка на обложке точь-в-точь похожа на то место, где мы ночевали на мысе Лендс-Энд?

– Очень похожа. Кто бы мог подумать той ночью, когда мы ставили палатку под конец чудовищно ветреного дня, что несколько лет спустя мы будем стоять вот тут?

– Сделай еще одну фотографию, я встану к книгам.

– Пойдем наверх, в кафе, выпьем чаю с кексом, чтобы отметить это дело?

///////

Мы пили чай, а внизу по улице шли люди, в эти неожиданно теплые осенние дни они все еще были в футболках.

– Знаешь, если мы согласимся на предложение Сэма, это будет означать, что мы ничему не научились. Мы снова отдадим свою стабильность в руки чужому человеку. Подумай, куда это завело нас в прошлый раз. Мы остались на улице. – Мот едва мазнул свой кекс маслом.

– Это совсем другое. Мы же не вкладываем деньги, и что нам терять? В любом случае, когда снимаешь жилье, ты в безопасности ровно до тех пор, пока это устраивает владельца. У нас нет долгосрочного договора аренды, так что в любой момент Анна может дать нам уведомление, и через два месяца придется съехать. Я уверена, что она так не поступит, но мало ли что случится. Так что вряд ли мы можем рассуждать о стабильности. – Я густо намазала на свой кекс все масло, какое было в маленькой баночке. Никогда не понимала, почему в трудных ситуациях я так много ем.

– Это правда, но придется вложить кучу сил в то, чтобы просто вычистить эту ферму, прежде чем можно будет заняться ремонтом или подумать о том, как она будет окупаться, не говоря уже о прибыли. Что, если мы приведем там все в порядок, а он попросит нас съехать?

– Я все думаю о тех флажках в витрине. Когда мы ночевали на Лендс-Энде в бурю, мы бы отдали что угодно, лишь бы оказаться в своем сегодняшнем положении. Сидим тут и пытаемся решить, достаточно ли у нас смелости, чтобы сменить одно жилье на другое. Знаю, мы рискуем, и все может пойти не так, но мне кажется, это надо хотя бы обдумать. – На улице сгустились облака, люди надели свитера. Я выцедила из чайничка последние капли чая. Несмотря на мои храбрые слова, я боялась, что Мот, как всегда, прав.

– Разница в том, что на Лендс-Энде у нас был только батончик «Марс», и терять нам было нечего. Теперь у нас хотя бы есть квартира, и мы не можем так легко от нее отказаться. Да и Анна помогла нам, когда нам больше никто не помог, так что я чувствую себя обязанным ей. С другой стороны, мы говорим о земле. Смотря на того канюка, который парил над холмом, почти лаская его, я больше всего на свете хотел там остаться. Но я не могу допустить, чтобы мы снова так пострадали – вложили все силы в то, что у нас отнимут. Просто этого не переживу. И я должен подумать о тебе. Если мое здоровье будет ухудшаться так же быстро, я не смогу нормально работать – и не уверен, что даже сейчас могу. Прости мне эти слова, но, если я умру в следующие несколько лет, ты окажешься в ужасном положении.

– Не говори так, не надо. Я не могу этого допустить.

– Рэй, мы уже это проходили. Не все в жизни нам подвластно.

На улице люди раскрывали зонтики и забегали в магазины, чтобы укрыться от внезапного ливня.

///////

– Простите, что у меня не было с собой ключа, когда мы встречались. Я вышлю его вам почтой. Сходите, посмотрите дом.

Сколько мы еще сможем тянуть резину, прежде чем Сэм сдастся? Мы решили вернуться на ферму, еще раз все обойти ее и поглядеть, какое впечатление произведет на нас дом изнутри.

Солнце поднималось над горизонтом все ниже, ночи становились длиннее, но дни еще оставались теплыми. Мы стояли перед домом, а ветер с ручья в низине обдувал заброшенный яблоневый сад. Перед тем как войти в помещение, мы захотели взглянуть, что там, за высокой травой и переплетенными ветвями. Много веков назад монахи приплыли сюда по ручью, выбрались из лодок с мешками зерна и бутылками рома неизвестного происхождения и поселились в маленьком монастыре, когда-то стоявшем на краю приливной зоны. Всего несколько человек, живших странной, замкнутой и религиозной жизнью в лесистой долине. Вполне вероятно, что именно они посадили здесь яблони. Сэм нашел упоминания о том, что его ферма занималась производством сидра еще во времена подписания Великой хартии вольностей: сотни лет на этом самом месте из яблок делали сидр. Очень может статься, что монахи, у которых было не так много занятий, кроме богослужения и ловли рыбы, забрели в эту укромную долину и подумали: идеальное место, чтобы посадить здесь яблони! И уж совсем не удивительно, что, живя такой тихой жизнью у воды, они вдруг задумались о сидре. Некоторые историки сказали бы, что сидр использовался для обмена на контрабандные товары, которые доставляли в порт морские суда, и что жизнь в местном монастыре была весьма далека от тихой и уединенной. Но мы не знаем, возможно, это просто корнуолльская версия истории. Маленького монастыря давно уже нет, на его месте стоит дом в георгианском стиле, но история осталась, и когда мы глядели на яблони в тот осенний день, нам казалось вполне вероятным, что какие-то из них действительно посадили монахи. Узловатые, поврежденные некрозом ветви повисли и поломались под тяжестью спелых несобранных плодов. Хотя бы теперь мы выяснили, откуда в реку попадали таинственные яблоки: это не дети играли в лесу, а вороны пировали в саду и уносили плоды с собой, а потом, зазевавшись, роняли свою добычу на проплывавших внизу туристов. По пути к дому мы обнаружили, что одна древняя яблоня не похожа на другие: ее корни были согнуты и поломаны, дерево упало и явно уже не первый год лежало на земле. С одной стороны все ветви были мертвы и лежали, раздробленные, в траве по пояс высотой, но те, что уцелели при падении, вытянулись вертикально вверх, в небо, они цеплялись за жизнь, продолжая стремиться к солнцу. А по всей длине ствола упавшего дерева виднелись идеально симметричные отверстия, будто их высверлили электродрелью.

– Как странно. Может, кто-то опробовал здесь новую дрель?

– Или это жучки? Какие-нибудь древоточцы? – Мы какое-то время разглядывали отверстия. – Ладно, хватит смотреть на дырки от жучков. Я больше не могу ждать, пойдем заглянем в дом.

Дом построили из серого камня – местной породы, похожей на узкие пластины сланца, – но две стены оштукатурили и выкрасили в тот персиковый оттенок, который часто встречался в ванных комнатах 1970-х годов. Хотя животным предстояло оставаться на ферме еще несколько недель, из-за плана Сэма продать хозяйство дом давно стоял пустой, окна и двери месяцами не открывались, и, поворачивая ключ в замке, мы затаили дыхание. Пластиковая парадная дверь открылась, и мы вошли в персиковый коридор, застеленный ковровой дорожкой в странных узорах; когда мы ступили на нее, под ногами захлюпало. В одной из основных гостиных штукатурка потрескалась и свисала со стен, удерживаемая только слоями персиковых обоев; в другой мы обнаружили дровяную печь и лоскутные коврики, под ними – насквозь промокшие, гниющие листы картона, а в углу лужицу воды. Кухня выглядела как темная коробка: на полу и стенах коричневая плитка и всего одно крошечное окошко, так что в вечернем свете было сложно что-то как следует рассмотреть. Из кухни вел коридор, в котором мы обнаружили двери из ДСП. За ними оказались лестница и вход в комнатушку, где у камина стояла маленькая чугунная печка. От нее шла гофрированная труба, которая змеилась по кафелю и уходила в дымоход.

– Напомни мне, что мы здесь делаем? Люди тут давным-давно не живут, но когда жили…

– Когда жили, то очень любили персиковый цвет?

– Не на шутку любили персиковый цвет.

На втором этаже почти невыносимо пахло сыростью, ковровое покрытие явно впитало в себя мокрый воздух снизу. Влажность собиралась и под потолком, укутанным черной плесенью. От старости двойные рамы окон рассохлись, и между стеклами образовалась ловушка для влаги, грязи и мертвых мух.

– Господи, мне сейчас плохо станет от этой вони. – Запах сырости жег мне горло.

– Давай откроем окно, посмотрим, не станет ли лучше.

– Проветривание явно не спасет ситуацию.

– Ты права, все выглядит довольно мрачно. – Мот высунул голову из окна, и пластиковая рама повисла над ним, как гильотина. Если какие-нибудь чокнутые люди согласятся на предложение Сэма, они обрекут себя на пожизненную трудовую повинность. – Вот это да, Рэй, высунь голову из окна и погляди-ка на это.

Я выглянула из окна рядом с ним. За яблонями, амбарами и горами навоза виднелся ручей. Вечернее солнышко играло в воде, в которой отражались осенние деревья, стоявшие по берегам. Затем откуда-то издалека сухой прохладный ветер принес мягкий, приглушенный шум волн и крики куликов с приливной отмели за мертвыми полями.

– Наверняка отсюда почти можно разглядеть кроншнепов. – Лицо Мота осветилось искрой надежды.

– Может быть, если иначе косить траву, они смогут кормиться в полях.

– Не знаю, можно ли вообще вернуть на эти луга такое биоразнообразие, чтобы кроншнепы сюда прилетели. Возможно, положение уже ничем не исправить.

– Нужно будет очень много работать.

– Слишком много для нас.

Мы застыли в окне, глядя, как день остывает, уступая сумеркам. Темный дом тоже остывал, отчего запах сырости только усиливался. С реки полз туман, пробираясь между деревьями на берегу и укутывая долину до самого яблоневого сада. Мы собрали вещи, намереваясь вернуться в церковь, но, когда Мот повернулся, чтобы закрыть окно, в живой изгороди по ту сторону узкой дороги что-то зашевелилось. Почти неслышно на дорогу вышла косуля и медленно, спокойно пошла вдоль дома, явно следуя привычному маршруту. На краю мощеного двора она задержалась, осмотрелась, убедилась, что одна, пощипала короткую травку и растворилась в высоких зарослях – мираж, исчезнувший в полутьме. Больше ничего не было слышно. Не галдели птицы, устраиваясь на ночлег, не кричали совы, пролетая над долиной, не пели свою ночную песню дрозды. Одна-единственная косуля прошла и растворилась в ночи.

Мы закрыли окно, заперли дверь и поехали в церковь. Нам не нужно было разговаривать, не нужно было обсуждать рациональность решения. Мы вместе переживали лучшие и худшие моменты жизни, принимали одни решения, которые оказались правильными, и другие, которые приводили к катастрофическим последствиям. Но мы дошли до того, что точно понимали: в мире нет ничего постоянного, все не просто может измениться, а непременно изменится, и единственное, что есть в жизни стабильного, – это моя рука в руке Мота да голоса наших детей в телефонной трубке. Риск пугает только тех, кому есть что терять. Холодным вечером мы стояли перед церковью, собираясь обойти ее по темному бетонному коридору и зайти в свою квартиру, но под ногами ощущали теплое мягкое сено середины лета. Возможно, мы никогда не сможем по-настоящему доверять другим людям, зато у нас есть кое-что еще. Юго-западная береговая тропа вывела нас из ужаса и отчаяния к надежде и новым возможностям. А теперь, когда мы заново прошли ее на бумаге, «Соленая тропа» привела нас на ферму. Мы переступили через веревку, плотно обхватившую тюк сена, и теплый ветерок погладил наши лица. Взявшись за руки, мы доверились тропе и прыгнули.

19. Хорьки

Нервная, взволнованная, полная страха и надежды одновременно, неуверенная, но решившаяся, я взяла у Сэма ручку и подписала договор аренды. Означает ли это, что нам наконец не придется думать, где ночевать в следующем месяце, в следующем году и Моту не придется опасаться, что он снова окажется на улице? Я скрестила пальцы и понадеялась, что теперь ему хватит времени, чтобы сосредоточиться на ферме, применить на практике свое новое образование и реализовать экологичный сельскохозяйственный проект. Времени, которое он будет проводить на земле, а я – смотря на него и надеясь.

Дом сочился влагой, как губка: пока шли дожди, он впитывал воду, а когда они прекращались, она начинала течь обратно. Сразу переезжать в это помещение было нельзя; сначала необходимо придумать, как его высушить.

– Ковры! Нам нужно избавиться от этих вонючих тряпок.

Октябрьское солнце грело стены, пока мы таскали ковры, с которых капало, во двор, и отлепляли ошметки мокрого картона от известковых полов, не покрытых защитным гидроизолирующим слоем. Потом мы растопили печь, и ревущий огонь превратил комнату в баню: от пола валил пар, а стены пузырились влагой, которая, высыхая, оставляла после себя соленую пыль.

Персиковые обои сгорели на костре, который тлел несколько дней, испуская в воздух спирали персикового же дыма. Но от полов по-прежнему валил пар. Шли дни, мы соскребали со стен обои и выскабливали черную плесень изо всех щелей. Каждый вечер мы уезжали с фермы, чтобы в изнеможении отключиться в своей постели в церкви, отгоняя тяжелые сомнения. Наконец, когда мы избавились от всего, что пахло грибком, пол начал потихоньку просыхать. Окна сияли чистотой, а у входа я поставила цветок в горшке. Закрыв дверь, чтобы ехать в церковь, мы впервые ощутили, что, возможно… возможно, сумеем здесь жить.

///////

Меня разбудил гудок лоцманского судна, которое выводило корабль из устья реки. Едва светало, было холодно, я надела толстый свитер и тапочки и спустилась вниз, чтобы сделать чаю. Я взяла телефон, чтобы прочесть утреннее сообщение от Роуан – она всегда писала мне по пути на работу: «Привет, мам, я опаздываю, желаю хорошего дня, позвоню попозже». Но сегодня меня ждало еще два сообщения. Маленькое независимое издательство, которое специализировалось на красивейших книгах о природе, сообщало, что переиздает серию классических произведений с предисловиями других писателей. «Мы хотели бы, чтобы вы написали предисловие для одной из книг этой серии. Книга называется „Копсфорд“, автор Уолтер Дж. Мюррей». У меня перехватило дыхание, я тут же почувствовала запах антисептика, лака для ногтей, картофельного пюре, кресла-туалета, хлорки и бесповоротности. Я опустилась на колени и разрыдалась. Я задыхалась, давясь эмоциями, они поднимались из потайного ящика, который я давно заперла и наивно считала, что теперь мне ничто не угрожает. Я до упора ввинтила в крышку болты, спрятав под ней ненависть к себе, угрызения совести и чувство утраты, да и просто неотступную, бесконечную печаль – но теперь эту крышку вышиб шквальный ветер боли. Спрятавшись под пледом на диване, я пыталась глотать горячий чай, а за окном бушевала буря, которую внезапно принесло утром. Написать вступление означало перечитать книгу. Способна ли я на это? Одна мысль о «Копсфорде» моментально возвращала меня в больницу. Хватит ли мне сил, чтобы заново пережить те дни? Я допила чай и налила себе вторую чашку, еще вздрагивая от пережитого потрясения.

Оставалось третье сообщение. От Сэма. Я открыла его и немедленно пожалела об этом. Я закрыла глаза и отвернулась, пытаясь не допустить прочитанное в свои спутанные мысли. Но развидеть это сообщение было уже невозможно. «Рэй, простите за плохие новости, я решил, что лучше вам узнать их от меня». Я закрыла телефон. Пожалуйста, не надо, хватит. Но было поздно, я уже прочла продолжение. «В доме побывали вандалы, сосед увидел и позвонил мне. Кажется, ничего особенно страшного, все можно будет поправить при помощи воды и банки краски». Я снова натянула плед на голову и отдалась слезам. Это я во всем виновата. Я позволила маме умереть; в кабинете у врача я осознанно приняла решение отпустить ее. Это я затащила Мота на ферму, когда ему надо было оставаться в церкви, в тепле, безопасности и темноте. Мне надо было уже успокоиться, позволить кортикобазальной дегенерации делать свое черное дело, перестать подталкивать его вперед – просто оставить в покое. Дать ему тихо ускользнуть в темноту в тепле и безопасности. Теперь уже поздно; я все испортила. Я фактически подписала маме смертный приговор, а, согласившись на аренду фермы, возможно, подписала его и Моту. Я снова поставила чайник. Мне придется сообщить ему про вандализм, и он скажет: «Я же говорил, не нужно рисковать, это ты во всем виновата». И будет прав. Я понесла чай наверх.

– Не понимаю, чего ты так расстроилась. Мы же даже не видели, что там, – может, все и не так страшно.

///////

Зеленое мы увидели раньше красного, потому и остановились. По гребню холма, окаймляя долину, шла зеленая полоса. В сухие солнечные дни мы ее не замечали, а сегодня, под дождем, который, как душ Шарко, исхлестал нас по лицам, когда мы бросили фургон и вышли в поле, она зазеленела. Коричневая щетина исчезла, и на ее месте появилась еле заметная, полупрозрачная травка. И одновременно с этим, несмотря на осень, на живой изгороди, на дочиста обглоданных ветках, выросли робкие молодые побеги. Всего два месяца без вмешательства животных и людей, и земля снова зашевелилась. Стряхивая с себя оковы, она на глазах оживала. Возможно, пройдут годы, прежде чем в эти замученные поля вернется хоть какое-то биоразнообразие, но там, где есть зелень, есть и надежда.

Если зеленый означал надежду, то красный означал, что нужно остановиться, развернуться и поехать обратно в церковь.

– Глазам своим не верю.

– Ну и безобразие. Какие хорьки только додумались это сделать!

– Хорьки?

Наверняка одного факта, что такое произошло еще до нашего переезда в дом, будет достаточно, чтобы разорвать договор аренды. На выкрашенной в персиковый штукатурке, дверях, окнах в пластиковых рамах, камнях, которыми был вымощен двор, на окружавшей его невысокой стене – всюду была красная краска. Липкая красная автомобильная краска. Граффити из баллончика, но авторства определенно не Бэнкси. Красная краска другой консистенции бежала по стенам, смываемая дождем. Что-то вроде антисептического спрея для животных. На фасаде дома слегка искривленный, скорее полный надежды, чем триумфальный, член – метра три в высоту. Художник, вероятно, взобрался на забор, чтобы создать этот шедевр. И на фронтоне крыши я увидела еще одно художество, автор которого будто ударил меня под дых. Заглавными буквами, каждая метр высотой, там было выведено: «МРАЗЬ».

У входа я подобрала осколки разбитого горшка. Цветка нигде не было – возможно, его забрали домой в качестве сувенира.

– Проклятье, что же они тут устроили.

– Во всяком случае, член уже смывается под дождиком. – Действительно, он съеживался под холодной водой и уже стал заметно короче.

– Зря я вообще возилась с мытьем окон.

– Давай зайдем внутрь и выпьем чаю. Я, наверное, растоплю печь. – Мот попытался вставить ключ в замок, но ничего не вышло. На коричневом пластике застыла капля клея.

– Маленькие говнюки – они залили замки клеем. Давай попробуем заднюю дверь.

В пристройку позади дома вели еще две двери. Та, что выходила на дорогу, из коричневой превратилась в красную, и замочная скважина пузырилась сухим клеем. Оставалась последняя дверь, выходившая в сад, спрятанная за сараем. Ключ повернулся, и мы зашли.

///////

Жарко вспыхнул огонь, и через час от пола пошел легкий пар. Почти в полном молчании были выпиты две кружки чая и съеден пакетик печенек с финиками.

– Мне сегодня утром пришел имейл. Спрашивают, не хочу ли я написать предисловие к «Копсфорду». Не уверена, что смогу. Это очень личная история – не знаю, сумею ли я от нее абстрагироваться.

– Ничего себе, какое странное совпадение. Но это же ты всегда считала, что любое совпадение на тропе – это знак. Может быть, это он и есть.

– Знак чего?

– Что прошло достаточно времени, и тебе пора разобраться в своих чувствах и окончательно пережить случившееся. – Мот сунул в печку еще одно полено, и я в третий раз поставила чайник.

– «Мразь» – это нас они считают мразью? Мне так жаль, что я втянула тебя в эту историю. Это я во всем виновата.

– О чем ты говоришь? Никто ни в чем не виноват. Молодые придурки накачались пивом и развлекались в субботу вечером. К тому же они считают, что тут никто не живет. Да тут и вправду никто не живет. Но вот клей лучше бы они оставили дома, это уже слишком.

– Наверняка этого достаточно, чтобы расторгнуть договор и забыть эту ферму, как страшный сон.

– Не смеши меня. Пойду возьму швабру и поскребу краску, пока дождь идет.

Жесткие щетинки вгрызались в граффити, сдирая вместе с ним слои старой персиковой краски, превращая стены в мешанину из пятен персикового и голой штукатурки, а красная жижа утекала по дороге.

– Ну вот, от жидкой краски мы избавились. А вот как вывести остальное, не знаю – это что-то вроде стойкого лака.

– Хотя бы член смылся.

– Жаль, надо было его сохранить, член им удался лучше всего.

– Но «мразь»… Кто-то, наверное, прочел мою книгу; они знают, что мы были бездомными. Потому они и написали «мразь», и теперь надпись не смывается. Нельзя было издавать эту книгу. Вот что случается, когда впускаешь людей в свой мир. Получается как с водяными землеройками.

– Рэй, ты знаешь, что я тебя люблю, но иногда я диву даюсь, какую фигню ты несешь. Если тебя это так беспокоит, мы отскоблим эту надпись бритвой.

Спустя очень мокрый час красная краска исчезла, на ее месте осталось выскобленное на персиковой стене слово «мразь» цвета голой штукатурки.

– Все, хватит, плечо болит невыносимо. Будь здесь кровать, я бы пошел и лег прямо сейчас. Мне нужно вернуться в церковь.

И Мот, и земля в ужасном состоянии. Лишь мерцающие точечки света виднеются сквозь окутавшую их темноту. Я стояла под яблоней, пока Мот выключал свет и запирал дверь. Дождь наконец устал и пошел тяжелой изморосью; наступал вечер, ветер нес над холмом мокрые темно-серые облака. Вода стекала с последних еще остававшихся на яблоне листьев и высыхала на моей коже, холодя ее на сильном ветру. Неверные лучи клонившегося к горизонту солнца отражались в мокром металлическом и пластиковом мусоре, который кучами валялся вокруг, погнутый и искореженный, поросший колючками и крапивой, капающий ржавчиной и машинным маслом в отравленную землю.

Стайка воробьев ссорилась за горстку ягод боярышника в голых ветвях живой изгороди, две вороны устраивались на ночь на высоком каштане. Землю под деревом усеивали колючие зеленые шарики, но внутри скорлупок ядра были крошечные и съежившиеся. Нечем поживиться ни птицам, ни мышам. Зато в садах яблоки опадали в траву по пояс высотой, бесполезные для людей, но доступные всем обитателям густых колючих кустов под деревьями. Вороны крепко держались за верхние ветви дерева. Единственные птицы в округе, обнаружившие этот неожиданный яблочный пир, они охраняли свою территорию, танцуя вместе с ветром, который рвал облака на сердитые серые островки и бешено гнал их на восток.

Мы могли бы сесть в фургон, уехать и забыть это место, продолжать жить как прежде. Немного гулять, когда у Мота будут силы, ждать и смотреть, как медленно гаснут его огни. Это был очевидный выход. Но я все еще слышала его – шепот страдающей земли, приглушенный, но тянущийся вверх зелеными ростками надежды и падающий на землю зрелыми яблоками. Звук, ритм, призыв. Он усиливался с ветром, который проносился над холмом и врывался в долину – низкий фоновый гул. Так звучала наша связь.

Мот медленно ковылял к фургону, неуклюжий и скованный, усталость серыми морщинами прорезала его лицо. Я села в фургон рядом с ним, а голос все продолжал напевать свою еле слышную песню.

– Может, завтра по пути заедем и купим банку краски?

20. Крысы

Я снова раскрыла «Копсфорд». С чашкой чая в руках я листала страницы, игнорируя слабый запах антисептика. Перечитывая знакомые отрывки, я искала в них настоящего Мюррея. Но его нигде не было: текст почему-то казался пустым, как бывает, когда смотришь на натуралистическую живопись Констебля. Пейзаж во многом точный и совершенный, но ему недостает настоящей жизненной сути, тех темных, трудных, болезненных граней, которые, мы точно знаем, прячутся где-то за залитыми солнцем ветвями и искрящейся водой «Телеги для сена». Я закрыла книгу. Что я могу сказать о ней? Это рассказ о том, как молодой человек проводит год в деревне, но что еще?

///////

На ферме мы занялись отскребанием от стен заплесневелых обоев, и конца-края этому занятию не было видно. Иногда оно казалось нам бессмысленным, ведь в доме все сразу требовало ремонта и тепла, чтобы победить в борьбе сыростью. Причем проблем было так много, что мы не знали, за что хвататься.

– Думаю, надо сломать перегородку и двери из ДСП. Если мы выломаем их и откроем это пространство, оставим только каменные стены, в этой части дома улучшится циркуляция воздуха и станет посуше.

– Ты уверен? Может, мне сначала закончить с обоями?

– Дел так много, что нет разницы, с чего начинать, верно?

Спустя полдня возни с молотками и отвертками мы сложили громадный костер и уселись посреди пыльного помещения с открытой лестницей и старыми балясинами. Было тихо, вся суета прекратилась, но где-то в доме продолжалось едва слышное царапанье.

– Что это?

– Мы же не повредили водопроводную трубу? Это может быть протечка.

– Нет, послушай, звук перемещается. Теперь его слышно из другой комнаты.

Мы пошли по следам звука, теперь уже не царапанья, а топота множества маленьких лапок.

– Как называется группа мышей?

– Стая? Стадо?

– Куча мышей – нет, гнездо.

– Это не гнездо, это целая мышиная деревня. Мы, наверное, их потревожили, когда сносили стены.

Люк на чердак был просто прикрыт сверху куском фанеры. Когда мы сдвинули его с места, нам на головы и на пол посыпался дождь из мышиного помета.

– Нет, даже не деревня. Мышиный город.

Высокий просторный чердак затягивала паутина; по полу были разложены куски розового утеплителя. Два воробья испуганно заметались под крышей и вылетели на улицу через открытые свесы. Утеплитель был густо засыпан мышиным пометом, но с крыши не доносилось ни звука. Мыши услышали нас и затаились, укрывшись в своих розовых волокнистых гнездышках. Мы спустились вниз, вернули фанеру на место и стали вытрясать из волос коричневые катышки.

– Сколько мышей!

– Что с ними делать?

– Не знаю. Для начала убедимся, что они не могут пробраться с чердака в дом. Давай загерметизируем отверстия вокруг водопроводных труб, а потом проверим, чтобы и других входов нигде не осталось.

///////

Я стояла на железнодорожной станции в городке Пар, махала вслед поезду, идущему на восток, и давилась слезами, как ребенок, расстающийся с любимой игрушкой. Диплом Мота не просто помог ему систематизировать десятилетия знаний и опыта, но и добавил к ним новые навыки проектирования, которые внезапно понадобились клиенту за триста километров от нас. Несколько дней мы промучились, решая, ехать ему или нет. Сможет ли он поехать один? Не забудет ли, куда ему нужно? Сможет ли выполнить работу, когда доберется до места? Не отправиться ли мне с ним? Наконец Мот уложил сумку, записал на лист бумаги все пересадки, нужные телефонные номера, адреса и имена и заявил, что, если он не способен справиться с этой поездкой один, ему вообще не стоит никуда ехать. И вот он сел в поезд и исчез из виду.

Я отправилась обратно на ферму. Войдя в дом, я поняла, что впервые оказалась там без Мота, и ощутила в атмосфере странное, пахнущее сыростью одиночество. Комнаты, которые казались такими многообещающими в присутствии Мота, теперь стояли голыми и показывали мне свою истинную сущность. Холодные, сырые, кошмарные коробки, полные плесени. Я хотела уехать, вернуться в знакомую теплоту церкви, захлопнуть за собой дверь и ждать возвращения Мота. Но я была не одна. Они тоже находились здесь: бегали, царапались, суетились на чердаке; дом жил своей жизнью – или, во всяком случае, чердак жил своей жизнью. Я поставила сумку на пол и разыскала щепки, чтобы растопить печку. Мне внизу было куда холоднее, чем мышам на чердаке, они-то уютно устроились в своих норках в розовом утеплителе. Огонь разгорелся, чашка чаю согрела мне руки, а мыши затихли – или отдыхали, или их усыпил дым из прохудившейся трубы. Либо одно, либо другое. Я достала из сумки «Копсфорд» и снова тихонько пролистала страницы, позволив летним дням Уолтера пробиться через воспоминания, с которыми у меня навсегда была связана эта книга. И вот наконец в его первые дни в коттедже, еще до периода увлечения сбором трав, начала проступать истинная личность Уолтера: в борьбе молодого человека с разваливающимся домом раскрывалась более решительная сторона его характера.

Впервые попав в Копсфорд, Мюррей испытал чувство полной изоляции, ощущение, что коттедж отвергает его. Он стоял в доме, пораженный глубоким одиночеством, наполнившим разрушенные стены, не в состоянии отделаться от этого ощущения. Я сунула еще одно полено в печку. Не могу допустить, чтобы такое случилось здесь. Нет, пока Мот в отъезде, я как-нибудь справлюсь со своими сомнениями по поводу переезда и выброшу из дома все, что кажется мне неприветливым. Я отказываюсь быть Уолтером в ледяном плену дома, который будто презирает само мое присутствие. У него-то проблемы были похуже, чем полный чердак милых, пусть и вонючих мышек. Копсфорд кишмя кишел крысами. Они сползали со стен и вылезали из камина, а ночами бегали по кровати Уолтера и освещали комнату тысячей глазок, в которых отражался огонь его фонаря.

Справиться с несколькими мышами будет не так уж и сложно. Когда я была маленькой, у нас на ферме как-то завелись крысы. Днем они были невидимы, но, как только начинало смеркаться, появлялись подобно чуме. Тысячами они устремлялись в амбары, полные пшеницы, овса и ячменя. Пожирали зерно, портили корма для животных, становились такими толстыми и ленивыми, что днем уже не прятались, а просто нагло сидели на балках, глазея на нас. Я следовала за папой по пятам, пока он раскладывал ловушки и крысиный яд, а потом приманивал целую армию кошек, чтобы те жили в амбарах. Но популяция грызунов не уменьшалась. Несмотря на мои протесты, папа решил, что вредители пришли из нор у реки, и потравил на берегу все живое. Потом отец стал охотиться на крыс с духовым ружьем, по ночам, когда они выходили всей оравой. Я всегда была с ним и светила фонариком, чтобы ему проще было целиться, а он стрелял и перезаряжал ружье, и снова перезаряжал его, и снова. Постепенно яды становились все более сильнодействующими, папа раскладывал их все больше, и вот крысиные ряды начали редеть. С грызунами вместе полегло какое-то количество кошек и собака. Так что я наверняка сумею избавиться от семейки мышей.

Для Уолтера решением проблемы стала собака. Он одолжил у знакомых пса по имени Флафф – Пушок, – который положил конец крысиному вторжению за одну кровавую ночь. Мне собака не поможет, но и яд тоже не решение. Наша цель – вернуть на ферму диких зверей и птиц, а не отравить здесь все живое. Должен быть еще какой-то выход. Я ответила на сообщение от Мота, напомнив ему, куда он положил листок с расписанием электричек. Мне нужно найти себе занятие, или всю следующую неделю я проведу, проверяя телефон и беспокоясь. Пока не начало темнеть, я еще поскребла обои, а потом наконец вышла на холод и вдруг увидела ее – первую сову, которая встретилась мне на ферме. Она летела прямо на меня, и ее широкие крылья, казалось, обрамляли круглую голову. Ну конечно же, совы! Ответ был очевиден: осталось только выгнать мышей на улицу. Но как?

///////

– Все почти позади, я выжил, но жду не дождусь, когда смогу сесть на поезд домой. Сегодня утром я упал. Делал замеры в последней секции сада, спокойно стоял на совершенно ровной полянке и ни с того ни с сего просто взял и упал. Ничего не смог сделать.

– Хочешь, я приеду и заберу тебя? Я могу выехать прямо сейчас.

– Нет, у меня все нормально. В любом случае обратный билет уже куплен. Я буду дома сегодня вечером.

Я сидела на невысокой оградке перед домом и задыхалась в тишине. Ни дуновения ветерка, ни птичьего крика. Ни человеческого голоса. Его голоса. Вот так было бы в мире без него, без его постоянных разговоров, идей и поступков. Кортикобазальная дегенерация постепенно меняла его. Это не было моментальное разрушение, какое наступает от стремительно и агрессивно развивающейся болезни, скорее медленная утрата физической формы и остроты ума. Почти незаметная, если не вспоминать, каким он был раньше. Не стремительный лесной пожар, а медленная потеря функций, коварная, как изменения климата. Он опустошался. Его тело становилось подобным миру живых изгородей без птиц, рек без рыбы и садов без насекомых, его язык забывал, как ощущать вкус, а чувства угасали. Я поежилась на зимнем солнце. Меня совершенно не интересовала жизнь, в которой я должна буду звучать без аккомпанемента Мота. Не жизнь, а безмолвная пропасть.

До его возвращения оставалось несколько часов; я не могла просидеть их на ограде, дожидаясь его. Нет, лучше пойти и решить проблему с мышами. Убивать их неразумно, ведь хищники на улице тоже нуждаются в пище; достаточно выселить грызунов из дома. Я нацепила налобный фонарь и защитную маску и встала посреди чердака. Можно было бы вытащить на улицу весь утеплитель и вытрясти из него мышей, но пока я буду спускаться по лестнице, они выпадут на пол и заполонят весь дом. Поэтому я методично прошлась по чердаку и по очереди вытрясла все куски утеплителя, иногда замечая, как на следующий кусок падает бурое тельце. Добравшись до последнего участка, я подтащила утеплитель к скату, высунула в водосточный желоб, а потом вытрясла. Мохнатые комочки посыпались во все стороны, желоб наполнился мышами, которые заскользили к водосточной трубе и оттуда вниз, на землю. Я выбежала на улицу и увидела, как целые мышиные семьи разбегаются в траве и исчезают в зарослях крапивы. Гордая тем, что решила мышиную проблему без единой гранулы яда, я поставила чайник и поднялась наверх, в туалет. В доме снова наступила тишина. До тех пор, пока над моей головой не послышался топоток маленьких лапок. Мыши по-прежнему были на чердаке. Возможно, нам просто придется научиться с ними сосуществовать. Я нашла силиконовый клей и еще раз загерметизировала отверстия вокруг водопроводных труб. Пусть живут на чердаке, но только там.

///////

Я все пыталась придумать, как написать предисловие к «Копсфорду», но никак не могла к нему подступиться. Вначале Мюррей описывает молодого Уолтера очень убедительно и узнаваемо: это молодой человек двадцати с небольшим лет, который переживает приключение, учась жить в разрушенном доме. Но когда Мюррей переходит к новой карьере Уолтера – к сбору трав, которые тот продает коммерческим производителям, – и выводит его в поля и леса, в этом молодом человеке, порхающем по сельской местности в послевоенном Суссексе, появляются почти духовные качества. Пейзаж, в котором изобилуют травы, цветы и бабочки и всюду царят мир и покой. О чем тут писать? Я не могла придумать ничего хотя бы относительно глубокого. Не могу же я написать такое предисловие: «Уолтеру повезло больше, чем остальным, потому что войны он практически не увидел, а потом прекрасно провел время в сельской Англии за сбором цветочков».

На станцию я ехала почти что в детском нетерпении. В ожидании поезда расхаживала туда-сюда по платформе. Наконец, он появился. Какую-то долю секунды я думала, что увижу того юношу, который ждал меня на станции в первый раз, когда нам пришлось ненадолго разлучиться – тогда я ехала в электричке, мечтая, чтобы она ускорилась, чтобы мы оказались вместе на несколько секунд раньше. Юношу, который схватил меня за руку, пока мы бежали от станции, и поклялся, что мы больше никогда не расстанемся. Но его нигде не было видно.

Мот сошел с поезда уставший, сгорбившийся, он двигался медленно и старательно, неверность походки стала еще заметней, а лицо посерело.

– Я так рада, так рада, что ты вернулся! Давай сюда сумку.

– Неужели я доехал? Мне казалось, дорога будет бесконечной.

– Да, ты определенно доехал. Давай поедем в церковь и поставим чайник.

Юноша, который в тот день обнял меня так крепко, что мне показалось, между нами больше никогда не проникнет воздух? Он по-прежнему здесь. Где-то здесь.

///////

– Давай не будем переезжать на ферму до Рождества. До этого мы нипочем не успеем нормально просушить дом, так что давай просто отметим праздник с нормальным отоплением, а потом уже переедем. Есть у нас деньги, чтобы еще месяц платить за аренду и там, и тут? – После поездки Мот был совершенно без сил. Ему нужно отдыхать, а не переезжать.

– Впритык.

Внезапно вся эта затея показалась мне самой большой глупостью, которую мы только могли совершить. Подписывая договор аренды, мы не рассчитывали, что у нас уйдет два месяца только на то, чтобы отмыть и просушить дом. Два месяца мы платили за оба жилища. Аванса за книгу не хватит навечно, а что будет дальше, мы не знали – начнет ли книга продаваться или канет в небытие.

– Но к середине января нам надо переехать. Долго продолжать в том же духе мы не сможем.

– Ну и хорошо. Мне жутко надоело красить – я хочу пойти покосить. Если вспомню, как заводится эта штука. – Мот возился со старым триммером, чистил его от соломы и паутины и заливал новое масло.

– Как ты собираешься им пользоваться? У тебя сразу же заболит плечо.

– Еще не знаю, но попытаюсь.

Я ушла; смотреть на это невозможно. Я вернулась в дом и продолжила соскребать со стен обои. Звякнул мобильный телефон, сообщив мне о получении нового электронного письма, этот звук вклинился в шум, с которым Мот безуспешно пытался завести упрямый механизм. Знакомое прерывистое тарахтение. Если закрыть глаза, можно было представить себя дома, в Уэльсе, в теплый летний день, когда буковые деревья полны пчел, а воздух – ласточек. Я не стала закрывать глаза и прочла имейл.

«Здравствуйте, Рэй, я хотела узнать, на какой стадии предисловие к „Копсфорду“. Книга скоро отправляется в печать, так что как только предисловие будет готово…»

А я точно согласилась написать его? Очевидно, что в суматохе вокруг выхода книги и аренды фермы я им что-то пообещала. Но как я теперь выполню обещание? Что я могу сказать? Недавно я купила короткую, малоизвестную биографию Уолтера Мюррея; может быть, если я ее все же прочту, то смогу найти в «Копсфорде» что-то еще, кроме очевидного.

Газонокосилка наконец зажужжала, и Мот исчез в зарослях, оставив за собой выкошенную дорожку. Биография лежала в кухонном шкафу – я отправила ее на ферму почтой, когда еще не знала, что наш переезд задержится на несколько недель. Теперь я отложила скребок, поставила чайник и отыскала книгу. Написал ее явно горячий поклонник творчества Мюррея. На страницах рассказывалось о событиях его жизни, о его христианских убеждениях. О том, как он любил природу, но не позволял этой любви перевешивать его религиозные чувства. Читая, я почувствовала несовпадение между человеком, описанным в биографии, и юношей из «Копсфорда», хотя и не могла его четко сформулировать. Будто это были два разных человека. Но я все равно продолжила читать.

Через час Мот стоял посреди обширного участка скошенной травы. Это было грязное, замусоренное пространство, покрытое срезанными стеблями крапивы, чертополоха и луговика. Пространство возможности: будущий сад. Мот вошел в дом, снял защитные очки, сел в шезлонг перед огнем и моментально уснул. Да как мне вообще пришло в голову, что переехать сюда – хорошая идея? Я смотрела, как он спит, опустив подбородок на грудь, голова ритмично двигается в такт дыханию. Внезапно меня осенило, и я захлопнула книгу. Наконец-то я нашла их: Мюррея и Уолтера, автора и молодого человека, о котором он писал. Это был одновременно и один и тот же человек, и два совершенно разных. Я открыла ноутбук. Стемнело, свет огня раскрашивал стены в разные цвета, а я начала писать предисловие.

21. Кроты

Бледные снизу крылья канюка были едва различимы на фоне сплошных облаков, затянувших зимнее небо. Темная каемка на крыльях, хвосте и голове вырисовывала в небе коричневый силуэт хищника, а само его тело казалось почти прозрачным. Это была его долина. Каждое утро канюк пролетал над фермой с севера на юг, следуя над полосой старых лиственных деревьев, укрывавших ручей, а потом сворачивал к западу, чтобы устроиться на заборе над новым яблоневым садом или на телеграфном столбе возле амбара для сидра. Но в то утро его отвлекло какое-то шевеление в небольшом поле за домом. Наверное, землеройки, чьи норки простирались под укрытием травы тайной сетью шоссе для грызунов.

Прошло всего несколько недель с тех пор, как мы в последний раз закрыли дверь квартиры позади церкви, простились с безопасностью и гарантиями и окончательно переехали на ферму. Безрассудный, резкий скачок надежды – и вот мы оказались на заброшенной ферме, нуждавшейся в нашем безраздельном внимании. Мы еще не знали, что через несколько коротких недель «Соленая тропа» выйдет в бумажной обложке, мне придется участвовать во множестве встреч с читателями и давать кучу интервью, и времени у меня будет катастрофически мало. Я хотела, чтобы Мот тоже посмотрел на канюка, почти неподвижно висевшего в воздухе, но муж меня не слышал. Он скрылся в заросшем яблоневом саду, где изъеденные болезнями ветви свисали, кривые и шишковатые, до самой земли, прорастая высокой травой и сплетаясь с кустами ежевики в колючие клубки до пяти метров в высоту. Мот спал по двенадцать часов и подолгу приходил в себя каждое утро, так что его дни были короткими, но каждую минуту бодрствования он пилил, складывал, косил и обрезал. Прошло немало времени, и там, где он проходил, начали проступать деревья; а он регулярно прокалывал в своем ремне новые дырки, чтобы джинсы не спадали. Деревья, освобожденные от старых, мертвых, сломанных или больных ветвей, поднимались чуть выше, как будто распрямляли спины после многих лет жизни в сгорбленном состоянии. А Мот все косил и косил. Ритмично водя машинкой из стороны в сторону, он прогрызал туннели в зарослях, впуская свет туда, где его не было годами.

Со светом пришли и животные. На деревьях поселились певчие птички. В короткой траве появились цепочки кротовьих холмиков, они вели вдоль зеленых дорожек из зарослей деревьев, скапливались у живой изгороди, вновь появлялись с другой ее стороны и уходили вверх по холму. Коммерческое сельское хозяйство причисляет кротов к худшим вредителям урожаев: они роют землю со скоростью до двадцати метров в день, выбрасывая по пути холмики почвы и портя луга. Поколения фермеров выкапывали их, травили ядами и газом, делали все, чтобы добиться идеально ровных лугов. Но кроты едят личинки, жуков, слизняков и прочих всевозможных подземных жителей, которые тоже уничтожают урожаи, начиная с корней. Если этих существ не съедают кроты, их тоже нужно травить ядами, которые, в свою очередь, убивают птиц, отведавших отравленных вредителей. Морить насекомых и червей, уничтожив сначала их природных врагов, то есть кротов, – это, конечно, самый логичный ход действий. Канюк стрелой упал с неба, на мгновение задержался в траве и сразу же взмыл вверх, сжимая в когтях черного крота. Выдернутый из земли сразу после того, как его нос высунулся на поверхность, зверек продолжал беспомощно шевелить лапками в воздухе. Пищевая цепь в действии.

Уолтер Мюррей проникся бы этим моментом в обоих своих воплощениях: и как молодой человек, и как пожилой писатель. По мере того как шли месяцы и запасы трав Уолтера пополнялись, он обнаружил, что учится быть неподвижным и бесшумным, принимать природу так, что их «связь стала теснее прикосновения, превратилась в почти единение». Мюррей описывает эту молодую версию себя как свой «природный дух», нечто невинное и наивное, что в более старшем возрасте уступило место глубокому религиозному чувству. Как будто такое абсолютное принятие природы не заслуживало места во взрослой жизни, как будто его нужно было убрать в ящик с детскими игрушками. Я видела, как мои собственные дети бегают по полям лютиков, стоят по колено в грязной воде, пытаясь ловить молоденьких угрей, или просто сидят на деревьях, ничего не делая. Их дикое, естественное единение с миром природы было частью их жизни – не детской привычкой, от которой с возрастом предстоит отказаться, а основой тех взрослых людей, которыми они со временем стали. Мюррей был автором книг о природе, предшественником таких писателей, как Дикин и Макфарлейн, но ни в одном из других его произведений нет той неуловимой связи с природой, о которой он пишет в «Копсфорде». Я наконец нашла, что одушевляло эту книгу, что придавало ей свет и глубину, что искал Мюррей в описаниях трав – то, на что не было и намека в остальных его книгах.

Мюррей писал об Уолтере много лет спустя после того, как уехал из Копсфорда, вскоре после смерти своего единственного сына Дика, погибшего в возрасте пятнадцати лет. Он не упоминает сына в книге. Он вообще почти не говорит ни о своих эмоциях, не считая тех, что вызваны природой, ни о смерти, не считая упоминания о вымирающем виде бабочек. Но невозможно поверить, что, пока он писал «Копсфорд», сын не присутствовал неотступно в его мыслях, не направлял его перо, заполнявшее страницу за страницей. Он как будто использовал книгу, чтобы подарить Дику молодость, которую ему не суждено было прожить, чтобы воссоздать потерянную им жизнь. Слова не просто описывают дух собственной молодости Мюррея, в них скрывается еще и его сын. Дик продолжает жить в тех годах, что Уолтер провел в Копсфорде. Он навсегда останется на страницах книги среди трав, цветов и живых изгородей послевоенного Суссекса.

Глядя, как Мот возвращается к дому, я поняла, чем меня так привлекал «Копсфорд». Я не просто разделяла с автором чувство единения с природой: я его понимала. Возможно, сам того не осознавая, он поместил Дика туда, где всегда сможет его найти, куда всегда сможет вернуться.

– Дьявол меня разрази, я устал, как собака, и у меня кончился бензин. – Мот опустил триммер на землю. Ему было жарко, пот лил из-под пластиковых очков и защитных наушников. Несмотря на холодный ветер, он расстегнул ремень, на котором висел триммер, и одним ловким движением стянул с себя свитер. – А чайник горячий?

В стопке книжек, лежавших на столе в ожидании моей подписи, Мот всегда будет поднимать свой рюкзак и подставлять лицо ветру, его образ никогда не померкнет и не исчезнет, он всегда будет увлекать меня за собой на следующую страницу, к следующему приключению.

– Мы только переедем через поле, чтобы проверить гнезда скоп, вы не возражаете? – Посреди двора сидел на квадроцикле мужчина в футболке с логотипом Национального фонда. Второй стоял у двери, выбравшись из джипа, нагруженного тонкими деревцами и проволокой.

– Гнезда скоп? Какие гнезда скоп?

– Ну, это пока еще не гнезда. Это платформы.

– Что за платформы? Я их не видела.

Мужчина у двери показал рукой на два столба, едва видневшихся в дальнем поле. Два странных приспособления, которые я считала заброшенными телеграфными столбами, поставленными здесь по ошибке.

– Я думала, скопы каждый год возвращаются в одно и то же гнездо, а не строят новое?

– Это так. Мы надеемся, что молодые скопы в поисках места для строительства первого гнезда увидят наши платформы, примут их за старые гнезда и поселятся в них. Сегодня мы хотим туда подняться и заменить сломанные ветви новыми.

– А там кто-то уже поселился?

– Нет, пока мы надеемся привлечь кого-то из тех птиц, которые будут пролетать здесь по пути из Африки. Неподалеку живут цапли, а значит, в реке полно пищи для птиц-рыболовов.

– Я думала, цапли кормятся только на мелководьях. – Но квадроцикл уже завелся, чтобы уезжать.

///////

Мы шли по скругленному хребту на вершине холма, по самым высоким полям фермы. Отсюда ферма спускалась в обе стороны: в одну – к реке, на которой сейчас был отлив, так что глубокие бурые отмели поблескивали в неярком свете, а в другую сторону – в долину, где над голыми ветвями яблонь одиноко стоял дом. С высшей точки холма, от будущих гнезд скоп, мы спустились по резкому откосу к сломанным воротам и полю, заросшему крапивой и чертополохом по пояс высотой. Оно располагалось на таком крутом склоне, что по нему было почти невозможно идти, так что мы увернулись от чертополоха и перелезли через ограду в густой темный лес, спускавшийся к реке. Хватаясь за ненадежные молодые деревца, постоянно останавливаясь, чтобы передохнуть и решить, способны ли двигаться дальше, мы пробирались вниз, пока не вышли из леса. Там мы наконец повернули, чтобы пойти дальше по ровной местности, вдоль границы между полем и илистой отмелью на краю ручья.

Ручей окаймляли узловатые дубы и платаны, но среди них возвышалась группа старых сгорбленных деревьев, которые, наверное, простояли на этом месте сотни лет и ушли корнями глубоко в ил. Знакомое место: мы точно где-то уже видели изображение этого бурого илистого берега. Со всех сторон закрытый нависшими над ним ивами, ручей петлял точь-в-точь как на обложке Сэмовой книги. Ни Крота, ни Дядюшки Рэта[11] нигде не было видно, но высоко на деревьях уверенно устроились огромные гнезда, неподвижные под порывами сильного ветра с реки. Кое-где на берегу виднелись одинокие цапли, которые стояли и молча созерцали ил. Их шеи были вытянуты, птицы готовы были схватить все, что шевельнется. До визита людей из Национального фонда мы и не знали, что ферма граничит с одним из самых больших гнездовий цапель в Корнуолле. И действительно, на деревьях было множество гнезд – не так много, как думают экологи, но больше, чем мне когда-либо попадалось в одном месте. Однако цапель здесь было всего три. После сезона размножения эти птицы разбредаются в разные стороны, чтобы жить поодиночке, но в феврале возвращаются в гнезда и на три месяца селятся вместе. Стояла середина февраля, так что они были на своем месте: самое время самцам подновлять гнезда и приманивать к ним самок. Мы внимательно осмотрели окрестности в бинокль, но больше птиц не нашли. Возможно, они отправились вниз по реке вслед за отливом? Не исключено, что не все гнезда были обитаемы – а может быть, какие-то птицы из тех, что прилетают сюда весной из Франции и Ирландии, задержались в пути из-за непогоды? Или же цапель просто было куда меньше, чем гнезд, и сооружения из веточек оказались более живучими, чем населявший их вид.

– Еще рано, давай вернемся через несколько недель. Тогда будет точно видно, гнездятся они тут или нет.

– Не уверен, что мы вернемся. Нам еще предстоит как-то подняться на этот холм на обратном пути.

– Может, в следующий раз приплывем на лодке?

На протяжении всей своей истории человечество видело в птицах предзнаменования, носителей примет и посланий. В «Илиаде» Афина посылает цаплю, чтобы предупредить Одиссея, когда он предпринимает рискованную ночную вылазку в стан врага. Предположительно, крик цапли подбадривал и утешал воинов во время ночного рейда. Если сегодняшнее пустое гнездовье и было знаком, то уж явно неутешительным.

///////

В тусклом свете позднего февральского утра предзнаменование восседало на телеграфном столбе прямо перед домом. Плотный туман с реки окутывал яблони, но по мере того, как небо светлело, туман рассеивался, открывая взгляду новую дорожку кротовьих холмиков, тянувшуюся из сада. Значит, это не один крот, а целое семейство прокладывает под травой трассы. Над холмиками земли, на телеграфном столбе возле дома, сидела крупная птица и спокойно осматривалась вокруг. Высокая, с белой грудью и темно-коричневой спинкой. Что, если это скопа? Я хотела поискать картинки в Интернете, разбудить Мота, чтобы он тоже посмотрел на птицу, и направить ее в сторону будущих гнезд, но не осмеливалась отойти от окна, боясь, что малейшее движение ее спугнет. Она небрежно поправила несколько перышек своим загнутым черным клювом, расправила гигантские крылья, медленно поднялась со столба и полетела прочь, выгибая крылья типичным для скопы движением.

– Вот это да, Мот, как жаль, что ты ее пропустил! Вставай быстрей, пока ее еще видно.

Мот сел, поднялся с кровати и в секунду оказался со мной рядом, а скопа покружила над амбарами и улетела за холм, прочь от берега.

– Ничего себе! Это, что же, была скопа?

Я посмотрела на пустую кровать, потом на Мота, стоявшего со мной рядом в мешковатой футболке и шортах, которые теперь были ему на два размера велики. Он встал самостоятельно, ранним утром и без моей помощи.

– Нет, мне кажется, это был знак.

22. Барсуки

Ранним вечером по пустому полю на склоне холма бродила крупная лиса, ее лощеная шубка глубокого каштанового цвета поблескивала на солнце, когда она пробиралась среди густой зеленой травы. Следуя невидимой мне тропе, хищница шныряла туда-сюда, то опуская морду к земле, то вновь поднимая ее, чтобы принюхаться к воздуху.

Лисы в основном питаются мелкими грызунами и кроликами. Но лисы – оппортунистические хищники, и если их природные источники пищи иссякают, они питаются тем, что удается найти. Всем известно, что иногда они убивают ягнят – те рождаются весной, как раз тогда, когда у рыжих хищников полны норы голодных детенышей. В нашем поле в Уэльсе я как-то видела, как две лисы раздирают на части ягненка. Чудовищное зрелище. Мне случалось гнаться за лисой, которая удирала от меня через живую изгородь с последней курицей в зубах, после того как всю ночь опустошала курятник. Но я также сопровождала папу в полях, когда он отстреливал кроликов, которые неконтролируемо размножались и уничтожали посевы после истребления лис в нашем районе. Я видела, как упорно он травил и крыс, и мышей. И водяных землероек.

Но еще сильнее, чем лисам и кроликам, достается барсукам. Туберкулез крупного рогатого скота – извечный бич фермеров в Великобритании. Коров и быков регулярно проверяют на эту инфекцию, и любое животное, чей анализ окажется положительным, забивают, а фермеру остается лишь терпеть финансовые и эмоциональные последствия потери стада. Помимо людей и коров, туберкулезом заражаются и барсуки: болезнь одинаково смертельна для этих трех видов. Большинство людей были привиты от туберкулеза в детстве, но в попытке справиться с распространением болезни среди скота мы не используем прививки, а отстреливаем барсуков. Считается, что барсуки передают туберкулез коровам, так что правительство разрешает отстрел барсуков на территории Великобритании размером чуть больше Израиля, и это приводит к вымиранию животного, которое населяет наш остров еще с ледникового периода. Когда я была маленькой, папино стадо племенных коров и быков считалось «освидетельствованным». В 1960–1970-е годы это означало, что стадо проверили на туберкулез и ничего не нашли, так что ему позволено было свободно пастись в полях, окруженных лесами. Теми самыми лесами, где тихо, безо всякого туберкулеза, жили своей жизнью барсуки. Разработана вакцина от туберкулеза для скота, но мы ею не пользуемся, поскольку не существует анализа, отличающего привитую корову от коровы, инфицированной туберкулезом. Мы советуем матерям прививать детей от всевозможных заболеваний, однако корову, с самого рождения находящуюся под наблюдением и контролем фермера, нельзя привить существующей вакциной, которая была бы зарегистрирована и видна в документах животного точно так же, как любая запись врача видна в медицинской карточке человека. Поэтому отстрел барсуков продолжается, хотя число коров с туберкулезом от этого не уменьшается. Вероятно, потому что они заражаются им вовсе не от барсуков, а друг от друга, как обычной простудой.

Мы почти не видим барсуков – разве что сбитых, на обочинах шоссе, или в британских передачах про местную фауну, где они игриво бегают по своим норам. Они прячутся от нас в лесах и живых изгородях. Там, в мире густого подлеска, они в безопасности и питаются личинками насекомых, мышами и спелыми фруктами, а в поля отваживаются выйти только под покровом ночи, уязвимые для любой инфекции, которая дожидается их в траве.

В какой момент нашей жизни цинизм пересиливает инстинкты? Когда мы перестаем чувствовать мягкие прикосновения дождя к лицу и начинаем волноваться о том, что промокнем? Когда перестаем восхищаться тем, как барсук пробирается по траве в сумерках, перестаем прислушиваться к звукам, которые приносит ветер, к эху своего голоса в этих звуках? Или когда слышим юного активиста по радио и сомневаемся в том, что он говорит? Когда мы переключаемся, перестаем быть частью мира природы и становимся наблюдателями, уверенными, что мы вправе им управлять?

Когда Мюррей писал «Копсфорд», он вспоминал Уолтера, наивного молодого человека, гулявшего по полям и собиравшего травы, и рисовал картину открытия жизни и природы в местности, которой сегодня не существует. Почти не осталось уголков, где можно гулять по лугам и охапками собирать наперстянку и золототысячник. Почти не осталось людей, которые слышали о золототысячнике, и еще меньше тех, кто своими глазами видел его в траве и на вересковых пустошах, где его когда-то было великое множество. Даже когда сам Мюррей писал свои строки после Второй мировой войны – спустя десятилетия после того, как он прятался в кустах и смотрел, как его возлюбленная собирает ежевику, – он видел, что сельская местность незаметно меняется, растения и животные исчезают. Просто тают на глазах по мере того, как люди теряют связь с природой и становятся лишь ее сторонними наблюдателями.

///////

Ранней весной мы шли по пустым полям фермы, и все они сияли ковром свежей зелени. Последних овец бывшего арендатора вывезли отсюда в начале зимы, и за прошедшие месяцы земля сумела немного восстановиться. Но ни в траве, которая осторожно начала прорастать в полях, ни под живыми изгородями в сиреневой дымке весенних набухших бутонов не было видно барсучьих ходов. В ветвях чирикали воробьи, а над головой с криком кружил над своей территорией канюк, но если в этой местности и водились барсуки, то ферму они обходили стороной. Мы задержались, чтобы полюбоваться видом вниз по реке, на колокольню и лес вдали. Вода стояла высоко, в ней отражались солнечные лучи.

– Помнишь, сколько оборудования и животных нам раньше требовалось, чтобы возделывать ферму такого размера? – Мот лежал на спине в сырой траве, глядя, как кучкуются и снова разделяются облака, но мысли его явно были где-то далеко.

– Вообще-то нет, мне кажется, я вытеснила эти воспоминания. Пока мы гуляли, я старалась не думать о доме, потому что это слишком больно, а теперь пытаюсь вспомнить, но ничего не выходит.

– А я вот прекрасно помню. – Я повернулась к нему. Пока он, сосредоточенно закрыв глаза, подробно перечислял количество сельскохозяйственных животных и виды оборудования, которые я при всем желании не смогла бы назвать, я внимательно всматривалась в его лицо. – Трава растет, игнорировать ее нельзя, а мы не в том положении, чтобы покупать животных.

– А ты помнишь тот день на пляже, когда тебе стукнуло сорок лет и весь день шел дождь? – Как это возможно, чтобы он с такой точностью помнил количество животных на ферме?

– Конечно, и мы играли в крикет в гидрокостюмах, потому что было жутко мокро, но дети не хотели возвращаться домой. А при чем тут это?

– Ни при чем, но ты это помнишь. – Я снова легла в траву. Он помнит.

– Думаю, придется поговорить с Сэмом, пусть найдет кого-то, кто готов использовать траву. Мы можем заняться воскрешением садов, производством сидра и возвращением на ферму биоразнообразия, но я не представляю, как мы физически сможем возделывать всю эту территорию сами. – Мот встал, оглядел поля, а потом лес. Он рассуждал ясно, логично, уверенно. – И я хочу иметь достаточно свободы для занятий чем-то еще. Если мы купим животных, чтобы выпасать на полях, то будем привязаны к этому месту триста шестьдесят пять дней в году. А мне нужно ездить с тобой на твои книжные встречи – и не только.

– А что еще?

– Я подумывал снова отправиться в поход.

Я шла за ним следом вниз по холму, обратно к дому. Его походка все еще была немного кособокой, но ноги уверенно ступали по земле. Солнце засияло сквозь тучи, трава стала чуть зеленее, а возле живой изгороди, которая несколько месяцев отдыхала от людей и стрижки, пробилась горстка подснежников.

///////

Одним блеклым пасмурным утром, когда воздух стоял совершенно неподвижно и даже весеннее солнце, казалось, не хотело подниматься над холмом, я гуляла по новеньким дорожкам в саду, где на ветвях набухал первый яблоневый цвет, и заметила движение в высокой траве. Явно беременная косуля медленно протрусила вниз к воде и исчезла в темноте под старыми деревьями, обступившими ручей. Я дошла до искомого дерева – упавшего, с ровными, словно просверленными дырками. Недавно мне случайно попалась в журнале статья про личинку ночной бабочки, которая проедает отверстия в стволах, и на фотографиях были изображены точно такие же дырочки. В новой поросли на дереве, там, где покрытые почками ветви тянулись в небо от упавшего ствола, из беспорядочно проделанных отверстий сочился липкий сок, и несколько насекомых роились вокруг этого весеннего источника пищи. Ранняя бабочка-адмирал сложила крылышки, не в силах оторваться от бесплатного угощения. А на нижней, мертвой стороне дерева сок застыл вокруг отверстий жесткой смолой.

Древоточец пахучий – огромная, одна из самых крупных ночных бабочек в стране, и очень редкая. Водится она в основном на юге Великобритании, хотя так далеко к западу встречается редко. Взрослые насекомые откладывают яйца в некоторые породы деревьев, типичные для болотистой местности: ясень, березу, ольху, но также и в яблони. Личинки могут жить в дереве до пяти лет. Пять лет они грызут и переваривают древесную целлюлозу, прежде чем в конце лета на свет выползет ярко-красная гусеница почти десяти сантиметров в длину. Она быстро исчезнет в траве, чтобы окуклиться на зиму и выйти из кокона уже взрослой бабочкой, так хорошо замаскированной, что на коре дерева ее почти невозможно заметить. Пять лет она скрывается от света, копит силы и готовится к жизни. И невозможно точно сказать, что за насекомые скрываются в дереве, пока они не появятся оттуда, – может быть, завтра, а может быть, и через пять лет, – моргая от яркого света, готовые сбросить прежнюю форму и принять новую. Пять лет – достаточно долгий срок, чтобы даже самое скрытное насекомое преобразилось и наконец расправило крылья.

Звук въезжающей во двор машины наполнил меня знакомым напряжением и почти непреодолимым желанием продолжать прятаться в саду, надеясь, что Мот не спит и сам выйдет посмотреть, кто приехал. Я по-прежнему с трудом боролась с недоверием к чужим людям. На ферму мало кто наведывался – изредка гости из Полруана, но чаще просто случайные люди, которых навигатор завел не туда. Я сделала глубокий вдох, выдох и направилась к дому. Сколько еще мне придется прятаться здесь от мира, прежде чем наконец пройдет достаточно времени и я смогу расправить крылья и преобразиться?

23. Жабы

Луна, белая и тускнеющая, почти полная, еще висела в небе, которое начало расчищаться от облаков. С засохшего дуба за домом ухнула сова – в последний раз перед тем, как отправиться спать на весь день. В саду уже опали остатки яблоневого цвета и на месте цветов появились завязи крохотных плодов, наполняя воздух легким ароматом лета. Я сидела на упавшей яблоне и следила за отверстиями в дереве. Никаких признаков жизни. Тогда я разложила на стволе письмо. Их приходило множество. Кто только мне не писал.

Первые письма мне принесли через несколько месяцев после выхода «Соленой тропы» в твердой обложке, но когда напечатали тираж в мягкой обложке, они начали приходить каждую неделю. Письма от людей, чьи жизни повернули не туда и разрушились, от людей, которые потеряли дом, семью, бизнес. Письма от больных и умирающих, от тех, кто боролся с болезнью и боялся не за себя, а за то, как без них справятся их родные. Письма от тех, кто пытался жить без своих любимых. И во всех этих посланиях звучала бесконечная забота о Моте, беспокойство о нем и неизменная надежда на лучшее. В каждом письме, которое я открывала, были слова сострадания и сочувствия, предложения помощи и жилья. Я вдыхала их все без разбора, каждый конверт укреплял мою вновь обретенную веру в людей. Но это письмо отличалось от всех остальных.

Приглашения выступить где-нибудь приходили со всех сторон. Новые сцены, все новые люди. Каждый раз, как мне в лицо ударял свет и я слышала первый вопрос, меня охватывал страх. Но когда я после выступления общалась с людьми, которые выстраивались в очереди, чтобы подписать у меня книгу, страх исчезал. Оставались только истории – о прожитых жизнях, потерянных любимых, походах, изменивших судьбу. Но в этих очередях происходило и кое-что еще. Не с теми, кто терпеливо ждал с книжкой в руках, а со мной. Пока я раз за разом ставила свою подпись среди птиц, летящих по форзацу, рассказанные мне истории соединялись с моей собственной в одно целое, полное надежд, страха, травм и боли. Это были чувства такие же таинственные, как само человечество, такие же древние, как скалы, по которым мы прошли с Мотом, часть сложной ткани бытия. Но эти же чувства объединили нас в коллективную силу, которая мягко отодвинула диван от стены и помогла маленькой девочке выйти на свет.

Между деревьями шел Мот с кружкой чая в руках. Он пробирался среди участков высокой и скошенной травы, мимо упавших ветвей и пышно цветущей крапивы, покрытой бабочками, возникшими из ниоткуда – в утреннем свете они тысячами вылуплялись из коконов и гроздьями висели над колосками осеменившейся травы. Воловий глаз – наверное, самая распространенная бабочка в Великобритании, маленькая, бледно-коричневая, с оранжевым пятнышком на каждом крылышке, окаймленном белой полоской. Воздух буквально покоричневел от них – наглядная иллюстрация того, как резко разрастается популяция этих питающихся злаками бабочек, если трава успевает простоять достаточно долго, чтобы завязались семена.

– Что ты тут делала? Я хотел приготовить на завтрак тосты, но решил сначала тебя найти.

– Ждала.

– Чего?

– Мотылька.

– Ты ждала мотылька? О чем ты вообще?

– Это такой мотылек, у которого личинка развивается пять лет, и, по-моему, в этом дереве как раз живут его личинки.

– То есть ты планируешь сидеть тут пять лет?

– Если придется.

– Давай лучше просто пойдем позавтракаем, пока чайник не остыл.

Намазав тосты маслом, я разложила последнее письмо на столе перед собой и прочла его Моту, прерываясь на то, чтобы укусить бутерброд. «…Я знал, что на этой неделе меня арестуют, так что я заранее искал книгу, чтобы читать ее в камере, и ваша показалась мне именно той, что нужна…»

– Я точно не уверена, но кажется, он пишет о том, как взял с собой дикую природу в замкнутое пространство. Знаешь, когда я думаю об этом сегодня, мне кажется, что я писала вовсе не про природу.

– Я так не считаю. В твоей книге много уровней, она идеальна для книжных клубов, больничных посещений и побегов из тюрьмы. Если ты писала не о природе, то о чем же?

– О тебе. Всегда только о тебе. Работая над этой книгой, я считала, что делаю это для тебя, чтобы ты не забывал нашу тропу. Но теперь, думаю, дело еще и в том, что я пыталась навсегда поселить тебя на тропе для себя самой. Как Мюррей поселил в своей книге Дика. Чтобы я смогла сохранить это время и сохранить в нем тебя вместе со мной. Навсегда, даже после того как…

Он взял меня за руку, державшую тост.

– Ты дурочка. Ты слишком много раз перечитывала «Копсфорд». Наверное, нам снова надо пойти в поход, хотя в этот раз, пожалуй, не так далеко… Что это за шум?

– Мыши, наверное.

– Нет, не мыши, что-то другое. Похоже на кваканье.

– Где, в доме?

– Не знаю, сейчас ничего не слышно.

– Куда ты хочешь пойти в поход? Ты уже придумал?

– Я еще не думал о подробностях, но, пожалуй, нам стоит взять с собой еще кого-то, ну, знаешь, на всякий случай.

– На случай чего? И кого? Не представляю, кто бы захотел с нами пойти.

– Может быть, Дейв и Джули? Было бы здорово снова оказаться на тропе с ними вместе.

– Вот оно! – Теперь я тоже слышала, и это точно кваканье.

///////

Красновато-коричневый оттенок ее шкурки сливался с высокой травой, так что она была почти невидима, и выдавал ее только белый зад. Косуля вышла из кустов на одну из недавно выстриженных в саду дорожек и начала щипать короткую травку. Зеленые дорожки среди зарослей крапивы и луговика: идеальный дом для косули. Легко пастись, легко ходить и легко спрятаться, если понадобится. А ей сейчас как никогда важна была безопасность. Позади нее на неверных ножках, которые, казалось, качались и подпрыгивали сами собой, безо всякой причины, шел олененок. Крошечный, рыженький и хрупкий, но полный жизни и летней силы. Я смотрела, как они медленно бредут к ручью, окутанные гулом насекомых, которых нес по воздуху теплый, наполненный нектаром бриз. Этот шум как шепот несся над землей, очистившейся от загрязнений, поднимался над полными пыльцы рядами недавно посаженных цветов. Дыхание земли.

В сарае оставалась последняя куча пластикового мусора: ведра, пакеты от корма для скота, выуженные из ручья, где пили косули, – и все это вперемешку со ржавеющей проволокой и прочей дрянью. Всего одна поездка на свалку – и земля полностью освободится, ее загрязненная поверхность очистится. Теперь оставалось только надеяться на то, что местность восстановится и жизнь сама найдет способ сюда вернуться.

– Когда приедет Сэм? – Мот вывернул в кучу полную тачку старого целлофана – последние остатки мусора, который мы вырыли из земли. Поверх него мы побросали старые покрышки. В дни до появления больших брикетов силоса и упаковочных машин фермеры регулярно использовали силосные бурты: огромные стога скошенного сена, которые для защиты от дождя закрывали пластиковой пленкой, а сверху укладывали старые покрышки, чтобы пленку не унес ветер. Эти покрышки взялись не из силосной ямы, они валялись по всей ферме, оказывались в каждом углу, но теперь последние из них стояли в сарае, дожидаясь очереди отправиться на свалку.

– Поверить не могу, что это последний мусор. Кажется, в два часа.

– Лучше не верь, этот хлам каждый день как будто заново вырастает из земли.

– Но это ведь не только здесь так, верно? Сложно винить в этом последних арендаторов, на большинстве ферм все то же самое. Когда я был маленьким, у нас на ферме никогда не было гор мусора. Кажется, мы все сжигали, а за металлом приезжал утильщик.

– Но это было до начала эпохи пластика.

– Полегче! Не такой уж я старый.

У калитки взревел винтажный мотоцикл «Триумф». Не отпуская руль и не снимая шлем, лишь приподняв защитный экран, водитель медленно оглядывался вокруг. Мотоцикл продолжал реветь.

– Я не рискую его глушить, не уверен, что смогу его потом завести. – Сэм снова поддал газа. – Вот это да, просто слов нет, я в шоке! – Да слезет он наконец с мотоцикла или нет? – Я только что из гаража, мотоцикл долго там простоял, и аккумулятор сел. Мне нельзя останавливаться, я вернусь попозже. – Это у него слезы текут по щекам или просто он вспотел под шлемом? День выдался очень теплый. Разве он не доволен тем, что мы тут сделали? Может быть, ему показалось, что мы недостаточно постарались? «Триумф» взревел и исчез за холмом.

Когда арендуешь жилье, твое положение по определению уязвимо. Позволить себе полюбить съемный дом – рискованное дело. Это односторонние отношения. Игра в покер, в которой все козыри у другого человека, а у тебя нет ничего, кроме страха и вероятности проигрыша.

– Вот это сейчас было странно.

– Очень странно.

Нам ничего не нужно было обсуждать. Недели и месяцы, которые мы провели, убираясь, ремонтируя, сжигая мусор и кося траву, были огромным вложением времени и сил. Но теперь наконец земля поднималась с колен и распрямляла спину. После многих лет, проведенных под тяжелым бременем, она прокашливалась и вновь обретала свой голос. Стайка щеглов опустилась на полянку, где семена успели осыпаться, прежде чем мы скосили траву. Одиннадцать ослепительных птичек, вспыхивая желтым и красным, клевали семена, громко переговариваясь друг с другом. Мы оставили траву в полях не скошенной дольше, чем принято в традиционном сельском хозяйстве, чтобы обеспечить пропитанием птиц и насекомых, а также косуль, которые время от времени поднимали свои изящные головки над зеленой равниной, прежде чем продолжить пастись. Даже жаворонкам, которые гнездятся на земле, хватит времени вырастить и поставить на крыло птенцов, прежде чем на поле появятся вращающиеся лезвия травокосилки.

– Что-то я чувствую себя несколько уязвимо. – Я присела на невысокую ограду перед домом, чувствуя себя не только уязвимо, но внезапно еще и глупо.

– Мы арендаторы. И всегда были уязвимы.

– Я знаю, но это ведь всего лишь дом. Если Сэм захочет, чтоб мы съехали, я уверена, что мы справимся. За последние годы мы получили большой опыт по выживанию; что-нибудь придумаем. Дело не в этом, дело в земле. Она только-только снова задышала – я почти слышу, как она возвращается к жизни. Мне страшно, что он передумает, скажет, что это слишком затратно финансово, и просто продаст ее.

– Это не наша земля, Рэй, помни об этом. Не позволяй себе привязываться к ней.

– Я знаю, знаю.

Косуля с детенышем выскочили из высокой травы в канаву, которая вела в поле пониже, и скрылись в кустах.

К дому подъехал классический туристический фургончик бледно-голубого цвета. За рулем сидел Сэм, но кроме него в машине сидели три пассажира. Он вышел и снова огляделся, на этот раз шлема на нем не было, и мы видели выражение его лица.

– Остается только повторить: вот это да!

– Сэм, все нормально? Какие-то проблемы? Думаете, мы могли успеть сделать больше? – Сдержаться, быть более тактичной или осторожной мне не удалось, мешал страх. Если мечте о настоящей экологичной ферме пришел конец, мне нужно было узнать об этом поскорее, прежде чем я еще сильнее подпаду под очарование земли.

– Вы шутите? Я в шоке. Я надеялся, но даже представить себе не мог, что эта ферма может так быстро восстановиться. И вы столько сил в нее вложили. Спасибо вам, спасибо.

У него за спиной щеглы поднялись в воздух щебечущим облачком и расселись на телефонных проводах. Из фургона вышла его жена, невысокая, крепко сбитая, и обняла меня, оставив впечатление небрежной, уверенной в себе стойкости.

– Здравствуйте, я Рейчел. Это наши дети, Джек и Лотти. Очень приятно познакомиться, хотя еще несколько месяцев тому назад я бы так не сказала.

– Нет? Почему же?

– Я хотела, чтобы Сэм продал ферму. Была совершенно уверена, что пора отказаться от нее, избавиться от всех связанных с ней проблем и просто забыть о ней. Поэтому, когда он предложил поселить здесь вас, я была в бешенстве. Его столько раз подводили, я не могла больше видеть, как он разочаровывается, – боялась, он просто больше не выдержит. С тех пор, как мне поставили диагноз, я стараюсь жить здесь и сейчас, а ферма… Ферма уже давно превратилась в финансовую и эмоциональную черную дыру. Я хотела жить в моменте, радоваться детям, а не цепляться за этот кусок земли. Для него это мечта, а для меня – самый жуткий кошмар. Я даже вашу книгу отказывалась читать. Но теперь прочла и наконец-то, кажется, все поняла. Вас с Сэмом связывает страсть к земле и бессонные ночи, проведенные в тревоге о любимом человеке. Неудивительно, что он принял «Соленую тропу» так близко к сердцу. Похоже, я наконец-то понимаю его. Поэтому согласилась не продавать ферму.

Я наблюдала за тем, как Рейчел осматривает территорию – женщина, во власти которой было как задушить мечту, так и раздуть ее пламя. Я могла бы усомниться в окончательности ее решения, но, когда она взяла Сэма под руку, мне показалось, я поняла, почему она открыла печную заслонку и дала воздуху доступ к огню.

– Ну хорошо, хорошо, давайте тогда выпьем чаю? – Будь практичной, пока они не заметили, что у тебя коленки подгибаются от радости.

– Раньше, когда я приехал на «Триумфе», я не смог остановиться…

Дети отправились в сад. Младший, мальчик по имени Джек, бросал мяч собаке; Лотти, девочка-подросток, брела за ним, ведя худенькими руками по пушистым сиреневым метелкам шерстистого бухарника.

– Я знаю, вы нам сказали. Нашли, где зарядить аккумулятор? – Мот поставил чайник на стол, спокойный, собранный, как будто это самый обычный день, ничего особенного. Может быть, только мне страшно? Неужели я никогда не избавлюсь от страха перед неизбежной незащищенностью, неужели больше никогда по-настоящему ни во что не поверю?

– Да, но на самом деле проблема была не в этом. Я просто не смог снять шлем, почувствовал себя настоящим идиотом, когда расплакался у ворот.

– Что вы имеете в виду? Вы расстроились? Надеялись увидеть что-то совсем другое?

– Нет, все выглядит идеально, гораздо лучше, чем я смел надеяться. Как и сказала Рейчел, пока я не прочел вашу книгу, мы собирались продавать ферму. Позвать вас обоих сюда жить было все равно что совершить прыжок в неизвестность. Но сегодня… сегодня я счастлив, что решился на это. Я и представить не мог, что перемена будет столь быстрой, думал, пройдут годы, прежде чем эта земля вновь оживет.

Солнечный луч проник в окно, отразился в зеркале на стене напротив и подсветил стопку писем, сложенных перед ним. Писем о человеческих историях, писем, ожидающих ответа. Каждая история была особенной, и при этом сила и уязвимость, заключенные в них, оказались едиными.

///////

– Вам чай с молоком или без, Сэм?

///////

Над ручьем взошла почти полная луна. Высунувшись из окна спальни, я смотрела, как бледный свет окутывает склон холма серебристо-голубой дымкой. Полная тишина; ни единый звук не нарушал безмолвия. И вдруг снова раздалось кваканье.

– Смотри, это не лягушки. – В лунном свете было видно, как большая, толстая бурая жаба пробирается между горшками с растениями, стоявшими перед домом.

– Жабы! Кто бы мог подумать.

С ручья пополз легкий туман, его как магнитом тянуло вверх между стоявшими в долине деревьями.

– Как здорово было бы в такую ночь оказаться в палатке. Что ты там говорил насчет еще одного похода? Пойдем? У нас есть перерыв между книжными встречами в конце лета – всего две недели, но этого может хватить.

Я наблюдала за Мотом. С наступлением хорошей погоды он все больше и больше времени проводил на воздухе, терпеливо и ритмично занимаясь ландшафтом. К земле возвращалась жизнь, а к Моту – легкость движений и воспоминания. Лишившись дара речи, я смотрела, как он меняет крошечную, туго свернутую пружинку в головке триммера – задача, требующая ловкости пальцев и полной концентрации. Может быть, если мы снова отправимся в поход, хотя бы и на пару недель, это придаст ему сил переждать зиму, когда темнота и холод заставят вернуться в дом.

– Да, пойдем. Знаешь книжку, которую ты всюду бросаешь в доме, «Лучшие маршруты для пеших походов»? В ней есть отличный маршрут. Он в Исландии.

Часть четвертая

К началу в конце

If I breathed the word

would you

say it? Would you

sing it out loud?

Simon Armitage

Если бы я выдохнула слово,

от которого исчезли бы все люди

в мире,

оставив мир

миру, ты бы

произнес его? Ты бы

пропел его вслух?

Саймон Армитидж

Ландманналёйгар

– Привет, это Дейв. Дейв и Джули, помните таких? Как у вас дела?

– Дейв, привет, как же приятно тебя услышать!

– Мы тут подумали, что пришло время снова отправиться в поход. Пожить в палатках и все такое, хотите с нами?

Дейв и Джули ели мороженое на парковке, когда мы познакомились. На юго-западной береговой тропе нам мало встречалось других походников, тоже живших «дикарями» в палатках, и уж совсем немногие из них были нашего возраста. Поэтому мы сразу обратили внимание на огромные рюкзаки Дейва и Джули, лежавшие на земле: было очевидно, что они тоже живут в палатке. Дейв был бесцеремонным и прагматичным выходцем с севера Англии, он работал с утра до ночи, а в свободное время утеплял скворечники, в одиночку ходил в походы по Озерному краю и бесконечно обожал Джули, хотя и делал вид, что это не так. Джули казалась тихой, спокойной и непритязательной, но за этой маской скрывался жесткий, неумолимый борец за права ущемленных. Эти двое были полной противоположностью друг друга. На пути мы встречались с ними несколько раз, наши маршруты пересекались и переплетались, и наконец мы отказались от попыток избежать друг друга и вместе прошли жаркий, спокойный отрезок пути по южному побережью Дорсета.

– Какое странное совпадение! Мы только что говорили о том же самом. А как вам идея отправиться в Исландию?

– В Исландию? Всегда мечтал побывать там!

///////

Мы стояли под навесом у выхода из аэропорта Кефлавик, а дождь плотной завесой стекал с полукруглой пластиковой крыши над крыльцом. Огни в окнах здания и на парковке сливались в импрессионистское полотно, изображавшее ночь. Застегнув дождевики, мы надели рюкзаки – Мот просунул одну руку в лямку, а я подняла рюкзак и помогла ему осторожно пристроить вторую лямку на больное плечо. Под лившим как из ведра дождем мы перешли парковку, вошли в гостиницу и снова опустили рюкзаки на пол в лобби.

Уже много недель Мот знал, что поход ему необходим. Он понемногу начинал понимать потребности своего нового тела, которое не всегда реагировало на его указания, уставало без причины и заставляло его мысли путаться. Он учился обходить свои ограничения, двигаться, когда тело принуждало его ложиться и лежать, кричать, когда оно заставляло его молчать и сдаваться. Он охотно заново смазал свои ботинки и купил ту же модель палатки, с которой мы ходили по юго-западной береговой тропе, зная, что наша старая палатка, с перемотанными изолентой стойками, не выживет под напором субарктических исландских ветров. Но в остальном эта поездка так сильно отличалась от нашего берегового похода, как будто мы нарочно постарались спланировать все иначе. «Соленая тропа» неожиданно хорошо продавалась, так что теперь нам было вполне по карману войти в гостиницу при аэропорте в полночь и заплатить за номер, и не требовалось ставить палатку под проливным дождем где-то на пожухшей травке под низко пролетающими лайнерами. Мы раздвинули шторы и полюбовались тем, как последний ночной самолет приземляется на маленькой посадочной полосе, светя размазанными огнями сквозь залитое оконное стекло.

– Ну что же, вот мы и в Исландии. Верхняя точка обитаемого мира. Над нами только Арктика, а под нами закругляется зеленая планета, сначала становится все более жаркой и пыльной, а потом, ближе к Антарктике, снова остывает. Какая странная мысль. – Я прижала лицо к окну, пытаясь хоть что-то рассмотреть за бегущими по нему струями воды.

– Не такая странная, как то, что мы сели на самолет посреди августовской жары, а сошли с него в начале зимы. Я читал, что тут не бывает осени, зима начинается сразу, как только кончается лето. Откровенно говоря, я думал, что мы успеем застать конец лета.

– Как ты себя чувствовал с рюкзаком на спине?

– Не так плохо, но я же только перешел парковку.

Те же рюкзаки, которые прошли с нами всю береговую тропу, стояли рядышком у стены гостиничного номера в Исландии: Мотов выглядел достаточно полным, а мой так просто едва не лопался по швам. Я так набила его, что в одном месте ткань треснула, и я торопливо поставила на нее ярко-зеленую заплату. Внутри были вещи, которые не требовались нам на береговой тропе: теплая куртка и дождевики, не пропускавшие влагу, фильтр для воды и запас провизии на десять дней. Мы понятия не имели, сможем ли покупать продукты по пути, но точно знали, что если они нам и встретятся, то по заоблачной цене. Остров импортировал большинство продовольственных товаров, так что цена их тут была выше, чем в Великобритании, а в горах тем более. В страну запрещалось ввозить больше трех килограммов пищевых продуктов, поэтому выбор наш был невелик. Мы обдумали возможность купить готовые и расфасованные наборы питания для туристов, но они так дорого стоили, что с тем же успехом можно было закупиться едой в Исландии. Я открыла рюкзак в поисках зубной щетки и отодвинула пакет с едой в сторону, стараясь не думать о нем. Там лежали продукты, которые я надеялась больше никогда не увидеть. Но у меня оставалось еще два дня, так что можно было подумать об этом позже. Мы заварили чай и выпили его с печеньем, которое я купила в аэропорту.

– Когда мы сидели в саду в Корнуолле, этот поход казался мне хорошей идеей, но сейчас я не знаю, способен ли на него. Что, если я заберусь в горы и обнаружится, что дальше идти не могу?

Сады и поля нашей фермы внезапно показались нам очень далекими. После приезда Сэма мы наконец почувствовали, что, может быть, попытаемся расслабиться, хотя бы представить, каково это – просто жить, не боясь постоянно, что нас прогонят. И вот мы сами оторвали себя от фермы, чтобы пройти пешком по сложному маршруту в дикой, негостеприимной земле. Маршруту, который нам, возможно, даже не удастся закончить.

– Мы просто пойдем очень-очень медленно; для того мы и запаслись таким количеством еды. Если нам понадобится остановиться, мы остановимся и подождем, пока снова сможем тронуться в путь. И Дейв с нами, а он настоящий человек-гора. Если что, он просто понесет твой рюкзак. Кроме того, мы знаем, кто написал путеводитель по этому треку. Скорее всего, нам придется укорачивать предложенные им переходы; мы уже знаем, что нам за ним не угнаться.

Мот заложил в путеводителе страницу, с которой начиналось описание маршрута Лёйгавегюр. Аккуратная книжечка с практичной водонепроницаемой обложкой удобно помещалась в карман куртки Мота. «Походы и трекинг в Исландии» авторства Пэдди Диллона. Мы могли бы найти книжку полегче, без ненужных нам маршрутов, или даже просто обойтись картой. Но было что-то успокаивающее в том, чтобы купить путеводитель того же автора, который провел нас по каждой бухте и вересковой пустоши юго-западной береговой тропы. У нас было чувство, что человек, на которого мы можем положиться, без вопросов затянет шнурки потуже и поведет нас за собой. Друг в кармане.

///////

– Ну вот мы и встретились под дождичком в Рейкьявике. Кто бы мог подумать – с береговой тропы прямиком в Исландию! Но мы здесь, черт возьми, просто фантастика! – Дейв, такой же огромный и громкий, как в нашу первую встречу, вынырнул из толпы на главной улице местной столицы. Он заключил Мота в медвежьи объятия, и меня глубоко поразила та перемена, которая произошла с ними с момента их последнего прощания на тропе. Теперь я не только чувствовала, как сильно Мот похудел, но и видела это собственными глазами, когда он оказался рядом с нашим ничуть не изменившимся другом. Внезапно я представила Мота глазами Дейва и Джули. А если он слабел так медленно, что это ускользнуло от моего внимания? Неужели я принуждаю его ко все новым и новым физическим подвигам, на которые он идет только ради меня, сражается с собой только потому, что я не могу принять его болезнь? Не могу принять, что однажды он сдастся ветру и пыли?

– Джули, здравствуй, ты вообще веришь, что мы это затеяли?

– Нет, совершенно. Хоть мы сами сказали, мол, давайте встретимся в Исландии, мы как-то не ожидали, что это случится. А теперь посмотри-ка на нас, стоим под дождем с палками для ходьбы! – Добрая и мягкая Джули, ростом чуть выше собственного фиолетового рюкзака, была максимально не похожа на Дейва, типичного жителя Северной Англии, заполнявшего всю улицу своим семидесятилитровым рюкзаком и простодушным обаянием.

– Что у тебя там, Дейв?

– Провиант на двенадцать дней и еще, типа, всякая всячина.

– Но мы же всего идем на шесть дней, максимум на восемь.

– Всякое может случиться. Вдруг снег пойдет, и мы застрянем на горе, вдруг кто-то ногу подвернет и придется ждать подмоги, а может, нам просто окажется слишком тяжело. А если нет, я все это съем просто так.

Джули оглядела громадный рюкзак и подняла брови. Мы все подсмеивались над Дейвом, но он был прав. Трудно будет не только Моту; все мы были не на пике формы. Мы стояли под проливным дождем у самого Северного полярного круга, намереваясь отправиться по маршруту, который Пэдди Диллон, пробежавший юго-западную береговую тропу с нечеловеческой скоростью, описывает как «местами крутые и тяжелые подъемы, узкие голые хребты». И о чем мы только думали?

Чувство беспокойства омрачало наше радостное волнение, пока мы бронировали билеты на автобус до начала маршрута в местечке Ландманналёйгар – таком крошечном, что это практически просто слово на карте, вокруг которого собираются люди. Поселение в южных горах Исландии. Оттуда мы собирались идти по треку Лёйгавегюр до хребта Тоурсмёрк, что, по словам Пэдди, займет всего четыре дня. Дальше мы планировали пересечь Фиммвёрдюхаулс, высокогорный перевал, который проведет нас над вулканом Эйяфьядлайёкюдль, проснувшимся в 2010 году и закрывшим аэропорты по всей Европе и даже дальше. Еще два дня. Если бы мы лучше понимали, как устроена погода в Исландии, мы бы нервничали куда сильнее. Местные туристические бюро уверяют, что в Исландии четыре времени года, как и в любой более южной стране. Но старый скандинавский календарь выдает правду. В Исландии только два времени года, лето и зима, и местные жители всегда почти точно знают, когда начнется зима. В первое воскресенье сентября. Когда мы побросали рюкзаки в автобус, впереди оставалось только пять дней августа. Пять дней лета.

///////

Автобус съехал с шоссе, и мы начали понимать, зачем ему такие огромные колеса. Прошло два часа пути из четырех, и мы свернули с асфальта на каменистую дорожку, которая вела к горным вершинам, несравнимым с теми, какие я видела раньше. Пологих холмов здесь не было, земля будто взорвалась почти вертикальными осколками, торчавшими из плоских, необитаемых речных долин. Застывшие оползни валунов от давно замерших извержений, и всюду пепел, черный и гладкий, растекшийся по склонам, как слой жидкого фарфора. Автобус вброд переезжал реки, в которых стояли маленькие джипы с поднятыми капотами, подсунув моторы низвергавшейся воде. На редких зеленых полянках попадались небольшие группы овец, которые из-за густой длинной шерсти казались куда крупнее, чем были на самом деле, судя по тонким ножкам.

Полярная лиса стояла, не прячась, на открытой местности, опираясь передними лапками на валун. Спинка у нее еще была окрашена по-летнему, в коричневый цвет, но грудь и живот уже побелели в ожидании зимы. Она явно знала, что воскресенье не за горами. Полярная лиса – единственное аборигенное млекопитающее Исландии, и она знает эту землю куда лучше любого метеоролога. Даже в жарком автобусе я почувствовала холодок и пожалела, что мой сорокалитровый рюкзак вовсе не такой огромный, как у Дейва, и не набит, как у него, зимними спальниками и исландскими свитерами, а также дополнительной провизией.

Мы преодолели перевал между двумя горами, где зубчатые скалы пальцами показывали в небо, и по неумолимо сужавшейся дороге спустились на дно долины. Вырезанная в камне тысячелетиями снега, льда и дождя, она, словно сланцевая река, вилась между горами волшебных цветов. Солнце отражалось от словно светившихся персиковых, песочных и зеленых вершин. Между ними лежал крутой, неистовый, все еще ощерившийся поток лавы. Выброшенные из вулкана с неостановимой силой, камни, огонь и лава текли по гневному раскуроченному склону, остывая по пути. Вероятно, столкнувшись с широкой рекой, бежавшей по своему сланцевому руслу, лава прекратила свое наступление, растратив всю энергию. Теперь она стояла, замершая навсегда: оскаленное лицо, повернутое к пересохшей реке. Лава Лаугахрауна застыла в 1477 году, но кажется гораздо старше, древнее самого времени. Рядом с ней, всего в нескольких метрах от последних камней обвала, начинался лагерь Ландманналёйгар. Разбросанные в беспорядке сарайчики и палатки, среди которых сновали люди, перемещаясь под дождем между хижиной справочного бюро, туалетами и рядом старых зеленых автобусов, стоявших бок о бок, словно батарея американских школьных автобусов, приготовившихся отражать атаку подростков.

Мы сошли с автобуса, с трудом распрямившись после двухчасовой тряски по камням, и вытащили из него рюкзаки. Рядом с невообразимо огромным полем лавы наши четыре рюкзака лежали на земле, словно игрушечные – слишком маленькие и жалкие, чтобы помочь нам выжить в этом диком краю. На голой каменистой земле между сарайчиками и автобусами стояли палатки, так что мы поставили свои рядом с ними. По краям мы обложили их камнями, сымитировав то, что видели вокруг, хотя и не знали, для чего эти ухищрения. Если ветер тут такой сильный, что сможет выдрать колышки из земли, несколько наспех положенных камней ничего не изменят.

Дождь продолжался.

– А дома все еще жарко. – Меня уже невыносимо тянуло в знакомое, безопасное и зеленое место.

– Мы ведь могли отправиться в поход по Корфу, из вещей взяли бы с собой только шорты и каждый вечер ужинали бы в таверне.

Значит, не мне одной было не по себе.

– Может быть, возьмем горелки и пойдем готовить еду в общую палатку, вместо того чтобы сидеть тут под дождем? – Как всегда практичная Джули.

За туалетами была надежно установлена белая брезентовая палатка: странный выбор места для кухни, где готовили себе еду большинство жителей лагеря. Но когда мы зашли внутрь, нам стало понятно, почему ее поставили именно тут. Спрятанная за бетонным зданием и приделанная к земле крупными железными колышками и буксировочными тросами, кухня стоит в самом укромном месте стоянки, защищенная от ветров, которые затягивает между горами и выталкивает в долины, которые врываются с моря и отрывают машины от шоссе и туристов от тропы. Ветров, обладающих силой вулкана, рядом с которыми английские бури кажутся ласковым бризом. Если исландец говорит вам, что будет несколько ветрено, к этому предупреждению стоит прислушаться очень внимательно.

Впрочем, тем вечером немного ветра нам не повредило бы: он мог бы проветрить кухонную палатку. Из-под холодного вертикального дождя мы попали прямиком в натопленную баню. В палатке стояли десять пластиковых столиков, большинство из них плотно окружили люди, готовившие еду на газовых горелках. Отовсюду свисали мокрые дождевики, капавшая с них вода утекала между досок деревянного настила. Мы отыскали местечко на краю одного из столов, втиснулись туда и разожгли свои горелки, чтобы подбавить жара к и без того горячему влажному воздуху. С тяжелым сердцем я поставила на стол пакет с продуктами. Мот вытащил миску и глубоко вздохнул.

– Ну что же, давай приступать.

На береговой тропе мы, бывало, неделями не ели ничего, кроме вермишели быстрого приготовления, просто потому что больше у нас ни на что не было денег. После похода, когда у нас стало достаточно средств, чтобы выбирать, мы приняли решение больше никогда не втыкать вилку в тарелку липких макарон. Но в поисках по-настоящему легких продуктов для исландского трека, которые за считаные минуты готовились бы в кипятке, мы обнаружили, что выбор совсем невелик. За неделю до вылета я закупилась рисом быстрого приготовления, сушеными овощами и соевым фаршем в надежде, что мне удастся сочинить какое-то блюдо, которое не потребует особой возни и много топлива. Но оказалось, что рис остывает еще до того, как станет достаточно мягким, а фарш по вкусу и текстуре напоминает морскую губку. Нам оставалось только глубоко вздохнуть и отдаться на милость вермишели. Я распотрошила упаковки и смешала вермишель с сушеными овощами, фруктами и орехами, понадеявшись, что так она станет хоть немного приятней на вкус. Теперь мы отсыпали получившуюся смесь в миску, залили ее горячей водой, накрыли и стали ждать. В палатке было полным-полно людей, оживленно болтавших о предстоящем треке, они сравнивали снаряжение, мешали еду в плошках, выпивали. Мы же сидели молча, уставившись на свою вермишель. На секунду мы вернулись в другую страну, на голый каменный мыс, на закат очередного дня нашей дикой жизни на краю света.

– А помнишь, по вечерам мы были такие голодные, что нам было совершенно все равно, что есть.

– Есть хотелось до боли.

– Ну и давай просто их съедим. – Я ткнула вилкой в липкое содержимое миски, отчасти неохотно, отчасти с интересом.

– Не так уж и плохо!

– Вообще-то намного лучше, чем мне запомнилось. Может быть, все дело в сушеном инжире.

Преодолев таким образом главную проблему всей поездки, мы поставили воды для чая и смогли, наконец, сосредоточиться на своем окружении. Дейву, похоже, бросилось в глаза то же, что и мне.

– Тут одни дети, им всем по двадцать с небольшим, где же взрослые?

Мы внимательно оглядели палатку, но не увидели никого старше тридцати. По мере того как народу становилось все меньше, молодежь потихоньку отходила от нас подальше и наконец сосредоточилась вокруг столиков в дальнем углу.

– Как вы думаете, в чем дело? Неужели от нас уже попахивает?

– Да нет, все куда проще. – Джули всегда легко улавливала чужое настроение. – Мы напоминаем им родителей. Они все отправились путешествовать, искать приключений вдали от дома; мы для них олицетворяем угнетение, контроль и конформизм. Как учителя на школьной экскурсии.

– Ну, по тем обрывкам разговоров, что я слышал, большинство из них идут тем же маршрутом, что и мы, так что у нас еще будет время сломать их шаблоны. – Я видела по лицу Мота, что он озадачен. Меньших конформистов, чем Мот, причем любого возраста, я почти не встречала. Всю свою жизнь он сворачивал налево каждый раз, как ему говорили идти направо. – Как бы там ни было, купаться пойдем?

– Купаться?

– В реке. Там горячие источники – туда все сейчас идут.

Раздеваться в темноте субарктической ночи было довольно странно. Но скользнуть в нагретую воду после того холода, который встретил нас в Исландии, было неожиданным облегчением. В том месте, где горячий источник вливался в прохладный поток реки, температура была как в теплой ванне. Здесь-то и устроились все купальщики, как рыбки, которых невидимый барьер не пускает плыть дальше вверх по течению. Шум болтовни на неизвестных языках смешивался с журчанием и бульканьем. Дальше вода была либо слишком горячей, либо слишком холодной, но в том месте, где встречались два потока, температура была идеальной. Сначала мы чувствовали себя немножко глупо, сидя по грудь в воде, по сути, в горячей луже на дне долины, среди потоков застывшей лавы, с видом на черный силуэт гор на фоне облачного неба. Но ночь становилась все темнее, теплая вода смывала с нас усталость после долгого переезда, а когда остальные купальщики понемногу разошлись, река снова стала дикой. От темной, похожей на сироп, насыщенной серой воды валил горячий пар, пробираясь сквозь редкую колючую траву на берегу. Мы плавали в неглубоком бурлящем бассейне, бесшумно зависая на поверхности воды, как водомерки, а когда плотная завеса облаков над нами вдруг стала чуть ярче, тусклый свет откуда-то сверху только подчеркнул бурлящие тяжелые тучи над зазубренными горами.

– Ну что, завтра в путь?

– А что, если дождь не прекратится?

– Можем задержаться тут еще на день, время у нас есть.

– Можем просто остаться в реке.

///////

Нужно было мне отказаться. Нет, Мот, Исландия на стыке лета и зимы – неподходящее место для человека со смертельным нейродегенеративным заболеванием. Если мы хотели пойти в долгий пеший поход в надежде, что он так же благотворно скажется на здоровье Мота, как путешествие по юго-западной береговой тропе, мы могли бы присмотреться к треку Пеннайн в Северной Англии или к любому другому из множества пешеходных маршрутов Великобритании. Маршрутов, с которых легко можно было бы свернуть и сесть на поезд, чтобы вернуться к теплу, уютной кровати и другим привычным удобствам. Не надо было тащить его в чужую страну с непривычными пейзажами, абсолютно непредсказуемой погодой и треком, свернуть с которого можно всего в нескольких местах. Или же Мота именно это и привлекло? Что, если ему было важно как раз поставить себя в довольно небезопасную ситуацию? Я помогла ему выйти из палатки под дождь, который барабанил по пологу и отскакивал от него с силой мячиков для пинг-понга. Он неуклюже зашагал в сторону туалетов, крикнув мне на ходу:

– Встречаемся в кухонной палатке! Ставь вариться кашу.

Я слишком хорошо знала его, никакие объяснения нам были не нужны. Иногда он отвечал на вопросы, которые я не только не задавала, но и едва успевала сформулировать в голове. Он начинал петь песню, которую я напевала про себя, или передавал мне нужный предмет еще до того, как я о нем попрошу. Незаметное слияние жизней, проживаемых в унисон. «Ставь вариться кашу» было не просто указанием начинать готовить завтрак. Это означало следующее: «Я чувствую себя дерьмово, но не пытайся даже заикнуться о том, чтоб никуда не идти. Я все равно пойду. Просто поддерживай меня, когда мне это нужно. И ни при каких обстоятельствах не позволяй Дейву и Джули заподозрить, что я не справлюсь».

– Ладно, встречаемся на месте.

///////

Дождь сплошной завесой воды стекал с козырька над входом в кухонную палатку. Внутри толкалась молодежь – зажигала горелки, жевала хлопья, поправляла полные, тяжелые рюкзаки перед выходом. Я разложила овсянку на столике в углу и стала разглядывать публику. Компания молодых финнов разлила последний кофе из общего чайника и убрала его, а за ним и деревянные резные кружки, и оленьи шкуры, на которых ребята сидели. Шкурам я позавидовала. Даже натянув на себя почти всю свою одежду и сидя на скамейке в водонепроницаемых штанах, я все равно чувствовала, какая она холодная. Я ждала, пока закипит вода, передо мной двое мужчин спорили, кто понесет сковородку, мимо прошла девушка в маленьком желтом купальнике. Через толпу с трудом протолкались Дейв и Джули и уселись со мной рядом.

– Так что же, значит, снова дождь? А у нее, видно, либо не осталось сухой одежды, либо она пошла искупаться перед завтраком. Мне куда больше нравилось в темноте, смотреть не могу на эти полуголые тела.

– Да уж, это, наверное, возрастное.

Мот, нагнувшись, прошел под завесой воды, снял шапку и осмотрелся.

– Так что же, вы все отправляетесь в путь нынче утром?

В ответ раздался нестройный многоголосый хор на самых разных языках. Явно все они сегодня отправлялись по маршруту: они натягивали дождевики и затягивали вокруг рюкзаков защитные чехлы. Мот тяжело опустился на скамейку у торца стола, так что вода на горелках подпрыгнула.

– Большинство палаток собраны, они все уходят прямо в дождь. Не знаю, как вы, а я с удовольствием задержусь здесь еще на денек, посмотреть, не станет ли завтра получше погода.

– Согласна, – Джули поддержала его, не задумавшись, а значит, Дейв тоже не будет против – ее рассудительность всегда ограничивала его бурный характер.

– Тогда поедим овсянки?

///////

Исландия расположена на подводном Срединно-Атлантическом горном хребте, который простирается на тысячи километров по дну Атлантического океана. На севере он вздымается там, где встречаются Североамериканская и Евразийская тектонические плиты; в Исландии они выходят на поверхность открытой расселиной, которая заметно сдвигается с каждым годом. В месте столкновения плит давление с силой поднимает их на поверхность; так возникает территория, где грубая, безудержная энергия творит новую землю.

Наступил день, дождь немного поутих, и нас потянуло наверх, исследовать поле лавы. Одну из тех точек, где земля вскипела и выбросилась на поверхность, чтобы заново начать свой цикл. Черная каменная корка раскрошилась на миллионы зазубренных кристаллических осколков, а потом расплавленная магма вновь сплавила их воедино. Теперь, спустя всего несколько тысяч лет после того, как земля выплюнула свое ужасающее нутро, изорванный пейзаж меняется, постепенно успокаивается. Камни и пепел разрушаются под воздействием дождя и солнца. Земля творит себя заново – так медленно, что зафиксировать это невозможно. Пепел и аргиллит почти незаметно становятся основой питательного слоя. А в питательном слое, в этой черной, жирной, похожей на торф массе, прорастают из принесенных ветром спор и семян мох и жесткая короткая травка. Мох одевает камни мягкой ярко-зеленой порослью – стартовый набор для зарождения жизни. Мы аккуратно пробирались по тропинке, которая неустанно вилась то по кругу, то вверх, то вниз, пока не спустилась к плоскому руслу реки, где поток протискивался в узкое ущелье. С одной стороны эту глубокую расселину в земле ограничивал поток застывшей у самой воды лавы, а с другой – сумбурное нагромождение камней, перемешавшиеся друг с другом слои породы, застывшие таким поразительным сплавом разных веков. Черный, отполированный, гладкий обсидиан лежал поверх аргиллита и сланца и под беспорядочными пластами базальтовой и риолитовой магмы. И поверх всего этого – гладкая и мягкая мантия зольной пыли. Останки земли в переходном периоде. А над ней вздымались голые охряные, кремовые, синие и зеленые горы, расцвечивая горизонт, словно неограненные драгоценные камни на фоне серого неба.

Все туристы ушли. Кроме наших на стоянке оставалось лишь несколько палаток. Приезжали экскурсионные автобусы, посетители заходили в туалеты, гуляли вокруг в своих пластиковых накидках, фотографировались и уезжали. Мы стояли на огромной плоской ледниковой долине, где пасся табун лошадок. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая их каштановые шкурки и длинные светлые гривы в те же цвета, что и риолитовые холмы. Миллионы лет назад эти холмы сформировались под покровом ледников, но теперь они стоят на свету, обнаженные. В течение дня сияющие, пульсирующие цвета гор менялись вместе с солнцем, по утрам совсем слабеньким: становились ярче, когда оно усиливалось, находя просветы в облаках, и глубже и темнее, когда наступал вечер. Клубы сернистых облаков возникали из естественных отверстий и поднимались в воздух – пар от кипящей земли. Казалось, что это дышит сама планета. Мы дышали с ней вместе, вдыхая серу и пыль: четверо людей, одиноких в этом инопланетном пейзаже. Месте, где рождается земля и начинается жизнь.

///////

Похоже, не вся вермишель одинакова. Некоторые сорта вовсе не похожи на желтую кашицу, они почти что съедобны. Я насыпала в миску с вермишелью с соусом терияки немного орешков, и получившееся блюдо запахло почти аппетитно. Мот с виноватым видом сидел за столом, дожидаясь своей очереди воспользоваться сковородкой, перед ним стояла еще не открытая банка тушеной фасоли. Я взглянула на него, не зная, смеяться или сердиться. Ему снова не удалось правильно перевести исландские кроны в фунты стерлингов, так что в крошечном магазинчике у автобусной остановки он нечаянно отдал за эту банку пять фунтов. Рядом с нами двое молодых немцев развесили содержимое своих рюкзаков по потолку палатки, а оставшиеся вещи разложили по столу.

– Сохнете?

– Мы пошли было в Храфнтиннускер, но погода стояла такая ужасная, что мы развернулись и пришли обратно.

– Вы за день дошли туда и обратно? Почему же вы просто не остались там? – Следующая организованная стоянка была как раз в Храфтиннускере, в тринадцати километрах пути по горам, в основном вверх. У меня не укладывалось в голове, что кто-то мог дойти туда, а потом просто вернуться.

– Дорога дальше выглядит очень тяжелой, а погода отвратительная. Мы собираемся вернуться в Рейкьявик и арендовать джип на неделю. Больше никаких пеших переходов.

– С ума сойти, сколько же вы прошли за день. Ну, хорошо вам отдохнуть на джипе.

– Спасибо, мы сами очень рады, что больше не нужно ходить пешком.

Мот покатал жестянку в руках. Если маршрут слишком труден для молодых, спортивных, как следует экипированных туристов, то каковы наши шансы?

– А вам вообще не стоит туда идти, там для таких, как вы, небезопасно.

Мот аккуратно поставил консервную банку на стол.

– Таких, как мы? – Он чуть оттолкнул ее от себя.

– Да, для пожилых. Это небезопасно.

Я передала Моту сковородку, чтобы он мог погреть свою фасоль. Было ясно, что завтра мы выходим в путь, какая бы ни была погода.

///////

В реке собралась пестрая многоязычная стайка молодежи. Дождь прекратился, и у воды паслись две любопытные овечки, иногда останавливаясь, чтобы пожевать и понаблюдать за странным поведением людей. Шли часы, наша кожа сморщилась, постепенно все остальные купальщики ушли. Мы с Мотом сидели спина к спине, прижавшись друг к другу, едва выдерживая температуру воды. Дейв и Джули отправились к себе в палатку, и мы остались в реке одни – только мы и овцы, да еще облака, менявшие цвет, будто подсвеченные вулканами. В воде было теплее, чем в палатке, и мы то и дело начинали клевать носом. Даже в пуховых всесезонных спальниках по ночам уже было слишком холодно, чтобы нормально спать. Я понятия не имела, как мы будем согреваться в горах – и доберемся ли туда вообще. Впрочем, обсуждать это было бесполезно: либо мы как-то справимся, либо нет. Всего несколько лет назад возможность того, что мы окажемся в горячем источнике в Исландии, показалась бы нам такой же невероятной, как и поход по юго-западной береговой тропе или жизнь в яблоневом саду. Но за время нашего долгого похода мы многому научились! Этот опыт мы бережно, как сокровище, принесли в ту жизнь, которая началась для нас после похода. Поэтому теперь нам казалось совершенно бессмысленным волноваться о том, сможем ли мы забраться на вулкан Эйяфьядлайёкюдль или пройти по горному перевалу Фиммвёрдюхаулс. Мы знали, что время ответит на большинство наших вопросов, и не озадачивались ими, а просто сидели в реке. Сморщенные, но согревшиеся, мы вдыхали сернистые пары, пока не уснули глубоким сном.

Храфнтиннускер

Ветерок трепал полог палатки в зеленом свете раннего утра, но, лежа в своем пуховом спальнике, завернутая в три слоя одежды и в шерстяной шапке на голове, я не слышала дождя. Я сняла шапку. Определенно дождя не было. Перебравшись через нагромождение ботинок и газовую горелку, я выползла из палатки на каменистую землю стоянки. У новой палатки вход был устроен иначе, чем у старой. По молнии с каждой стороны от фиксированной центральной панели, так что вылезать нужно было через один из маленьких треугольничков по бокам. По утрам это сильно меня задерживало. Трудно бежать к туалетам спросонья, когда ноги едва двигаются и не желают сгибаться как положено. Но я все же добралась до места, торопливо открыла дверь и помчалась напрямую к первой же открытой кабинке. Наконец выдохнув, я вышла из нее обратно в помещение, где по одной стенке располагались уборные, по другой – душевые кабинки, а по центру – ряд раковин и зеркал. С веревок тут и там свисали капающие купальники и полотенца, и почти у каждого зеркала прихорашивалась девушка лет двадцати с небольшим, с идеальной кожей и гладкими волосами. Я взглянула на собственное отражение – я уже смотрелась так, будто не меньше месяца провела на Северном полюсе. Волосы неаккуратным лохматым пучком заколоты на затылке, а кожа на щеках собралась незнакомыми морщинками. Я здесь всего два дня, мы еще даже не вышли в поход; в этой поездке я явно покажу себя не с лучшей эстетической стороны. Повернувшись спиной к зеркалу, я чистила зубы, а девушки поправляли одежду и расчесывали свои безупречные волосы. Потом я как можно скорее сбежала оттуда, пока у меня не успел развиться комплекс неполноценности.

Мот уже проснулся, но все еще лежал закутанный по подбородок. Он подал голос из своего спальника:

– Дождя не слышно.

– Да, там сухо. Облака разошлись, небо синее. Кажется, вчера был наш последний вечер в реке.

– Тогда вытащи меня отсюда.

Я нагнулась в палатку и помогла ему сесть, чтобы он выбрался из мешка. Дейв непринужденно шагнул из своей палатки. У них палатка была куда меньше нашей, а Дейв был существенно крупнее Мота. Как ему это удается?

– Ну что же, кажется, настал наш день. Мы готовы к приключениям?

– Вроде как для этого мы сюда и приехали.

– Ну ладно тебе, нельзя ли прибавить немного энтузиазма!

– А где Джули? Пошла варить кашу?

– Нет, я тут, в палатке. Никуда не пойду, я здесь так уютно устроилась.

– Значит, двое нас.

///////

Мы медленно завтракали, глядя, как последняя оставшаяся в лагере молодежь пакует свои кухонные принадлежности и отправляется в путь. Потом мы неохотно собрали палатку, не горя желанием покидать относительный комфорт стоянки и отправляться в горы, навстречу неизвестным сложностям. Мот складывал стойки палатки и рассеянно убирал их в мешочек, но взгляд его был устремлен за горизонт. Посмотрев на него, я сразу же вспомнила всю забывчивость, болезненные утра и мучительные пробуждения последних нескольких лет. На его лице были написаны нерешительность, сомнения в себе. Я забрала у него стойки, и наши глаза встретились. И надежда: у него в глазах горела еще и надежда. Слабая, едва ощутимая возможность, что это не просто поездка в место, где он всегда мечтал побывать, а нечто куда большее. Он приехал сюда в надежде, что сумеет отбросить страх и боль и вновь заставить свое тело работать, как это удалось ему на тропе. Сумеет вынудить себя преодолеть тот невидимый барьер, который кортикобазальная дегенерация возвела вокруг его мышления и движений, упаковав всю его жизнь в пленку, как рыбу на полке в супермаркете, – нормальная жизнь была ему видна, но недоступна. Когда мы шли к выходу из лагеря, из своей хижины нас окликнула служительница, принимавшая плату за места на стоянке.

– Если вы идете в Тоурсмёрк, вам нужно спешить.

– Почему?

– Автобусы перестанут ходить в субботу вечером.

– Почему они перестанут ходить?

– Потому что начнется зима.

– Когда, в воскресенье?

– Да, в воскресенье уже будет зима.

Я подняла рюкзак Мота, чтобы он просунул руку в лямку, сфотографировала первый придорожный столбик, отмечавший начало трека, и набрала полные легкие надежды. Пути назад не было. Мы оставили реку позади и направились в серное сердце южного высокогорья Исландии.

Я смотрела вперед, туда, где тропа уходила через потоки лавы к полосатым цветным горам впереди, и старалась сосредоточиться на этом странном пейзаже, а вовсе не на том, как впивается в плечи рюкзак. Раньше нам никогда не приходилось нести с собой столько еды, и она непривычно утяжеляла рюкзак, так что в шее все время неприятно тянуло, а между плечами покалывало. Если такие ощущения были у меня, значит, они были и у Мота, даже если он ничего дополнительного не тащил, кроме завтрака. Я пообещала себе забрать у него из рюкзака что-нибудь из вещей, как только мы съедим хоть немного еды из моей поклажи.

Поднявшись из туманной дымки на дне долины, солнце разогнало остатки облаков, и горы осветились, как на подиуме. Позади нас на широкой открытой равнине ослепительными нитями то сплетались, то расплетались сверкающие реки. А впереди белые, синие и зеленые участки вязкой расплавленной земли дымили, шипели и изрыгали клубы газа и водяных испарений. На стоянке внизу остановился автобус и выпустил на свободу компанию людей в длинных разноцветных дождевиках. Они заспешили вверх по холму, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы сфотографироваться, а затем обогнали нас на полном ходу. Торопливо они взобрались на вершину, на обзорную площадку, там снова сфотографировались, а потом бежали вниз, чтобы успеть на автобус. Горстка волонтеров в оранжевых куртках орудовала лопатами и кирками, вырубая из склона куски грунта, чтобы построить каменные ступени для туристов с автобусных экскурсий. Один из работников положил три жестянки с супом в сетку, опустил ее в озерцо кипящей сернистой воды и прижал камнем, прежде чем вернуться к своей лопате. Было почти время обеда.

На развилке тропы мимо нас пробежали последние туристы из автобуса, и мы на минутку сняли рюкзаки. Нас обогнали двое походников, они медленно шли вверх по холму, сгибаясь под рюкзаками такого чудовищного размера, что колени у них не разгибались до конца, а ступни выворачивались наружу. У юноши были ярко-рыжие вихры, из-за которых он напоминал певца Эда Ширана, почему-то несущего собственный багаж. Девушка, невысокая и темноволосая, казалось, осела под тяжестью своего рюкзака, такого огромного, что верх его торчал у нее над головой, а низ свисал чуть не до колен.

– Вот это да, как думаете, что у них там? А я-то предполагал, это у нас много вещей!

– Если это Эд Ширан, то, наверное, там гитара.

– И ударная установка.

– Конечно, это не Эд Ширан. Он бы прилетел на вертолете.

Впереди горы расступались волнистым ковром цвета, уходившим во все стороны. Мы продолжали медленно идти вверх по тропе, и каждый поворот, спуск и подъем открывали нам новый вид на очередную горную гряду. Пейзаж без границ; горные горизонты без конца. Персиковые, желтые и охряные холмы мерцали в неярком свете дня. На скоплениях опавшего черного пепла виднелись единственные признаки растительности, ослепительно-зеленые полосы: это мох и примитивная травка творили начало жизни на сухих горах, которые, казалось, все еще поблескивали после тысячелетий, проведенных подо льдом. То и дело подкрепляясь батончиками мюсли и изюмом, мы часто останавливались, чтобы сфотографировать вид, и день стремительно клонился к вечеру. Дейв как раз поднял рюкзак Мота, чтобы тот надел его на плечи, когда рядом с нами на секунду остановилась девушка.

– Добрый день, прекрасный вид! – Я уже вошла в походный режим и с готовностью здоровалась со всеми встречными людьми. В ответ мне звучали самые разные языки и неслыханные акценты – обычный обмен приветствиями. Никаких других слов нам не требовалось, в этом диком месте все друг друга понимали. Но эта девушка мне не ответила. Она достала из рюкзака здоровенную камеру с внушительным объективом, быстро щелкнула что-то, снова спрятала ее и умчалась дальше, только ее ярко-красные штаны замелькали впереди. Мы медленно шли за ней, глядя, как она исчезает из виду.

– Хорошо, что я подготовился к походу. Стоит мне захотеть, я ее легко догоню. Это я ради вас так тащусь.

– Ну конечно ради нас, Дейв, спасибо тебе большое.

На склонах начали появляться серые пятна, температура стала падать, и несмотря на солнце, мы надели дождевики.

– Думаете, это лед? Какое-то оно слишком серое для льда, – Джули показала на серое пятно на склоне впереди.

– Остатки прошлогоднего снега. Кажется, обледеневшего. – Дейв шел впереди, и ему было лучше видно.

Спустившись с гребня небольшой гряды, мы оказались у первого ледяного поля: скопившийся в глубокой расселине снег превратился в плотный лед, который теперь таял на солнце. Под ним виднелась река, текшая сквозь ею же проложенные арки и пещеры. Над небольшим ущельем сформировался ледяной мост. Я ждала, что лед будет белоснежно-чистым, но он оказался весь в темных пятнах и подтеках. Мот стоял рядом со мной, пиная его носком ботинка.

– Как думаешь, что это за черная грязь? Думаешь, это пепел нападал?

– Может быть, частично. Но скорее всего, это криоконит.

– Что?

Я смотрела, как Мот нерешительно ступает по льду, внимательно следя за тем, чтобы не поскользнуться. В такие секунды я остро понимала: живя в церкви, запертая внутри собственной головы, я практически ничего не знала о том, что Мот делает в университете. Что еще за криоконит?

Оказалось, что криоконит – это вещество, которое заставляет ледники по всему миру таять даже быстрее, чем ожидается. Пыль, пепел, сажа, микроорганизмы, подхваченные ветром и дождем, падают на ледники и ледяные поля, смешиваются с талой водой на их поверхности и образуют темные пятна. Черный ледник впитывает больше тепла, чем белый. Дополнительное впитываемое в лед тепло означает только одно – таяние. Криоконит – это естественное явление, которое будет наблюдаться на ледниках столько, сколько они будут существовать, особенно в Исландии, где сама земля регулярно выбрасывает в воздух облака пепла. Но теперь помимо пеплопада, который случается здесь регулярно, вокруг планеты непрерывно циркулирует сажа из углеродсодержащих выбросов. Она осаждается на эти когда-то первозданные пейзажи каждый раз, как выпадает снег или дождь. На ледяные массивы, от которых зависит не только уровень воды в наших океанах, но и, скорее всего, даже баланс нашего климата.

К тому времени, как Мот в мучительных подробностях объяснил нам, как формируется криоконит, мы пересекли широкое плато, со всех сторон окруженное открытыми пиками и волнообразными складками. Около двухсот семидесяти градусов горизонта занимали разноцветные горы. Оставшиеся девяносто градусов были заполнены покрытыми льдом склонами, вздымавшимися впереди и сбоку; с этих сторон дул холодный ветер, замороженными порывами приносившийся с невидимых далеких ледников. Наше внимание привлекла насыпь камней у тропы с небольшой металлической табличкой: памятник молодому человеку всего двадцати пяти лет от роду, который заблудился на этом склоне в метель, всего лишь в километре от горной хижины. Эти холмы – не место для живых существ. Камни, лед и сера – вот все, что уместно здесь, в этом краю, где лето может смениться безжалостной зимой в одно мгновение, и у человека не останется времени даже свериться с картой.

///////

Я недолюбливаю палки для ходьбы. По-моему, это необязательное и обременительное приспособление, которое скорее мешает идти, чем помогает, и к тому же лишний груз, который я не хочу тащить. Мот год или два ходил с палкой для подстраховки в моменты потери равновесия, когда ему было не удержаться на ногах самому. Я же всеми силами сопротивлялась этим штукам, считая их символом неизбежного разрушения суставов. Однако видео в интернете так настойчиво убеждали меня, что палки совершенно необходимы для переправ через реки, что я сдалась и все же купила одну. Только одну, и я ни разу еще не отстегивала ее от рюкзака, хотя нам встречалось немало молодежи, использующей две палки, как при катании на беговых лыжах. Теперь же мы стояли на краю ледяного склона, который начинался где-то высоко на вершине горы и уходил на несколько десятков метров вниз. Первыми спустились Дейв и Джули: впереди Дейв с одной палкой, он добрался до низу безо всяких проблем, а за ним Джули с двумя, она даже ни разу не поскользнулась. На склон ступил Мот; палка помогала ему не оступаться, несмотря на скособоченную походку. Он приостановился, обернулся ко мне и помахал палкой.

– Давай же. Хватит упрямиться, просто достань ее.

Я осмотрелась по сторонам и смущенно сняла свою палку с рюкзака. Неуверенно держа ее в руке, осторожно ступила на лед. Было ужасно неприятно доверяться чему-то кроме собственных ног, однако ледяное поле я пересекла без проблем.

– Дело сделано, добро пожаловать в мир старичков!

– Вот спасибо, Джули! Я просто подстраховалась. Наверняка я бы и без нее обошлась.

– Это уж как пить дать, и даже ни разочку бы не поскользнулась.

Мигающий маячок на краю ледяного массива означал, что мы приближаемся к горной хижине Храфнтиннускер. Такие хижины разбросаны тут и там по тропе примерно в дне ходьбы друг от друга. В них можно ночевать, спать на матрасиках в своих спальниках, иногда в них даже обнаруживается еда, но главное – в них можно согреться и укрыться от суровейших погодных условий. Все хижины, расположенные по пути, оказались заранее забронированы, но даже будь они свободны, останавливаться в них было нам не по карману. Мы запланировали каждый день ночевать возле них в собственных палатках, – если сможем идти достаточно быстро, – чтобы пользоваться общественными туалетами и кухнями. Подойдя к краю плато, за которым земля резко уходила вниз, мы увидели на склоне под собой красные и зеленые домики. Вокруг смотровой площадки и между хижинами на обрыве были разбросаны каменные круги. Они напоминали разрушенное древнее поселение, но каждый круг был всего полметра высотой, а в центре его стояла палатка. Защита от ветра для уязвимых нейлоновых укрытий на голом склоне горы.

Заприметив среди каменных кругов маленький железный домик, я вдруг поняла, что десять часов не пи́сала. Я набрала побольше воздуха и вошла в вонючую кабинку. Все что угодно, лишь бы не снимать с себя многочисленные слои одежды на ветру и не присаживаться прямо на льду. Странным образом в субарктическом климате мне даже не пришло в голову беспокоиться об обезвоживании, но при этом пить в холодном сухом воздухе совершенно не хотелось. Я закрыла за собой дверь и выдохнула.

///////

Мы поставили палатку на сланец и черный пепел в последнем свободном кругу, который стоял на пятьдесят метров ниже по склону, чем все остальные. Девушка в красных штанах была уже здесь, и я смотрела, как она марширует вверх по холму, легко обгоняя других людей на тропе. Мот за это время надул самонадувающийся матрас, который отказывался выполнять эту заявленную функцию, и без сил упал на него.

– Я всё. Не знаю, хватит ли мне сил подняться в кухонную палатку, чтобы поесть. Может, поужинаем прямо здесь?

– Можно, но кажется Дейв и Джули уже там, они будут нас ждать. Давай я схожу и скажу им, что мы поедим внизу? – Я и сама не знала, смогу ли подняться на холм. Икры свело таким спазмом, что казалось, будто их сдавило тисками, и спать я хотела куда больше, чем есть.

– Нет, ты иди вперед, я не хочу, чтобы они видели, как мне трудно. Ставь воду кипятиться, я тебя догоню – только отдохну минутку.

В кухонной палатке было темно, пол покрыт сырым пеплом, а по центру стоял длинный низкий стол. Дейв и Джули уже ели. Во мраке в самой глубине палатки уже знакомая нам парочка с огромными рюкзаками выкладывала на стол сковородки и огромные запасы провизии, а рядом сидела девушка в красных штанах.

– Ничего себе, неужели вы все это притащили на себе? – Консервные банки с фасолью, свежий болгарский перец, дюжина яиц, пакет муки, коробочки со специями, соль, перец, ножи, вилки.

– Да, было ужасно трудно. – Темноволосая девушка разбивала в сковородку яйца, а юноша, который вблизи оказался совсем не похож на Эда Ширана, смотрел, как девушка в красных брюках помешивает в сковородке вермишель.

– А зачем вам это? Уж как я ненавижу сухие полуфабрикаты, но даже я не потащила бы все это по горам.

– Это мой первый трек. Эрик позвал меня с собой и сказал, что нужно взять всю эту еду. Ничего, мы постепенно ее съедим.

– Эрик – твой парень, тот рыженький? Надеюсь, он тащит свою часть всего этого.

– Ой, он мне не парень, мы просто друзья. Я приехала из Германии в Исландию учиться геотермальной энергетике, мы с ним познакомились в университете. У него такой большой спальник, что еда к нему в рюкзак почти не помещается.

– Он тебе, наверное, очень нравится.

Она взбивала яйца; очевидно, что «нравится» было здесь слишком слабым словом. Вряд ли она взвалила на себя такую ношу, что и у осла подкосились бы ноги, из простой симпатии.

– Я никогда не беру с собой больше десяти килограммов, брала даже меньше, когда шла по тихоокеанской тропе. Страшная глупость тащить все это. Я завтра хотела пойти вместе с вами, но если вы не сможете идти в темпе – пойду одна. – Девушка в красных штанах ела вермишель и одновременно заплетала волосы, а Эрик все смотрел на нее, не отрываясь. Я взглянула на темноволосую девушку, которая продолжала взбивать яйца. Мы все знали, что завтра она пойдет по тропе одна.

– Мы видели, как ты взбегала на холм. Как там, хороший вид? – Дейв так сосредоточился на еде, что не заметил драмы, происходившей у него под носом.

– Да, я поднялась перед едой, вид просто супер, сняла там несколько отличных фотографий заката.

– Что думаете? Поднимемся перед сном, поглядим?

Подняться на вершину горы ради красивого вида? Я даже не знала, смогу ли встать. Первый день похода – а я к нему не готовилась, – и мои ноги превратились в ноющие негнущиеся ходули.

– Да, конечно, почему бы и нет.

Мы все потащились вверх по засыпанному пеплом склону на каменистый холм. Очень скоро свет начал тускнеть: на вершину холма наползло облако, текучий мокрый воздух, который затем спустился по его сторонам в долину, и пик исчез в розовом и оранжевом тумане. В палатках внизу зажглись фонарики, а потом они тоже исчезли из виду.

– Вот и нет больше смысла подниматься наверх, – Джули порылась в кармане и достала пакетик. – Кто хочет леденец?

Мы сидели в темноте и ели конфеты, а туман ласкал долину, вздымаясь и опускаясь, как будто им управляла какая-то невидимая подземная сила. Бесплотное общение между небом и землей. Пощелкивающий, намагниченный мокрый воздух снизился, на мгновение сгустился в долине, продемонстрировав нам тускло освещенную термальную инверсию, и вновь расширился, укутав все вокруг.

Температура стремительно падала, и, дрожа от холода, мы побрели в сторону лагеря. Наши налобные фонарики освещали лишь туман и камни. Оставив Дейва и Джули у их палатки, мы вышли на незнакомый каменистый склон, и нашего нейлонового прибежища нигде не было видно. Поднялся ветер и понемногу начал разгонять дымку. Я никак не могла отделаться от мысли о том молодом человеке, который умер где-то неподалеку, совсем рядом от хижины. В этой голой земле, состоящей изо льда, камня и наэлектризованного воздуха, так легко было соскользнуть в щель между жизнью и смертью. Держась за руки, мы вернулись вверх по холму и наконец наткнулись на каменный круг, скрывавший нашу палатку.

– Я и не думал, что снова увижу что-то подобное, был уверен, что дни приключений остались позади. – Мот сидел в своем спальнике, натягивая шапку и перчатки.

– А теперь мы торчим на склоне горы посреди нигде аж в Исландии, да еще, по данным местного туристического бюро, в воскресенье начнется зима.

– Они не могут этого знать наверняка.

– Нет, конечно, но вечером в субботу пройдут последние автобусы, так что, видимо, они переходят на зимнее расписание. Как ты себя чувствуешь?

– Думаю, если лягу, то больше не встану.

– Тебе придется: через неделю хижины тоже закроются. К концу следующего месяца мы окажемся под двумя метрами снега.

Прижавшись друг к другу, надев на себя почти всю одежду, что была у нас с собой, мы лежали в спальниках без сна, слушая, как ревет ветер, тряся палатку и прорываясь в вентиляционные отверстия.

– Я так жалею, что притащила тебя сюда. Я просто помнила, каким ты был на береговой тропе, как ты почти выздоровел от ходьбы, и понадеялась… Я тебя все подталкиваю куда-то, ты, наверное, меня скоро возненавидишь. Как будто я не жена тебе, а мамаша, которая хочет, чтобы ты играл за английскую сборную по футболу.

– Рэй, какую же чушь ты несешь. Это ведь я придумал. Я бы здесь не оказался, если бы сам этого не захотел, давай спи уже.

Ветер злобно трепал палатку, сочленения стоек жалобно поскрипывали, угрожая сломаться.

– А ты понял, что сегодня мы сделали нечто такое, что нам еще никогда не удавалось?

– Только послушай этот ветер! Да, понял, мы поднялись на гору в Исландии.

– А вот и нет, кое-что получше. Мы прошли маршрут Пэдди Диллона, рассчитанный на один день, за один день, а не за три!

– Ой да, и правда прошли.

Альфтаватн

Я вывалилась из палатки, зацепившись ногой за сброшенные у входа ботинки. Времени обуваться не было: я едва забежала за каменную стенку и присела прямо на ветру. Облака еще висели низко, придавливая к земле мокрый воздух, который зловеще клубился и завивался небольшими воронками зеленоватых испарений. Холодный пар от горячей, кипящей земли. Я заползла назад в палатку, отряхнула лаву и черный пепел с носков, с головой залезла в спальник и застегнула его. Свернувшись в пуховом коконе, я то дремала, то просыпалась, чувствуя, как воздух, земля и небо движутся единым потоком молекул.

В аэропорту я прочла статью в журнале, где рассказывалось о роли морей в поглощении выбросов CO_2[12]. Примерно треть CO_2 в атмосфере поглощается Мировым океаном. Там, где воды менее глубоки, этот показатель увеличивается одновременно с ростом содержания CO_2 в атмосфере. Но в более глубоких и холодных водах он растет в два раза быстрее: огромное количество CO_2 удерживается в океанах. Похоже, вся эта система стабилизируется только за счет солености воды. Внутри спального мешка я натянула на себя пуховик и попыталась не думать о растаявшем льде, превратившемся в реку, которую мы видели накануне. Пресная вода, устремившаяся в море. Что случится, когда таяние ледников ускорится? Повлияет ли это на систему поглощения CO_2 водой? Если ледники тают, значит, тают и вечные льды Северного полушария, в которых содержится невообразимый объем CO_2 и метана – парниковых газов, которые вскоре будут выпущены в атмосферу. Я почти физически ощутила наступающую жару, но этого все равно не хватило, чтобы перестать трястись от холода. Повезло мне – я еще успела померзнуть на Крайнем Севере в конце августа.

Я согрела чай и сделала кашу, не вылезая из спальника, жутко не выспавшаяся – сама виновата, нужно было читать научные статьи не до половины, а целиком. Пока закипала вода, я никак не могла избавиться от ощущения, что человечество абсолютно ничего не значит для тех страшных и грандиозных сил, которые управляют нашей планетой. Как бы мы ни пытались нарушить ее равновесие, Земля вместе со своей атмосферой продолжает действовать как единое целое. В этом диком краю, непосредственно рядом с местом, где рождается земля, остро чувствовалось, что планета собирается с силами, готовится к чему-то. Приближается к тому моменту, когда она наконец стряхнет нас, как мокрая собака – воду, и вновь займется своими делами, навсегда избавившись от надоевшего человечества.

– Хочешь каши?

– А что, уже утро? Можно мне сначала чаю?

– Нет, каша остынет.

– Ты что такая мрачная? Спала нормально?

– Не слишком.

///////

Другие промерзшие туристы из палаток, как и совсем не промерзшие постояльцы теплых хижин, исчезли из виду – туман поглотил их еще до того, как они покинули свои каменные круги. Вновь оставшись одни, мы стряхнули влагу с палаток и выпили еще чаю, а облако постепенно поднялось с холма, и вокруг проступил пейзаж. Столбики, отмечавшие тропу, уходили вниз по засыпанному пеплом склону горы, спускаясь на дно долины, которая, казалось, беспрепятственно вела по ровной местности к отдаленному хребту.

– Кажется, сегодня нам предстоит простой приятный переход. А что Пэдди говорит, Мот? У тебя очки с собой? – Мои очки были похоронены где-то в рюкзаке, вероятно, завернутые в спальник.

Мот полистал путеводитель, а потом уставился в него, слегка озадаченный.

– Ну да, всего двенадцать километров, никаких проблем, просто и приятно.

Но выражение его лица говорило совсем другое.

– Прочти-ка вслух.

Мот поднял брови над стеклами очков. От слов Пэдди было не скрыться, и мы оба понимали, что они означают.

– Он пишет: с наступлением лета снег тает, возникают осыпающиеся овраги, а между ними скользкие перешейки, идти по которым долго и утомительно.

Выстроившись в ряд, мы смотрели на то, что сверху казалось плоской долиной. Снега нигде не было видно, между нами и высокими ледниками вдали не лежало ни снежинки.

– Проклятье.

Мы присмотрелись к открытому пейзажу. Поверхность земли была испещрена черными линиями, но по-прежнему казалась плоской. И тут из-за одной из таких линий появилась растянувшаяся по территории компания людей в оранжевых и синих куртках, прошла по плоской каменно-пепельной части и вновь исчезла в следующей линии.

– Когда они вышли из своей хижины? – Джули рассматривала долину в монокуляр.

– Около девяти утра. – Даже Дейву было не по себе.

– Два часа назад.

– Вот черт. – Мот сжал мой локоть. Этот жест говорил о многом. Не знаю, справлюсь ли я, мне будет очень трудно, не хочу, чтобы они это видели. Я и без его жеста все это знала. Я помогла ему надеть рюкзак, не уверенная, что сама одолею этот переход с налитыми свинцом ногами и раскалывающейся от недосыпа головой.

Стоя на краю первого оврага, мы убедились, что Пэдди нас не обманывает. Если даже супермену вроде него было утомительно здесь идти, то нам будет очень тяжело. Берега черных оврагов состояли из скользкого пепла, мягкого и топкого, как ил, и скоплений острого и гладкого, как стекло, обсидиана. Мы сползли на двадцать метров вниз, а затем вскарабкались наверх по ехавшему в обратном направлении земляному эскалатору. Невероятно изматывающе. Долина оврагов, казалось, простиралась почти до бесконечности, и только у самого горизонта заканчивалась крутым склоном. До него могло оставаться несколько сотен метров, а могло и куда больше – сложно было сказать, потому что на карте из путеводителя не указывался масштаб. Я глубоко вздохнула и пошла дальше. Два часа спустя хребет впереди стал казаться ближе, но до него оставалось еще много оврагов. Черных ран в земле, которые теперь были украшены тут и там цветными камнями и выбросами пара. На дне последнего оврага обнаружилась подземная река кипящей воды, которая неслась у нас под ногами с огромной скоростью, по пути выплевывая струйки шипящей воды, достававшие нам до щиколоток. Я с благоговейным ужасом смотрела на бурный поток неистового, свирепого жара, не в силах отвести от него глаз. Мы живем вовсе не на тихой стабильной планете, а на живой, дышащей сущности, которая черпает энергию в кипящих силах, способных плавить камни и двигать горы. Глубину ее мощи было прекрасно видно здесь, у этого вентиляционного отверстия посреди пустоты, где начинается и заканчивается земля. Эта же мощь таится в закатанных в асфальт городах, где мы живем в таком удалении от природы, что почти поверили, будто она не имеет к нам никакого отношения. Но это одна и та же планета, и ее дикая, неудержимая сила всегда играет под нашими ногами.

Вскарабкавшись на самый верх гряды, мы обернулись и посмотрели на долину внизу. Пройдено было не несколько сотен метров, а несколько километров оврагов. Хижины Храфнтиннускера отсюда казались лишь зелеными и красными точками. Холодный ветер, дувший с отдаленных ледников, морозил нашу пропотевшую одежду, при этом солнце в ясном небе немилосердно жгло наши лица. Мы прошли еще чуть-чуть, чтобы встать подальше от ветра, гулявшего по обрыву, и Мот наконец выбился из сил, сбросил рюкзак и присел.

– Кто-нибудь хочет батончик «Марс»? – Джули внимательней меня следила за языком тела Мота, к тому же у нее всегда были полные карманы лучших лакомств.

– Спасибо, Джули, это просто идеально. Хотя за тарелку тостов с фасолью я бы сейчас мог даже убить.

Он проголодался? Я сама почти не чувствовала голода; может быть, от холода у меня пропали и аппетит, и жажда. Теперь мне было намного понятней, почему люди так быстро погибают на холоде. Я сунула руку в пакет с провизией в поисках чего-то, что можно было бы съесть холодным.

– Да что ж это такое! Какого дьявола! – Мот протянул нам свой «Марс». – Только поглядите! – Из батончика торчали два белых осколка.

– Что это, как это?

Он вытащил осколки и положил на ладонь. Белые обломки зубов.

– А ну-ка, улыбнись. Откуда они?

Мот послушно растянул губы. Когда-то его улыбка очаровывала старушек, однако теперь из челюсти торчали острия сломанных зубов, которые уместно смотрелись бы на лице боксера.

– Ох, значит, передние, не задние. Я, конечно, знаю, что у тебя хрупкие зубы, но как это могло произойти?

– Какие это зубы? Ах, проклятье, передние, теперь я их чувствую.

– Больно? – Я уже в панике прикидывала, как мы будем снимать сильную зубную боль в условиях дикой исландской местности. Вряд ли несколько таблеток решат проблему.

– Нет, ничего не болит.

Я снова посмотрела на его зубы. Один сломался горизонтально, второй раскололся вертикально, до самой десны. Как это может быть не больно?

– Мот, что значит «ничего не чувствую»? Я однажды сломала зуб, и это было просто невыносимо, мне пришлось сразу же бежать к врачу. – Джули в изумлении смотрела на его челюсть.

– Не знаю, но я и правда ничего не чувствую. – Он уже несколько месяцев жаловался на ощущение легкого онемения в лице и во рту. Случалось, что он прикусывал язык. Я удивлялась, что Мот не замечает, как у него идет кровь, но в целом особо об этом не беспокоилась. Однако сегодняшнее происшествие было за гранью разумного.

– Значит, Моту больше холодных шоколадных батончиков не выдавать.

Мот покатал зубы на ладони, а потом доел «Марс», жуя боковыми зубами.

– Просто теперь я буду их сначала греть. А что мне делать с зубами? Сохранить на случай, если их можно будет приделать обратно?

– Типа, суперклеем, что ли? Не валяй дурака. Их нужно похоронить. Давай положим их вот сюда, под камни вокруг столбика.

Мот бросил обломки зубов туда, куда указал Дейв, в кучку камней, которая удерживала дорожный столбик в вертикальном положении.

– Прощайте, зубы. Часть меня навеки останется в Заполярье.

Поверх обломков я посыпала немного пепла; в этом жесте было что-то от похорон. Что-то окончательное и бесповоротное. Скорее всего, Мот больше никогда не окажется на вершине горы в Исландии. Но, кроме того, наше символическое действие было молчаливым признанием хрупкости его тела и тех перемен, которые почти незаметно несла с собой его болезнь.

///////

Оставив черный пепел долины позади, мы вновь оказались среди разноцветных холмов. Солнце светило вовсю, подчеркивая их сияющие краски ярче прежнего. Тропа наконец выровнялась, и мы шли параллельно горе, одетой в шапку льда, а ледяной ветер не давал нам снять дождевики, несмотря на солнце. Со всех сторон земля продолжала выдыхать серные клубы, которые поднимались из голубых и зеленых камней, окружавших скважины. Две овцы медленно брели мимо облака пара. В южных горах Исландии очень мало овец, несмотря даже на то, что их на острове в два раза больше, чем людей. Ничто не привлекает их сюда, не считая редких полосок зелени тут и там на отдаленных склонах, и однако время от времени они появляются по двое и трое – небольшими семьями. Эти овцы живут тяжелой жизнью в суровых условиях, проходят километры в поисках источников воды и пищи, но здесь, в горах, они свободны быть собой – ничем не ограниченными дикими созданиями. Мы пошли дальше, растроганные видом единственных животных, которые попались нам за два дня. Ни зверей, ни птиц, ни насекомых – никого, кроме людей. Этот просторный и голый пейзаж – не место для жизни. Но пока мы шли по нему молча, каждый удивляясь чему-то своему, я вдруг почувствовала, что не была так близко к своему истинному «я» со времен юго-западной береговой тропы. Здесь дышала только земля, и я с ней вместе.

За небольшим перевалом тропа мягко вилась вдоль пологой вершины холма среди сланца и валунов, везде вокруг нас пестрели голые камни самых разных оттенков. Неяркие золото и охра под синим небом, по которому неслись белые облачка. Пейзаж настолько новый и непривычный, что моим глазам тяжело было его воспринимать. Я с облегчением перевела взгляд на яркие куртки Дейва и Джули, уже пересекших небольшую долинку. О таком виде любой фотограф мог только мечтать, и я сделала несколько кадров, зная, что через разбитый объектив старого мобильника эту сцену все равно не запечатлеть. Но пока яркие пятна не исчезли из виду, я не отводила от них глаз, пытаясь навсегда сохранить это чудесное мгновение в своей памяти. Дикий открытый простор. Место, нетронутое микроорганизмами или пеплом, ничего, что могло бы превратиться в почву и пищу для роста. Только пустой холст, и на нем дикие, ничем не нарушаемые цвета новой земли. Место настолько тонкое, что обе стороны вечности встречаются здесь в едином бесконечном цикле.

///////

На краю гряды мир изменился. Цветные горы внезапно закончились, резкий спуск вел вниз по заваленной обломками камней осыпи к черному дну долины, которая простиралась на километры вперед, тут и там усеянная озерами и громадными каменными волнами, которые вырастали из земли гребнями, готовыми разбиться яростной пеной о какой-нибудь дикий черный берег. В отдалении долину окаймляли остроконечные горы, поросшие зеленью. Растительность. Жизнь. И на самом дальнем плане этого странного пейзажа белым ломтиком между небом и землей маячил далекий ледник, монументальный и холодный.

Вчетвером мы выстроились в ряд у границы известного нам мира. Двое мужчин – суровые, закаленные альпинисты с новейшим снаряжением и с профессионально упакованными рюкзаками – сфотографировали нас перед тем, как уверенной походкой уйти за обрыв.

Далеко впереди солнце отразилось от цинковых крыш хижин, стоявших на берегу озера Альфтаватн. Мерцающий оазис, до которого нам предстояло еще много часов пути. Сантиметр за сантиметром мы спускались по скользкой, осыпавшейся под ногами почве, изо всех сил напрягая мышцы в надежде защитить колени от перегрузки. Склон казался бесконечным. Я на секунду присела на валун и осмотрелась – мы спустились только на треть. Четыре человека в том возрасте, когда суставы уже нелегко восстанавливаются после переутомления: кому-то из нас было под шестьдесят, а кому-то и за. Но на мгновение мне снова было двадцать два года, и я снова стояла на склоне горы Грейт Гейбл в Озерном крае, рядом с Мотом, одетым в вылинявшие голубые шорты – он не вылезал из них уже которое лето подряд. Мы поднялись на гору ранним утром ясного солнечного дня и несколько часов пролежали на вершине, любуясь небом и проплывающими облаками. Стояла середина дня, и мы собирались спускаться. Нам отчаянно хотелось сразу же отправиться на другой край долины и подняться на Скофелл, самую высокую гору в Англии, но времени на это не осталось, пора было возвращаться на шоссе и ехать на юг, чтобы на следующий день выйти на работу. Склон уходил вниз крутым серым откосом, до самого подножия усыпанным обломками камня. Тропа пролегала по его центру, по неудобной, осыпающейся поверхности. Мот откинул с лица длинные волосы, ветер подхватил светло-русые пряди и подбросил вверх, придав ему полубезумный вид.

– Сбежим вниз?

– Что?

– Сбежим вниз, тогда перед отъездом еще успеем пообедать в пабе. – Он согнул колени, вывернул ступни и побежал вниз по камням, которые лавиной осыпались следом под его ногами. – Или, если хочешь, можешь как бабуля ползти вниз, пока я буду уплетать пирог и жареную картошку! – И он помчался вперед вместе с подпрыгивавшим на спине рюкзаком, скользя по камням навстречу обеду, как серфер по воде.

Я всегда следовала за ним. Вопросов тут быть не могло: куда бы он ни пошел, я была на шаг позади. Я приняла ту же позу, что и он, расставила руки в стороны, как серфер, и отдалась на милость камней. Колени согнуты, тазобедренный сустав расслаблен, я летела по каменному эскалатору, а Мот ждал внизу – волосы растрепаны, весь в пыли – и протягивал руки, чтобы поймать меня.

Когда мы теряем уверенность в своем теле, забываем, как доверять ему? Чем тот день отличался от сегодняшнего? Я смотрела, как спускаются мои попутчики. Дейв, помоложе остальных, был уже почти внизу. Мот старательно прощупывал путь палкой, не доверяя своим ногам. Джули, самая старшая из нас, переставляла ноги так же осторожно, как и Мот, чтобы сберечь свои слабые колени. Все дело в том, как мы двигаемся. Мы сжимаем мускулы, держим ноги прямо, как палки, в попытке защитить суставы от резкой боли. Когда мы были молодыми, все мышцы у нас были расслаблены, они пружинили, смягчая удар, действуя наподобие гидравлической подвески. Я встала и чуть согнула колени, ослабив тугое напряжение в бедрах. Я могу хотя бы попытаться; просто расслабиться. Повернувшись боком, я задумалась, не сбежать ли вниз, но тропа была такой крутой, так извивалась между опасно наклонившимися булыжниками, что рисковать не стоило. Так что я пристегнула палку к рюкзаку и пошла на полусогнутых ногах, чуть пружиня с каждым шагом, доверяясь склону. Добравшись до подножия горы безо всякой боли или скованности, я как будто побывала в другом месте и в другом теле. Может быть, и вправду старение идет от головы. Возможно, лучший способ его победить – это вовсе не дорогие сыворотки, бесчисленные часы в спортзале и остро отточенный скальпель. Вероятно, нужно просто верить в то, что наши тела останутся такими же сильными и надежными, как раньше, почаще бывать на природе и пореже смотреть в зеркало.

Спустившись с горы, мы оказались у первой переправы через реку. Здесь было слишком глубоко, чтобы остаться в обуви и перейти по камням, – придется вброд преодолевать бурный поток, прозрачный и холодный, как лед. Закатав брюки и сменив ботинки на сандалии, припасенные специально на такой случай, мы неуверенно вошли в реку. На середине переправы вода с силой толкнула меня под колени, и я замешкалась, так что ноги пронзила острая боль, но устояла благодаря палке, несмотря на растущее онемение. Оказавшись на том берегу и вытираясь только что снятым шарфом, я взглянула на Мота. Он сидел на перевернутом рюкзаке у реки, которая текла с вершин субарктических гор, и промокал ноги красной банданой, а вдали возвышался ледник. Мне вспомнился врач, который присел на край стола в своем кабинете в Уэльсе и сказал, что Моту осталось жить всего два года: «Не утомляйтесь, далеко не ходите, будьте аккуратны на лестнице». И тем не менее Мот сидел передо мной – уставший, голодный, весь в синяках, он смеялся, натягивая ботинки на замерзшие ноги. Прошло уже четыре года.

– Когда я читал в интернете про хижины Альфтаватн, там говорилось, что при них есть кафе.

На его лице играла довольная ухмылка, и я знала, что он нарочно придержал эту информацию до того момента, когда она произведет наибольший эффект.

– Что? Прямо кафе, с настоящей, типа, едой? – Дейв начал быстрее завязывать шнурки.

– Ну, там говорилось про еду, и вероятно, там есть какое-то отопление.

– Осталось километра три? Надо поторопиться, пока всё не съели без нас.

Прошло всего несколько дней, а новизна от возвращения к вермишели уже выветрилась. Перед нами лежала долина – километры ровного сланца и пепла, зажатые между двух горных волн. Мы тронулись в путь по бесконечному пространству, где время и возможности казались безграничными.

///////

Рыжеволосый Эрик, хозяин огромного рюкзака, стоял возле туалетов, переминаясь с ноги на ногу, руки в карманах, явно поджидая кого-то.

– Привет, ну как вам было спускаться с этой горы с вашими рюкзаками? Коварный спуск, да?

– Хмм. – Он даже не поднял на нас глаз, отвернулся и отошел в сторону. Может быть, он забыл наш разговор накануне.

Мы поставили палатки на берегу мелкой речушки и прогулялись к озеру. У воды лежали кучки одежды, оставленные компанией, которая надеялась искупаться голышом, но разочаровалась в этой затее – в пятидесяти метрах от берега вода все еще доходила только до колен. Им пришлось забежать чуть не в середину озера, чтобы наконец спрятаться, и там они брызгались и визжали на мелководье. Видимо, с древних времен озеро обмелело, потому что когда-то здесь якобы утонул человек. Он упал с лошади, когда вместе с дочерью охотился на лебедей, и исчез. Его дочь обыскала озеро, но тела так и не нашла. Она вернулась в деревню за помощью, но ночью ее матери приснилось, что утонувший просит искать его под нависающей скалой. На следующий день тело нашли именно там. В буклете, висевшем возле туалетов, утверждалось, что это не просто легенда, а чистая правда. Исландцы верят, что мертвые разговаривают с ними через сны, сказала девушка, наводившая порядок в туалетах, и эта история тому доказательство. Жаль, что та женщина не спросила у мужа, как ему удалось утонуть в озере глубиной по колено.

///////

Мот не ошибся. Кафе было на месте. После ледяного горного ветра пахнувшая на нас через открытую дверь жара показалась нам достойной Сахары, и мы радостно скинули ботинки и вошли внутрь. Огромные порции овощного супа и сэндвичей-гриль были роскошью, о которой мы даже и не мечтали: в эту отдаленную местность все необходимое привозилось на полноприводных грузовиках с огромными колесами.

– Осталось всего несколько дней, потом приедут грузовики забирать те домики, которые на колесах. Через две недели мы запрем хижины на зиму и уберемся отсюда, пока не начал валить снег. Мы и сейчас-то открыты только ради нескольких последних отставших туристов вроде вас, а всем, кто пойдет по тропе после этого, придется рассчитывать только на себя… Ну, если они достаточно безумны, чтобы подняться сюда не в сезон, остается только надеяться, что они как следует подготовились. – Немецкий парнишка за стойкой налил нам горячего чая. Он радостно сообщил, что уже собрал вещички и вот-вот вернется в цивилизацию. – Четыре месяца здесь провел, уж поверьте мне, это более чем достаточно.

Я сидела у окна, глядя, как гаснет над водой последний свет, окрашивая горы в серые и серебристые тона. Снаружи Эрик, сидя на скамейке, что-то вещал туристам, обступившим его и внимательно слушавшим, а рядом с ним сидела девушка в красных брюках и с диким взглядом. Девушки-инженера, которая тащила его продукты, нигде не было видно. В кафе зажглись фонари, и я вдруг поняла, что суровые альпинисты, которые сфотографировали нас на тропе, сидят за соседним столиком. Они не обращали на меня внимания, погрузившись в путеводители – загорелые, недельная щетина поблескивает в тусклом свете. Немец вышел из-за стойки и начал расставлять по углам свечи. Одну из них он поставил на столик перед альпинистами.

– Романтичный свет, при нем удобней говорить о любви. – Один из альпинистов поднял голову и кивнул. Перед тем как отвести взгляд, я заметила, что ноги мужчин, согреваемые толстыми вязаными носками, переплетены под столом. Я оказалась ничуть не лучше, чем люди, которых мы встречали на юго-западной береговой тропе. Как и они, я моментально сделала выводы об этих двоих, ничего о них не зная. Я увидела двух закаленных, обветренных альпинистов в экспедиции; я не только не разглядела их историю, но даже не подумала, что она у них в принципе может быть. Как те люди, которые записывали нас в психов или наркоманов, узнав, что мы бездомные, я автоматически предположила, что этих двоих дома терпеливо дожидаются жены. И проглядела двух влюбленных в романтическом путешествии. А еще у них были отличные носки.

– Простите, а откуда у вас такие замечательные носки?

– Из магазина в Ландманналёйгаре, классные носки, сделаны из исландской шерсти.

– Вот черт, жаль, что я такие же не купила, у меня ноги просто леденеют по ночам.

Мы неохотно вышли из кафе, после жары внутри ветер показался нам совсем ледяным. Хотя мы спустились намного ниже, и холод здесь был почти выносимым, я все равно мечтала о шерстяных носках.

Эмструр

В первом тусклом утреннем свете я споткнулась о веревку, вылезая из палатки, и покатилась прямо к реке, но вовремя успела затормозить, не намочив свои единственные сухие носки. По тропинке от озера понуро брела девушка-инженер, голова опущена, руки в карманах.

– Доброе утро! Рано ты встала. Готова к очередному дню со своим громадным рюкзаком?

– Мне его еще два дня нести, и наши поговаривают о том, чтобы пойти еще дальше.

– Разве ты не получаешь удовольствия?

– Все совсем не так, как я себе представляла. – Она медленно пошла прочь, ссутулившись и вытирая слезы. На скамейке бок о бок сидели Эрик и девушка в красных штанах, склонившись друг к другу. К ним вышли остальные ребята из компании, и он раздал всем печенье, которое притащила на себе девушка-инженер.

///////

К тому времени, как мы доели кашу и собрали палатки, остальные туристы давно ушли. С озера дул холодный ветер, черные горы утыкались в серое небо, а влажный воздух предрекал резкую смену погоды, так что утро приобрело слегка угрожающий оттенок. Извивающаяся тропа увела нас прочь от теплых, безопасных хижин и кафе, вскарабкалась на хребет и спустилась к переправе через реку: стремительно несшаяся ледяная вода глубиной по колено обхватила мои ноги колодками боли, к тому же пошел дождь. Сланец и лава постепенно сменились черным пеплом. Мы дошли до маленькой хижины, которая в это время года почти всегда пустовала. Ветер поднимался над горными хребтами и с силой обрушивался вниз вместе с дождем, так что наши непромокаемые куртки хлопали, будто мокрые, покрытые пеплом паруса. На скамейке, спрятавшейся за хижиной, мы вскипятили чай и зашли внутрь домика, чтобы выпить его. Развесив мокрые дождевики сушиться под потолком, мы уселись на пол.

Мот прислонился к стене, впитывая тепло. Он все утро был подозрительно тихим, не сказал почти ни слова, пока мы шли от озера. Он не пожалел себя, предложив нам приехать сюда, в этот субарктический климат, в пустыню вулканической сажи, где у него не оставалось другого выбора, кроме как идти вперед, – сворачивать было некуда. На что он надеялся? Что мы сможем воспроизвести тот эффект, который оказал на него поход по юго-западной береговой тропе? Но мы ведь знали, что это, скорее всего, невозможно. Тогда мы шли пешком несколько месяцев; такого результата просто невероятно добиться за несколько дней. Я не могла отделаться от мысли, что, возможно, пришло время отказаться от борьбы, перестать подталкивать его вперед и дать ему отдохнуть. Хватит ли фермы и яблоневого сада, чтобы замедлить течение болезни и дать нам время принять ее и подготовиться к неизбежному? Я посмотрела, как дрожит рука Мота, которую он протягивал к Джули за батончиком мюсли, и потащила было свое ноющее тело через комнату. Чтобы развернуть обертку, требовалась ловкость, которой не было в его непокорных, непроизвольно дергающихся пальцах. Но, подумав, я снова села на свое место. Медленно, но верно Мот ухватил обертку и развернул ее. Он съел батончик, осторожно, чтобы не задеть сломанные зубы, и сунул упаковку в карман, казалось, даже не заметив своего достижения.

Дождь кончился, серый воздух сох на холодном ветру. Невдалеке от хижины за небольшой бровкой начиналось широкое поле сажи, которое тянулось на много километров вперед, до самого горизонта. По обе стороны от этой плоской, матово-черной долины росли почти вертикальные горы, венчавшиеся острыми зубцами. Но на пути между нами и полем сажи лежала еще одна река. Шире, глубже и быстрее прежней. Мутно-коричневая холоднейшая вода, прямиком с ледника.

Дейв и Джули разыскивали что-то в рюкзаке, и Мот первым успел снять ботинки. Повесив их на шею, он встал у кромки воды.

– Я перейду и посмотрю, насколько там глубоко.

– Но подожди…

Он уже вошел в реку, палкой нащупывая, куда ставить ноги среди валунов на дне, и уверенно переступая в воде, которая была ему выше колена.

– Дьявол. Я и не заметил, что он пошел вперед, он там в порядке? Я его догоню, а потом вернусь за тобой, Джу. – Дейв уже спешил в воду, но я ухватила его за рукав.

– Нет, пусть идет, ничего с ним не случится.

Мы смотрели, как Мот выбрался из воды на том берегу и помахал нам, приглашая следовать за ним. Дейв и Джули ступили в воду, а я продолжала стоять на месте. На другом берегу Мот вытирал ноги красной банданой. Я запихала брюки в рюкзак и, почти по пояс в воде, побрела к метровому островку суши посередине реки. Невыносимо холодная вода бурлила со всех сторон, она свирепо билась о булыжники и под порывами ветра рвалась в небо. Я закрыла глаза и почувствовала, как мое тело покачивается под воздействием стихии. Здесь, в месте, где планета перерождается, где с нее сдирается верхний слой, обнажая новую землю, где начинаются и кончаются горы. Ничего, кроме мимолетного микробиологического шанса; в этом хаосе было начало жизни, начало надежды.

Я посмотрела на Мота – он уже обулся, завязал шнурки и звал меня к себе. На секунду поток воды будто замедлился, и мне показалось, что я вижу юношу, который, отбросив с лица длинные волосы, протягивает ко мне руки, чтобы поймать в объятия, и зовет в свой мир. Неуловимое мгновение связи. Земля, наши жизни – все переплетено, все зависимо друг от друга. Очищение, возвращение к прежнему, примитивному и необузданному состоянию, преобразование, обновление. И я впервые услышала в этой чужой земле голос. Он ревел глубоким басом с горных склонов, исчерченных полосами зеленой поросли, словно нарисованными на черном фоне. Из разрушения росла новая жизнь. Свежая, чистая; прежняя, но новая. Здесь, в ледяном буйстве начинающегося мира, лежала наша связь со всем вокруг. Шанс, надежда, дыхание. Я сошла с островка в бурлящую воду и пробралась к берегу, к человеку, который переживал переворот внутри собственного тела, который возвращался к примитивному состоянию. Нейроны формировали новые связи, вновь обреталась первобытная простота.

И снова в путь, по такой тяжелой саже, что ветер не мог сдвинуть ее с места – мягкое, как пух, но в то же время плотное, неподвижное черное покрывало. Через равнину пыли, которая казалась плоской и монотонной, но скрывала глубокие овраги, прорытые свирепыми потоками весенней талой воды, – через них вели хлипкие мостики из деревянных шестов. Однако теперь я повсюду видела новую жизнь. Армерия, пузырчатка и колючая серебристая травка – растения, которые часто встречаются на британских приморских скалах, – росли в углублениях, где черная грязь превратилась в перегной. Сажа чудесным образом превращалась в основу растительной жизни. Корни как-то находили точку опоры в рыхлой, суровой почве – когда-нибудь здесь будет луг, до тех пор, пока следующее извержение не перезапустит процесс эволюции, и земля не вернется к началу своего бесконечного цикла. Порывами и вихрями налетал неугомонный холодный ветер, он носился над вытянутой долиной, колотя и щипля ее. Мы вошли в монотонный ритм движения: четыре человека медленно и верно продвигались по черному пейзажу. Когда дорога наконец пошла вверх по насыпи, я обернулась к Моту, но его не оказалось рядом. В двухстах метрах позади на валуне стояла фигурка: ее можно было бы не заметить, если бы не ярко-синий чехол на рюкзаке. Мот раскинул руки в зеленых рукавах в стороны, со всех сторон его обнял воздух дикой природы – мгновение принятия первобытной пустоты окружавшего нас пейзажа. Я закрыла глаза, чувствуя на коже тот же ветер, что и Мот, стараясь запечатлеть в памяти его образ таким, каким он навсегда останется для меня: свободным, в объятиях природы.

Спустившись с небольшого перевала, мы наконец увидели хижины на стоянке Эмструр. Они пристроились в узкой лощине, где низкорослые кустарники жались к быстрому ручью, густо заросшему дудником и недотрогой железконосной. Мне не хотелось спускаться в лощину, и я осталась наверху, где гулял ветер. Я присела на скамейку возле кухонной палатки и заглянула вниз, в темную сырую низину. Там размещался лагерь.

– Хватит сидеть тут и киснуть, Рэй. Погляди, как эта палатка ходит ходуном – а она ведь прикреплена к земле буксировочными тросами. Нам нужно убраться с ветра, иначе нас просто унесет. Люди неслучайно обкладывают палатки камнями: это не для красоты. – Мот отказался снять рюкзак и встал в дверях кухонного шатра. – Пойдем же. Мне очень нужно снять рюкзак и что-нибудь поесть.

Вдоль ручья на ровных пятачках земли были разбросаны знакомые палатки. Девушка в красных штанах и уже знакомая нам компания молодежи собрались вокруг жилища Эрика, но девушки-инженера видно не было. Мы разбили палатку на склоне, покрытом сланцем и мелкими камушками, и вернулись на общую кухню под дождем, налетевшим безо всякого предупреждения. Уставшие и замерзшие, мы бы с радостью приготовили ужин прямо в своих спальниках в палатке, но на склоне это было невозможно – вермишель вываливалась бы из котелка. Длинная кухонная палатка тряслась, сквозь дыры в пластике в нее лились водопады дождя. Эрик и растущая свита его последователей собрались вокруг двух сдвинутых вместе столиков. Замызганные мокрые туристы глядели на него во все глаза, а две американки готовили ему кофе. Мот лежал на скамейке среди обтекающих дождевиков и дымящихся паром людей, а вода вскипала на горелке, добавляя воздуху влаги.

– Так куда вы все путь держите? – Мот уселся на скамейке и придвинулся к молодежи. Ему явно надоел выросший между нами и ими барьер, и он попытался его сломать.

– В Тоурсмёрк, – ответил кто-то. Остальные едва взглянули на нас.

– А, да, мы тоже. А кто-нибудь из вас пойдет через Фиммвёрдюхаулс?

Тут уже все головы повернулись к нему, кто-то смотрел с любопытством, кто-то с недоверием.

– Нет, погода для этого плоховата. Мы в Тоурсмёрке сядем на автобус. А если вы собираетесь на Фиммвёрдюхаулс, вам понадобятся еще палки. – Их кружок снова сомкнулся, послышалось хихиканье. Мот вернулся к нам.

– Не переживай, дружище, ты их, наверное, напугал своими зубами – ты теперь выглядишь как настоящий головорез.

– Но я просто хотел поговорить.

– Забудь о них, приятель, лучше поешь.

Мы шли так долго, что пачка макарон и кусочек охотничьей сосиски, уцелевшей в рюкзаке еще с Рейкьявика, показались нам потрясающим итальянским блюдом, достойным мишленовской звездочки. Вскипела вода для третьей по счету чашки чая, и мы все вместе съели пакетик изюма в шоколаде, надеясь, что он достаточно мягкий и не лишит Мота оставшихся зубов.

Молодежь у дальнего стола загалдела и плотнее обступила Эрика, который как раз доставал из рюкзака очередной пакет с продуктами. Пока я натягивала дождевик, он раздавал всем маленькие пакетики какой-то травы – видимо, орегано, – а затем компания медленно разбрелась по своим палаткам. На кухне остался Эрик – он сидел, прислонившись к опоре палатки, а девушка в красных брюках растянулась на скамейке, положив голову ему на колени. Конечно, и как я раньше об этом не подумала? Они все смотрят ему в рот ради его приправ. Разумеется, спустя какое-то время сухой паек ужасно надоедает; щепотка орегано вносит какое-то разнообразие.

Девушки-инженера по-прежнему не было видно.

Лангидалур

Сжавшись от боли, я лежала у самого входа в палатку. И когда я уже запомню, что если мы ставим палатку на склоне, то мой спальник непременно соскальзывает к нижнему ее краю? Было темно, хоть выколи глаз, сквозь полог палатки не проникал ни один луч света, но колени Мота у меня под головой и боль в тазобедренном суставе недвусмысленно намекали на истинное положение дел. Почему только Мот никогда не соскальзывает вниз по холму? Потому что его удерживает на месте вес или потому что он лежит совершенно неподвижно, а я всю ночь кручусь? Он глубоко спал и слегка постанывал с каждым выдохом. Либо он испытывал боль и мозг фиксировал ее даже во сне, либо этот звук был предвестником полноценного храпа. Извиваясь, как змея, я всползла вверх по холму, все суставы при этом пронзила острая боль. Лежа в абсолютной темноте, я изобретала конструкцию самонадувающихся ковриков, которые цеплялись бы за нейлоновое дно палатки, и липучек, которые не давали бы спальнику сдвинуться с места даже на самом крутом холме. Стоны не превратились в храп, а продолжались, как тихая жалоба на боль. В течение дня Мот мог пытаться убедить меня, что справляется, но во сне ему было не обмануть меня. Действительно ли я заметила перемену в его движениях вчера или мне просто хотелось так думать, надеяться на чудо, как на юго-западной береговой тропе, даже зная, что за такое короткое время оно недостижимо? По палатке забарабанил дождь, громоподобный ливень, который с шумом обрушивался с нейлоновой крыши. В темноте я нащупала дождевик и натянула его на Мота.

///////

Со стоянки Эмструр мы уходили под лучами теплого солнца, последствия утреннего ливня высыхали на глазах. Мы поднялись из лощины. С высоких гор, покрытых тяжелыми шапками снега, дул свежий прохладный ветер.

– Какой нынче день?

– Я не уверен. Воскресенье? – Мот взглянул на часы, чтобы свериться с календарем.

– Получается, зима пришла раньше времени?

– Что?

– Она должна была прийти сегодня, в воскресенье, но, судя по снегу, пришла прошлой ночью.

Как только исландцам удается так точно предсказывать времена года в стране, где погода будто исходит из самой земли? Да еще настолько точно, чтобы подгонять под эти предсказания расписание автобусов? Может быть, триста пятьдесят тысяч постоянных жителей острова сохранили таинственную связь со стихиями природы? Возможно, даже обитатели Рейкьявика способны по одному взгляду на серую воду определить на горизонте холодный фронт. Не исключено, что, подобно своим предкам, викингам, когда-то бороздившим эти моря на драккарах, они сохранили на генном уровне способность ощущать малейшее движение облаков в небе, любую перемену ветра. Или же дело все в том, что из-за вулканической активности эта местность геологически и метеорологически изучена лучше любого другого куска камня на нашей планете, и поэтому сводки погоды здесь идеально точны.

Задыхаясь, я остановилась на тропинке, усыпанной скользкими, сыпучими камнями, и обернулась посмотреть на долину сажи и реку, которую мы только что перешли. Мимо меня прошли Мот и Дейв, непринужденно болтая о жизни бойскаутов и наградных значках за умение разжигать костер. За ними размеренно прошагала Джули, воплощение упорства. Все они взобрались на насыпь впереди, перевалили за ее зубчатый край и исчезли. Одна-одинешенька на открытом всем ветрам склоне горы, я была одинаково близка и к тем, кто сейчас раскладывал припасы для обеда на плоской насыпи, и к леднику, который прошел по этой долине тысячи лет назад, придав ей форму желоба. Или к оленям, которые когда-то, в прошлой жизни, спели нам свою песню на склоне холма у озера Туат, или к зеленым камушкам, которые мы подобрали на пляже в заливе на задворках океана. Все эти моменты со всей их остротой и значительностью ощущались в воздухе, который плыл над равниной, подталкиваемый рекой. Под непрерывный фоновый рев потоков воды и воздуха возникало чувство, что земля движется вне времени. Я читала доводы в защиту того, что времени не существует, его изобрел человеческий ум, чтобы как-то оценивать происходящие перемены. Если это правда, то на том каменистом склоне я оказалась вне времени, все на свете существовало одновременно и ничего не пропадало, все лишь приобретало новые формы.

Поразительно, что даже спустя полвека после того, как бойскауты приколют новые наградные значки к своим зеленым форменным свитерам, эти вещицы продолжают играть в их жизни огромное значение. Оставив позади неподвластную времени долину, я услышала, что разговор о значках продолжается, как будто их выдали только вчера и с тех пор не прошло никаких пятидесяти лет. Мот сидел на плоском камне, уже с кружкой супа в руках. Он болтал так же спокойно, как после обычной прогулки в парке, как будто жизнь едва коснулась его и он был так же уверен в будущем, как окружавшие нас горы. Мир без времени или мгновение в жизни: а есть ли разница?

Плоская поверхность насыпи была отсечена от соседней горы. Высокую скалу из красной породы, выброшенной вверх мощным тектоническим выпучиванием, отделяло глубокое ущелье, на дне которого вскипала река. Мы как будто стояли на вершине колонны, которая только что выросла из земли. Над рекой, расправив крылья, парила на воздушных потоках белая морская птица. Глядя, как ветер поднимает ее высоко в воздух – яркое белое пятно на фоне черной и красной горной породы, – я поняла, что это первая птица, которая встретилась нам с начала похода, когда из автобуса по пути в Ландманналёйгар мы видели стайку кроншнепов. Я смотрела, как глупыш улетает прочь, скользя над рекой и ущельем в сторону юга. Теперь перед нами была лишь ревущая, неукротимая тишина пустой земли, безо всякой растительной или животной жизни. Бурлящая, рокочущая бездна шума и движения под маской неподвижности.

Земле, что у нас под ногами, человечество ни к чему. Она существует в состоянии установившегося непостоянства, вулканического равновесия камней и золы, которые непрерывно перестраиваются. Единственное преобразование заключается в перемене состояния молекул на ней. Археологические эпохи – скандинавская, неолитическая, римская и пластиковая – возникают и проходят, сменяя друг друга, на поверхности земли, которая без сомнений сбросит с себя любую жизнь, которая начнет ей угрожать, и сделает это с той же легкостью, что мы сбрасываем с большого пальца паутинку. Мы убрали чашки и последовали за глупышом на юг, окруженные тающими ледниками и теплеющими небесами.

Молекулы на поверхности земли заметно менялись. По мере того как мы постепенно продвигались к югу, нам встречалось все больше мест, где зола превратилась в почву, поросшую низкой травкой и армерией. Дейв и Джули шли впереди, расслабленно указывая палками на какой-то отдаленный пик. Мот тащился за ними, постоянно останавливаясь, чтобы что-нибудь сфотографировать или поправить рюкзак, но потом вновь исчезал из виду. Слой золы становился тоньше и постепенно уступал место каменистому сланцу, а потом тропа спустилась в огромное круглое углубление в земле. Остальные уже пересекли его и стояли на противоположной стороне. На дне гигантской чаши рос куст – всего один куст, сиявший ярко-желтым посреди пустой лощины. Его цвет был настолько насыщенным, что отбрасывал желтый отблеск на окружающую его почву. Навскидку я не могла опознать, что это за растение, оно казалось чем-то совершенно неизвестным, ослепительным на темном фоне. Я обошла его кругом, поражаясь, каким чудом куст вырос в столь враждебном окружении. Мот спустился ко мне и сбросил рюкзак на землю.

– Я поднялся, только чтобы посмотреть, нет ли на той стороне других таких кустов.

– И как, есть?

– Нет. Совершенно нереально выглядит, как будто кто-то создал что-то абсолютно новое и просто поместил вот сюда.

– Я думала ты в такие вещи не веришь? Попахивает креационизмом.

– Не верю, но такое ощущение, что Земля создала нечто, способное расти только в этом месте, где больше ничего не выживает. Как будто молекулы перестроились специально, чтобы жизнь смогла существовать в новой форме.

В бледно-желтом отсвете великолепного куста Мот поднял свой рюкзак и забросил на плечо, потом поднял мой и помог мне продеть руки в лямки. Меняющийся пейзаж, где двигаются и преображаются молекулы жизни и времени.

///////

Мы спустились в широкую долину, по которой текла река, и растительности вокруг стало заметно больше. Берег был усеян невысокими кустиками черники, чахлыми березками и островками жесткой травы. Тут и там с тропы взлетали насекомые. Вокруг зарождалась жизнь, еще редкая, но упорная. Впереди нас ждала последняя переправа через реку на маршруте Лёйгавегюр. Перейти нужно было не одну реку, а целую долину воды, которая то распадалась на отдельные потоки, то вновь сливалась. Водяные вены на каменно-сланцевом теле.

– Разрази меня гром, как мы тут пройдем? Это же десять рек в одной. – Пока я подошла к воде, Мот уже поставил рюкзак на землю и снял ботинки.

– Ну, мы, типа, будем нащупывать дорогу палками. Думаю, надо идти в ту сторону, – Дейв указал вверх по течению, где струи образовывали сложный лабиринт.

– Не уверен. Мне кажется, лучше туда, где потоки шире, но мельче. – Мот уже брел по воде в противоположную сторону.

– Вы что, хотите мне сказать, что бойскаутам не выдавали значки за умение переходить реку вброд? – Джули застегнула сандалии и шагнула в реку, осторожно прощупывая каждый следующий шаг палкой. Я наблюдала за ними – они нервничали, волновались, но были достаточно уверены в себе, чтобы войти в быстро несущуюся ледяную воду и, шаг за шагом убеждаясь, что дальше идти безопасно, успешно перейти на другой берег. Когда я ступила в воду, Мот уже сидел на рюкзаке и вытирал ноги. Шум реки почти оглушил меня, а течение толкнуло под колени. Икры сразу же мучительно заныли. Но я едва заметила и то и другое. «Не утомляйтесь… и будьте аккуратней на лестнице».

Согрев ноги в ботинках, мы поднялись от шумной реки в заросли березок и кустарника. Исландия, казалось, отступила. Идя по узкой тропинке среди ветвей, мы вполне могли представить себя в холмах парка Сноудония, на его торфяных пустошах, рассеченных крошечными чистыми ручейками. Но стоило нам подняться на очередной холм, как мы вновь увидели перед собой несомненную Исландию – полнеба занимал край ледника. Затем снова вниз, мимо березок, к маленькой стоянке возле хижины Лангидалур в заповеднике Тоурсмёрк, на краю широкой, каменистой, поросшей деревьями речной долины, окруженной высокими горами. Конец маршрута Лёйгавегюр, но начало чего-то еще более значимого. Впереди маячил мрачный перевал Фиммвёрдюхаулс, преграждая путь к чему-то скрытому и зловещему.

На лавочках вокруг хижины небольшими группами сидели люди. Мы нашли местечко за столом для пикника. Там уже сидели двое мужчин. Они оба были ниже меня ростом, с одинаково хитрыми выражениями лиц, и напомнили мне гномиков. Они уставились на нас, улыбаясь и кивая. Мот встретился с ними глазами.

– Здравствуйте.

– Здрасте, а вы в хижине ночуете?

– Нет, в палатках.

– Это, наверное, потому, что вы очень любите походную жизнь? – Один подтолкнул другого локтем, и они захихикали. Похоже, немцы.

– Походная жизнь неплоха, хотя становится холодновато.

– Это да, но вы-то привыкли к холоду, так ведь?

– Ну, вообще-то мы из Великобритании, так что…

– Эй, идите сюда, гляньте-ка вниз, там у реки неплохие места для стоянки. – Дейв уже осмотрел местность.

Мы спустились к руслу реки, которая в половодье становилась неистово несущимся потоком мутной воды шириной почти полкилометра, но сейчас мирно текла несколькими ручьями, разбросанными вокруг узенькой центральной речушки.

Из небольшой кухонной палатки открывался вид на горы. Эрик, девушка в красных штанах и остальные ребята, которые прибились к ним, сидели внутри, наполняя палатку паром и запахом еды. Но девушки-инженера по-прежнему нигде не было видно. Они закричали нам из палатки:

– Мы уж и не думали вас увидеть!

– А мы вот они. У вас тут конечная точка или кто-то пойдет через Фиммвёрдюхаулс?

– У них у всех конечная, а мы пойдем через перевал. Просто перейдем его за один день, завтра. Я еще не находилась как следует, так что этот последний рывок – то, что надо. – Девушка в красных штанах выглядела уверенно, но Эрик помешивал свой суп, не поднимая глаз от столешницы. Ему придется насыпать туда побольше орегано, если он надеется за один день пройти двадцать пять километров по горам до деревушки Скоугар, которая стоит у дороги на Рейкьявик.

По ту сторону реки среди валунов медленно пробирался автобус-внедорожник, подпрыгивая и подергиваясь на пути к нескольким людям, поджидавшим его на берегу. Среди них была и девушка-инженер, а с ней ее рюкзак, который уменьшился вполовину.

– Ты разве не пойдешь через перевал с Эриком?

– Нет. Вся эта поездка – сплошная ошибка. Я думала, мы с Эриком друзья или даже больше. Но я для него просто рабочая лошадь, которая таскает его сковородки. К тому же мне приснился сон.

– Сон?

– Прошлой ночью мне приснилась бабушка, которая умерла много лет назад. Она никогда раньше мне не снилась.

– Это был плохой сон?

– Нет, замечательный. Она пекла пироги у нас на кухне. И сказала: «Возвращайся домой, штрудель готов». Так что я поеду домой. Исландия – не для меня.

Я помахала вслед автобусу, который уезжал прочь на своих большущих колесах. Мне было жаль девушку-инженера, но в чем-то я ей даже завидовала. Меня во снах никто не утешал и не предлагал мне штрудель.

Мы поужинали в кухонной палатке рисом быстрого приготовления и последним пакетиком леденцов.

///////

Лежа в темноте, я дрожала всем телом, но выбора не было – нужно вылезать из палатки. Меня разбудил холод, пробравшийся сквозь пуховый спальник и всю натянутую одежду. Холод и еще тот чай, что я выпила накануне вечером. Мне срочно требовалось по нужде, так что я сунула ноги в ботинки и стала нетерпеливо дергать за молнию, но молния не поддавалась. Ткань палатки одеревенела ото льда, а молния замерзла намертво. Я терла ее пальцами, пока она немного не оттаяла, и тогда мне удалось ее открыть и поднять вход в палатку, как обложку книги. За палаткой ледяной и неподвижной бесконечностью простиралась ночь – только небо и горы. Хижины и стоянка были не освещены, они как будто вплавились в заросли берез, и в мире не осталось ничего, кроме неба, звезд и темных очертаний горных хребтов. Костер, который туристы развели вечером, теперь лишь слабо мерцал на берегу реки. Тишина. Выйдя из туалета, я выключила налобный фонарик и увидела, как на востоке, у самого горизонта, возник и задрожал неяркий свет. Что это, первые признаки восхода? Нет, еще слишком рано. Звездный свет отражается от белоснежного ледника? Но сияние двигалось, становилось ярче – робко распространявшееся мерцание, колеблющаяся рябь энергии. Внезапно, безо всякого предупреждения, оно выбросило белоснежные языки, которые опали и повисли в небе разноцветными завесами, занявшими собой все пространство от горизонта до горизонта. Розовые, голубые и нежно-зеленые тона раскрасили небо трепещущими мазками заряженных частиц.

– Мот, Мот, вставай, тут северное сияние!

Из палаток и хижин появлялись люди и застывали, зачарованные невероятным зрелищем: Земля демонстрировала нам свою ауру. Случайная встреча с атмосферным явлением, которое существует всегда, но редко видимо глазом. Пальцы Вселенной тянутся вниз, чтобы включить Землю в свое непрерывное движение. Я подумала о девушке-инженере, которая сейчас спит в своей кровати в Рейкьявике, собрав сумки, чтобы завтра лететь обратно, спит мирно, оберегаемая мыслями о доме и семье. Я не видела снов о доме или ласковых руках, обнимающих меня, как в полузабытых и счастливых детских воспоминаниях. Некому было позвать меня сквозь время к накрытому столу и ждать моего возвращения. Но я все еще сжимала в своей руке руку Мота, и когда свет окутал нас завесой бесконечности, мои пальцы самую малость, но расслабились. Что бы нам ни предстояло обрести или потерять в жизни, он всегда будет частью происходящего. Частью движения заряженных молекул от Земли во Вселенную. Он всегда будет со мной.

Бальдвинсскали

К тому времени, как мы собрали палатки и позавтракали, Эрик и девушка в красных штанах давно уже ушли. Но даже мы вышли в путь куда раньше обычного, зная, что, если хотим дойти хотя бы до середины пути по перевалу Фиммвёрдюхаулс, надо выдвинуться до половины двенадцатого. Первую часть этого короткого перехода нужно тащиться тринадцать километров в горку по тропе, известной постоянной сменой погоды и внезапно налетающими туманами. Пэдди Диллон, человек не склонный преувеличивать трудности, описал эту тропу так: «Крутой и тяжелый подъем по узким, голым грядам. На верхних точках снег и лед». Но завершить поход и сесть на автобус мы были еще не готовы. Тропа уже захватила нас в плен. Хотя бы еще один холм; еще одна долина. Мот поправил на спине рюкзак и стал разглядывать лежавшие у нас на пути холмы в монокуляр. «Будьте аккуратней на лестнице».

Поднявшись над березовой рощицей, мы оказались среди уже знакомого пейзажа. Грубые каменистые тропки вели по узким хребтам и широким плато к склону горы, которую мы видели еще из палатки. Даже оттуда мы разглядели опоясывавшую гору коричневую нить тропы. Правда, из палатки нам не было видно, что тропа, идущая вверх под мягким тридцатиградусным углом, пересекает крутой склон, покрытый гравием, щебнем и липкой грязью. Долина Тоурсмёрк уходила далеко вперед. Вскоре показались укрытые снегом верхушки гор и, наконец, очередное широкое плато. От растительности не осталось и следа – мы вернулись в беспощадный, усеянный камнями пейзаж, где не было ничего, кроме пепла, булыжников и обсидиана. А над нами нависла вершина, ответственная за одно из самых разрушительных извержений последних лет.

В 2010 году произошло извержение вулкана Эйяфьядлайёкюдль, который изрыгнул в воздух облако пепла высотой девять километров, прервав практически все авиасообщение над Европой. Но пепел был только частью проблемы. Извержение произошло под ледником, и когда лед растаял, вода хлынула обратно в кратер, вызвав стремительное охлаждение лавы, так что в облаке пепла сформировались кристаллы стекла. Для турбин самолетов они были вредоносны, а ходить по ним просто невыносимо. Стены туристических лавочек в Рейкьявике увешаны фотографиями извержения. Драматические снимки, изображающие раскаленную докрасна лаву, рвущуюся из самого сердца горы. Картины жара, пепла и разрушения. Но больше всего меня потрясла фотография пони[13]. Фермеры эвакуировались из опасной зоны, когда вулкан начал извергаться. Но перед тем как уехать, они вспомнили о лошадях, запертых на склоне, и вернулись за ними. Фотография изображает стадо пони, бегущих по дороге, а за спиной у них темное, свирепое облако пепла, которое гонится за ними на всех парах.

Чего фотография не запечатлела, так это фермеров, которые подгоняют пони сзади, направляя их в безопасное место перед тем, как укрыться самим. Колоссальный кризис, извержение вулкана, молниеносный выброс первобытной силы сближает мир человека и мир животных, объединяет их перед лицом общей угрозы, общего риска погибнуть. Сейсмическая активность в районе Эйяфьядлайёкюдля началась в 2009 году, так что у местных жителей был почти год на подготовку. Однако люди толком не отреагировали, пока лава, наконец, не потекла по склону горы. Они знали об угрозе, но отказывались ее признавать, в основном по причинам экономического характера. Сейчас греется куда больший вулкан, Катла. История показывает, что он обычно извергается в годы после извержения Эйяфьядлайёкюдля, и посвященные этому информационные стенды усеивают местные холмы. Доски, на которых обычно описывают флору и фауну, теперь рассказывают местным жителям и туристам, что, когда зазвучит тревожная сирена, им нужно подняться повыше, подальше от ожидаемых маршрутов течения лавы. И тем не менее люди все равно будут гулять по этим холмам, даже когда земля начнет трястись, а вода греться, отказываясь признать неминуемую опасность, пока она не станет очевидной.

Я смотрела, как мои ноги переступают в пыли среди камней, и думала о нашей ферме в Корнуолле, о тех высушенных в пыль полях и голых живых изгородях, которые встретили нас в первый приезд. Там не было никаких насекомых, не считая мух, выводившихся в оконных рамах, и никаких птиц, не считая ворон, ждущих урожая яблок. Кризис был в разгаре, но большинству тех, кто проезжал мимо фермы по пути в супермаркет, он был не заметен. Громадный силуэт Катлы смутно вырисовывается на востоке. Лошади побегут, птицы улетят, насекомые замертво упадут на землю, но вулкан все равно извергнется, прежде чем люди поднимут головы и скажут: «Может быть, какие-то тревожные признаки и были, но мы все равно гуляли в этих холмах».

///////

Нас ожидала виа феррата. Обрывистая тропа пересекала почти вертикальный склон, покрытый рыхлыми, ползшими под ногами камушками: по сути, осыпь, которую на высоте в несколько сотен метров пересекала узкая тропа. Вдоль тропы шла цепь, прибитая к скале стальными колышками, чтобы за нее можно было держаться во время ходьбы. Когда-то Мот совершенно не боялся высоты, но его смелость улетучилась в тот день, когда он упал с крыши амбара. Особенно его пугала именно такая открытая высота, когда все прекрасно видно до самого дна долины. Дейв и Джули мелкими шажочками продвигались вперед, не отрывая глаз от цепи. Но Мот не мог на нее даже взглянуть.

– Сейчас, еще минутку.

– Никакого обходного пути нет, слишком крутая скала. Нам придется переходить здесь.

– Я знаю, знаю, мне просто нужна еще минутка, чтобы собраться с мыслями.

Пока Мот пытался продышаться, мы стояли на узком перешейке между плато и осыпью. По обе стороны открывался вид на горы, но впереди можно было увидеть только горный склон и тропу, по которой нам предстояло его пересечь.

– Ну, приятель, твоя очередь, только не особо полагайся на цепь, мы ее как раз чиним. – Трое мужчин в ярких строительных куртках рылись в ведерке с длинными стальными болтами. Они переговаривались на английском с заметным северным выговором.

– Что вы тут делаете? Вы явно не исландцы!

– Очевидно не исландцы. Я из Донкастера. Обычно я работаю в Шотландии, в Озерном крае, в Нортумберленде – ну, знаете, на севере. Но мне вдруг предложили эту работенку, и я подумал, почему бы и нет, мне не привыкать. Не ожидал, что неделю проведу на склоне вулкана. Чертовски холодно тут у них. Ну ладно, давайте, переходите, но, как я сказал, не полагайтесь на цепь, мы как раз вытащили несколько колышков. Ну, идите же.

Мот набрал побольше воздуха в легкие. Его лицо приобрело бледный, восковой оттенок, на нем явно проступал страх, но перехода было не избежать. Держась спиной к ремонтным рабочим, чтобы они не увидели, как у него трясутся руки, он ступил на опасный откос. Внезапно в нем начал пробуждаться тот мужчина, который когда-то стоял у подножия холма в Озерном крае, смеясь и протягивая ко мне руки. Его плечи расслабились, спина распрямилась, одной рукой держась за цепь, он повернулся и поманил меня за собой, и я увидела, что он уже не такой бледный. Не нужно быть «аккуратней на лестнице», нужно бежать по ней вверх. Желательно через ступеньку, если еще можешь, пока еще можешь. Я шла за ним следом, стараясь смотреть только на его спину, а не на дно долины в трехстах метрах внизу.

Вулкан венчали пепел и камни. Инопланетный пейзаж, полное запустение. Слякотный дождь пополам с градом забарабанил по нашему водонепроницаемому снаряжению. В этой странной местности, среди как попало набросанных насыпей, оврагов и сажи было радостно видеть яркие пятна – красную и синюю куртки Дейва и Джули. Даже наш надежный провожатый Пэдди здесь, казалось, испытал замешательство.

– Кажется, это слева от холма, нужно ориентироваться по желтым столбикам. – Мот присел на камень, чтобы внимательней изучить карту, но тут же вскочил, удивившись, какой он теплый.

– Но мы всю дорогу шли по синим столбикам, почему это вдруг изменилось? – Я не могла разобраться в местности, как будто местные магнитные поля повредили компас у меня в голове. Как я могла усомниться в Пэдди?

– И я видел, как какие-то люди пошли в обход холма с другой стороны. Может, Пэдди, типа, ошибся? – Дейв собирал вещи, чтобы последовать за ушедшими туристами.

Мот смотрел на нас с откровенным раздражением, а Джули не вмешивалась в спор и тихо жевала батончик мюсли; потом она медленно подняла голову.

– Я думала, там впереди озеро, и над ним поднимается дымка. Но там нет воды. Это, наверное, горячая вершина вулкана. Больше нечему там быть, если это – два новых конуса, которые сформировались во время извержения. Сверься с книгой, Мот, это, наверное, Моди и Магни. – И она сосредоточилась на своем батончике.

Мы все посмотрели туда, куда она указала, – на два конуса и сухое озеро камней, от которых исходил пар.

– Это они.

– Ну вот, значит, решено. Я туда ни ногой; у меня, типа, ботинки расплавятся. Пошли налево.

Мы отправились дальше, намереваясь обойти холм Мидскер слева, причем Мот самодовольно ухмылялся.

Ветер усилился. Теперь он дул сильными холодными порывами со снежных полей, окружавших нас со всех сторон. Мы пересекли долину по утрамбованному льду, мимо металлических ящиков с инструментами для измерения сейсмической активности и новых знаков, предупреждавших нас, что надо бежать от потоков лавы. Я задумалась, куда бы мы побежали в случае чего. Куда бежать, когда ты стоишь на вершине горы, и все то, о чем тебя так долго предупреждали, наконец случается в одну катастрофическую секунду? Тогда уже слишком поздно думать о перемене маршрута.

Ледяная долина привела нас в неуютную лощинку, по которой бежали ручьи талой воды и всюду росли черные лишайники. Я присела пописать за булыжником; моча моментально замерзла, превратившись в желтый лед. Обезвоживание. Я знала, что мне нужно больше пить, но из-за холодного воздуха или ледяной воды почему-то снова не попила. Впереди виднелась треугольная цинковая хижина, крошечный приют Бальдвинсскали, в котором помещаются всего двадцать человек, и в нем рекомендуется останавливаться только в случае крайней необходимости.

– Пэдди пишет, что в этой хижине часто нет воды.

– Ну что же, я всю дорогу тащил с собой фильтр для воды, а мы им ни разу не воспользовались, так что давайте достанем его и наберем полные фляги, чтобы потом уже не возвращаться. – Дейв развернул свой новый фильтр и медленно наполнил четыре емкости. В самой хижине, конечно, не найдется нам места, но свет стремительно тускнел, ото льда начали отражаться розовые лучи, и мы надеялись хотя бы заночевать у ее стен. Я вспомнила про Эрика и девушку в красных штанах. Интересно, они остановились в хижине или же подкрепились орегано и уже едут на автобусе в Рейкьявик?

Выйдя из лощины, мы оказались на открытой местности, где стояла хижина. Сильный ветер гнал нас по тропе, которая уводила дальше, вниз по склону. Но скоро совсем стемнеет, и нам нужно было остановиться на ночь: местность, не подходящая для ночной прогулки со слабенькими фонариками. С подветренной стороны хижины ветер дул немного слабее, может быть, мы сумеем разбить там палатки.

Мы открыли дверь и вошли, и нас чуть не сшибла с ног волна жаркого, густо пахнущего вермишелью воздуха. Из клубов пара возникла женщина с грязной головой, одетая в несколько флисовых свитеров. Ей было под сорок, и лицо у нее было открытое и гостеприимное.

– Заходите, заходите и закройте дверь. – В Лори было что-то такое, что заставляло любого слушаться ее безоговорочно.

– Здравствуйте, мы только хотели спросить, можно ли нам поставить палатки снаружи. Больше тут негде укрыться от ветра.

– Нет.

– Нет?

– Нет, ставить палатки снаружи нельзя, прогноз погоды очень плохой. Ваши палатки сдует ветром. Хижина тоже полностью забита, до самого потолка.

– Ну что же, спасибо. – Мы открыли дверь и подняли рюкзаки, чтобы выйти обратно в темноту и ледяной дождь, который ветер пригоршнями швырял с ледника.

– Куда вы собрались?

– Если здесь ставить палатки нельзя, нам придется спуститься вниз, чтобы найти там укрытие.

– Нет-нет. На улице слишком опасно; в такую ночь я никого не выгоню за порог, уж точно не вас.

– Не нас?

– Ну вы же не то чтобы крепкие здоровые двадцатилетки, верно? – На что она намекает? – Все койки и запасные матрасы заняты, но если найдете на полу место – оно ваше. Только дверь закройте.

Лори, как оказалось, вовсе не жила отшельницей в глуши на склоне горы. У нее была семья и маленькие дети, которые ходили в школу в Рейкьявике. Каждое лето она оставляла их с отцом на четыре месяца и перебиралась на вулкан, чтобы заботиться о других своих детях: о людях, застрявших на склоне горы ночью, которые нередко выживали только благодаря ее заботе и железному правилу никого не оставлять за дверью.

За предбанником, в основной комнате, жара и шум просто ошеломляли после долгого пребывания в тишине дикой природы. Ряды столов, за которыми плотно сидели люди в походной одежде. Все свободное пространство на полу завалено рюкзаками. Люди готовят еду. Стоят в очереди, чтобы приготовить еду. Ссорятся из-за кастрюлек перед маленькой газовой плиткой на две конфорки.

– Можете приготовить себе поесть, если хотите, но никаких походных горелок, пользуйтесь только моей плитой – мы не можем позволить себе пожар, у нас не хватит воды, чтобы его потушить.

– А где мы будем спать? Тут есть другая комната? – Я никогда еще не ночевала в походной хижине и уже чувствовала, что начинаю внутренне закрываться. Слишком много людей в слишком маленьком пространстве, во мне зашевелилась знакомая паника, и я попятилась к двери. Я не смогу; лучше ветер на склоне вулкана, чем это. – Мот, пожалуйста, не заставляй меня здесь ночевать. Ты спи тут, если хочешь, только сначала помоги мне поставить палатку. Я не могу тут находиться.

– Нельзя. Палатку просто унесет.

«Я не могу тут находиться» – но бежать было некуда, Мот держал меня за локоть и подталкивал к стулу возле столика, который расчистил Дейв.

– Ты все сможешь, будет весело, на улицу ты пойдешь через мой труп.

Какого черта я тут делаю? Сердце у меня колотилось, дыхание сперло, а шум в ушах начал пульсировать. Как только все эти люди это терпят? Невыносимо! Я снова оказалась на улице в Полруане и бежала за церковь, чтобы спрятаться, но при этом сидела на стуле, загнанная в ловушку.

Люди здесь были незнакомые: мы почти никого из них раньше не встречали, большинство из них начали поход у деревушки Скоугар и шли на север, в Тоурсмёрк, чтобы там сесть на автобус до Рейкьявика. Эрика нигде не было – видимо, девушка в красных штанах все же заставила его перейти гору и дойти до Скоугар, как она и хотела. Зато напротив нас оказались два знакомых лица, вчерашние немцы из лагеря Лангидалур, явно родственники.

– Так почему вы сегодня в хижине, что ж не в палатках? – Они снова подталкивали друг друга локтями и хихикали. Какая им разница, где мы ночуем? Может быть, они переживают, что на полу не хватит места еще на четверых?

– Да там настоящий ураган снаружи.

Пока закипала вода для вермишели, Джули болтала с ними на немецком, который хорошо знала, но они все равно не переставали поглядывать на нас с Мотом с широкими гномьими улыбками и подталкивать друг друга локтями. Я съела вермишель, которая так и не стала до конца мягкой, потому что вода толком не нагрелась, и выпила едва теплый чай, не поднимая глаз от миски, изо всех сил пытаясь игнорировать комнату и людей вокруг.

Мне необходимо было выйти на воздух, так что пришлось ускользнуть от Мота, соврав, что мне нужно в туалет. За основной хижиной стояла ее миниатюрная копия, в которой располагался биотуалет с деревянным сиденьем. Я вошла внутрь и заперла дверь. Ветер тряс цинковые листы и прорывался в щели ледяным сквозняком, зато я была одна. Воздух был холодным, вокруг никто не разговаривал, и я сидела так, пока голова не перестала кружиться, а в дверь не начали барабанить другие желающие справить нужду.

На улице порывы ветра еще усилились и даже разогнали облака, скрывавшие вулкан. На мгновение в облачном коридоре мелькнуло глубокое темное небо – как черная дыра, усеянная яркими точками звезд. В спину мне дул ветер, лицо щипал холод, и наконец я ощутила тихое спокойствие внутри. Я медленно вдыхала и выдыхала. Все это здесь, прямо за дверью; когда мне понадобится, стоит лишь выйти сюда, и я смогу пережить эту ночь.

– Ты где была? Чай совсем остыл. – Джули протянула мне кружку. – Пей быстрей, нам нужно убрать столы и разложить матрасы до отбоя.

– Ого, прямо как в детском лагере.

– Похоже на то.

Дальше началось какое-то безумие с участием людей, столов, стульев и рюкзаков. К этой сцене идеально подошла бы музыка из «Шоу Бенни Хилла». Я не стала дожидаться, пока надуется мой матрас, а бросила его в угол, чтобы занять местечко с краю. Мот втиснулся со мной рядом на последнем матрасе из запасов хозяйки.

– Все хорошо; я лежу между тобой и всеми остальными. Отвернись к стене и представь, что кроме нас тут больше никого нет.

Это невозможно было сделать в комнате, набитой людьми, разговаривающими на разных языках, к тому же один из туристов, молоденький и темноволосый, истерически бегал по комнате, разбрасывая рюкзаки и перебирая сковородки.

– Потерял, я ее потерял!

– Что потерял?

– Черную сумочку на молнии. В ней мои важные ночные вещи.

Безумия в комнате только прибавилось: все повылезали из своих ночных мешков и принялись искать важную сумочку, в которой, очевидно, были какие-то ценные вещи и лекарства. Я не двигалась из своего угла, боясь потерять место с краю. Но сумочки нигде не было. Двое немцев тоже не участвовали в поисках, они сидели на кроватях и иногда поглядывали в мой уголок, понимающе улыбаясь. Я отвернулась.

– Что у тебя там лежит? Тебе понадобится врач? – В дверях появилась Лори, руки в боки, и в комнате стало тихо.

– Мои важные ночные вещи.

– Лекарства?

– Нет, мои вещи! – голос молодого человека панически дрожал, но Лори на глазах переполняло раздражение.

– Просто скажи мне, что это за вещи.

Вся комната обернулась к нему, ожидая жизненно важного откровения.

– Зубная щетка.

Разочарованные туристы вернулись в свои спальники, и Лори выключила свет.

– Спокойной ночи, дети, и до шести чур чтоб никто не вставал.

///////

Я встала. В темноте раннего утра я пробралась между лежащих тел, взяла первую попавшуюся куртку и вышла на улицу. Ветер успокоился до легкого шепотка, и на востоке, на самом горизонте, в темно-серых щелях между облаками, поползли язычки розового, крася верхушки ледника нежнейшим голубым цветом. Стояла полная тишина. Совершенная тишина, как в самом начале существования Земли. Или в самом его конце. Даже завернувшись в теплый пуховик кого-то из туристов, я чувствовала, что ни людям, ни животным здесь не место. Мир продолжает вертеться и без них. Розовый свет проникал сквозь серость – время стояло на месте, менялся лишь свет.

Скоугар

Немцы исчезли с рассветом – прокрались за порог еще до того, как начался завтрак, и с их уходом прекратился хаос с перестановкой мебели. Проходя мимо моего матраса, они помахали и шепнули:

– Хорошего вам отдыха в палатке!

Через час Лори стояла на настиле из досок перед хижиной и по очереди обнимала каждого из нас на прощание.

– Будьте сегодня осторожны, погода сейчас хорошая, но позже пойдет дождь. Просто идите вниз по холму вдоль реки, заблудиться невозможно.

Мы спустились с горы по голой, однообразной, усыпанной камнями местности. Чем дальше мы уходили вниз по холму, прочь от ледника, тем меньше разговаривали, пока не замолчали совсем. В последний день мы наконец нашли удобный и приятный ритм ходьбы. Или все дело в том, что идти нужно было под горку? Как и обещала Лори, вскоре мы уперлись в реку. Мутная талая вода неистово мчалась вниз по холму под невысоким деревянным мостиком, возведенным в память о человеке, который попытался ее перейти, но не справился, и его унесло в долину, на много километров вниз по течению. Я задержалась на деревянной платформе над водой, которая подпрыгивала и пенилась на валунах. Ни за какие коврижки я не вошла бы в эту бурную реку.

Пока Дейв кипятил воду на чай, начал накрапывать мелкий дождик. Еще до того, как мы убрали горелку, стук дождя по дождевикам стал громче шума реки. Он заглушал звук, с которым миллионы галлонов воды обрушивались по каскаду водопадов, которые становились все выше, шире и страшнее. Вода с неба, вода под ногами, вода в глубоких, порождающих эхо ущельях. Ничего вокруг, кроме воды. Там, где кончались пустынные поля камней и пепла, венчавшие пик вулкана, скопления микроорганизмов постепенно превращались в участки торфа, а затем в слой почвы. Вне досягаемости ледников, укрытые стенами скал, от реки робко тянулись полосы зелени. Земля под ногами понемногу превращалась в предгорье – уже знакомый нам мир, где зеленые нити множились и сплетались в ковры жесткой травы и армерии. Мот шел впереди сквозь холодный настырный ливень. Он шел один, погруженный в себя, по своей собственной тропе. Чем больше становились водопады, тем громче они шумели, пока, наконец, не заглушили все остальные звуки. Вода свирепо, с ревом билась о камни, одежду и землю. Водоворот шума и влаги превращал торфяную почву в поток грязи. Но Мот продолжал продвигаться вперед, постепенно уходя от меня все дальше.

Нам начали попадаться люди, сначала они шли по двое или трое, а затем целыми компаниями. Наконец нам встретилось даже несколько колонн школьников на экскурсии. Мы приближались к деревне Скоугар, к кафешкам и стоянке автобусов, куда привозят туристов посмотреть на водопады. Чтобы догнать Мота, мне пришлось почти бежать по склизкой тропе.

– Куда ты так спешишь? Я за тобой не успеваю!

– Что? Не слышу – тут так громко!

– Куда ты – так – спешишь?

– В смысле? Я не спешу. Просто шел, вспоминал разные моменты пути из последних дней.

– Может быть, так тебе и нужно ходить. Может быть, тебе нужны наушники, чтобы движения становились автоматическими; может быть, все дело в связи между мыслями и действиями?

– Я не могу ходить в наушниках на природе, мне нравится слушать тишину.

– Ну, тут тебе это все равно не удастся.

Навстречу нам вверх по холму шли две женщины – жилистые, в яркой одежде. Блестящие непромокаемые куртки горчичного цвета и красные штаны, а на головах широкополые шляпы, прихваченные под подбородком нитками бус, подобных которым я не встречала ни в одном магазине туристического снаряжения. Они остановились чуть поодаль и стали смотреть, как мы идем им навстречу.

– Здравствуйте, прекрасный сегодня день.

– Guten Morgen. – Немки. – День вовсе не прекрасный, дождь идет.

– Действительно идет.

– Что?

– Идет дождь.

– А, так вы заметили. Нам с подругой кажется, мы вас знаем.

– Нет, навряд ли.

– Да, вот вас, мужчина: мы с вами явно встречались, но где, не можем вспомнить… Лицо у вас знакомое.

– Я правда не думаю, что мы встречались.

Мы пошли прочь, а они остались стоять, глядя на нас с озадаченными лицами.

– Так что, Мот, может, ты ведешь тайную жизнь в Германии?

– Понятия не имею, о чем они. А куртки у них что надо. – Мы обернулись и увидели, что женщины так и стоят на кромке холма, глядя на нас.

///////

Волнообразный спуск становился все более плоским, река все более широкой, а я шла за Мотом, который стремительно исчезал впереди. Может быть, в том, что сказали те немки, была доля истины? Вдруг он скрыл от меня поездку в Германию? Или он шел один, потому что ему наскучила моя болтовня – или ее отсутствие? Он устал обсуждать бойскаутские значки и еду и просто захотел побыть в одиночестве. Я подождала Дейва и Джули, которые осторожно ступали по скользкой траве.

– Что это с ним, куда он так спешит?

– Сама не знаю, мне за ним не угнаться. Мне кажется, ему докучают немки.

– Что?

Мот ждал нас на обзорной площадке над последним водопадом. Величественный Скоугафосс с грохотом обрушивался с высоты в шестьдесят метров вниз, туда, где толпы приехавших на автобусах туристов фотографировались в облаке водяной пыли. За спиной у нас остались два исландских трека, мы прошли сквозь лед, дождь и серу до конца этой чужой, незнакомой земли. До края скалы, который был когда-то концом суши – пока уровень моря не понизился и береговая линия не отступила на пять километров дальше. Если верить сказкам и легендам, то именно здесь викинг Траси Тоуроулфссон впервые вытащил свою лодку на сушу и закопал сундук золота – видимо, просто средства на дорогу – в пещере позади ревущей мощи Скоугафосса. Целый автобус китайских девушек явно считал, что сокровища все еще на месте, но, попав под завесу брызг, они вернулись ни с чем, лишь основательно намочили свои дождевики.

– Ты, типа, не хочешь сегодня идти с нами или просто пытаешься сесть на автобус до Рейкьявика пораньше?

Мы все стояли у перил, плотно прижавшись друг к другу, чтобы снять селфи с водопадами.

– Конечно же нет. Все дело в ногах, они шагают в своем ритме.

Я слишком сосредоточилась на мысли о странных немках и даже не подумала, что Моту может быть трудно идти вниз по холму, что он, возможно, просто не в состоянии притормозить.

– Ну, спорить с собственными ногами, типа, неблагодарное занятие.

– Они сегодня по ощущениям шагали совсем как прежде. Я просто не мог не ухватиться за это ощущение нормальности, не отдаться ему. Простите, и в мыслях не было вас игнорировать.

– Нет, Мот, если уж тебе выпадает в жизни момент равновесия, лови этот момент и забудь про нас. – Джули раздала нам последний изюм в шоколаде.

У подножия водопада, чувствуя себя лилипутами на фоне его первобытной силы, мы попросили одну из девушек в дождевике нас сфотографировать. Мы все подпрыгнули повыше – уже совсем немолодые люди, которые поймали момент жизни вопреки бесконечности. А может быть, наоборот, благодаря ей. Момент дикой, громкой какофонии жизни, застигнутой прямо в полете. В воздухе над водопадом кружили два глупыша, а мы вдыхали пустоту вулканической возможности. Там, где земля начинается и заканчивается, а жизнь продолжается в новой форме.

///////

Автобус давно ушел, а мы поставили палатки у реки, сели в теплом сухом кафе и заказали еды. Впервые за время путешествия подключившись к интернету, я бегло просмотрела гигантский список пришедших имейлов. Среди них было письмо от литературного агента. «Соленая тропа» попала в десятку самых читаемых книг в Германии, и о ней написал популярный журнал. Фотография, на которой мы стояли возле маяка Годреви – бездомные, но смеющиеся, – украшала журнальные стойки по всей Германии.

Только перемены

Пройти сквозь растрескавшиеся, расщепившиеся дубовые двери амбара, где делался сидр, было все равно что пройти сквозь время. В иной мир, где темные каменные стены, едва различимые в полумраке, по-прежнему хранили многовековой сладкий запах фруктовой мякоти и ферментации. Сквозь чердак, где когда-то стояли полные мешки только что собранных яблок, мимо паутины, укутавшей все балки и уголки, занавесками колыхавшейся в дверных проемах, там, где поколения фермеров наполняли пресс раздробленными яблоками и смотрели, как из него бежит сок. Вдоль стен рядами, в глубоком мускусном предвкушении, стояли дубовые бочки. Они ждали, когда мутный и терпкий свежевыжатый сок вновь наполнит их, и цикл производства начнется заново.

Впрочем, ощущение старины и прошлого было надежно скрыто под слоем мусора и пластиковых пакетов, пока Мот не прошелся по амбару со щеткой, медленно и методично подметая грязь и складывая ее в мешки. Затем он мыл стены, пока в амбар не вернулся запах сидра, а вместе с ним и дыхание истории. Когда он закрыл дверь, легко можно было представить, что тени в темных углах – это призраки монахов, которые открывают краны на бочках, чтобы попробовать забродившую розовую жидкость.

В доме, прислоненные к стене спальни, стояли наши рюкзаки и испускали слабый запах серы. Прошло уже две недели с нашего возвращения, но мы еще не были готовы разбирать вещи. Из наших мыслей еще не выветрились воспоминания о неукротимом вулканическом хаосе, мы не могли поставить на полку ощущение безграничного свободного горизонта. На улице с отяжелевших ветвей свисали круглые спелые яблоки, теплое и низкое осеннее солнце рисовало узоры на их влажной красной кожице. Я поднесла к одному из них руку, чтобы посмотреть, крепко ли оно держится на ветке, и яблоко оторвалось, едва я его коснулась. Время пришло: пора было их собирать. Вскоре они окажутся в амбаре и начнется сезон сидра.

Я как раз собрала первые яблоки в корзину, когда желтые листья на дереве задрожали. Ветер задул с севера, и мягкие тона осени резко посуровели. Еще до наступления темноты из-за холма принесло яростный ураганный ветер, ливень и град, они обрушивались на сад волна за волной.

Когда ненастье наконец прекратилось, тонны яблок лежали на земле, помятые и побитые, деревья стояли голые, а слабый свет был водянистым, как бывает ранней зимой.

– Как жалко-то. Надо собрать яблоки с земли и отнести в амбар, пока не сгнили, – Мот присел под деревом, выбирая из кучи неповрежденные плоды и складывая в ведерко.

– Соберем что осталось. Что еще нам делать?

– Вдвоем? Нам в жизни с этим не справиться; их слишком много. Что-то мы можем собрать, но основной урожай пропадет. Вот же невезуха. – Мы оглядели изуродованный сад. Нам ни за что не успеть собрать все яблоки до того, как они начнут гнить, но кто нас выручит? Просить о помощи было некого.

///////

Перед домом парковались машины, полные людей из Полруана. Сара, вооруженная пакетами бутербродов, бутылками вина, перчатками и ведерками. Еще какие-то люди, которых мы видели мельком или вообще никогда не видели, бодрые мужчины и женщины, одетые в сапоги и шапки. Из последней машины вышли Джилл и Саймон, счастливые, смеющиеся. Они были парой и не скрывали этого.

– Джилл, я думала, ты вернулась в Лондон.

– Нет, я осталась, пробуду здесь до Рождества, если, конечно, Саймон раньше не выгонит.

– Уж не выгоню; ты всегда знала, что можешь здесь остаться. Ты уезжала, потому что сама так хотела.

Доверие – вещь неуловимая, но если дать ему шанс, оно начнет расти и расцветет. Они отправились в яблоневый сад. Все это было так же необъяснимо и неизбежно, как появление армерии в исландском пепле. За несколько дней чердак амбара для сидра наполнился мешками яблок, и в бочки потек свежевыжатый сок.

///////

Полусвет ноябрьского утра озарил горизонт, полоска нежнейшего розового отразилась в облаках, омыв цветом нижнюю кромку их нависающей голубой громады. Сквозь крошечные щели в облаках проглядывало бледное небо, намекая на ясный день и неведомые возможности – близкие, но недосягаемые. С ближайшего поля поднялся туман, растворившись в слабом свете солнца, и мы увидели снующие в траве коричневые фигурки. Мы смотрели, как они то собираются в кучки, то снова бросаются в стороны.

– Поверить не могу, что они здесь.

– Я не думала, что они вообще когда-нибудь вернутся, но прошел всего-то год с небольшим, и вот они. – Я прищурилась в бинокль, чтобы получше разглядеть поле. Кроншнепы вернулись. Высокие коричневые птицы с узнаваемыми загнутыми клювами копошились в траве в поисках насекомых и жучков. Они-то знают, где искать еду. Исчезающий вид, редкий и хрупкий, кормился в поле, которое еще совсем недавно было совершенно мертвым, не считая одиноких дождевых червей. Мы, зачарованные, любовались птицами, пока солнце не выжгло из неба утренние краски и кроншнепы не вернулись к ручью.

Мот сложил бинокль и убрал в чехол, руки его двигались плавно и послушно. Мы отправились в сад и уселись на привычное место на дереве, в котором жили древоточцы. Свежий сок, вытекший из отверстий летом, застыл жесткими каплями смолы. Может быть, то насекомое, что жило в стволе, преобразилось и улетело, а может быть, и дальше пряталось и росло в нем, и так будет продолжаться годами. Время покажет, но только если мы окажемся тут в правильный день и в правильный момент.

– Поехали на берег? Мне сегодня хочется быть на тропе, слышать море.

Нам всегда будет необходимо возвращаться на тропу, как бы далеко от нее мы ни уехали, вдыхать запах соли и раскрывать руки навстречу ветру, стоя на вершине скалы. Мы прошли по знакомому мысу к той полянке среди кустов дрока, где всего несколько коротких лет назад ставили палатку, – у нас не было ни дома, ни денег, ни еды, но здесь, на краю земли, нам каким-то чудом не было страшно. Мы сидели на полянке, окруженные кустарником, на голом пятачке каменистой земли, море сливалось с серым горизонтом – всё те же люди, которые когда-то дрожали от холода в палатке на этом самом берегу, сменился только пейзаж вокруг. Холодный ветер гнал соленый зимний воздух с моря и выдувал из головы остатки сомнений. Ни лекарства, ни врачи не помогут Моту, он в них больше не нуждается. Его тело нашло способ обойти болезнь и продолжать жить – благодаря тому, что он стал жить так, как было предназначено природой. Когда люди перестали грубо вмешиваться в жизнь земли, птицы и звери смогли вернуться на ферму, и точно так же Мот остался в живых, вернувшись к более естественному образу жизни. Жизнь поменялась и приняла новые формы – не при помощи человека, а, наоборот, без него. Зимний ветер нес к суше серую завесу дождя – мы видели, как с горизонта надвигается буря. Не нужно «быть аккуратней на лестнице – важно бежать по ней, бежать как можно быстрее и не бояться того, что „часики тикают“ или „время проходит“». Ничего нельзя измерять временем – только переменами, а перемены всегда нам подвластны, остается лишь сделать выбор.

Я закрыла глаза и отдалась звукам, позволила себе услышать голос. Спокойный и приглушенный, он звучал в ветре, свистевшем между камней, в прозрачном дожде, падавшем сквозь солнечные лучи. Он слышался в крике чайки над морем, отражался от скал, где-то на зыбкой грани между водой и воздухом. В шорохе листьев, когда я раскачивалась на ветках ивы или пряталась в темном лесу. Он был всегда, шептал вместе с водяными землеройками в канаве, пел с оленями на склоне горы, ревел с тюленями, перекликавшимися за туманными мысами. Голос, который начинается там, где заканчивается наука…

///////

…голос, означающий больше,

чем связь или причастность.

Гудение частиц, вибрирующих

в такт энергии жизни.

Голос

бьющейся

пульсирующей

дикой тишины земли.

Голос дома.

///////

…a sound beyond connection, or belonging.

The hum of particles vibrating to the energy of life.

he voice of the beating

pulsing

wild silence of the earth.

The voice of home.

Об авторе

«Дикая тишина» – продолжение реальной истории автора и ее мужа, начатой в книге «Соленая тропа». «Дикая тишина» рассказывает о том, как складывалась жизнь Рэйнор и Мота после похода по юго-западной береговой тропе. Рэйнор Винн решилась описать поход в книге, которую изначально задумала как личный подарок своему мужу. Прочитав рукопись, дочь автора убедила маму показать работу литературному агенту. В 2019 году книга «Соленая тропа» вышла в издательстве «Пингвин» и вскоре стала бестселлером в независимых книжных магазинах Великобритании, получила высочайшие отзывы критиков. В результате событий, описанных в «Дикой тишине», Рэйнор Винн и Мот теперь живут на ферме в Корнуолле. Оба испытывают огромную тягу к природе и походам. В книге «Дикая тишина» рассказывается, как они оправляются в поход по Исландии.

* * *

Примечания

1

Outsider II – автобиография британского арт-критика и колумниста Брайана Сьюэлла. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Hireth – в переводе с валлийского «тоска по дому».

3

Женская земледельческая армия (англ. Women’s Land Army) – женская гражданская организация в Великобритании времен мировых войн. Ее участницы заменили в сельском хозяйстве мужчин, ушедших на фронт.

4

Книга Гейвина Максвелла о выдрах.

5

Книга английского писателя Ричарда Адамса о жизни кроликов.

6

Пингвин – логотип одного из крупнейших британских издательств, Penguin Publishing, чьи недорогие издания сделали литературу доступной широкому кругу читателей.

7

Скалистый край (англ. Peak District) – заповедник в Центральной Англии, популярное место среди любителей прогулок на природе и пешего туризма.

8

Женский институт (англ. Women’s Institute) – крупная британская организация, объединяющая в основном пожилых жительниц сельской местности. Институт занимается устройством всевозможных курсов и кружков, а также защитой окружающей среды.

9

Около 183 см.

10

Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты – британская некоммерческая организация, защищающая объекты культурной, исторической и природной ценности на территории Англии, Уэльса и Северной Ирландии.

11

Крот и Дядюшка Рэт – персонажи знаменитой детской книги «Ветер в ивах» английского автора Кеннета Грэма.

12

Углекислый газ.

13

Исландская лошадь – местная порода – отличается небольшим ростом, коренастостью и очень напоминает пони, однако по некоторым классификациям к этой группе не относится.

Content

Рэйнор Винн
Дикая тишина

Часть первая Всегда земля

1. Ушла в землю

2. Невидимая

3. Hireth

4. Бежать

5. Доверие

6. Гореть

7. Дышать

8. Без боли

Часть вторая Подталкивает море

9. Материя

10. Антиматерия

11. Электромагнитное

12. Свет

13. Масса

14. Вода

15. Воздух

Часть третья За ивовые деревья

16. Прыжок

17. Земля

18. Единственная косуля

19. Хорьки

20. Крысы

21. Кроты

22. Барсуки

23. Жабы

Часть четвертая К началу в конце

Ландманналёйгар

Храфнтиннускер

Альфтаватн

Эмструр

Лангидалур

Бальдвинсскали

Скоугар

Только перемены

Об авторе

Примечания