Роберт Грейвс

Царь Иисус

Когда в Евангелии от египтян Силом спросила Господа: «Долго ли будет смерть властвовать?» Он ответил: «Пока вы, женщины, носите детей…» А когда она опять спросила Его: «Значит, хорошо, что я не носила детей?» Он ответил: «Ешь всякую траву, кроме горькой…» Когда же она вновь стала пытать Его, Он ответил: «Когда вы, женщины, растопчете одеяние стыда и двое станут одно, и мужчина с женщиной не будут мужчиной и женщиной…» И в том же Евангелии Спаситель сказал: «Я пришел разрушить дела Женщины».

Климент Александрийский (Стромата, III)

… Комментаторы отсылают к Ешу-ха-Ноцри (т. е. Иисусу), упоминая порочное царство Едом, поскольку он был едомитянин… Его повесили накануне Пасхи… Он был близок к Царству (по праву наследования).

Валаам Хромой (т. е. Иисус) был тридцати трех лет, когда Пинтий Грабитель (т. е. Понтий Пилат) убил его… Говорят, его мать была из рода царей и правителей, но стала женой плотника.

Талмудический словарь, «Абанарбель». Вавилонский талмуд, Санхедрин 106Ь, 43а, 51а

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ПРОСТОДУШНЫЕ ЛЮДИ

Я, Агав из Декаполиса, начал сей труд в Александрии на девятом году правления императора Домициана и завершил его в Риме на тринадцатом году его правления {1}. Сие есть история царя евреев и чудодея-теля Иисуса, законного наследника Ирода, который на пятнадцатом году правления императора Тиберия был приговорен к смерти Понтием Пилатом, прокуратором Иудеи. Самым замечательным из многих чудес Иисуса было последнее. Умерши на кресте, что было подтверждено его палачами, через два дня он явился в Иерусалиме к своим друзьям-галилеянам, убедил их в том, что он не призрак, а потом простился с ними и исчез так лее таинственно, как появился. Царь Иисус (ибо так он был титулован) почитаем теперь как Бог сектой, члены которой прозываются язычниками-хрестианами.

«Хрестиане» — слово более распространенное, чем «христиане», то есть «последователи Помазанного Царя». Оно означает — «последователи Хреста, или Доброго Человека» (доброго в смысле простого, хорошего, добросердечного), и менее соотносится с властями, чем «христиане», ибо «Христос» предполагает неповиновение императору, который выказал намерение раз и навсегда искоренить еврейский дух. «Хрестос», несомненно, может также выражать презрение — «простой человек».

«Chrestos ei» — «До чего ты простодушен!» — с такими словами обратился Понтий Пилат к Иисусу, желая над ним поиздеваться, за несколько часов до казни. Так как слава христиан в их простодушии, которое у самых наивных не имеет предела, то, несмотря на насмешки мирян, они, подобно царю Иисусу, не отказываются от прозвища «простодушных».

Поначалу это была вера евреев, и в большинстве своем они совершенно иначе думали об Иисусе, нежели язычники-хрестиане. Потом от евреев Палестины она распространилась среди евреев, живших в Рассеянии — в Вавилонии, Сирии, Греции, Италии, Египте, в Малой Азии, в Ливии и Испании, то есть едва ли не во всех странах мира, а теперь и среди других народов, причем хрестиан не-евреев стало больше, нежели евреев. Духовидец Павел Тарсянин предводительствовал в инородческом расколе и сам был лишь наполовину евреем. Он приветствовал присоединение к своей Церкви множества инородцев — приверженцев иудаизма, известных своей богобоязненностью, но уклонявшихся от обрезания и строгого соблюдения других обрядов, отчего они не были в глазах прочих достойными сыновьями Авраама. Павел объявил, что обрезание необязательно для спасения души и что сам Иисус, проливая свет на законы евреев, провозглашал чистоту нравов более предпочтительной для еврейского бога Иеговы, чем дотошность в отправлении обрядов. Он также уверял их в том, что-де сам Иисус (которого он никогда не видел) после своей смерти повелел символическое вкушение его плоти и крови сделать непременным атрибутом Хрестианской Церкви. Этот обряд, известный, как Евхаристия, словно долгожданный мост, соединил иудаизм с греческими и сирийскими мистериями, которые предполагали торжественное вкушение от священного тела Таммуза или от священной крови Диониса, и по этому мосту прошли тысячи обращенных.

Иудеохрестиане отвергали Евхаристию как идолопоклонство. Для них было богохульством сравнение Иисуса как сына Иеговы, например, с Дионисом, сыном Зевса от нимфы Семелы. Рожденный бог, говорят евреи, не может обойтись без матери, а они отрицают, что Иегова когда-либо имел связь с нимфой или богиней.

Евреи как народ убедили себя, будто отличаются от всех других народов Средиземноморья тем, что не имеют никакого отношения к Великой Тройственной Богине-Луне, которая считается матерью средиземноморцев, или какой-нибудь другой богине или нимфе. Однако это притязание несостоятельно, так как священные книги евреев содержат недвусмысленные намеки на их прежние привязанности, особенно когда они пишут о своих героях Адаме, Ное, Аврааме, Иакове и Моисее. Если евреи сегодня, возможно, самый несчастный из всех цивилизованных народов — рассеянный, бездомный и преследуемый, — то суеверные люди приписывают это неотвратимой мести Богини, ибо евреи первыми пошли войной против нее не только в своей собственной стране, но и во всех странах Рассеяния. Они объявили Иегову единственным Правителем Вселенной, а Богиню — простой демонессой, ведьмой, королевой распутниц, саккубой и главной злодейкой.

По-видимому, Иегова был когда-то преданным сыном Великой Богини, который во всем ее слушался и с ее помощью одолел многих по-разному называвшихся божков и богов-соперников — бога терпентинного дерева и гранатового дерева, бога-быка, бога-козла, антилопу, тельца, овена, осла, бога ячменного колоса, бога целительства, луну, Сириуса и солнце. Позднее (позволю себе сравнить) он сделал в точности то же, что его римский двойник Юпитер Капитолийский, сформировал божественную Троицу с двумя из трех ипостасей Богини, с Анатой-львицей и Ашимой-голубкой, напоминающими Юнону и Минерву. Третья была нечто вроде Гекаты по имени Шеол и властвовала над потусторонним миром. Многие евреи до сих пор считают, что она правит там, и потому говорят: «У Иеговы нет власти над Шеол», — приводя в доказательство 113-й псалом: «Не мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу». Юпитер, чья жена и первая мать Юнона все еще ведает женскими делами, а так называемая дочь Минерва — всей умственной деятельностью, будучи двуполым, не додумался до того, что сотворил Иегова незадолго до своего вавилонского пленения, когда отверг обеих соправительниц-богинь и один стал повелевать и мужчинами, и женщинами. Даже Зевс Олимпиец не решился на это. Он тоже, говорят, поначалу был послушным сыном Тройственной Богини, а потом, оскопив ее любовника Кроноса, отобрал у нее власть, но все же оставил женские дела своей жене Гере, своей сестре Деметре и дочерям Артемиде, Афродите и Афине. Иногда, правда, он сурово поступал с ними (если можно доверять мифографам), но сносно управляться без их помощи не мог. Бог без Богини — это духовная неполноценность, как считали римляне и греки, но не евреи.

В одном довольно-таки непристойном отрывке в книге пророка Иезекииля есть заявление Бога о разводе с Богинями, которые там именуются Оголой и Ого-ливой. Тем не менее пять столетий назад Троида все еще оставалась нетронутой в иудейском храме в Элефантине, что в Верхнем Египте.

Разве можно понять историю Иисуса, не зная еврейской идеи небесного патриархата? Нельзя забывать, что, несмотря на все речи Иисуса, несмотря на одобренную им Евхаристию, он с самого детства хранил верность Иегове и ни разу не предал его. Недаром он сказал повивальной бабке Силом, что пришел разрушить творение женщин. Он принял имя Сын Давида, того самого Давида, который упрочил еврейскую монархию, заставив служительниц Анаты, гордых водительниц из разных племен и родов, войти в его царский гарем. Как Второй Адам Иисус поставил перед собой цель уничтожить зло, причиненное человечеству (если верить древней легенде) Первым Адамом, который совершил грех, наслушавшись искусительных речей своей жены Евы.

Кто знает, что лучше — патриархальное ли решение вечной проблемы взаимоотношений мужчин и женщин, матриархальное или компромиссное, которое принимают цивилизованные народы? Здесь я хочу лишь отметить, что в критический момент своей истории евреи запретили женщинам-священнослужительницам участвовать в религиозных обрядах.

Женщины, говорят они, нарушают покой религиозной жизни, привносят в нее сексуальность и разбавляют эротикой мистический экстаз. Многое можно сказать в защиту этой точки зрения. Сексуальная неразборчивость во время празднеств, несомненно, ослабляла узы брака и дезорганизовывала общественную жизнь. Кроме того, в этой теории евреев была и политическая подоплека. Единственная надежда выжить для народа, обитавшего на скрещении всех дорог, заключалась в том, насколько строго он мог держаться сам по себе и избегать вливаний чужой крови, а любвеобильные и не отказывавшиеся от роскоши царицы и священнослужительницы разрушали ее, втягивая подданных в свои игры. И все же евреи, лишь отчасти принадлежа Востоку, никогда не могли удержать своих женщин в полном подчинении, отчего и не преуспели в незапятнанном служении Иегове, какое они проповедуют. Великая Богиня, которой изначально принадлежала земля Палестины, вечно сбивает их с толку. В стародавние времена ее звали Белили, а они зовут ее Белиал, что означает «Окончательное Разрушение». Отступничество от Богини поначалу вселяло в евреев сомнения, и живший в то время поэт Иеремия приводит такие разговоры: «Будем кадить богине неба и возливать возлияния, как мы делали, мы и отцы наши, цари наши и князья наши, в городах Иудеи и на улицах Иерусалима, потому что тогда мы были сыты и счастливы и беды не видели. А с того времени, как перестали мы кадить богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода». Однако не все поддались сомнениям.

Старинный храм Богини в Иераполе, что на сирийском берегу Верхнего Евфрата (это место известно по библейской легенде о патриархах Аврааме и Исааке), стоит того, чтобы на него поглядеть. Там Бог-Солнце, сидящий на быке, нечто вроде Диониса-Аполлона-Зевса, изображен мужем своей матери — Богини-Луны, которая сидит на льве и держит в руке змею. Троица, которой повелевает Мать, включает в себя еще одно непонятное двуполое божество. Его священный символ — голубь. Этот храм, в котором служили прорицающие женщины и евнухи, смотрит на восток, и его портал поддерживают две колонны в виде гигантских фаллосов, подобные тем, что были возведены у наружной стены Соломонова храма, а внутри все в золоте, драгоценных камнях и мраморе. Обрядовая церемония была сложной и включала добрачную проституцию для молодых женщин и самокастрацию для молодых мужчин, а для всех остальных — моления, пение хвалебных гимнов, возлияния, очищение, воскурение фимиама, принесение в жертву овец, коз и детей, сожжение живых животных, подвешенных на терпентинном дереве, и пророчествования на священной рыбе и покрывающихся потом статуях. Говорят, храм был поставлен в честь Луны Девкалионом (которого евреи зовут Ноем), когда потоп наконец отступил от Азии. А в его честь выставляют священный ковчег из акации и сливают воду через ущелье, через которое, вероятно, схлынули воды потопа.

Ханаанеяне, которых израильтяне завоевали и обратили в рабство, тоже поклонялись этой Богине. Их потомки все еще привержены культу терпентинного дерева, голубя и змеи, все еще пекут ячменные пироги в честь Богини и блюдут право незамужней женщины собрать себе приданое проституцией.

С политической точки зрения мне кажется целесообразным сохранение в тайне ото всех, кроме узкого круга хрестиан, некоторых фактов, связанных с рождением Иисуса. Я нашел их благодаря долгим и кропотливым поискам, и мне ясно, что, будь они изложены императору, того вряд ли можно было бы осудить за предположение, что мистический коммунизм хрестианства был взят Иисусом для маскировки еврейского военного монархизма. Я также согласен с разумным решением Павла отделить, насколько возможно, новую веру от той, от которой она отпочковалась, и, хотя несправедливо утверждать, будто евреи — народ, отвергший Иисуса, все же это правда, что после падения Иерусалима несчастные потомки еврейских националистов возненавидели не только язычников-хрестиан, но и евреев тоже. Они оскорблены их предательским отказом защищать Священный город, их уходом из Иудеи и поселением в Пелле, на другом берегу Иордана.

Руководимые Иаковом (я имею в виду епископа Иерусалимского, который был единокровным братом Иисуса), иудео-хрестиане строго придерживались буквы закона. Они не были предателями. Просто они считали грехом участвовать в войне. А так как Иисус провидел судьбу Иерусалима и оплакал ее, от них едва ли стоило ожидать, что они рискнут вечным спасением, встав на защиту его стен. После взятия Титом Иерусалима многих из них уговаривали вернуться в иудаизм из-за их вдвойне невыгодного положения: римляне плохо обращались с ними, потому что они были евреями, а евреи презирали их как предателей. Но они не отреклись от Иисуса. Так должны ли они были потом отказаться от своих принципов, чтобы присоединиться к языческой хрестианской церкви, управлявшейся апостолом Филиппом, а после его смерти реорганизованной их врагом и преследователем Павлом, тем самым Павлом, который когда-то столкнул Иакова с лестницы Храма?

Перед ними был трудный выбор, и лишь немногие выбрали героическую верность Закону. Язычники-хрестиане примирились с теми, кто встал на путь приспособления, потому что Иаков уже умер, и Павел умер, и Петр умер, а у них был завет самого Иисуса прощать своих врагов. Важно было уберечь религию братской любви от губительных разногласий. Не заговаривая больше об обрезании, они заделали брешь теоретическим компромиссом и, более того, посыпали пеплом головы иудеев, облегчив их финансовые трудности. Спор Павла с исконной Церковью был, в сущности, спором из-за денег. Он рассчитывал получить большую часть суммы, собранной среди обращенных в Малой Азии, к тому же во время приступа эпилепсии у него было экстатическое видение, будто он удостоен апостольского чина, однако церковные власти холодно уведомили его, что дары духа купить нельзя, а видение неприлично честолюбиво.

Компромисс, как все компромиссы, имел свои дурные стороны, и самое главное то, что в результате смешения соперничавших учений появилось множество мелких противоречий в официальной версии жизни и учения Иисуса. Посредниками между двумя сообществами стали последователи галилейского апостола Петра, непонятно как обращенного фанатика, воинствующего националиста, который был отвергнут последователями Иакова за принадлежность к последователям Павла, и последователями Павла за принадлежность к последователям Иакова. Как провидел Иисус, Церковь в конце концов была заложена на Петровом камне, и имя Петра теперь стоит на диптихах перед именем Павла.

Пусть никого не введет в заблуждение клевета на евреев вообще и фарисеев в частности, которая, несмотря на как бы воссоединение Церквей, все еще имеет хождение среди хрестиан в Риме. Клеветники-язычники обвиняют евреев в том, что они отвергли Иисуса. Позволю себе повторить, что ничего подобного не было, ибо все ученики Иисуса были евреями, и иудео-хрестиане весьма почитались в Иудее и в Галилее вплоть до так называемого «ухода в Пеллу». А до этого они, не мучаясь сомнениями, принимали участие и в храмовых службах, и в синагогальных, что неудивительно, так как Иисус делал то же самое, и он же недвусмысленно сказал самарянке: «Спасение — от Иудеев».

Евреев еще обвиняют в том, что они приговорили Иисуса к распятию, и сделал это Бет-Дин, или Великий Синедрион, но на самом деле все было не так. Ни один человек, имеющий даже самое приблизительное представление о еврейской законности, никогда не поверит в то, что Синедрион приговорил Иисуса к смерти, и не усомнится в том, что распяли его по приказу Пилата римские воины.

Что до фарисеев, то клеветники объявляют их самыми главными врагами Иисуса, а он, ни разу не осудив всю просвещенную секту, о нет, бранил лишь тех, кто не оправдывал своих моральных притязаний, или тех, кто, пользуясь диалектическим методом его учения, пытался его же поймать в ловушку революционных заявлений. Именно фарисеи, известные своим замечательным человеколюбием и строгим следованием древнему Закону, проповедовали и сами практиковали те добродетели, которые язычники-хрестиане выдают за исключительно хрестианские. Их моральный кодекс был сформулирован сразу же после исхода потомками первосвященников — сыновей Аарона, которые были свергнуты саддукеями во время правления царя Соломона. Именно фарисеи, не состоявшие на жалованье и на церковной службе, оказались в силах обновить духовные ценности, не пятная их политикой. Иисус осудил фарисеев! Похоже на то, как если бы Сократ осудил всех философов за ошибки вполне определенных софистов.

Саддукеи же, которые по необходимости были политиками, мало думали о той особой духовной миссии, которую возложил на себя еврейский народ, и всегда были готовы пойти навстречу чужеземцам, начисто забывая о национальной гордости евреев. Когда фарисеи, что означает «отделившиеся», или отошедшие от всякой скверны, подняли под предводительством Маккавеев религиозное восстание против эллинистически настроенных Селевкидов, наследников Александра Великого, именно саддукеи свели на нет их усилия, когда позднее уговорили Маккавеев вновь открыть ворота эллинизму. Главный закон фарисеев — брать в руки оружие только для защиты религиозной свободы — не был принят саддукеями, и последовательное увеличение маленькой бедной страны за счет завоевательных войн против Едома и Самарии в конце концов доказало свою несостоятельность.

Язычники-хрестиане, которые цитируют Иисуса как поносящего Моисеев Закон, просто не знают, что он постоянно и с одобрением цитировал рабби Гиллеля, самого почтенного из философов-фарисеев. К тому же, должен сказать, в некоторых сирийских деревнях, где иудеи-хрестиане и иудеи все еще умудряются жить рядом в дружбе и согласии, хрестиане молятся в синагогах и считаются младшими братьями фарисеев.

Не буду отрицать, что и фарисеи тоже были разные во времена Иисуса, недаром он говорил о том, что материальное благополучие ослабляет дух и многие так называемые фарисеи забыли о духе закона и помнили только о его букве. Однако в целом дух торжествовал над буквой, и даже в монашеском ордене ессеев, самых консервативных фарисеев, духовность и милосердие исповедовались в более упорядоченном и гуманном виде, чем в любом из современных хрестианских сообществ, которое построено не по его образу и подобию.

Правомерно спросить: зачем клеветникам распространять свои измышления, если в них ни на гран правды? Ответ прост. И в наши дни иудео-хрестиане, ибо у евреев есть только один Бог, отказываются обожествлять Иисуса, а так как язычники-хрестиане не знают древнееврейского, то иудаисты, естественно, пользуются огромным преимуществом в толковании мессианских пророчеств об Иисусе и всего свода его заветов и рассуждений, в частности о морали. Это порождает ревность и обиды. Заповеди, которые инородцу, воспитанному в божественном почитании, кажутся совершенно оригинальными откровениями, иудаисту являются как логическое развитие фарисейства.

Как-то раз один римский хрестианин воскликнул на вечере братства, куда меня пригласили в качестве гостя: «Послушайте, братья и сестры во Христе, у меня хорошая весть! В Десяти заповедях, данных Моисею, две принадлежат Иисусу: «Возлюби Господа Бога всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». И: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Все ему захлопали.

Сидевший же рядом со мной недавний иудаист, поморгав немного в изумлении, сухо сказал:

— Да, брат мой, хорошо молвил Иисус! Теперь все понятно! Бесчестные евреи-переписчики украли его мудрость и вставили первую заповедь в шестую главу Второзакония, а вторую — в девятнадцатую главу Левита.

— Неужели Господь простил им их воровство?! — завопила благочестивая матрона с другого конца стола. — Это все фарисеи виноваты, я-то уж знаю!

Мне не хотелось затевать спор и напоминать ей, что Иисус хвалил фарисеев как «праведников, не нуждающихся в покаянии» и как «здоровых, не имеющих нужду во враче», и в своей притче о блудном сыне он вывел их в честном сыне, оставшемся дома: «Сын мой! ты всегда со мной, и все мое твое…»

Хрестиане, подобно орфикам и другим религиозным сообществам, тайной доктрине учат часто с помощью драматических представлений. К сожалению, этот старый и приятный способ нести истинную веру все же имеет и свои недостатки, если персонажи более исторического, нежели мифологического толка, и если верующие принимают художественный вымысел за незыблемую истину. Вот передо мной список Рождественской драмы, принятой египетской Церковью. Главные роли в ней принадлежат ангелу Гавриилу, Марии, матери Иисуса, ее двоюродной сестре Елисавете, мужу Елисаветы, священнослужителю Захарии, мужу Марии — Иосифу, трем пастухам, трем астрологам, повивальной бабке Силом, Ироду, Анне-пророчице и священнослужителю Симону. Пьеса написана просто, но с настоящим искусством, и я не нахожу в ней ничего неправильного с точки зрения религии, ибо она должна показать, что Иисус — долгожданный мессия евреев и, более того, Божественное Дитя, явление которого было предречено всеми древними мистериями — греческими, египетскими, кельтскими, армянскими и даже индийскими. В третьей сцене, например, действие происходит в плохо освещенном хлеву в Вифлееме.

Петух (кричит): Христос родился!

Вол (мычит): Где?

Осел (кричит): В Вифлееме!

Кстати, эти существа — не хитрые персонажи из басен Эзопа, о нет, это священные животные. Петух, принадлежа Гермесу, сопроводителю душ в Аид, и Асклепию-врачевателю, разгоняет ночную тьму и предвещает восход солнца. Помните, что говорил Сократ прежде, чем испил цикуты? Он просил друга пожертвовать Асклепию петуха. Мне кажется, что таким образом он выражал надежду на воскресение. Петух фигурирует и в рассказах о последних страданиях Иисуса. Он же воспринимается как предвестник его воскресения, хотя я нахожу это несколько надуманным. Бык и осел — символические, животные двух обещанных Мессий: Мессии — сына Иосифа и Мессии — сына Давида, с которыми хрестиане отождествляют Иисуса. Об убежище «диких ослов и пасущихся стад», о блаженных, посылающих «туда вола и осла», говорится в тридцать второй Книге пророка Исайи, и иудейские комментаторы неизменно интерпретируют это как имеющее непосредственное отношение к обоим Мессиям.

После того как петух, осел и вол сказали свое слово, наступает день, и мы видим Святое семейство, как издавна принято, Деву-Мать — в синих одеждах с короной из серебряных звезд на голове, а Иисуса — в яслях, которые точно для той же цели использовались в дельфийских и элевсинских мистериях. Бородатый Иосиф стоит немного поодаль. Он не увенчан короной и даже не в пурпурных одеждах, подобно праведникам, заслужившим божественного света. Постепенно приближаются отдаленные звуки барабана и трубы. Входят три радостных пастуха, похожие на тех, что на горе Иде поклонялись маленькому Зевсу… Или (позволю себе раскрыть секрет) на мистов, одетых, как пастухи, которые во время церемонии Пришествия, давшего название элевсинским мистериям, показывают новорожденное дитя, освещая его факелами, и кричат: «Ликуйте, ликуйте, вот наш Царь, сын Дочери Моря, лежит в корзине среди речных тростников!»

Нет, я не ставлю под сомнение то, что Иисус лежал в яслях, или то, что пастухи пришли поклониться ему, но все остальное, по-моему, должно восприниматься не буквально, а скорее, как философская правда в терминологии аристотелевской «Поэтики». Кстати, не убежден, хотя доверяю своим источникам, что мой собственный Рождественский рассказ точен во всех деталях. Однако я знаю то, что знаю. Знаток в греческой скульптуре или керамике обычно с легкостью восстанавливает утерянные детали пострадавшего произведения искусства. Возьмем, к примеру, вазу с. черной росписью: Орфей, сходящий в Аид. Если данаиды держат в руках корзины, а над исчезнувшим куском можно разглядеть виноградную гроздь и два пальца, судорожно вцепившиеся в булыжник, то знатоку этого достаточно: он тотчас представит изнывающего от жажды Тантала и Сизифа, его собрата по несчастью, толкающего огромный камень на вершину скалы. Мне, конечно же, гораздо труднее, потому что я имею дело с историей, а не с мифом. И все же история Иисуса, начиная с самого рождения, так близка к мифологическому сюжету, что я во многих случаях предполагал вещи, которые потом, в результате исторических поисков, находили подтверждение, и это вселяло в меня уверенность, что там, где я ничего не могу доказать, я тоже не иду против правды. Например, у Иисуса очень много общего с героем Персеем, так что даже попытка царя Акрисия убить младенца Персея вполне соответствует нашей истории, тем более что Акрисий — дед Персея.

Я видел представление еще одной религиозной пьесы о последних мучениях Иисуса. Хрестиане, верно, боялись обидеть римлян, и она получилась у них не очень правдивой. На сцене было разыграно только то, что говорилось и делалось публично, и получилось, будто бесчестный Пилат вел себя правильно и даже великодушно, отчего вся вина за убийство легла на евреев, от имени которых выступал первосвященник.

Однако не могу не предостеречь вас. Не стоит принимать Священное Писание на веру. Лишь сочинения древнееврейских поэтов, так называемые «пророческие книги», можно читать, не думая постоянно о редакторах-священниках, но и они в большинстве случаев неправильно датированы и не принадлежат людям, которым приписываются. Подобную антинаучную практику евреи оправдывают следующим образом: «Тот, кто говорит благо именем того, кто уже говорил его, несет спасение в мир». С течением времени исторические и юридические книги случайно или не случайно, но оказались испорченными, так что даже самые дотошные исследователи не могут надеяться распутать все узлы и восстановить первоначальный текст. Все же, сравнивая еврейские мифы с мифами ханаанеян и еврейскую историю с историей соседних народов, можно вывести рабочую гипотезу тайной истории Иисуса, что, собственно, для нас главное.

А история эта великолепна! Хоть я книжный червь, все же мне ни разу не попалось ничего подобного. Да и кроме всего прочего, если язычники-хрестиане, несмотря на то, что древнееврейский закон недвусмысленно запрещает идолопоклонство, вкушают тело Христово во время Евхаристии и прославляют Иисуса как Бога, объявляя: «Не было никого, подобного ему, и не будет, пока он не вернется на землю!» — то кто, кроме благочестивых евреев, может упрекнуть их в этом? Родиться в яслях, быть провозглашенным царем, добровольно пострадать на кресте, победить смерть, обрести бессмертие — вот судьба последнего и благороднейшего наследника одного из самых древних царских родов на земле.

Глава вторая

ДЕТИ РААВ

Анна, дочь Фануилова, от колена Асирова, вдовствовала шестьдесят пять лет и в память пожертвований ее мужа, а также благодаря собственному замечательному благочестию, которое побуждало ее день и ночь не сходить с Женского двора Храма, была в конце концов вознаграждена почетной должностью и стала воспитательницей девственниц, отданных под опеку Храму. Она учила их послушанию и смирению, музыке и танцам, прядению, вышиванию и домоводству. Все девственницы были дочерьми Аароновыми, принадлежали к знати от колена Левитова и в большинстве были отданы родителями в Храм во избежание неравного брака, ибо для Храмовых девственниц всегда находились набожные, богатые и знатные женихи. Их воспитание и обучение полностью были в руках воспитательницы, которую первосвященники экзаменовали на знание Храмовых церемоний и умение прилично держать себя, хотя большой учености от нее как от женщины не требовали. После возвращения под водительством Ездры из вавилонского пленения левиты изгнали священнослужительниц — дочерей Аарона, запретив им, подобно всем прочим женщинам, приближаться к Святыне. Их уделом стал Женский двор, отделенный от, Святая Святых массивной стеной и просторным Мужским двором, или двором Израиля.

Анна робко поскуливала, изображая благочестивое песнопение, когда находилась среди священнослужителей и Храмовых слуг, но, оставаясь наедине со своими подопечными, держалась со спокойным достоинством.

Самой старшей из них была Мариам, которую хрестиане называют Марией, единственная дочь Иоакима из колена Левитова, одного из так называемых наследников Давидовых, или Царских наследников. Лет с пяти она жила не дома, а родилась в тот самый день, когда царь Ирод начал строительство Храма. Год за годом величественное здание поглощало руины старого Храма. Дом Господень поднялся на руинах Храма царя Соломона, который не раз был захвачен врагами, а потом и вовсе осквернен сирийским царем Антиохом Эпифаном. Минуло тринадцать лет, и главная Святыня — Дом Иеговы и Двор священнослужителей — были возведены так же, как большая часть всех внутренних помещений, но прошло еще семьдесят лет, прежде чем достроили Двор язычников и внешние стены. Новый Храм оказался вдвое больше прежнего, поэтому пришлось расширить фундамент на южной стороне горы. Анне вручили цветную пряжу, полученную из Пе-лусия в Египте, и теперь она торопилась поскорее раздать ее своим подопечным, чтобы они спряли из нее нитки для ежегодно обновляемой завесы в Святая святых, ибо делать это могли только девственницы. Особенно почетно было прясть пурпуровые, багряные, фиолетовые и белые нитки. Когда пурпуровая пряжа попала к Мариам, другие девушки из зависти стали называть ее «маленькой царицей», ибо пурпуровый — царский цвет.

— Дочери. мои, — сказала Анна, — напрасно вы обсуждаете то, что предопределено Небесами. Посмотрите, разве есть среди вас еще одна Мариам? И разве не Мариам, царственная сестра Моисея, плясала с подругами на берегу пурпурового моря?

Когда она вновь взялась за пряжу, то и царский багрянец выпал Мариам, и Анна проговорила, предвосхищая ревность остальных:

— Нужно ли удивляться этому? Кто еще среди вас родом из Кохбы?

Деревня Кохба названа в честь звезды Давида, и наследники Давида владели ею.

— Но, матушка, разве багрянец не знак распутницы? — спросила девственница Фамарь.

— И это Фамарь задает мне подобный вопрос? Разве не Фамарь, жена Ира, старшего сына Иуды, распутничала со своим свекром? Разве не другая Фамарь распутничала со своим братом Амноном, старшим сыном Давида? Так неужели третьей Фамарь нужны багряные нитки, потому что она желает стать им подобной?

— Матушка, разве эти Фамари стали в наказание бесплодны или были побиты камнями? — ответила вопросом на вопрос Фамарь.

— Времена меняются, дитя мое. Не думай, что, следуя за первой Фамарью, ты станешь великой прародительницей еще одного Давида. Мариам сказала:

— Разрешите, матушка, Фамари вместе со мной прясть багряные нитки в память о тех багряных нитках, что Фамарь, жена Ира, намотала на запястье Зары, близнеца нашего общего предка Фареса, с которым он еще в утробе матери спорил о первенстве.

Фиолетовые и белые нитки получили две другие девицы, и, чтобы шум от их работы не мешал никому в Храме, все четыре отправились трудиться к родственникам. Мариам была поручена заботам своей двоюродной сестры Лисий, дочери Иосифа из Еммауса, чья покойная жена была старшей сестрой матери Мариам. Она родила ему четырех сыновей и двух дочерей, из которых Лисия, старшая, вышла замуж за торговца пурпуром из Иерусалима, тоже наследника известного рода, и жила недалеко от Храма, так что Мариам надо было лишь перейти мост. Каждое утро Мариам и Фамарь отправлялись к ней и каждый вечер шли от нее через мост и прекрасные ворота к школе девственниц в женской части Храма.

Вот история рождения Мариам. Десять лет ее мать Анна была замужем, но, к своему горю и стыду, оставалась бесплодной, находя мало утешения в богатстве своего мужа Иоакима. Каждый год в один и тот же день Иоаким шел из Кохбы в Иерусалим, неся дары Храму. Там, потому что он был знатен и богат, он всегда становился среди первых дарителей, старейшин Израиля, одетых в длинные одежды из вавилонских тканей, затканных цветами. Опуская золотые монеты в прорезь на крышке сундука, он обыкновенно приговаривал:

— Сколько бы я ни отдавал из своих прибылей, они принадлежат народу, и я отдаю их народу. А это другие монеты, с ними уменьшается мое богатство, и они предназначены Господу нашему, которого я прошу простить меня, если я сделал что-нибудь неправильное или неприятное Ему.

Иоаким был членом Высшего суда и фарисеем, но не был «плечевым» фарисеем из тех, что носят на плече список своих благодеяний; и не был «считающим» фарисеем из тех, что говорят: «Мои грехи уравновешены моими благими делами»; и не был «скупым» фарисеем из тех, что говорят: «Утаю-ка немного из моих богатств и сотворю благое дело». Его вполне можно было бы назвать богобоязненным фарисеем из тех, что, несмотря на насмешки хрестиан, не желавших чувствовать себя в духовном долгу у них, составляли большую часть.

В том году, семнадцатом году правления Ирода, когда старейшины Израиля ожидали часа, назначенного дарителям, саддукей старой школы Рувим, сын Авдиила, стоял следующим за Иоакимом. Рувим только что судился с ним из-за колодца возле Хеврона и проиграл дело, поэтому его раздражало, что Иоаким благочестиво жертвует в казну часть прибыли от колодца, далее в разгар лета поившего тысячу овец.

И Рувим громко крикнул:

— Сосед Иоаким, почему ты стал первым? Почему ты решил, будто ты лучше всех? Все мы, старейшины Израиля, благословенны в детях — в сыновьях, похожих на крепкие саженцы, и в дочерях, похожих на обточенные камни, что кладут в основу колодца, и только у тебя нет детей. Божий гнев пал на твою голову, ведь всем известно, что за последние три года у тебя были три наложницы, и все равно ты остался сухим сучком без зеленых побегов. Усмири свое сердце, фарисей, и займи подобающее тебе место.

— Прости меня, сосед Рувим, — ответил ему Иоаким, — если я обидел тебя в нашем споре из-за колодца, потому что, сдается мне, из-за этого, а не из-за какой-то другой моей провинности ты поносишь меня. Но не будешь же ты оспаривать решение суда?

Тут вступил в спор брат Рувима, который был его свидетелем и теперь стоял еще дальше него:

— Сосед Иоаким, невеликодушно с твоей стороны торжествовать над моим братом из-за колодца и не отвечать ему, когда он обвиняет тебя в бездетности.

Смиренно ответил Иоаким:

— Господь запрещает мне вступать в спор и лелеять злые мысли на этой священной горе. — Он повернулся к Рувиму: — Скажи, сын Авдиила, разве не живут в Израиле достойные люди, у которых нет детей?

— Найди мне то место в Писании, которое отменяет Божий завет плодиться и размножаться, и тогда оставайся там, где стоишь. Но, думаю, даже многоумный Гиллель не поможет тебе одолеть это препятствие.

Теперь все, кто был рядом, прислушивались к спору. Одни незаметно посмеивались, другие тихо увещевали обидчиков. Иоаким же — о позор! — поднял с земли две сумки с золотом и пошел в самый хвост очереди.

Весть об этом быстро облетела Иерусалим. Но ученые книжники, к которым обратились за советом, сказали все как один:

— Он правильно сделал, потому что нет такого места в Писании, да будет благословен Господь!

Когда Иоаким, произнеся положенные слова, отдал деньги и казначей благословил его, ему не перестало казаться, что старейшины сторонятся его, словно зачумленного. С печалью в сердце он собрался идти домой, как невесть откуда взялся Храмовый служитель и ласково сказал:

— Жертвователь, послала меня к тебе пророчица. Не ходи сегодня домой, оставайся здесь и молись всю ночь. Утром же отправляйся в Едом. Возьми с собой одного слугу и по дороге не пропускай святых мест, молись Господу, ешь рожки, пей чистую воду, воздерживайся от притираний и умащений и от близости с женщинами. Иди и иди на юг, пока Господь не подаст тебе знак. В последний день праздника кущей, который придется на сороковой день твоего пути, будь обратно в Иерусалиме. Господь услышит твои молитвы, и ты узнаешь Его милость.

— Кто эта пророчица? Я думал, их уже не осталось в Иерусалиме.

— Это дочь Асира, пожилая и благочестивая вдова, которая в посте и молитве ждет утешения Израиля.

Иоаким отослал домой всех слуг, кроме одного, и целую ночь простоял на коленях в Храме. На рассвете он отправился в путь, посадив слугу позади себя на коня и не взяв с собой никакой еды, кроме рожков, и никакого питья, кроме чистой воды в бурдюке из козлиной шкуры. На пятый день утром, перейдя границу Едома, он повстречал кочевников-раавитов, или кенитов, племя ханаанеян, с которым евреи жили в дружбе еще с Моисеевых времен. Он учтиво поздоровался с ними и хотел было ехать дальше, но вождь племени задержал его.

— До самого вечера тебе не найти воды, мой господин, — сказал он, — если, конечно, ты не презришь полдневную жару, что будет губительно для твоего коня. К тому лее сегодня вечером начинается суббота, и ты нарушишь закон, если не прервешь свой путь. Будь же до конца субботы гостем детей Раав.

Иоаким повернул коня, а раавиты-кузнецы уже натягивали в долине шатры под журчание маленькой речки. Вождь увидел лицо своего гостя, которое он закрывал от солнца и пыли, и воскликнул:

— Вот встреча! Ты ведь Иоаким из Кохбы? Это в твои владения мы каждую зиму приходим играть на лирах и петь хвалы Господу. Наши юноши и девушки возлежат вместе на твоих богатых полях и молятся, чтобы густо росла кукуруза и тяжелели початки.

— Ты Кенах, вождь детей Раав? — вопросом ответил ему Иоаким. — Добрая встреча. Твои мастера чинят и точат у меня мотыги, серпы, косы, люди нахвалиться не могут их работой. Но это не я, а мой управляющий каждый год приглашает вас, чтобы вы совершили свои странные обряды. Это он ханаанеянин, а я нет.

Кенах рассмеялся.

— Ханаанеяне гораздо раньше пришли на землю, так что вполне разумно предположить, что мы лучше знаем, какие обряды угодны властителю земли. Ты ведь не жалуешься на урожаи?

— Господь щедр ко мне, — сказал Иоаким, — и если это хотя бы отчасти благодаря твоему заступничеству, спасибо. Но как мне узнать, должен я тебе что-нибудь или нет?

— Твой управляющий щедро вознаграждает нас кукурузой из твоих закромов, и хотя ты не ведаешь о наших молениях, это не имеет значения. Мне был знак, великодушный Иоаким. Три дня назад я видел сон и из него узнал о нашей с тобой встрече. Во сне ты по доброй воле подарил моим соплеменникам колодец в горах за Хевроном, тот самый колодец, из-за которого Рувим завидует тебе. И он стал нашим навечно. В моем сне ты говорил, что от души даришь его нам, потому что твое сердце переполнено счастьем. Ты говорил, что отдал бы нам семь таких колодцев, будь они у тебя, и в придачу всех овец, которые пьют из них.

Иоакиму не понравились слова Кенаха, и он сказал:

— Одни сны, добрый Кенах, дарует нам Господь, а другие — Его враг. Откуда мне знать, верить твоему сну или нет?

— Надо терпеливо ждать.

— Сколько дней я должен быть терпелив?

— Тридцать пять из назначенных тебе сорока. По крайней мере, так я узнал из моего сна.

«Вот, — подумал Иоаким, — обещанный мне знак.

Только из своего сна Кенах мог узнать о сорока днях пути, назначенных мне пророчицей».

В тот вечер, когда Иоаким сидел в шатре из черной козлиной шерсти, ему не было нужды отказываться от вина, потому что раавитам самим нельзя ни владеть виноградниками, ни даже прикасаться к винограду, будь то сок, семя или кожица, за исключением одного раза в году в пятидневный праздник, когда они стригут себе волосы. Однако стоило Иоакиму отказаться от приготовленной специально для него нежной баранины, от маленьких медовых лепешек с фисташками и от сладких творожников, как Кенах спросил его:

— Увы, великодушный Иоаким, уж не заболел ли ты? Или тебе нужна более изысканная пища? Или мы чем-то, не желая того, обидели тебя, что ты отказываешься есть с нами?

— Нет, нет, просто я дал зарок. Вот рожков я бы поел с удовольствием.

Слуга принес ему рожки. После еды все остались сидеть в шатре, а племянник Кенаха, сын его сестры, взял в руки лиру и запел громким голосом. Он пел о том, что Анна, жена потомка Давидова, скоро утешится, потому что понесет ребенка, который прославится в веках. С Анной случится то же, что с среброликой Саррой, которая долго была бесплодной и рассмеялась, услыхав слова ангела, обращенные к ее мужу Аврааму, будто родит она ему в том же году сына. С Анной случится то же, что с кудрявой Рахилью, которая была бесплодной, а потом стала матерью Иосифа и Вениамина, а через них прародительницей многих тысяч детей Израиля.

Звуки лиры вдохновляли певца, и он даже как будто рос на глазах, пока совсем другим голосом не запел о могучем охотнике, рыжеволосом царе, за которым шли в битву триста шестьдесят пять храбрых воинов; как он на запряженной ослами колеснице изгнал в давно минувшие дни исполинов из прекрасной долины Хеврон и из любимой Раав дубравы Мамре. На его одеждах краснели пятна от пролитого вина, у его ног вились пантеры, и дыхание у него было чистое, как у ребенка. Он был обут в сандалии из дельфиньей кожи, а в руке держал пихтовый жезл, и плечи его покрывал плащ из оленьей шкуры. Нимрод звали его. И еще звали его Иерахмиил, возлюбленный Луны.

Кенит все повторял и повторял:

— Слава, слава, слава стране Едом! Волосатый бог придет вновь, он разобьет ярмо, надетое на него братом с гладкой кожей, занявшим его место!

Потом он умолк, продолжая, однако, перебирать струны.

— Нимрод, которого вы почитаете, — спросил Иоаким, — наверное, не тот Нимрод, о котором сказано в Писании?

— Я пою только то, что подсказывает мне лира, — ответил кенит и запел опять: — Нимрод еще придет. Он будет парить высоко в небе на восьми Трифоновых крыльях, и горы задымятся от его ярости — о, Нимрод, любимый тремя царицами. Слава Нимроду, которого зовут Иерахмиил! Слава трем царицам и три раза трижды сорока девственницам! Первая царица носила и растила его, вторая любила его и убила, третья умастила его тело и уложила отдыхать в доме из спиральных туманностей {2}. Его душа в ковчеге пересекла море и вернулась к первой царице. Пять дней она плыла в ковчеге из дерева акации. Пять дней плыла из Страны Нерожденных. Пять дней до города Новорождения. Пять морских тварей несли ковчег туда, где звучала музыка. Там родила его царица и назвала его Иерахмиилом, возлюбленным Луны.

Кенит пел о Солнце и о священном годе из трех египетских времен, в каждом из которых тысяча двадцать дней. Летом он сгорает от разрушительной страсти, а зимой, ослабевший, подходит к пяти лишним дням, одолевает их и опять начинает свой путь по кругу, вновь становясь ребенком, своим собственным сыном Иерахмиилом. И Иерахмиил, и Нимрод — имена Кози, рыжеволосого Бога-Солнца едомитян. Владыка израильтян, гладколицый Бог Луны, присвоил себе его славу. Об этом сказано в мифе об Иакове и Исаве и запечатлено в календаре евреев, который был солнечным, и стал лунным.

Спросил Иоаким:

— Скажи, дитя Анны будет мальчиком или девочкой?

Кенит, еще возбужденный духом своей лиры, ответил:

— Кто тебе скажет, кого сотворили раньше: Солнце или Луну? Но если будет Солнце, назови его именем Солнца — Иерахмиилом, а если Луна, именем Луны — Мариам.

— Вы зовете Луну Мариам?

— Наши поэты называют ее по-разному. И Лилит, и Евой, и Астартой, и. Раав, и Фамарью, и Рахилью, и Анатой, но когда по вечерам она поднимается из соленого моря, упоенная любовью, ее зовут Мариам.

Иоакима взяло сомнение.

— Лира, которую ты держишь в руках, сделана из ветвистых рогов антилопы, а из чего сделаны струны и колышки? Можно ли тебе верить?

— Моя лира из рога антилопы, и сделана она хромым мастером. Струны натянуты на трехгранные зубы горного барсука, а сами они — из кишок дикой кошки. И того, и другую вы считаете нечистыми тварями, но эта лира была сделана для Мариам еще до того, как появились законы Левитовы. Чистой она была тогда, чистая она и теперь в руках детей Раав.

Не стал больше расспрашивать его Иоаким, но, когда юноша отложил лиру, воскликнул:

— Будь свидетелем, поэт! Если Господь благословит чрево моей жены, ибо я потомок Давидов, а ее зовут Анной, и родит она ребенка, то я по доброй воле отдам вам тот самый колодец, который Кенах видел во сне, и столько же овец, сколько лет я и моя жена прожили на свете, всего девяносто. Ребенка же я посвящу Господу, и пусть он растет в Храме, будь то Иерахмиил или Мариам. Запомни мою клятву.

Тут все закричали, выражая удивление и радость, и Кенах подарил юноше драгоценный колчан.

— Своим сладостным пением ты подарил нам великую радость, — сказал он.

Потом сам Кенах взял в руки лиру и запел печальную песню о Тувалкаине.

— Мы дети Фовела, увы нам, детям Фовела-Тувал-каина! Был он и резчик, и плотник, был он золотых дел мастер и гранильщик, и серебряных дел мастер и жестянщик. Он создал календарь и законы. Увы нам, могучий Тувалкаин, немного детей твоих живет на земле! Тяжело пришлось нам, когда рыжеволосый Бог-Солнце ушел за горы и нежноликий Бог Луны встал на его путь. Но все же чтим мы матерь Раав алым цветом и пурпуровым и белым. Не все еще кончено. Еще не обречены мы. Разве Халев — не сын Тувалкаина? Он стерег овец дяди своего Иавала в обличье пса и отыскал багрянку для дяди своего Иувала. Халев был лучше Тувалкаина. Он правил нами, потом уходил, потом опять правил и еще будет править. Когда настанет час и дева Луны зачнет дитя, и Солнце вновь народится в Халеве, и Иерахмиил облачится в пурпуровые одежды из Восора, и храбрые мужчины Едома закричат от радости, тогда мы вновь станем великим народом.

Страстное пение Кенаха по смыслу противоречило Писанию, и Иоаким благочестиво закрыл уши, но кивал головой из уважения к хозяину. С кенитами он отправился дальше на север, а когда подошли к концу сорок дней, дружески распрощался с ними и поехал, подстегиваемый надеждой, в Иерусалим.

Глава третья

РОЖДЕНИЕ МАРИИ

Тем временем слуги вернулись в Кохбу, не принеся Анне никакой весточки от Иоакима.

— Наш хозяин, — сказали они, — велел всем, кроме конюха, идти домой, а сам он вроде отправился путешествовать.

Когда же она стала расспрашивать настойчивее, то узнала о слухах, облетевших Иерусалим, о том, как опозорили Иоакима, пока он ждал казначея. Анна огорчилась и приказала своей служаночке Юдифи:

— Пойди принеси мне траурные одежды.

— Ой, госпожа, кто-нибудь умер?

— Нет, я оплачу моего неродившегося ребенка. Это из-за него мой муж оставил меня, не сказав мне ни слова. Наверно, он пошел искать себе наложницу или жену.

Юдифь стала успокаивать ее:

— Твой муж стар, а ты еще молодая и красивая. Если он вдруг заболеет и умрет, его младший брат, чтя его память, возьмет тебя в жены и будет растить твоих детей. Брат твоего мужа младше его на двадцать лет, и он здоров, у него семеро детей.

— Господь запрещает мне, — ответила ей Анна, — думать о смерти моего справедливого и благочестивого мужа, который ни разу ничем не попрекнул меня.

Коротко обрезав на голове волосы, она проплакала четыре субботы.

А потом наступило утро, к ней пришла Юдифь.

— Госпожа, слышишь, как смеются на улице? Музыка играет! Ты, небось, и думать забыла про праздник кущей? Снимай траурные одежды. Поедем вместе со всеми в Иерусалим. Проведем у твоей сестры праздник любви.

— Уйди. У меня горе, — сердито отмахнулась от нее Анна.

Но Юдифь не ушла.

— Госпожа! — воскликнула она. — К твоей сестре приедут родичи отовсюду, и, если тебя не будет, они потом замучают тебя сплетнями и пересудами! Зачем же тебе множить свои несчастья?

— У меня горе, — повторила Анна, но уже не так решительно.

Уперев руки в бока, Юдифь храбро стояла на своем.

— Во времена Судей жила-была одна женщина, которая не могла родить ребенка, и ее тоже звали Анной, — сказала она. — И что она сделала? Нет, она не стала сидеть дома и плакать в одиночестве, как старая сова в кустах, а пошла в дом Господень в Силоме праздновать Новый год и там ела и пила, но никому не открывала свое горе. А потом возле одной из колонн Святыни она молча воззвала к Господу, прося дать ей сына, как стригали овец молят о награде. Первосвященник Илий, он тоже родич моего хозяина, увидел, что она шевелит губами и словно корчится от боли, и принял ее за пьяную, но она все рассказала ему и про свое бесплодие, и про насмешки соседей. Тогда Илий утешил ее и обещал, что Господь исполнит ее просьбу, если она рано утром придет в Храм и помолится Ему. Через девять месяцев Анна родила чудесного сына, который стал Самуилом-пророком.

— Неси мне чистые одежды, — решительно проговорила Анна. — Готовь все, что следует. Я еду в Иерусалим, и моя рабыня Юдифь едет со мной.

С улицы до них-донесся громкий крик священника:

— Выходите все и идите на гору Сион в дом Господа!

Анна и Юдифь выехали в Иерусалим, приказав заложить в упряжку белых ослов. Всего у Иоакима было шесть пар белых ослов, но эта была лучшей. Очень скоро они догнали других благочестивых жителей Кохбы, которые отправились в путь на несколько часов раньше, — мужчин, женщин, детей в праздничных одеждах, с корзинами, полными винограда и фиг, и голубей на плечах. Впереди себя они гнали тучного жертвенного вола с позолоченными рогами и в венке из масличных веток. Возглавляли процессию флейтисты.

Во всех деревнях евреи одинаково славят Иегову, поэтому над всеми дорогами клубились облака пыли. Перед Иерусалимскими воротами путники выстраивались в очередь, громко перекрикиваясь друг с другом.

На улицах словно выросли масличные рощи. Зеленые ветки украшали дома, и возле каждых ворот зеленел шалаш. Шалаши были на всех площадях. и на всех крышах. На рынках торговали скотом и птицей для жертвоприношений, а также свежими и засахаренными фруктами и вином. Повсюду сновали мальчишки, предлагая тирсы и айву. Идя к жертвеннику, на котором сжигались подношения, жезлы нужно было нести в правой руке, а в левой — ветки айвы.

Юдифь спросила Анну:

— Госпожа, правда ли, что этот праздник напоминает израильтянам о том, как Моисей водил их по пустыне и как они спали в шалашах, а не в каменных домах? Трудно поверить, что в пустыне было столько зеленых веток.

— Ты права, дочь моя. Этот день евреи отмечали задолго до рождения Моисея, только никому об этом не говори и обо мне тоже, потому что я откажусь от своих слов.

— Госпожа, да ты знаешь больше священников! Расскажи, почему ветки в тирсах связаны по три, и в них ива, пальма и мирт, причем пальмовая ветка обязательно посередине, миртовая справа, а ивовая слева.

— Вряд ли мне известно больше, чем священникам, но я отвечу тебе. Этот праздник'- праздник Плодов и Канун Полнолуния. Когда-то, когда над Эдемом светила полная луна, наша праматерь, Вторая Ева, сломала ветку мирта, понюхала ее и сказала: «Это дерево просто создано, чтобы плести из него шалаш, приют любви», — потому что она жаждала поцелуев Адама. Потом она отломила пальмовый лист, соорудила из него опахало и сказала: «Этим опахалом хорошо раздувать огонь», — потому что тогда Адам любил ее еще как сестру. Этот пальмовый лист она спрятала и, сорвав другой, еще не распустившийся, сказала: «А вот это скипетр. Я дам его Адаму и скажу ему: «Повелевай мной, если желаешь, этим нераспустившимся скипетром». Последней она отломила ветку ивы с красной корой и «колкой листвой и сказала: «А эти ветки подходят для колыбели». Народившаяся луна напоминала колыбель, и ей очень захотелось иметь ребенка.

— Госпожа, а почему ветки айвы несут в правой руке?

— Говорят, наша праматерь Ева дала Адаму вкусить айвы и тем самым заставила его полюбить себя, как ей этого хотелось.

— Значит, звезда из айвы, которую бездетные женщины съедают, чтобы забеременеть…

— Чепуха, — перебила ее Анна. — Я семь лет ела ее с молитвами в каждый праздник кущей.

— Говорят, айва с Корфу помогает.

— Нет. Я два раза посылала за айвой с Корфу, а один раз даже с островка Макрис. Только деньги выбросила.

Юдифь сочувственно поцокала языком.

— Я все испробовала, — вздохнула Анна. Несколько минут они ехали молча.

Кровь бросилась Анне в лицо.

— Твоя старуха, должно быть, болтала спьяну, а ты злоупотребляешь моим доверием. Никогда не повторяй ничего подобного в моем присутствии.

Юдифь молча улыбнулась. Она сама была из иевусеян, потомков ханаанеян, которые считались хорошими рабами и слугами, за что евреи прощали им многие предрассудки. В праздник кущей они тайно поклонялись богине Анате (в ее честь названа деревня Вифания), чья священная львица была родоначальницей колена Иудова, а во время Пасхи, или праздника опресноков, все еще оплакивали ее погибшего сына Таммуза, бога ячменного снопа.

Анна пригласила сестру в дом, и до полуночи они распевали гимны, рассказывали сказки и сплетничали в беседке на крыше. На другой день начался праздник. В жертву принесли козла отпущения, двух баранов, тринадцать волов с позолоченными рогами и четырнадцать овец. Козел был как бы за прошедший год, бараны — за лето и зиму, тринадцать волов — за тринадцать новых лун, а овцы — за первые четырнадцать дней каждого месяца молодой луны. К каждому животному полагалось немного муки и масла, и еще соли, чтобы пламя было голубым. Потом наступила Ночь Женщин. На Женском дворе в Храме установили и зажгли высокие золотые четырехсвечники, вокруг которых священнослужители и левиты стали под аккомпанемент трубы плясать с факелами, ритмично помахивая тирсом по очереди на каждую из четырех сторон света, а потом на небо. Когда-то таким образом вели счет пяти ступеням пирамиды власти Анаты, а теперь те же почести воздавали Иегове.

Ближе к вечеру Юдифь сказала Анне:

— Госпожа, пойдем в Храм, а потом посмотрим, как будут веселиться на улицах.

— Нет, потом мы вернемся домой. Мой муж уехал неведомо куда, и мне не годится одной расхаживать по улицам с радостным видом.

— Луна Евы светит лишь раз в году, и я привезла праздничную одежду, которую ты велела достать из кедрового сундука.

Анна узнала свое свадебное платье, которое она надевала десять лет назад. Пристально посмотрев в глаза Юдифь, она спросила:

— Ты сошла с ума, дочь моя? Юдифь покраснела.

— Сегодня все должны надевать самые богатые одежды и веселиться. Это твое лучшее платье, госпожа, а кто веселится и радуется больше женщины, одетой в свадебное платье?

Анна нежно коснулась многоцветного шитья, потом, помолчав, проговорила, словно не хотела, чтобы Юдифь оставила свои увещевания:

— Как же я могу расхаживать в свадебном платье, дочь моя, когда я уже десять лет замужем?

— Надень его, и никто не узнает в тебе жены моего хозяина Иоакима, а ты от души повеселишься.

— Но у меня нет головной повязки. Ее поела моль, и я отложила ее, чтобы заштопать.

— У меня есть для тебя другая повязка, еще лучше, моя госпожа. Пусть она будет тебе подарком от любящей тебя рабыни Юдифи.

Анна поглядела на расшитую золотыми и алыми нитками и украшенную жемчугом пурпуровую повязку и сурово спросила:

— Ты ее украла?

— О, нет, — ответила Юдифь. — Раньше я прислуживала Иемине, родственнице моего хозяина, а она много всякого добра унаследовала от своей мачехи. Когда я уходила, она пожелала вознаградить меня и подарила вот эту повязку. Она сказала: «Теперь ты будешь служить в доме Иоакима из Кохбы, потомка Давидова, и эта повязка должна помочь тебе заслужить любовь твоей новой хозяйки или смягчить ее сердце, если ты рассердишь ее. Во мне нет царской крови и в тебе тоже, поэтому ни ты, ни я не можем ее носить».

Анна расплакалась. Ей очень хотелось надеть платье и повязку, но она никак не могла решиться.

Юдифь спросила:

— Долго ты еще, госпожа, будешь терзать себе сердце?

— Пока не покинет меня мое двойное горе. Разве легко быть бесплодной? Разве легко быть брошенной мужем?

Юдифь весело рассмеялась.

— Умойся, подрисуй глаза зеленой медью с Синая, натри нардом между грудями, надень царскую повязку и свадебное платье и пойдем со мной, пока все твои родичи в шалаше на крыше.

— Прочь с моих глаз! — сердито крикнула Анна. — Я ни разу за все десять лет не согрешила против моего мужа и не собираюсь начинать сейчас. Кто-то одолжил тебе эту повязку, надеясь, что из-за нее я потеряю стыд и отправлюсь веселиться. Наверно, это какой-нибудь из твоих бессовестных любовников хочет, чтобы я стала потакать тебе в твоем распутстве.

— Повязку подарила мне благочестивая женщина, Господь свидетель. Неужели ты хочешь, чтоб я прокляла тебя в ответ на твои злые слова? Я бы так и сделала, если б от моих проклятий ты могла хоть немного поумнеть. Да ведь Сам Господь проклял тебя. Это Он затворил тебе чрево, чтобы твои плодовитые сестры смеялись над тобой.

С этими словами она выбежала вон из комнаты.

Анна взяла в руки пурпуровую повязку, на которой вокруг шестиконечной звезды Давидовой, вышитой золотыми и алыми нитками, было много серебряных лун. Она разглядела золотую пирамиду Анаты в одном треугольнике, а в остальных — миртовые ветки, колокольчики, кедры, раковины гребешка и гранаты, знаки царского величия. Анна подумала-подумала и надела повязку, но она совсем не смотрелась на коротко остриженных волосах. Возле кровати Юдифь оставила большую круглую корзину с египетским париком из завитых золотистых волос, и, когда Анна примерила его, он пришелся ей как раз впору. Она вновь надела повязку и поднесла к лицу медное зеркало.

«Юдифь права, — подумала Анна. — Я еще молодая и красивая».

Отражение в зеркале ответило ей улыбкой. Анна умылась, подвела глаза, натерла нардом между грудями, надушила свадебное платье миртом и надела его. Потом она хлопнула в ладоши, зовя Юдифь, и та примчалась, уже одетая по-праздничному. Вдвоем, завернувшись в темные плащи, они потихоньку вышли из дому, и никто ничего не заметил.

Уже в конце улицы Анна сказала:

— Я слышу трубы, но мое сердце не повинуется мне. Мне стыдно идти на Женский двор, потому что там меня обязательно кто-нибудь да узнает.

— Куда же мы пойдем?

— Куда Господь направит наши стопы.

И Юдифь повела ее по узким улочкам в направлении Рыбных ворот, где был иевусейский квартал.

Анна шла как во сне. Ей казалось, она едва касается ногами земли или даже летит, как ласточка. Ни один мужчина не пристал к ним по дороге, хотя на улице было полным-полно пьяных и дважды им пришлось обойти сцепившихся драчунов, колотивших друг друга вместо дубинок праздничными тирсами. В конце концов Юдифь привела Анну на какую-то узкую улицу и, пройдя ее до конца, с решительным видом толкнула большие ворота, которые бесшумно отворились перед ними. Налево во дворе стояли конюшни, а направо была старинная стена с приоткрытой резной дверью.

Войдя в дверь, они оказались в саду, где росло много деревьев. Сюда почти не доносились с улицы праздничные крики, а когда Анна остановилась на минутку успокоить забившееся сердце, она услышала плеск воды в дальнем конце сада, освещенном разноцветными фонариками. Чуть не бегом бросилась она туда, забыв про Юдифь. Разноцветные фонари висели на стенах довольно большой беседки, и ярко горели восемь восковых свечей. Внутри в беседке росло лавровое деревце, и Анна увидела серебряное, тонкой работы гнездышко, в нем золотых птенчиков с широко раскрытыми клювиками, а на краю гнездышка — ласточку с драгоценной бабочкой в клюве.

— Юдифь, поди сюда! — крикнула Анна. — Поди быстрее, дитя мое, посмотри, какое прелестное гнездышко!

Ей никто не ответил. Анна подошла к двери, но она оказалась закрытой. Юдифь ушла. Правда, все запоры располагались на внутренней стороне двери, поэтому Анна не испугалась, хотя ничего не поняла, и вернулась в беседку. В темном углу она разглядела кушетку под пурпуровым покрывалом. Анна легла на нее, положила голову на мягкую подушку и, радостно вздохнув, улыбнулась ласточкам.

Она смежила веки и принялась молча молиться, как когда-то молилась ее тезка в Силоме. Когда она открыла глаза, то увидала склонившегося над ней сурового бородатого мужчину, одетого с таким великолепием, словно он был посланцем Бога. На голубом шнурке у него висел яйцевидный алмаз, окруженный двенадцатью самоцветами и сверкавший всеми цветами радуги. Он взял ее за правую руку и сказал низким голосом:

— Анна, твоя молитва услышана. Возьми чашу и выпей из нее в честь праздника Господня.

— Кто ты, господин? — спросила Анна.

— Я слуга Того, о ком написано: «Презрен им народ Израиля».

— А что значит камень, который ты носишь на груди? — спросила его Анна.

— Когда бесплодная Суламита задала такой же вопрос пророку Елисею, он ей ответил: «Возлюбленная Господом, взгляни на серебряную луну на твоей головной повязке». А теперь пей, как пила Суламита.

Он дал ей чашу. Анна поднесла ее к губам и послушно выпила сладкое вино с приятным запахом и горьким привкусом. Ей показалось, что она слышит музыку, хотя никаких музыкантов не было, а потом погасли свечи и вспыхнули восемь соединенных вместе факелов. Мужчина всыпал ей в рот семена лотоса.

— Проглоти эти семена, дочь Мелхолы, но не раскусывай их, потому что в них душа человека.

Анна сделала глоток. У нее тотчас онемели руки и ноги, и она впала в забытье. В ушах у нее шумело, как будто вовсю бушевало море, и ей показалось, будто круглая земля сорвалась с места и вместе со звездами закружилась в неистовой пляске, а Луна и Солнце, прокричав что-то, умчались вдаль. Вихрь подхватил ее, увлекая ввысь, и больше она ничего не запомнила.

Когда Анна проснулась, то увидела, что лежит в постели в доме сестры. Уже подходил к вечеру второй день праздника кущей. Она хлопнула в ладоши, и Юдифь примчалась к ней, плача от радости.

— Ах, моя госпожа, — сказала она, — я так боялась, что ты умрешь, ведь ты проспала всю ночь и весь день.

Еще не совсем придя в себя, Анна спросила:

— Кто меня принес сюда, доченька? Юдифь широко раскрыла глаза.

— Принес сюда?! Я не понимаю, что госпожа хочет сказать.

— Как? Неужели я сама нашла дорогу из сада, где растет лавровое дерево?

— Госпожа, ты пролежала здесь всю ночь и весь день и ни разу не шевельнулась после того, как взглянула на себя вот в это зеркало.

Анна увидела, что на ней в самом деле свадебное платье, только другое, то, в котором она приехала в Иерусалим, а на голове нет ни парика, ни повязки. Она вздохнула и сказала:

— Что ж, Господь знает, что делает. Я чуть не совершила великий грех и тебя могла ввести в грех, если б ты пошла со мной.

— Господь сохрани! О чем ты говоришь, госпожа. — Знаешь, — продолжала Анна. — Господь вознаградил меня чудесным сном. Будто я вышла из дому в свадебном платье, в царской повязке, которую ты мне подарила, и в парике из золотистых волос и оказалась в беседке из лавровых веток, где горели свечи на золотом подсвечнике. Там было серебряное гнездышко и в нем золотые ласточки. Я лежала на кушетке и горячо молилась, а потом ко мне снизошел ангел Господень. Он назвал меня по имени и сказал, что моя молитва услышана. Дал мне сладкого вина и положил на язык семена лотоса, чтоб я их проглотила, а потом вихрь подхватил мою душу и унес на третье небо.

Ой, госпожа, вот это сон так сон! Наверно, он сулит тебе удачу!

Они возблагодарили Бога, и Анна сказала: Я запрещаю тебе об этом рассказывать.

— Не бойся, я не болтлива.

— Ты была мне доброй и преданной служанкой, Юдифь, и я щедро отплачу тебе за это. Куплю тебе три локтя хорошей материи и новый плащ, прежде чем мы вернемся в Кохбу.

— Спасибо, госпожа, но я уже за все вознаграждена.

— Ты очень скромна, и я куплю тебе шесть локтей материи и пару сандалий к плащу.

Тем не менее Юдифь говорила правду. Она уже отнесла главной наставнице Храмовых девственниц Анне царскую повязку и парик.

— Вот священные предметы, которые ты доверила мне! Похвали же меня, если ты мной довольна, и скажи, что я все сделала правильно.

— За то, что ты сделала, дочь моя, — ответила ей Анны, — я сегодня же отдам твоей матери двадцать золотых монет, чтоб она купила тебе достойного мужа. Но если ты хотя бы заикнешься о том, что было, ты умрешь жилкой смертью и вся твоя семья умрет вместе с тобой.

— Я не болтлива.

Ни кончился праздник кущей. Как-то утром Анна шепнула Иоакиму на ухо:

Муж мой, мне кажется, чрево мое не бесплодно.

Он недоверчиво посмотрел на нее и помолчал немного.

— Скажи мне, — попросил он, — когда будешь знать точно. «Мне кажется» еще ничего не значит.

Минул месяц, когда он возвращался из Иерихона и Анна вышла его встретить!..

Муж мой, сказала она, — я знаю, что ношу ребенка.

Она бросилась ему на шею и заплакала от радости.

Иоаким удивился и все же не очень удивился. Он призвал к себе управляющего и приказал отобрать двенадцать чистых овец и десять телят, и еще двадцать козлят в придачу для жертвоприношения, потом повез их в Иерусалим и отдал в Храм для благодарственной жертвы, однако никому не сказал ни слова о том, что случилось.

В душе он сомневался даже тогда, когда подходил к лестнице, что вела во Двор Священников, хотя, как полагается по обычаю, взбежал по ней с живостью, словно брал приступом город. Он подумал: «Если Господь внял моим молитвам, мне об этом скажет золотая пластинка на голове первосвященника».

В день новолуния жертвоприношения совершал сам первосвященник. Иоаким подошел к алтарю и испросил разрешения принести дары, а сам впился главами в пластинку, ожидая, что она затуманится от дыма, но она сверкала огнем, и у него не осталось никаких сомнений: «Теперь я знаю, что Господь простил мне мои грехи. Он услышал мои молитвы и молитвы моей жены Анны».

Первосвященник разрешил принести жертвы, назвал его по имени и спросил, живет ли он в Мире и Покое.

Помогавший ему священник тем временем осмотрел животных, бившихся в руках Храмовых служителей, одобрительно отозвался о них, а потом стал поворачивать им головы на север и с короткой молитвой перерезать одному за другим горло. Он собрал кровь в серебряный сосуд, окропил вокруг алтаря землю и вручил туши мясникам-левитам. Ловко орудуя на своих мраморных плитах, они вытащили внутренности и тотчас промыли их в фонтане во дворе, потом отрезали ногу, часть грудинки и правую лопатку. Это они взяли себе за работу. Остальное обмотали кишками и обложили двойным слоем жира. Священник аккуратно уложил жертвенное мясо на блюдо, посыпал ладаном и солью и, наконец, ступив босыми ногами на ступеньку алтаря, с молитвой поставил блюдо на полыхавший огонь. Дым поднялся столбом, хотя зимой он обычно стлался по земле, и Иоаким принял это как еще один добрый знак.

Священник напомнил ему, чтоб он не забыл прислать слуг за мясом, но Иоаким отказался со словами:

— Нет-нет, пусть все останется здесь, потому что это в самом деле благодарственная жертва.

Когда, успокоенный, он вышел из Храма, то повстречал своего соседа Рувима и поздоровался с ним с необыкновенной учтивостью, но ничего ему не сказал из боязни навлечь на жену или на ребенка несчастье.

Миновало положенное число месяцев, и в середине лета Анна разрешилась от бремени девочкой. Когда она взяла ее на руки и убедилась, что все у нее на месте, она вскричала:

— Вдова больше не вдова, и бесплодная жена стала матерью. Кто сбегает к противной жене Рувима и расскажет ей, что я родила красивое дитя?

На это Иоаким сказал:

— Никто никуда не побежит. Девочка еще маленькая, и мало ли что может случиться.

Однако он всегда в точности выполнял свои обещания, поэтому немедленно послал двух слуг за Кенахом-раавитом, чтобы он приехал и принял в дар своему племени колодец и девяносто две овцы.

Кенах спустился с горы Кармил и через неделю мнился в сопровождении свидетелей. Он принял дар Иоакима, о чем была сделана соответствующая запись, а юноша, его племянник, играл на лире и пел нежным голосом. Потом Кенах поклялся Иоакиму в ночной дружбе:

— Если тебе или твоей жене, или твоему ребенку потребуется помощь, наши шатры — ваши шатры. Приходи к нам и живи среди нас.

Когда же он вернулся на свои пастбища, то тайно послал одну из раавитянок в Храм к наставнице девственниц Анне, чтобы она отдала ей за удачное прорицание драгоценные египетские украшения и еще чашу из Едомского сардиса и белую полотняную салфетку.

Все были довольны. И те, кто жил в домах, и те кто жил в шатрах.

Глава четвертая

ОН

В Кохбе Иоаким и его словоохотливый брат Клеопа тихо разговаривали возле источника в тени шелковицы. Они называли царя Ирода не по имени, а «он» или «этот человек», да еще пару раз Иоаким сказал «едомитянин». Давно привыкнув к осторожности, они примяли все меры, чтобы их не подслушали бесчисленные шпионы Ирода. Кому не известно, что Ирод любил чернить углем волосы, гримировать лицо, надевать одежду простолюдинов и бродить среди подданных кик. свой собственный главный шпион?

— При его необузданной натуре, — сказал Клеопа, — он на диво терпелив. Сколько лет он уже правит ними?

— Больше двадцати пяти.

Больше. Я бы даже склонил голову перед его политическим искусством и царской твердостью за то, что он дает Израилю мир и кое-какое благополучие, если бы от души не ненавидел его как тайного врага нашего Бога.

— Благополучие?! — воскликнул Иоаким. — Какое же это благополучие? Одна видимость! Дворец обогащается за счет хижин! На одеждах Государства кровь селян. Мир? Это римский мир, дарованный тем, кто сумел выжить в резне.

— Конечно, — согласился Клеопа, — уж мы-то никогда не забудем о нечестивом нападении на Священный Город, когда под его предводительством (хотя он делал вид, будто пытается сдержать их) ворвавшиеся к нам дикари обагрили мечи кровью стариков, детей и даже женщин. Мы никогда не забудем наших мудрейших, которых он казнил за преданность царю Антигону Маккавею, чьи сокровища теперь наполняют его сундуки. Сорок пять человек были казнены, и среди них мой дядя Финей. Время не смоет с его рук эту кровь. Но не кажется ли тебе странным, что все мы знаем о враждебном отношении «едомитянина» к Господу и ничего не можем с ним поделать, потому что почти невозможно поймать его на открытом нарушении Закона? Александрийские книжники, которых он нанимает, хитры, как лисы или как змеи.

— Я слышал, он выиграл дело о взломщиках.

— Так и есть.

Дорогой Клеопа, расскажи мне об этом, а то до меня дошли лишь слухи, да и то от слуг.

В праздник Пурим, то есть неделю назад, в Иерусалиме появилась банда. Воры знали время, когда хозяева и слуги уходили в Храм и в доме оставались только немощные старики, которые не могли помешать им. Сам знаешь, во время праздника на улицах столько приехавших издалека людей, что определить, кто несет свое, а кто тащит награбленное, почти невозможно. Жертвами шайки стали преданные «ему» едомитяне, греческие и египетские евреи. Он, конечно, рассердился и издал указ, предписывающий забирать у взломщика все имущество, а его самого выселять из страны, но тут возмутились первосвященники и заявили, что указ противоречит Закону Моисея.

— Они правы. Вор, если он найден, за редким исключением, должен все возвратить, а если он этого сделать не в состоянии, то его можно продать в рабство, но не больше, чем на шесть лет, и только еврею, чтоб он мог остаться в общине.

— Первосвященники, — продолжал Клеопа, — напомнили «ему», что выселенный вор навечно отлучается от общины и не может возвращаться даже на праздники, чтобы исполнить свой долг и принять участие в совместных молитвах.

— Правильно.

— «Он» тоже сказал «правильно». «Правильно, — сказал он, — все грабежи совершены в праздничные дни, поэтому именно в эти дни ворам должен быть запрещен въезд в Иерусалим. Мой указ направлен про-тип сынов Велиала, которые, вместо того чтобы молиться со всеми, грабят дома молящихся». — «Нет, — продолжали настаивать первосвященники, — нельзя выселять людей, лишая их всего, потому что это все равно, что продать их в иноземное рабство и нарушить Никон Моисея». — «Во времена Моисея, — сказал он, — еврейские общины были только в пустыне. А теперь благочестивых евреев в других странах не меньше, чем и моем царстве, а то и больше, и, если они не смогут молиться, следуя заветам предков, это не моя вина, ведь к так часто вступался за них. Пусть воры отправляются к вашим сородичам в Александрию или Дамаск, Вавилон или Понт, или еще куда-нибудь, но в моем царстве им больше не место». Тогда первосвященники воскликнули: «Верно сказал Давид, что лучше быть сторожем в доме Господа, чем благоденствовать в шатре язычника!» А Ирод ответил: «Так то честный чело-пек! Разве не гласит восьмая заповедь: «Не укради»? А они мало того что крали, так еще нарушали субботу, прелюбодействовали, убивали, идолопоклонничали, богохульствовали, занимались колдовством, лжесвидетельствовали, а эти грехи караются смертью. Просвещенные мужи, неужели вам не кажется странным, что только восьмую заповедь можно нарушить, не боясь ни смерти, ни бесчестия?» Тут первосвященники низко поклонились, так что чуть не стукнулись лбами об пол, и смиренно вопросили: «Кто мы такие, чтобы подвергать сомнению мудрость Закона?» Тогда Ирод сказал: «Менелай, принеси мне древний список Закона! И найди в нем заповедь о воровстве».

— Ты говоришь совсем, как он.

— Так вот, эта грязная кладбищенская свинья Менелай идет вперевалочку к сундуку, роется в свитках и своим противным голосом читает из двадцать второй главы Исхода то место, о котором никто из нас слыхом не слыхивал и в котором говорится, что человек, посягнувший на дом соседа в день праздника, должен быть наказан смертью, потому что он посягнул не только на дом соседа, но и на самого Господа. С тем Ирод отпустил первосвященников, но сказал им напоследок: «Вы слышали Закон. Мой свиток надежнее вашего, просвещенные мужи. Читайте вот тут. Смотрите. Он датирован временем царствования Езекия. Наверно, его привез в Египет первосвященник Ония, а от потомка Онии он перешел ко мне как драгоценный дар. Боюсь, ваши свитки попорчены неумелым обращением и безграмотным переписыванием с рваных манускриптов». Вот так было с его указом. Никто не осмелился обвинить царя в подделывании рукописи или открыто заступиться за взломщиков, потому что грабеж египтян вроде и не преступление вовсе, а на Едом сам Господь простер сапог Свой и отдал его в рабство. На это Иоаким мягко заметил:

— Брат мой, хорошо, что никто не пошел против «него». Это было бы ребячеством. Наш высокоумный учитель Гиллель предупреждает нас, что надо различать частные и общие заветы Господа. Частные заветы были даны нашим предкам, чтоб они не боялись грабить тех, кто ограбил и обратил в рабство их самих. И разве сегодня толковать их как общий завет преследовать и грабить египтян не кажется тебе чудовищным? Да и слова о Едоме постыдно вырваны из текста. То, что Господь много столетий назад воспылал гневом на Едом, сегодня не дает права грабить дома едомитян. Ладно. А насчет указа мы еще посмотрим, возымеет ли он то действие, на которое «он» рассчитывает. Мне тоже не нравятся подобные нововведения. Пусть уж лучше побили бы мошенников за нарушение субботы камнями, потому что вламываться в запертый дом, несомненно, все равно, что драться, а драться запрещено в святой день. Выселять же их из страны за воровство недопустимо.

— Однако, брат Иоаким, почему ты называешь его едомитянином? Ведь ты знаешь не хуже меня, что, хотя он родился в Едоме, он не более потомок Исава, чем я.

— Я назвал его едомитянином, чтобы не произносить всуе более достойное имя. Да, я знаю, его деда ребенком увезли разбойники-едомитяне, грабившие филистимлян в Аскалоне. Он был сыном священнослужителя какого-то местного Бога-Солнца, а так как его отец не мог заплатить огромный выкуп, то ребенок вырос у едомитян. Будь он простым филистимлянином, разве едомитяне запросили бы за него большой выкуп? Почему он был обласкан царем Александром Яннаем из рода Маккавеев? Отец мальчика был Рабом Бога, что у филистимлян обыкновенно значило — захваченный в плен или бежавший священнослужитель. Ты точно знаешь, что он был филистимлянином? Николай Дамасский пишет, что «его» предки возвратились из Нави лона с Езрой и они были халевитами из Вифлеема.

— Николай Дамасский — лжец!

— Николай известен как его советник и заступник и, конечно, бессовестно лжет в толкованиях, но я что-то не помню, чтобы он искажал факты. Да и почему бы ому не быть халевитом из Вифлеема, а его предкам — служителями Ненавистного во времена нашего позора? Когда началось восстание Маккавеев, священнослужители убежали, унося с собой своих идолов, к филистимлянам, и там их с радостью встретили братья но вере.

Клеопа недоверчиво хмыкнул.

— Если все так, царь Александр Яннай в недобрый час завел дружбу с дедом того, кто одного за другим уничтожил всех мужчин из рода Маккавеев.

Они помолчали, размышляя о делах минувших, а немного погодя Клеопа сказал, вспоминая казнь Мариамны, жены Ирода, из рода Маккавеев:

— Я видел, как казнили его любимую жену. Красоту ее не описать словами. Это был последний прекрасный цветок героического рода. Роза Сарона — вдовица по сравнению с ней. И все же какой-то червь точил ее красоту. Даже ее собственная мать, осужденная с нею вместе, осыпала ее упреками за своенравие, навлекшее на них беду. Многие думали, что Александра желает всего-навсего спасти свою жизнь за счет бесчестия дочери, но, увы, ее слова показались мне правдивыми! Слишком смело глядела Мариамна, чтобы быть невинной. Ах, Иоаким, измена — это грех, который нельзя ни простить, ни забыть. Конечно, муж Мариамны виновен в смерти ее отца, брата, дяди и почтенного хворого деда. «Он» дважды отдавал приказание, когда отправлялся в опасные странствия, убить ее, если не вернется, и все-таки будем к нему справедливы. Он ни разу не повысил на нее голос, ни разу не ударил ее, и она должна была исполнить свой долг по отношению к нему как к своему мужу и отцу своих детей. Жена должна быть послушна мужу и верна его постели, как бы он себя ни вел. Потому что она всего лишь женщина, хотя и лучшая из женщин, а он мужчина, хотя и худший из мужчин.

— Закон жесток и налагает страшную ответственность на отца, выбирающего мужа для своей дочери, поэтому я рад, что избавлен от такой ответственности в отношении Мариам, Первосвященник Симон сам изберет для нее мужа.

— Несмотря на все его грехи, Симон честен с Господом и людьми, и ты можешь спать спокойно. Выбранный им жених тебя не опозорит. Но мы говорили о неверности Мариамны.

— Некоторые уверены, что едомитянин так сильно ее любил, что не мог представить ее в объятиях другого даже после своей смерти, потому-де он приказывал убить ее. Они вспоминают, как он буйствовал от горя после ее смерти, даже рассказывают, будто он сам умащал ее тело мирром для своих некрофильских желаний. Однако они забывают, что он точно так же буйствовал, когда ее брат будто случайно утонул в Иерихоне, но нам-то известно, что он утонул по «его» приказанию. «Ему» надо было умиротворить дух мертвой и избежать всеобщего осуждения. Он никогда не любил ее и женился по расчету, зная, как почитаемы Маккавеи среди народа Израиля. А потом он одного за другим убил их всех и последней ее. Убил без всякой жалости, как, попомни мои слова, он убьет прекрасных сыновей, которых она родила ему и которых он вроде бы очень любит.

— Я запомню твои слова, — сказал Клеопа, — но не могу поверить, что даже такой зверь может убить собственных сыновей только потому, что их мать из рода Маккавеев. И потом, если он ее не любил, зачем ему нужно было приказывать убить ее после своей смерти?

— Наверно, он боялся, что она может выйти замуж за его врага и основать новую династию. Ему было невыносимо думать, что не его наследники будут царить в Израиле, по крайней мере, не будут царить столько же, сколько царили наследники Давидовы.

— А почему ты считаешь, будто он убьет сыновей Мариамны? Разве у него есть основания сомневаться в своем отцовстве? Ведь они на него похожи.

— Они «ему» не нужны. «Ему» ненавистно представлять, как мы между собой говорим: «По крайней мере, с одной стороны у этих детей добрые предки». К тому же у «него» есть еще сыновья. Вспомни хотя бы старшего, Антипатра, которого все считают будущим царем. Это ради него Мариамна должна была умереть и умерла, и ради него умрут в свой черед ее сыновья. 11» стоит забывать о его правах. Ирод может даже последовать египетскому обычаю и в один прекрасный день сделать его соправителем.

— Совсем о нем забыл. А что он собой представляет?

— Я многих расспрашивал, и никто не сказал о нем ни одного дурного слова. Его считают усердным в учении и великодушным, не властолюбивым и добрым, он во время платит долги, законопослушен и к тому же отличный охотник на страусов, антилоп и диких быков. Тем не менее, пусть это даже правда, он все равно сын своего отца, и, что бы мне ни говорили, он может стать таким же лживым, как любой другой, носящий сандалии. Однако я умолчу о самых страшных моих предположениях, пока планы его отца окончательно не созрели. Но если ты услышишь о смерти сыновей Мариамны, приходи, и я еще что-нибудь предскажу. Нет, все-таки я дам тебе ключ к моим страхам. Ты помнишь историю золотого идола Доры?

Клеопа улыбнулся. Этот трофей царь Александр Яннай захватил у едомитян. Маску онагра — дикого осла — из чистого золота, с красными каменьями на месте глаз и зубами из слоновой кости. Считалось, что маску отлили египетские мастера. Александр Яннай отобрал ее у едомитян в Доре, или Адораиме, что недалеко от Хеврона, потому что едомитяне опять завоевали древнюю землю Южной Иудеи, пока иудеи были в рабстве. Они очень дорожили этой маской, которую называли Маской Нимрода, и, когда ее с триумфом доставили в Иерусалим, едомитянин по имени Забид, сделав вид, что изменяет своей родине, сказал Александру Яннаю:

— Ты знаешь, как тебе повезло? С помощью этой маски ты можешь одолеть Кози, прозванного Нимро-дом, ненавистного бога Доры, и изгнать его с наших земель.

Александр, который был первосвященником, а не только царем, спросил его:

— О чем ты говоришь? И Забид ответил ему:

— Золотого бога можно с помощью колдовства заманить на гору.

— Это запрещено Законом.

— Я сделаю это, не нарушив Закон. Александр согласился на то, чтобы Забид, покинув пределы Храма, в Долине Иевуситов, или так называемой Долине Торговцев Сыром, сотворил заклинания. Забид снял маску с Золотых Ворот, к которым она была прибита, завернул ее в темную материю и положил на верх стены, предупредив всех, кто наблюдал за ним:

— Если вам дорога жизнь, держитесь подальше от проклятого трофея.

Потом он оделся во все белое и сошел совсем один в долину. На голову он водрузил круглую деревянную подставку, на которой укрепил пятнадцать зажженных свечей, укрыв их под разноцветными стеклянными колпаками, и еще пять по кругу внутри. Потом он начал медленный танец и как бы чертил на земле разные геометрические фигуры. Он славил имя Иеговы и призывал бога Доры как можно скорее явиться в Иерусалим, чтобы отдать себя во власть Богу Израиля. С городской стены и со склона горы за ним наблюдало множество евреев, но им было запрещено подходить к нему и поднимать шум, который мешал бы творить заклятия. Ночь стояла безлунная, и мерцавшие огни, то спиралью взмывавшие вверх, то чертившие овал или восьмерку, завораживали зрителей. Неожиданно Забид завопил в ужасе, потом погасли свечи и леденящий душу вой огласил окрестности.

Никто не понял, что случилось. Одни говорили, будто Забид не сумел исполнить задуманное и был поражен Иеговой за свою самонадеянность. Другие — будто он одержал победу и то, что они слышали, было предсмертным криком ненавистного бога Доры. Однако ни один человек не осмелился сойти до утра в долину. А утром там нашли подставку со свечами, аккуратно сложенные белые одежды Забида — и все. Когда же слуга царя развернул материю на стене, чтобы взять маску и прибить ее на прежнее место, то увидел ком красной глины, так сказать, знак едомитянина. Маска исчезла навсегда.

— Бессовестный мошенник, — возмутился Клео-па. — Однако почему это я должен горевать об исчезновении золотого осла?

— Не сомневаюсь, — медленно проговорил Иоаким, — что едомитянин заполучил реликвию дома Забида, взяв в жены Дориду из Доры, и теперь пытается творить зло именем Нимрода. Ты ошибаешься, называя маску головой осла. На осла навьючивай сколько хочешь и бей его, пока сам не свалишься, но будешь дураком из дураков или Самсоном, если посмеешь поступить так с онагром. Онагры убивают людей, что давно известно из цирковых представлений, когда пленников, взятых в бою, принуждают там якобы охотиться на диких зверей. Они быстры, как ласточки, хитры, как мангусты, и безжалостны, как арабские головорезы.

— Кто такой Нимрод? Тот Нимрод, о котором я читал, был сыном Хуса, и он умер две тысячи лет назад.

— Не хочу пачкать свой язык, рассказывая тебе, кем его считают едомитяне. Однако будь уверен, у него есть власть и с ним приходится считаться. Ты, по крайней мере, помнишь, что это Нимрод, владыка трехсот шестидесяти пяти воинов, преследовал Авраама за то, что тот не простерся ниц и не воздал почести лживым богам? Боюсь, «он» будет преследовать Израиль по той же самой причине и именем Нимрода.

— Господи, сохрани! — вскричал в страхе Клеопа.

Привезя своих сыновей от Мариамны в Рим, где их поселили во дворце императора Августа, Ирод необыкновенно щедро снабдил их деньгами и подобрал им прямодушных и благочестивых, но немужественных и нестрогих наставников из евреев. Вероятно, втайне ему действительно хотелось, чтобы мальчики научились у римлян распутству и расточительности и погубили себя, презрев закон Израиля, поэтому, когда через несколько лет ему донесли о том, что они стали образцовыми римлянами, он призвал их в Иерусалим и заставил неукоснительно соблюдать все обычаи. Одного из них он женил на дочери своей сестры Саломеи, а другого на дочери Архелая, царька Каппадокии. Оба царевича не любили своих жен и откровенно смеялись над дотошным изучением Священных Книг, над мрачными и скучными обрядами, докучливыми обязанностями, ограничениями в еде, питье и любви, а также над субботним ничегонеделанием. Хитрый Ирод подстроил так, что им стали известны дворцовые сплетни, которые до тех пор держались от них втайне, и они возненавидели его как убийцу своей матери и других своих родичей. Старшему сказали, что жены отца носят красивые платья и украшения, принадлежавшие раньше его матери, а теперь, значит, принадлежащие ему. Младшему, Аристобулу, внушили, что для него оскорбителен брак с дочерью Саломеи, ибо по навету Саломеи казнили его мать. А Ирод продолжал играть роль снисходительного отца, делая вид, что ничего не видит и не слышит, пока они совсем не осмелели и не стали время от времени намекать на мщение.

Примерно в это время Ирод уехал из Иерусалима в Малую Азию, потому что его старый друг Агриппа, победитель при Акции и самый могущественный человек в Римской империи после Августа, собирался отказаться от командования восточными армиями. Ирод попросил Агриппу восстановить в ионийских городах привилегии еврейских торговцев, которых они были лишены греческими властями, и в первую очередь — право поклоняться богам, как повелевают древние обычаи, право посылать подарки Храму и право не нести воинскую повинность. Агриппа искренне поблагодарил Ирода за то, что он откровенно выложил ему свои обиды, утвердил привилегии торговцев и отправил в Рим неодобрительный отчет о нетерпимости и жестокости греков. Ирод возвратился в Иерусалим с добрыми вестями и отменил четвертую часть годовых податей, после чего все уважаемые в городе евреи пожелали ему всевозможных радостей и единственный раз не кривили душой.

Зато Аристобул и Александр за это время накопили еще больше обид. Они уже открыто говорили о поездке в Рим и о своем желании предстать перед императором и обвинить Ирода в лжесвидетельстве с целью погубить их невинную мать, громко называя человека, который-де поможет им добиться справедливости, Архелая Каппадокийского. А так как постепенно они перестали вообще чего-либо стесняться, то вряд ли можно строго судить Ирода за благорасположение к старшему сыну Антипатру. Младших же он предупредил, что, если они не опомнятся, он лишит их наследства. До этого Антипатру разрешалось быть в Иерусалиме только во время праздников, что полагалось делать каждому еврею, живущему в пределах недели езды до Иерусалима, и его переезд во дворец только еще больше озлобил обоих братьев, привыкших безнаказанно его обижать. Терпение, с каким Антипатр сносил обиды, заслужило одобрение Ирода, которое он высказал публично. Антипатр был уже взрослым человеком с добрым нравом и устоявшимися привычками, но так как он вырос в александрийской колонии евреев, то не блистал ни в греческом, ни в латыни. Как-то раз за обедом Александр посмеялся над его провинциальным невежеством, и Ирод благородно взялся сие исправить, тотчас отправив Антипатра в Рим для завершения образования, чтобы, вернувшись он мог заслужить уважение Александра.

Антипатр поехал в Рим под покровительство Агриппы и произвел столь же благоприятное впечатление на императорскую семью, сколь его братья — неблагоприятное. Когда-то отцу Ирода было жаловано римское гражданство, и Антипатр, следовательно, был гражданином Рима в третьем поколении, поэтому Август назначил его командовать союзным кавалерийским полком. Это не было синекурой, и Антипатру удалось вскоре зарекомендовать себя энергичным и способным офицером. Когда весть о его успехе достигла Иерусалима, Александр вышел из себя от ревности и не смог скрыть ярость в присутствии Саломеи, которая не замедлила донести его слова до ушей Ирода И он сурово выговорил за это Александру. Сказал, что недоволен им и Аристобулом, что уже проявил по отношению к ним достаточную терпимость, помня об их родственниках с материнской стороны, что, если они немедля не изменят своего образа жизни, он будет вынужден переписать завещание в пользу старшего сына.

Александр купил яд, намереваясь, насколько известно, отравить Ирода прежде, чем тот успеет исполнить свою угрозу. Может, и так. Однако бдительные шпионы выкрали у него яд, и Ирод повез обоих сыновей, а также свидетелей их заговора в Рим.

Дело братьев было яснее ясного, и Август, обязанный Ироду миром на Ближнем Востоке, наверняка приговорил бы обоих к смертной казни, если бы не его сестра Октавия, вдова Марка Антония, подружившаяся с братьями во время их первого пребывания в Риме и умолявшая императора сохранить им жизнь и если бы не поддержавшие ее некоторые влиятельные сенаторы, получившие от Архелая Каппадокийского письма с просьбой принять ее сторону.

Август решил, что доказательств недостаточно и так ответил Ироду:

— Отравители действуют втайне. Они, мой милый И род, не сообщают о своих намерениях, подобно твоим сыновьям. Мне кажется, Александр и Аристобул вели себя как шкодливые мальчишки, а не матерые преступники. Они ревнуют к тем почестям, которые их старший брат заслужил своим благоразумием. Кстати, неплохо, если б они узнали, что он, вместе с моей милой Октавией, тоже просил меня о снисхождении. Антипатр им верный друг, каким и должен быть старший брат, и я надеюсь, что благодарность и любовь возобладают над недостойной ревностью. Как мне найти в моем сердце решимость осудить их, если я сам знаю, что такое домашние неурядицы и к тому же немало повидал в своей жизни порочных юношей, со временем раскаявшихся и исправившихся.

Когда братья перестали бояться за свою жизнь, они вдруг ощутили себя оскорбленными пережитым унижением и только раздражались, выслушивая поздравления Антипатра. Воистину, у него было слишком доброе сердце, чтобы ценою смерти родных братьев желать себе трона, а они судили его по своей мерке и считали лицемером, который молил о снисхождении к ним, только чтобы никто не подумал, будто он заинтересован в их смерти.

Все вместе они отплыли в Иудею, и там Ирод пригласил во дворец всех известных евреев, дабы сообщить им о том, что произошло. Смутив присутствовавшего при этом Антипатра, он сказал:

— Император милостиво разрешил мне назвать преемника, и я был бы счастлив назвать рожденных несчастной Мариамной сыновей Александра и Аристобула, ибо в их жилах течет царская кровь Маккавеев, завоевавших свободу для Израиля, которую я с Божьей помощью сохранил для вас и ваших детей, несмотря на все опасности. Увы, они недостойны стать правителями Израиля, и, если говорить по совести, я умер бы в печали, оставь я в силе прежнее завещание, потому что все мои усилия очень скоро пошли бы насмарку. Царевичи не понимают, что следует беспрекословно подчиняться Закону. То, что непростительно для обыкновенного человека, в пятьдесят раз непростительнее для царя, ибо он должен вести за собой народ. Я решил назначить наследником благородного и благочестивого Антипатра, а его наследниками, в случае его смерти, даже если у него будут дети, Александра и Аристобула, коли вы сочтете их достойными трона. Любой из вас, кто не согласен с моим решением, пусть сейчас открыто объявит об этом, прежде чем будет подписано и запечатано новое завещание.

Никто не осмелился возразить царю. К тому же Антипатр в любом случае имел больше прав стать наследником престола как старший сын царя.

Антипатр встал со своего места и коротко поблагодарил отца за доброту. Он сказал, что постарается не обмануть его надежд, но верит, так он сказал, что еще много лет в Иерусалиме не будет другого царя. И закончил свою речь:

— Отец, если мои братья послушанием завоюют твое благорасположение, а я знаю, что в душе они гораздо лучше, чем ты думаешь, и если ты сочтешь их достойными трона предков, я не буду обижен. Наоборот, я буду счастлив их счастьем, потому что мы сыновья одного отца и крепко связаны друг с другом обязательствами любви. У меня есть к тебе только одна просьба, за которую меня никто не осудит, ибо Господь повелевает чтить мать так же, как отца. Я прошу тебя, верни свою милость моей матери Дориде, ибо ты отослал ее от себя безвинную, когда взял в жены Мариам-ну. Долгие годы, лишенная твоей защиты и заботы, она безропотно хранила верность тебе.

Ирод с радостью исполнил его просьбу и тотчас, подписав без промедления соответствующий указ, восстановил Дориду в прежних правах.

Неожиданно для себя Александр и Аристобул обрели в качестве союзницы Саломею, которая влюбилась в аравийского царька Силлея. Однако Ирод запретил ей даже думать о замужестве, пока Силлей не сделает обрезание, а тот отговаривался тем, что его подданные побьют его камнями, и просил об исключении, не понимая, что Ирод не мог позволить себе, не ослабив своего положения среди евреев, отдать сестру в жены необрезанному язычнику и предпочел выбрать вражду с Саломеей и Силлеем. Саломея пришла в ярость. Не стоит рассказывать теперь обо всех перипетиях последовавших затем заговоров и контрзаговоров. В большинство из них были втянуты жены Ирода, однако в конце концов Саломее все же удалось, воспользовавшись помощью своего возлюбленного Силлея и влиятельных ионийских греков, которых Ирод обидел в споре с еврейскими торговцами, доставить брату кое-какие неприятности в Риме.

Ирод в гневе послал карательную экспедицию в Аравию, где Силлей, задолжавший ему много денег, приютил разбойничьи банды и снабжал их оружием и лошадьми для набегов на пограничные деревни. Поход оказался удачным, разбойники были пойманы, и долг Ироду возвращен. Двадцать пять аравийцев расстались с жизнью, а Силлей помчался в Рим жаловаться Августу, будто Ирод желает захватить всю Аравию.

— От его руки уже пали две с половиной тысячи наших уважаемых подданных, — плакался Силлей. — И мы лишились неисчислимых богатств.

Каким-то образом ему удалось уговорить Августа, и тот отправил Ироду гневное послание: «Отныне мне не друг, а подданный». Без императорского позволения ни один царек не осмелился бы вести завоевательную войну против кого бы то ни было, но содержание письма стало известно, и все решили, что трон под Иродом зашатался. С помощью Саломеи Александр и Аристобул подкупили двух охранников Ирода и приказали им убить его, когда он будет охотиться в пустыне, подстроив все так, будто это несчастный случай. Они же заручились устным согласием саддукеев поддержать их претензии на трон, если вдруг произойдет несчастье, и договорились с начальником Александрийской крепости, что он предоставит им временное убежище, как только будет объявлено о смерти Ирода. Однако раскаявшаяся Саломея, осознавшая вдруг, как необдуманно она себя ведет и как мало истинной любви питает к ней Силлей, донесла Ироду о готовящемся покушении, уверив его, будто она все время действовала исключительно в его интересах, желая показать ему настоящее лицо его врагов, и если он поедет в Рим, ему не составит труда вновь добиться расположения императора. Она знала, что делала, ибо Ирод уже заручился благоволением близких к императору людей, намереваясь послать к Августу своих послов с обвинением против Силлея.

Ирод тотчас отплыл в Рим и без труда доказал Августу свою правоту, после чего Август щедро вознаградил его за свои сомнения и приказал судить Силлея за нарушение мира, заговор против Ирода и клятвопреступление. Законники Ирода попросили отложить суд, чтобы под стражей отвезти Силлея в Антиохию, резиденцию прокуратора Сирии Сатурнина, чтоб он решил, сполна ли возвращен Ироду аравийский долг. Август не возражал, и Силлея тотчас повезли в Антиохию.

Потом Ирод объявил о новом заговоре, на сей раз Александра и Аристобула, обвинив их в том, что это они придумали аравийскую интригу, и Август с готовностью дал Ироду разрешение казнить обоих как отцеубийц.

Тем временем Клеопа опять приехал в Кохбу и нашел Иоакима в поле за перевозкой снопов.

— Брат Иоаким, ты пригласил меня, и я приехал, — сказал Клеопа.

— Добро пожаловать, только я не приглашал тебя.

— Ты пригласил меня посетить твой дом, когда умрут «его» сыновья. Три дня назад их удавили в Самарии. Игра сыграна. Обвинителем был Николай Дамасский, Антипатра вызвали, чтобы свидетельствовать по делу убийц-охранников, от которых добился признаний. Что ты еще напророчишь?!

— Плохие новости.

— Они были плохими людьми, значит, новости хорошие.

— Нет, это плохие новости, потому что во сне я опять видел зажженные свечи Забида и слышал языческие песни в Храме. Я видел Святотатство. Колдовство и Идолопоклонство, трех отвратительных ведьм, веселящихся в Святилище и оскверняющих народ Израиля… Неужели Господь не защитит от врагов верный ему Израиль?

— Ты предвидел смерть Александра и Аристобула и возвышение Антипатра. Что теперь скажешь?

— Ответь мне только на один вопрос, и ты получишь ответ. Нет, я не буду загадывать загадку, подобно тем, которыми обменивались Соломон и Хирам Тирский в давние времена. Это очень простой вопрос. Почему Ирод был непомерно добр с жителями Родоса, когда они перестраивали храм Аполлона, их поганого Бога-Солнца, и с жителями Коса, где тоже служат Аполлону, и с финикиянами в Бейруте и в Тире, и в Сидоне, и со спартанцами, и с ликийцами, и с самосцами, и с мизийцами, словом, со всеми, кто поклоняется поганому, как бы его ни называли? Почему он щедрыми подарками вынудил эллинов сделать его постоянным Председателем Олимпийских игр?

— Я не знаю, почему, — ответил Клеопа. — И могу только осуждать его. Сказано: «Нет Бога, кроме Меня».

Глава пятая

НАСЛЕДНИЦА МЕЛХОЛЫ

Поразив своего предшественника царя Антигона Маккавея, царь Ирод первым первосвященником избрал безвестного вавилонского еврея из дома Садока по имени Ананель, но вскоре сместил его ради брата Мариамны, семнадцатилетнего наследника Маккавеев. Однако неуместное ликование толпы, когда мальчик совершал богослужение во время праздника, послужило причиной его смерти. Как-то вечером его утопили в общественной бане в Иерихоне во время веселого соревнования в воде двух команд придворных Ирода, к которым он так неосторожно присоединился. Ананель опять стал первосвященником, но ненадолго. Еще несколько первосвященников сменилось, прежде чем был назначен Симон, сын Боефа, и Ирод наконец решил, что должность попала в надежные руки.

Симон родился в Александрии в семье левитов, но не первосвященников. Маленький, умный, скромный, он был самым способным из учеников Александрии, к тому же в некотором роде идеалистом, однако без религиозных предрассудков. Ирод сначала поручил ему проверить родословную одного из кандидатов, чья семья давно обосновалась в Армении, и Симон в своем нелицеприятном отчете честно рассказал о темных пятнах в происхождении нескольких членов Синедриона, родственников этого человека. Из них один или двое активно исследовали родословную Ирода, которую Симон услужливо взялся сделать куда более достойной, чем сам полагал. И Ирод, решив, что Симону не место в Александрии, прикинулся безумно влюбленным в его дочь.

— Но как мне взять ее в жены, — спросил он своего брата Ферору, — и не дать ее отцу приличное положение? Ведь другие жены сживут ее со света!

Итак, он назначил первосвященником Симона. Кстати, дочь Симона была достаточно красивой, чтобы весь мир поверил, будто отец обязан своим назначением ее замужеству, а не чему-то другому.

Симон стал преданным слугой Ирода, привязавшего его к себе крепкими узами благодарности, ибо всегда был с ним уважителен и щедр. Прозвище Канфаров его семья получила в честь жука-скарабея, который у египтян — символ бессмертия. Все его родичи, хоть и считались фарисеями, но столь пропитались греческой философией, что в Священном Писании евреев видели лишь чудесную реликвию варварской эпохи. Правда, они безукоризненно блюли закон, но только дли того, чтобы напоминать непросвещенным: «Страх Божий есть начало мудрости», ибо считали, что даже пера варваров предпочтительнее атеистической анархии или борьбы соперничающих религий. Между собой они сожалели об устаревшем взгляде евреев на Иегову как на одинокое божество, не имеющее ничего общего с другими богами, требующее единства от своего народа и пробуждающее в чужеземцах зависть или презрение в зависимости от того, насколько хорошо или плохо у евреев шли дела.

Для Канфаров Иегова был всего-навсего одним из местных вариантов Зевса-Олимпийца, и они от всей души мечтали о том, чтобы черты, отличающие его от Зевса и от подобных ему богов Рима, Египта, Сирии, Персии и Индии, как-нибудь сгладились ради всеобщего мира. Их собственное представление о боге было столь грандиозным и абстрактным, что Иегова в сравнении с ним казался обыкновенным демоном. Евреи, считали они, должны найти общий язык со своими соседями-греками. Если бы греки не были столь ребячливы, смешливы и беспечны даже в солидном возрасте, а евреи столь серьезны, старообразны и благочестивы даже в ребяческом, как бы все могли быть счастливы! Молодежь должна наслаждаться жизнью и представлять своих богов и богинь высокими светлоликими мужчинами и женщинами, которые мучают людей и друг друга своими прихотями, потому что наделены сверхъестественной властью и простыми человеческими страстями. Однако, становясь старше и постепенно знакомясь с нравственным и историческим значением древних мифов, они должны в конце концов попять, что боги и богини — это всего лишь словесные образы, тогда как Бог — это то, что превосходит физическую природу, это вечная мудрость и ответ на все возникающие вопросы.

Они шли следом за Гиллелем, одним из двух сопредседателей Высшего суда и самым почитаемым теологом, рассматривая Священное Писание как двусмысленное, по их собственным словам, в котором ни один текст не имеет в виду то, что он, на первый взгляд, имеет в виду. Например, Гиллель широко утверждал, что старое правило «око за око, зуб за зуб» означает совсем не то, что означает с точки зрения варваров, то есть если человек выбил глаз своему соседу, даже случайно, он должен выбить глаз и себе, а если он выбил ему зубы, то он должен и себе сделать то же самое. Гиллель говорил: «Если человек теряет глаз и зуб, то он не восстановит их, хотя бы кто-нибудь другой потерял глаз или зуб. Бог в своей мудрости, скорее, предписывает возместить ему ущерб деньгами, вещами или землей».

Симон не во всем был согласен со своими родичами. Теоретически он допускал, что произведения Гомера или Гесиода, если рассматривать их как вдохновенные религиозные тексты, могут служить не хуже Моисеевых Заветов, потому что истинному философу все равно, на какой крюк вешать свой серый плащ. Однако он был убежден, что Священное Писание евреев, особенно в его пророческой части, имеет одно совершенное преимущество: оно живет верой в будущее, упорной верой в совершенствование человечества. Ни о какой другой национальной литературе нельзя сказать того же самого. Тут даже одиночество Иеговы ему в похвалу, потому что Его можно рассматривать как тип неповторимой Единственной Истины, тогда как все другие затемнены мелкими противоречиями. А евреи, что ж, они единственны в одном смысле: только этот народ во всем мире всегда живет с мыслью о Боге.

Ирод не был ни философом, ни поэтом. Он смеялся над поклонением Симона одновременно и Платону, и пророку Иезекиилю, потому что сам полагался только на грубую силу — силу, полученную благодаря захвату национальной святыни и возросшую, когда он заставил соседние народы служить богу, которого он, царь, сделал орудием своего величия. И еще в потаенном уголке его сердца жила вера в то, что, принося богатые дары Иегове, в один прекрасный день он вновь станет молодым и обретет таким образом бессмертие. Ирод был не из тех людей, которые отступают от дела, каким бы оно ни казалось невозможным или противоестественным, если оно могло прославить его имя так же, как имена Геракла, Озириса, Александра и других смертных правителей, ставших богами благодаря своим великим деяниям.

Симон даже представления не имел о том, как дал око простираются честолюбивые замыслы Ирода, но время от времени ощущал, как неукротимый дух, чуть отпущенный на свободу, смущает царя великим безбожием, однако ни разу не смутил настолько, чтобы побудить его удалиться на. покой. Чего же Ирод хочет? Неужели он воображает себя обещанным Мессией? К счастью, есть военная мощь Римской империи, которая надежно защищает его от опрометчивых военных действий и религиозных бунтов. Ирод спорит с книжниками во многих случаях, когда Закон можно толковать по-разному, но он даже речи не заводит о том, чтобы игнорировать Закон в целом. И как бы ни распирал его царский дух, он навсегда останется покорным слугой множество раз покоренного Иеговы, всегда будет знать свое место обыкновенного царька и подданного Римской империи, а потом, когда наступит час, он умрет, как умирает любой человек. Вряд ли Ирод считает, что благодаря своим добродетелям живым вознесется на небо, подобно Еноху и Илии. Увы, между мощью Римской империи и влиянием Моисеева Закона слишком мало места для воплощения в жизнь честолюбивых мечтаний.

После того как Антипатру было оказано предпочтение перед сыновьями Мариамны, Симон крепко с ним сдружился. В Александрии Антипатр учился у родственника Симона, но понимал Закон более прямолинейно, чем Канфары, и, хотя готов был воспринять даже самые вольные толкования Гиллеля, к греческой философии питал отвращение, видя в ней угрозу Святому Писанию. Волею отца он взял в жены дочь царя Антигона, которая скоро умерла, оставив ему двоих детей, мальчика и девочку. Мальчик, Антипатр-Младший, учился в Египте, где жили Канфары, отличался тихим нравом и прилежанием. Девочка, Кипра, обрученная с сыном Аристобула, который потом прославился как Ирод Агриппа, была еще совсем крохой. Сам Антипатр, обрученный с юной дочерью Аристобула, жены не имел и чувствовал себя поэтому очень одиноким. Отец, правда, намекнул ему, что приглядел для него другую жену, а пока он-де может завести для развлечения любовницу, но совесть не позволяла Антипатру поступить таким образом. Он придерживался точки зрения фарисеев, что ложиться с женщиной не ради будущих детей противно Богу и история Онана тому подтверждение. К тому же он не желал иметь от еврейки или едомитянки незаконных детей, которые не будут допущены в общину Израилеву, но тот же Закон запрещал ему иметь любовные сношения с гречанками, финикиянками и прочими чужестранками.

Как-то весенним утром за несколько месяцев до казни братьев Антипатр посетил Симона в его роскошных Храмовых комнатах, выходящих окнами на царский двор.

— Ты расстроен, царевич, — сказал Симон, как только они остались вдвоем. — В последнее время ты постоянно расстроен. И это печалит меня.

Антипатр смочил губы предложенным ему вином, взял горсть миндаля и стал машинально разламывать орешки, выкладывая из них геометрические узоры на свободной части золотого подноса.

— Ты прав, Симон, я расстроен, — сказал он и вздохнул. — В Израиле быть царем, сыном царя или наследником царя нестерпимо, если подданные презирают тебя как выскочку. Нет, они исполняют приказания, которые я отдаю именем отца, но без всякой охоты, за исключением разве лишь совсем простых людей, а все остальные держатся со мной угрюмо. Вот и сейчас я шел по двору, а они словно хлестали меня по лицу своими глумливыми приветствиями. Знаю, они думают: «Какое право его отец имеет на престол, кроме того, что ему даровано нашими врагами, безбожными римлянами? Ни его отец, ни его мать не принадлежат к роду Маккавеев. Он сын безбожной едомитянки, внучатой племянницы проклятого Забида». Если я буду строг с ними, они возненавидят меня как тирана, если терпим — решат, что я слабоволен, и будут презирать меня. Я знаю, что плотью и кровью принадлежу к их племени, что Иерусалим — мой дом и самый прекрасный город на свете, поэтому я хочу спросить тебя: есть ли у меня надежда добиться любви и доверия моего народа?

Симон, вероятно, ждал этого вопроса, потому что не замедлил с ответом:

— Я скажу тебе, царевич. Царственность — в осознании своей царственности так же, как свобода — в осознании своей свободы. Осознай себя царем, и твое чело засияет царственным блеском. Уверь себя в том, что ты выскочка, и ты погубишь себя.

— Не очень-то утешительно, — заметил Антипатр. — Я не могу измениться от одного желания, чтоб моя мать принадлежала к дому Маккавеев.

Симон сухо рассмеялся:

— Царевич, да кто такие эти царственные Маккавеи? Их предки не более полутораста лет назад были деревенскими плотниками в Модине. Маккавеи, если тебе известно, означает «колотушка». Так прозвали Иуду, сына Матафия, который возглавил восстание. У его братьев тоже были прозвища, которые отец дал им в честь инструментов, лежавших в его сундуке. Например, Елеазара звали Аваран — «шило». Родословная Маккавеев, если заглянуть на два-три поколения дальше Матафия-плотника, дырява, как решето. Неизвестно даже, был ли он левитом. И уж точно, что он не из дома Аарона.

— Тем не менее, — сказал Антипатр, — своей смелостью и добродетелями Маккавеи добились царского титула.

— Твой отец тоже.

— И все же Храмовые сановники презрительно кличут его «Ирод Аскалонский» или «Раб Едомский» и отвергают как чужака и незаконного властителя. «Маккавеи, — говорят они, — освободили нас от чужеземного царя, а этот из Аскалона опять надел на нас ярмо».

— Разве твой отец, царевич, никогда не говорил тебе, что по рождению он в тысячу раз выше Маккавеев? Что ты прямой потомок Халева, сына Иефонии, который покорил Хеврон в дни Иисуса?

— Он говорил мне, что мы халевиты, но я принял это за его фантазию. Когда он плотно пообедает, у него появляются странные мысли.

— Это правда. И он узнал ее от меня. Дед твоего прадеда — халевит из Вифлеема, бежавший в Декадой, а твой прадед был увезен из Аскалона едомитянами, которые почитали его как своего царя.

— Ты сказал это отцу, чтобы сделать ему приятное?

— Царевич, я лучше огорчу царя, чем поставлю под угрозу свою репутацию книжника.

— Я не обвиняю тебя во лжи. Просто я подумал, не пересказал ли ты старую легенду, не сверив ее с источниками.

— Это не в моих правилах.

— Прости меня!

— Прощаю. Однако прежде, чем ты последуешь моему совету, выкинь из головы то, что твой предок Халев был потомком Иуды, правнуком Иуды от незаконнорожденного Фареса. Халев был кенитом из Хеврона, а в Хевроне в стародавние времена располагался центр Едома. Прочитай вторую главу Второй Книги царств. А самый достоверный миф, известный в Египте, говорит, что Хур, сын Халева, сына Хедрона Кенезита, взял в жены Мириам, сестру Аарона, хотя не была она «ни красива, ни здорова» и вскоре умерла в пустыне, и он вместе с Моисеем воевал против Рефидима. Халев был одним из десяти избранников, посланных соглядатаями в Ханаан перед приходом Иисуса. Он прошел через Хеврон, тогда покорный Анакину, и посетил Махпел, где похоронен его предок Авраам. Там одна из служительниц вдохнула в него силы, разъяснив ему пророчество вещей челюсти Авраамовой. Когда же начался поход, он покорил Хеврон, изгнал оттуда великанов и взял в жены Азуву Иериоф, «одинокую женщину, живущую в шатре». А потом взял в жены еще Ефрафу из Вифлеема.

— Что ты об этом скажешь? — спросил его Антипатр.

— Скажу, что халевиты — это кениты из Едома, а кенизиты — ветвь дома кенитов, которая в самом начале владела Хевроном, а потом, изгнанная оттуда племенем рослых северян, нашла убежище у мидианитов, на границе Синайской пустыни. Они тоже поклонялись богине Мириам, известной еще как Раав, Богиня Моря. Ее знак — алое платье. Когда же из Египта пришли сыны Израилевы, ведомые Моисеем, халевиты, вступили с ними в союз и потом вместе с ними покорили Ханаан, а мидианиты не пошли в поход, и союз с ними был расторгнут. Произведя необходимую разведку, халевиты вновь завоевали Хеврон и вновь взяли в жены служительниц святыни Авраамовой, которую великаны разорили во время поспешного бегства. Постепенно они расширили границы своего влияния на несколько миль к северу до Ефрафы, что недалеко от Вифлеема. Вряд ли ты будешь оспаривать мою правоту. — Но на этом Симон не остановился. — Халевиты из Ефрафы позднее были поглощены своими союзниками вениамитами, халевиты из Хеврона — иудеями, а через пару столетий Хеврон был присоединен к Иудейскому царству Давидом Халевитом, который вел свой род от Хура. Родословную подправили так, чтобы Халев стал потомком Иуды, а благодаря позднейшим вставкам Кеназ, давший свое имя кенезитам, стал зачем-то считаться сыном Халева. Однако халевиты все еще упорно числят себя кенезитами, то есть детьми Едома. Неприязненное отношение иудеев к истории этого рода выражено историографом в именах детей Халева от Азувы Иериоф: Выскочка, Падение и Разрушение. Ясно, что они противостояли всем попыткам вынудить у них согласие на изменения в Иудейской Вере, а так как они жили в шатрах, то сумели ускользнуть от вавилонян, сбежав в Едом, откуда вскоре возвратились в сопровождении вооруженных едомитян. Более того, мужчины одного из их кланов, салманиты, отправились дальше — освобождать Ефрафу. Вождь салманитов взял в жены священнослужительницу из Вифлеема, и ты, царевич, ведешь свой род от старшей ветви дома этого вождя.

Антипатр взял еще горсть миндаля и принялся раскладывать его в виде пятиконечных звезд.

— Я не могу опровергнуть твои слова, — медленно, как бы с трудом, проговорил он. — Но мне неприятно думать, будто в Святое Писание были внесены поправки.

— Разве не лучше поверить в это, чем покориться исторической несправедливости? Ладно. Я все рассказал царю и доказал каждое слово разысканиями в Аскалоне, Доре, Хевроне, Вифлееме и генеалогическими документами, предоставленными мне книжниками из Вавилона, Петры и Дамаска, однако мне не удается убедить в своей правоте фарисеев. Слишком они настроены против Ирода. Есть еще один очень важный исторический момент, о котором я ни разу не говорил с твоим отцом, но, может, соберусь…

— Ты хочешь сказать, что расскажешь мне?

— Только если ты сохранишь наш разговор в тайне. Ни одна душа не должна ничего знать, пока твой отец жив.

— Ты разжигаешь мое любопытство. Но почему ты хочешь рассказать мне то, что скрываешь от отца?

— Потому что твой отец, кажется, совершенно удовлетворен своим правом на царство, а если он узнает то, что ведомо мне, он может забеспокоиться и совершить что-нибудь очень опасное.

— Тогда надо ли мне слушать тебя? Или я меньше способен погубить себя, чем он?

— Как хочешь. Но ты ведь не успокоишься, пока не узнаешь все о своих правах?

Антипатр вспыхнул.

— Симон, — сказал он, — как друг моего отца ты не должен ставить передо мной столь неприятную задачу. Я не желаю знать государственных секретов, о которых не могу рассказать отцу.

И он ушел.

Симон вернулся к столу из лимонного, дерева и вгляделся в переплетенные треугольники и звезды, выложенные Антипатром из миндальных орешков. Потом он торопливо разворошил узор, чтобы слуги не приняли его за магические знаки.

— Неужели он доложит царю о нашем разговоре? — еле слышно пробормотал он. — Нет, Господи, не дай ему. Он заглотнул крючок. Я уверен. Пожалуйста, Господи, помоги мне!

Через два дня осунувшийся и злой Антипатр вновь пришел к Симону.

— Симон, я дам клятву, что буду хранить твою тайну, потому что не могу забыть ни одного твоего слова. Я не сплю ночами.

На это Симон ответил ему:

— Царевич, это моя ошибка. Надо было мне сдержаться. К тому же мне не нужна твоя клятва, достаточно твоего слова.

И он поведал Антипатру самую невероятную историю. В стародавние времена-де израильский вождь или царь получали власть из рук женщины, то есть беря в жены наследную владетельницу земли: Адам — Еву, Авраам — Сарру, Агарь и Кетуру, Исаак — Ревекку, Иаков — Асенаф, Халев — Ефрафу и Азуву, Хур — Мириам, Давид — Авихаиль из Сармела и Мелхолу из Хеврона. Все прочие цари из рода Давидова брали в жены наследниц Мелхолы. Еще он сказал Антипатру, что, перестав царствовать, дочери Мелхолы вошли в дом Илии, старшей ветви священнослужителей, что ведут род от Аарона и называют себя наследниками Давида, или царскими наследниками.

Свою речь он заключил торжественно:

— Царевич, я скрыл от твоего отца Ирода, что ни один царь не имеет права на престол Израиля, если он не халевит и не женат на наследнице Мелхолы, к тому же она должна быть младшей дочерью, обязательно младшей, а не старшей.

Сначала Антипатр недоверчиво отнесся к словам Симона.

— Ни в Святом Писании, ни в комментариях нет ни слова об этом, — возразил он.

— Но не для тех, кто умеет читать между строк.

— Все это мне кажется странным и неправдоподобным.

— Разве тебе не известно, что в Египте, например, фараон всегда берет в жены сестру.

— Я как-то никогда не интересовался этим.

— Там право на владение землей передается от матери к дочери. То же самое на Крите и на Кипре, и в Греции. Да и в Риме было так при царях.

— Мне ничего неизвестно о Крите, Кипре и Древней Греции, но в Риме точно ничего подобного не было, если верить школьной истории.

— Школьная история существует для прославления современных институтов власти и уничтожения памяти о прежних. Ладно, я дам тебе доказательства. Помнишь, как изгнали Тарквиния и Луций Брут установил Римскую республику? Наверно, твой учитель, когда ты изучал латинскую риторику, давал тебе задание составить на этот случай речь?

— Да, как всем ученикам. Постой! Тарквинию Первому наследовал, насколько я помню, некий Туллий, который женился на одной из его дочерей, хотя у Тарквиния был взрослый сын Тарквиний Гордый…

— Почему же Тарквиний Гордый не наследовал своему отцу Тарквинию Первому? Почему ни один царь в Риме не наследовал своему отцу? Да потому, что титул наследовали по материнской, а не по отцовской линии. Царем становился тот, кто женился на младшей дочери царствующего монарха, так как женитьба на сестре, разрешенная в Египте, считалась противозаконной в Риме. Царский сын. обычно брал в жены чужеземную царевну и покидал родную страну. То, что случилось с Тарквинием Гордым, редкость. Он честно унаследовал престол, взяв в жены Туллию, дочь Туллия.

— Историки говорят, что Тарквиний Гордый считал Туллия узурпатором.

— Естественно. И в том, что Тарквиний Гордый убил Туллия с помощью Туллии, тоже нет ничего необыкновенного. Наоборот, все тогдашние цари, состарившись, ждали смерти от руки зятя. Только по несчастливой случайности Туллия запачкалась кровью отца и была вынуждена покинуть царский двор. Таким образом, Тарквиний тоже потерял право на престол, ради которого на сей раз должен был взять в жены другую дочь — наследницу Лукрецию, жену его двоюродного брата Коллатина, племянника царя Нумы по женской линии. Вовсе не красота Лукреции, а ее право на престол привлекло Тарквиния, потому что, не считая его сестры Тарквинии, которая была матерью Луция Брута и уже вышла из возраста деторождения, и лишенной прав Туллии, Лукреция была единственной наследницей старинного царского дома Карменты. Тарквинии притащил Лукрецию к себе и вынудил стать его женой, но она покончила с собой, чтобы досадить ему. Таким образом, и Тарквинии, и Коллатин лишились права на престол, и монархия перестала существовать, потому что у Тарквиния не было дочерей, а у Брута и Коллатина — сестер. Разъяренный народ изгнал Тарквиния, и Брут с Коллатином стали соправителями в Риме, Брут — как сын Тарквинии, а Коллатин — как сын Эгерии, ведущей род от сестры царя Нумы, тоже Эгерии. Однако они не могли назвать себя царями, потому что не имели женского права на престол, вот они и назвали себя Консулами, то есть советниками. Лукреция убила не только себя. Покончив самоубийством, она убила Карменту.

— Карменту?

— Богиню Аркадии, которую царь Эвандр привез в Италию еще до Троянской войны. В Аркадию она пришла из Библа, что в Финикии. Под «богиней» я, конечно же, разумею священнослужительницу, которая воплощает в себе божество точно так же, как Мириам (или Раав) воплощалась в женской линии Мелхолы.

— Я понял тебя, — сказал Антипатр. — Но прежде чем я проверю твою теорию еврейской историей, должен тебе сказать, что, согласно Книге царств, дом Илии никогда не претендовал на старшинство среди наследников Аарона. К тому же разве не лежит на нем проклятие Господа со дней самого Илии?

— Это проклятие — вставка того времени, когда шесть веков назад правил царь Иосия. Авиафар, сын Илии и первосвященник царя Давида, остался после смерти царя верным его наследнику Адонии, которого Соломон сместил с помощью первосвященника Садока. И точно так же с помощью Соломона Садок сместил Авиафара, которого вынудили оставить первосвященство. С тех пор садокиты считают себя законными первосвященниками.

— Но не будешь же ты отрицать, что именно Садок ведет род от Елеазара, старшего сына Аарона, а Авиафар — от младшего брата Елеазара, Ифамара? Я только вчера перечитал Книгу царств.

— Буду, потому что это еще одна вставка и того же времени. В Первой Книге царств говорится, что Илия, отец Авиафара, происходит из первого дома первосвященников, а во Второй Книге царств сказано, что Садок к этому дому не принадлежит. Другими словами, Садок, как и Соломон, был узурпатором, и его потомки подделали родословную. Нужно было найти весомую причину для того, чтобы отнять у Авиафара первосвященство, и ее нашли в виде притчи о некоем Божьем человеке, который предсказал, что дом Илии перестанет быть домом первосвященников в наказание за снисходительность Илии к его порочным сыновьям, и все они будут нищими. Но садокиты сглупили, ибо подошли к делу только с одной стороны: или Садок старше Авиафара, или Авиафар старше, но тогда он теряет все из-за давнего проклятья. Они не могут себе представить, что Авиафар младше и теряет свои права, потому что владеет ими как старший. Я утверждаю, что царь Иосия потрудился над древними текстами через четыреста лет после смерти царя Соломона, когда с помощью садокитов вычеркнул потомков Авиафара из списка священнослужителей. Мне жаль, что в Писании есть неточности, но мне еще больше жаль, что там можно найти прямую ложь. Разве не разумнее поверить в это, чем оглуплять себя логическими нелепостями?

Но Антипатра не так легко было убедить.

— Может быть, ты и прав насчет Рима, а также всех прочих западных городов, но ты еще не доказал на Писании, что материнское право существовало во времена Авраама, не говоря уж о временах Саула и Давида.

— Нет ничего проще, — сказал Симон. — Найди соответствующий текст в двенадцатой главе Книги Бытия. Авраам, когда был в Египте, отдал свою жену Сарру в жены фараону, который, как я понимаю, на самом деле был пеласгийским царем Фароса, называемый греками Протеем. Однако Сарра, хотя и была дочерью Теры, отца Авраама, не считалась его сестрой, потому что была дочерью другой матери. Иначе говоря, в Авраамовы времена наследников считали на манер эгейцев по материнской линии, а не по отцовской. Кстати, у женщины могло быть много мужей. Жена Исаака Ревекка была также женой царя Герары. А если ты сомневаешься в том, что Иуда поглотил Халева, ты найдешь рассказ об этом там, где говорится о насилии Иуды над Фамарью после смерти его порочного сына Ера (значит, халевитов), ибо Фамарь, пальма, — еще одно имя давней богини Хеврона. То, что Фамарь и Раав — одна и та же богиня, сказано в тридцать четвертой главе Книги Бытия, где она под видом наложницы рожает Иуде близнецов и повязывает алую нить Раав на запястье Зары, выжитого его братом и незаконным сыном Фаресом, которого потомки Иуды несправедливо возвели в прадеды Халева, чтобы подтвердить его недостойное происхождение. Но Зара — едомитянин, основатель клана, известного своими мудрецами, поэтому его брат-близнец Фарес — тоже едомитянин. Более того, о том, что Давид царствовал над Израилем по праву женитьбы на наследнице двенадцати колен (кроме колена Левиина), ясно сказано в истории о Верзеллии. Северные племена жалели о том, что он не осенял своим царским величием все племена одно за другим, а поставил над ними Иуду и зажился в Иерусалиме, решительно отказав десяти северным наследницам и предпочтя им наследницу Иуды, скорее всего Эглу, младшую дочь Мелхолы. Антипатр вздохнул.

— Ладно, — сказал он, — надеюсь, я правильно тебя понял. Мой отец, как ты говоришь, ведет свой род от Халева-кенита, в каком-то смысле едомитянина, чьи сыновья были преданы Иуде, а один из них — Салман — стал владельцем Вифлеема. Спустя несколько столетий главу этого дома Маккавеи изгнали из Вифлеема, по-видимому за его идолопоклонство, и он бежал в Аскалон, где стал священнослужителем Геракла-Мелкарта. Едомитяне во время набега на Аскалон захватили его внука, моего прадеда, потому что он был халевитом, и сделали его царем. Дому Салмана, поскольку царствующий дом Давида иссяк, принадлежит право на престол Израиля. Об этом ты рассказал моему отцу, но не рассказал, что его право может быть укреплено, если он возьмет в жены наследницу не иссякшего рода Мелхолы, которая есть дочь левита из дома Илии.

Симон молча кивнул.

— Почему ты не рассказал отцу о наследнице Мелхолы?

— По нескольким причинам. Во-первых, потому что дом Илии ненавидит твоего отца и никогда не согласится на родство с ним. Во-вторых, потому что для них он чужеземец. Если, не дай Бог, Ирод узнает об этом, отрубленные головы во множестве покатятся по узким улочкам Иерусалима. В-третьих, если он все же, несмотря ни на что, женится на ней, твоя мать и моя дочь, которые сейчас считаются старшими женами царя, потеряют влияние. В-четвертых, царь наверняка будет настаивать на том, чтобы сделать отца девушки первосвященником, и мне придется уступить ему свое место, что мне совсем не нравится. В-пятых, если родится наследник, ему будет отдано предпочтение перед тобой и перед моим внуком, который когда-нибудь тоже будет царить. В-шестых, потому что царь счастлив в своем неведении. В-седьмых, потому что девушка отдана отцом на мое попечение, и сделать ее женой царя, зная, как много горя принесет этот союз, мне не позволяет совесть.

— Я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы мой отец взял ее в жены, но я не понимаю, зачем ты обо всем рассказал мне. Ты хочешь, чтобы я женился на ней? Но ведь если дом Илии не желает родства с отцом, он не пожелает и родства со мной.

— Правильно. Но мы будем хранить в тайне твою женитьбу, пока твой отец…

— Это было бы несправедливо, потому что дает мне преимущество перед моим отцом в праве на престол.

— Только на духовный престол, потому что политическая власть, врученная ему римлянами, останется у него, а ты как был, так и будешь его младшим соправителем. Кроме того, он ничего не узнает о твоем праве. Никто ничего не будет знать, кроме нас с тобой и еще одного-двух людей, заслуживающих доверия.

— Как глупо! Но скажи, что даст мне это право?

— Оно даст тебе уверенность в твоей царственности, укрепит тебя и смутит врагов. Они поймут, что перед ними царь по праву. Может быть, они даже научатся почитать и любить твоего отца ради тебя.

— Кто эта девушка?

— Она живет в Храме, значит, под моей опекой. Ее мать — Анна, жена Иоакима-левита.

— Странно, как ты говоришь об ее отце.

— Он ее отец по закону, однако девочка родилась благодаря Божьему промыслу, как бывало в древности. Если ты не понимаешь, то перечитай историю богатой Суламиты, или скорее Сунемиты, и Анны, матери Самуила. В каком-то смысле она дщерь Господа. Но в любом случае ее родичи по материнской линии дают ей право на царство, так что замужество Анны с точки зрения генеалогии не имеет никакого значения.

— Расскажи мне побольше о дочери Анны, — попросил Антипатр.

— Она молода, красива, добронравна, весела и правдива. Ведет себя с царским достоинством.

— Как ее зовут?

— Мариам.

— Симон, чего ты хочешь? Как я могу тайно жениться на этой девушке? Да через два дня весь мир будет знать об этом.

— Я все продумал. Пусть она считается женой другого, пока ты не сможешь признать ее своей царицей. Эта хитрость никому не причинит вреда. Предоставь все мне!

— Жениться на женщине, которую я не имею возможности признать открыто! Мне это не нравится.

— Тебе не придется долго ждать.

— Почему ты так думаешь?

— Боюсь, твой отец долго не проживет. Эту печальную новость сообщил мне его лекарь Махаон из Коса.

— Мой отец болен? — растерялся Антипатр. — Не может быть! Свои семьдесят лет он носит гораздо легче, чем другие пятьдесят. О, несчастный! Неужели Господь не продлит его лета? Махаон сказал ему?

— Махаон мудр и ничего ему не сказал. Однако он нашел у него в кишках раковые опухоли, как он считает, смертельные, и дает ему от силы два года жизни. Его конец будет мучительным. Поэтому-то я и решился поговорить с тобой о женитьбе.

. — Если мой отец так скоро умрет, не лучше ли отложить женитьбу?

— Девушка уже взрослая, и я не могу долго тянуть с ее замужеством.

— Ты меня торопишь.

— Не я, а Время. Тем не менее сейчас она прядет нитки для Священной Завесы, и я могу еще несколько месяцев продержать ее за этим занятием.

Помолчав немного, Антипатр спросил:

…… Ты уверен, что я не погрешу против Господа и моего отца и с чистой совестью вступлю в этот брак?

— Уверен. Ты волен жениться без согласия отца. Вспомни классический пример Исава. Хотя он огорчил своих родителей женитьбой на чужеземке, они не могли ему запретить брать в жены понравившихся ему женщин и не могли заставить его отсылать их от себя. Никакой закон не может принудить тебя подробно докладывать отцу о своих семейных делах.

— Но она-то будет невестой одного и женой другого.

— Авраам, если ты внимательно перечитаешь историю его жизни, не только скрывал свою женитьбу на Сарре, но и разрешил ей стать женой фараона, и Исаак тоже скрывал свою женитьбу на Ревекке и тоже отдал ее в жены Авимелеху из Герары. Я не советую тебе поступать, как они, тем более что предполагаемому мужу Мариам будет запрещено вступать с ней в любовные отношения, чего не было запрещено ни фараону, ни Авимелеху.

— Ненавижу всякие хитрости и интриги. И интриганов тоже.

— Царевич, ты слишком прямолинеен, ибо подвергаешь осуждению не только Авраама и Исаака, но и Иакова, вся жизнь которого состояла из сплошных хитросплетений. Вспомни. Он, не задумываясь, обманул своего старого слепого отца, чтобы получить предназначенное Исаву благословение. И все-таки Иаков стал Израилем, а ты — смелый человек, если не боишься ругать Израиля. Ладно, ты как-никак старший сын царя и должен стать его наследником по праву рождения, не нарушая ни иудейский, ни римский закон, тем более что отец уже благословил тебя и назначил младшим соправителем. К чему же так привередничать? Исав рассердил своего отца женитьбой на чужестранке, а девушка, которую я предлагаю тебе в жены, принадлежит твоему собственному племени, к тому же, только женившись на ней, ты сможешь стать настоящим царем Израиля.

— Симон, ты рассуждаешь довольно здраво, однако от меня не укрылась излишняя горячность, которую ты старательно подавляешь в себе. Признайся, у тебя есть еще причина убеждать меня в необходимости этой женитьбы, кроме желания видеть меня счастливым?

Ничего не отвечая, Симон отпил вина из чаши, пригладил бородку.

— Симон, никогда раньше я не видел, чтоб у тебя так сияли глаза. И пальцы у тебя дрожат. Скажи честно, что у тебя на уме? Ты же философ. Ты строишь свою жизнь в строгом соответствии с философскими принципами. И хоть пытаешься держать надежду и радость, словно резвых скакунов, в узде, они грызут удила и встают на дыбы, и пена слетает с их губ.

— Царевич, — дрожащим голосом произнес Симон, — я скажу тебе. Все континенты сходятся в Иерусалиме. Это крепость на перекрестке дорог, по которым идут все известные в истории народы. Иерусалим находится на полпути между Индией и Испанией, холодным Белым морем на севере, где живут оборотни финны, и нестерпимо жаркими пустынями за Понтом на юге, где обезьяноподобные люди противно бьют себя в волосатую грудь. Запад и Восток сходятся здесь. Иерусалим — это центр известного нам мира. Центр пространства. Ты хочешь спросить меня о времени? Египтяне считают, что люди живут восемь тысяч лет, а у них два года — это один наш, значит, Адам родился четыре тысячи лет назад.

— А я слышал, что четвертое тысячелетие закончилось полтора века назад, во времена Иуды Маккавея.

— Иуда ошибся. Сейчас полдень, зенит Адамовой жизни. Заканчивается четвертое тысячелетие, а конец тысячелетия всегда отмечен каким-нибудь великим событием. В конце первого тысячелетия хранитель Книг Енох Совершенный был живым взят Богом на небо. В конце второго Господь заключил завет с Авраамом. В конце третьего царь Соломон с величайшей пышностью праздновал окончание строительства Первого Храма, и в то время Господь одаривал его явными знаками своей благосклонности. Ах, царевич, неужели твое сердце не бьется сильнее в ожидании того, что Господь в своей щедрости приготовил для конца нашего четвертого тысячелетия в нашем доме на полдороге судьбы? Адам рожден без греха. Хранитель Книг Енох прожил жизнь без греха. Авраам покорялся Богу, ни разу не подвергнув сомнению свою веру в Него. Соломон, когда Господь спросил его во сне, чего бы ему больше всего хотелось, выбрал мудрость. Все эти люди считаются патриархами нашего народа, и все пни принадлежат одному роду. А что, если четвертое тысячелетие закончится появлением царя, который сочетает в себе все добрые качества своих предшественников: будет рожден без греха, как Адам, проживет жизнь без греха, как Енох, будет верить, как Авраам, и будет мудрым, как Соломон?

Антипатр недоверчиво усмехнулся:

— Я никогда не слышал, сын Боефа, чтобы ты так увлекательно рассказывал о тысячелетиях. И я не знаю, что ответить тебе, разве что спрошу: «А где Моисей?» Ведь Моисей не принадлежит к роду остальных патриархов, и все-таки никто не станет отрицать, что он равен им, а ведь ни его рождение, ни смерть, ни какое другое событие в его жизни не приходятся на конец тысячелетия. И где патриарх Ной, с которого на самом деле началась новая эпоха?

— Ты мудро сказал! — со всей серьезностью произнес Симон. — Действительно, и Ной, и Моисей могли бы опровергнуть мое рассуждение, но не сделают этого. Известно, что конец четвертого тысячелетия совпадает с годом Феникса. Как ты знаешь, лишние часы за год добавляют к тысяче четыремстам шестидесяти годам еще один год, который в Египте называется годом Феникса, или Великим годом Сириуса, потому что именно в этот год небесная птица оказывается на пальме в Баальбеке и возрождается из пепла. Моисей поклонялся Всемогущему в Баальбеке, и, когда он со своими священнослужителями ушел из города, закончилась эпоха Феникса, начавшаяся при Ное, при том самом Ное, который, как Енох, не усомнился в Господе. Новая эпоха Феникса началась на Синае с установлением Закона Моисее-па, и теперь она заканчивается. Старый Феникс должен умереть и новый родиться. Вот почему мы находимся не только в конце Пространства, но и в центре времени тоже, не только на вершине Адамовых дней, но и на пересечении эпохи Феникса с Тысячелетней эпохой. Стоит ли удивляться тому, что я желаю старшему сыну моего царя достойную женитьбу, которая может принести Израилю и всему человечеству неисчислимые блага?

— Все-таки я едомитянин, а Исав продал свое первородство Иакову за миску чечевицы. И свое благословение тоже.

— Исав умирал от голода и умер бы, не будь той чечевицы. Иаков поступил нечестно, позволив Исаву расплатиться таким образом за гостеприимство, которое он в любом случае должен был оказать ему. И благословение Иаков тоже украл, а сказано: вор должен отдать наворованное. А о том, что ни благословение, ни первородство не были проданы навсегда, ясно говорится в двадцать седьмой главе Книги Бытия словами Исаака:

«Брат твой пришел с хитростью и взял благословение твое… и ты будешь жить мечом твоим и будешь служить брату твоему, будет же время, когда воспротивишься и свергнешь иго с выи твоей».

И Исайя в своей Книге, опираясь на это пророчество, говорит в шестьдесят третьей главе о приходе Мессии: «Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора, столь величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей?» И ему отвечают: «Я — изрекающий правду, сильный, чтобы спасать». Потом Исайя опять спрашивает: «Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?» Ему же отвечают: «Я топтал точило один… — Это значит, без брата Иакова. — … год моих искуплений настал».

— Кто же эти искупленные?

— Едомитяне, конечно же. Смысл в том, что едомитяне, а не израильтяне, истинный народ Иеговы. Когда Иаков заменил Исава, Иегова принял израильтян за детей своих и выказал им необыкновенную доброту, а они восстали против него. Вот, теперь едомитяне взывают к нему словами Исайи: «Мы твои. Ты никогда не был их Богом. Поначалу они не назывались Твоим именем. Они попрали святилище Твое».

— Значит, обещанный Мессия должен быть едоми-тянином? — изумился Антипатр.

— А как иначе он может стать вторым Адамом? Едом и Адам — один человек. Красный Человек из Хеврона. Как еще он может быть вторым Давидом? Только если его мать будет из племени левитов и дочерью Аарона. Таким образом, поскольку Халев, царственная часть Едома, считается Иудиной, то предсказано в Священном Писании: «Мессия придет из дома Левия-первосвященника и из дома Иуды-царя, и он будет особой священной».

Тут загорелось у него в груди, и он стал декламировать из завета Левия:

Бог нового священника воздвигнет,

В его уста Свое Он вложит слово,

И правые законы утвердятся

По всей земле на многи-многи лета.

Его звезда взойдет подобьем царской,

Как солнцем полдень, озарив познанье,

Его прославится повсюду имя,

Тьму расточа, как яркий луч светила.

Всеобщий мир во дни его настанет,

И небо возликует, и земля

Возрадуется, Бог на нем почиет,

И мудр, и свят он будет меж людьми.

Господне покровительство почиет.

На всех его сынах, и на земле.

Никто в премудрости с ним не сравнится.

И станет в мире он народам пастырь.

Чрез благодать начнется просвещенье —

И кончится победой над грехом. {3}

Глава шестая

ВИДЕНИЕ

Антипатр молился во дворе Израиля. У него сложилась привычка каждое утро на рассвете приходить в Храм и молиться, по иудейскому обычаю, на коленях. Неожиданно он услыхал за спиной непонятный шум, словно случилось что-то ужасное, а когда он повернулся, то увидел бегущих куда-то суровых стариков в дерюгах, которые что-то громко кричали и посыпали себе головы пеплом. Всем, кто встречался им по дороге, они шепотом говорили несколько слов, после чего те тоже широко разевали от ужаса рты и принимались рвать на себе дорогие одежды. Вскоре рыдали все.

Антипатр бросился к своему ближайшему другу Рувиму, сопернику Иоакима, которого нашел за беседой с Захарией Садокитом.

— Сын Авдиила, что случилось? — спросил он его. — Какое несчастье обрушилось на нас?

Рувим не ответил. Он отвернулся от Антипатра и зарыдал подобно остальным, громко прося Иегову отомстить святотатцам. Захария последовал его примеру.

Антипатр отправился на Женский двор, где тоже все, кого бы он ни встретил, отводили глаза, отчего у него возникло неприятное ощущение, будто и плач, и проклятия каким-то образом связаны с ним.

«Наверное, мне тоже нужно рыдать? — подумал Антипатр. — Но сначала неплохо бы узнать, что случилось».

Во Дворе язычников он встретил начальника Храмовой стражи Сарми, который пришел с левитами, чтобы поддержать порядок в Храме, и прямо спросил его:

— Отчего все рыдают, Сарми? Что случилось? Я слышал, кричат «осквернение» и «мерзость», но ничего не понял. Кажется, меня за что-то осуждают? Будто я участвовал в каком-то святотатстве? Но мне об этом ничего не известно. Моя совесть чиста перед Богом и перед людьми. Если же я кого-то ненароком обидел, пусть Господь меня простит!

Сарми приветствовал Антипатра по всем правилам придворной учтивости. Этот высокий, тощий священнослужитель, имевший дурную славу, как все ставленники Ирода, редко смущался, но сейчас ему явно было не по себе.

— Царевич, по городу ходят слухи, будто воры залезли в гробницы царя Давида и царя Соломона. Эти потерявшие стыд собаки смеют обвинять твоего царственного отца, будто бы он был у них за главного.

Он нарочно говорил громко, чтобы все его слышали. Антипатр был потрясен.

— Господь запрещает прикасаться к могилам! Сморщенная старуха ухватила его за рукав.

— Эй, — проскрипела она, — ты тоже ни в чем не виноват? Ты тоже ничего не знал? Очень хорошо. Так я расскажу тебе, что ночью один раб-едомитянин, подписавший безбожный указ против взломщиков домов, привел в царские гробницы банду необрезанных греческих псов. Мулы ждали их у входа. Тысячу талантов серебра они погрузили на них и отправили во дворец. О других сокровищах мы не знаем, потому что все было в мешках. Говорят, еще вроде не хватает шестидесяти золотых щитов и семи бронзовых чаш, но серебряных слитков было семь, это точно. Признайся, какая твоя доля. А, сын раба?

Уходя под охраной левитов, она смеялась и кричала:

— Старый козел сначала ограбил живых, а теперь грабит мертвых. Господь накажет его по его собственному нечестивому указу, и он полетит вверх тормашки ми в бездонную пропасть!

Антипатр прибежал во дворец и с удивлением обнаружил, что никто не собирается ничего опровергать, что всем все известно, и царь не срывал печать с дверей усыпальницы, а просто взял кое-какие ценности из сокровищниц. Ирод ничего не скрывал. Когда же к нему явились возмущенные саддукеи, он сказал им:

— Ах вы лицемеры! Разве я первый позаимствовал серебро из сокровищницы Давида и Соломона? Отвечайте!

— Нет, царь, — честно отвечал ему Захария. — То же самое было сделано, когда городу грозил Антиох Сирийский. Царь Гиркан Маккавей откупился от него #9632; громя тысячами талантами серебра, взяв их из сокровищницы царя Давида. Однако тогда народу грозила Сюда, и он сделал это открыто.

— Удивляюсь твоей наглости, священнослужитель. Гиркан взял три тысячи талантов серебра из усыпальницы, чтобы откупиться от захватчика, не пожелав вверить себя и своих неустрашимых воинов Всемогущему Господу, а ты еще славишь его! Я же взял всего греть этой суммы, чтобы заплатить рабочим, которые перестраивают Храм Господа, а ты кричишь на меня, словно я карманник. С каких это пор ты, Захария, заделался фарисеем?

— Господь запрещает мне быть им.

— Значит, ты не веришь в воскресение?

— Я саддукей и сын саддукея.

— Но если Давид и Соломон не воскреснут, какая им польза от серебряных слитков, бронзовых чаш и полотых щитов? Все, что я взял из усыпальницы, пойдет на прославление Вечного Бога. Разве сам Давид не признавался в псалме, что нагим он вышел из материнского чрева и нагим вернется в землю? Богатое убранство его усыпальницы противоречит Святому Писанию. Я взял сокровища ночью, чтобы не нанести никому обиды. Если бы я сделал это днем, наверно, вы бы еще громче кричали о моем бесстыдстве.

Видя, что фарисеи смеются над его замешательством, Захария спросил:

— Царь, а если бы я был фарисеем и верил в воскресение, что бы ты сказал тогда?

Ирод побагровел от злости, но ему на помощь подоспел жирный Менелай-библиотекарь, принявшийся срамить Захарию:

— Как смеешь ты, подданный, так разговаривать со своим царем? Я отвечу тебе, как ответил бы фарисею. В тот день, когда царь Давид и его сын Соломон восстанут в славе, они, указуя перстом на Храм, потребуют отчета от Еноха: «Массивные стены, просторные дворы… Ты знаешь, какими деньгами это оплачено? Не теми ли деньгами, что мы одолжили царю, который правил после нас и с честью завершил работу, начатую нами?»

— Неужели мертвые могут одалживать деньги? — спросил Захария.

— Если у человека есть деньги, он может их одолжить, — ответил Менелай. — А если мертвые не могут иметь деньги, значит, взяв сокровища, царь Ирод не причинил вреда ни Давиду, ни Соломону.

Фарисеи не удержались и принялись выражать одобрение Менелаю. Едва религиозная проблема была сведена до диспута между фарисеями и саддукеями, Ирод мог не бояться народного бунта.

Вскоре стало известно, что не вернулись два человека, сопровождавшие Ирода в усыпальницу. Одни говорили, будто бы, пытаясь отодвинуть камень с могилы Соломона, они сгорели в огненном столбе. Другие говорили, будто их убил Ирод, потому что они видели то, что не должны были видеть. Как бы то ни было, это были кельты, а смерть кельтов не очень опечалила евреев. Зато евреи очень возмутились, когда Ирод водрузил у входа в усыпальницу, не сделав на нем никакой надписи, белый камень в виде конуса, похожий на алтарь Великой Богини. Только греки и сирийцы перешептывались друг с другом: «Какой он мудрый! Поставил алтарь Великой Богини, нашей Гекаты, чтобы души мертвых могли вернуться. Сокровище, погребенное вместе с мертвыми царями, — это жертва ей, и тот, кто ограбил Гекату на тысячу талантов серебра, должен не быть дураком и щедро заплатить ей за это. Наверняка царь убил кельтских солдат, чтобы умиротворить Собакоголового. Мудро, мудро!»

Возле Рыбных ворот в квартале иевусеев было неспокойно. Неужели Ирод ограбил усыпальницу только потому, что ему нужны деньги? Ходили слухи, что слитков не нашли — их взял Гиркан, а щиты были не щиты, а булыжники, погруженные в повозки, чтобы всех обмануть. Не задумал ли Ирод добраться до золотого скипетра Давида и золотой собаки Соломона? Неужели ему это удалось? Иевусеи ничего не сказали споим соседям-евреям, и прошли годы, прежде чем на улицах Иерусалима стали происходить чудеса, которые они связали с ограблением в царской усыпальнице.

Как правило, чудеса происходили ночью. Двое мужчин в белых доспехах и на белых конях стремительно проносились по улицам города и исчезали так же неожиданно, как появлялись. Из-под пола Храма стали доноситься крики и стуки. На крыше царского дворца вдруг появлялся огонь. То же самое происходило в Вифлееме, Хевроне, Самарии, в общем, всюду. На небе по ночам люди видели сверкающие мечи среди западных звезд. Камни в пустыне покрывались кровью, а недалеко от Мертвого моря на берегу Иордана поймали крокодильчика с драгоценным ожерельем, хотя всегда считалось, что крокодилы живут только в I (иле.

Люди стали бояться. Им снились странные сны. Чаще всего — битвы среди облаков между многочисленными армиями теней. Появилось ощущение предстоящего чуда, с которым связывали имя Мессии, хотя в стране был мир, урожай собирали богатый, времена года сменяли друг друга, как прежде, и никакие пугающие вести не доходили ни из Италии, ни из Египта, пи откуда бы то ни было еще.

Объявили, что царевич Антипатр вскоре отплывает в Рим, чтобы представить на императорский суд завещание царя. Кроме того, ему предстояло выступить обвинителем против Силлея, которого опять привезли и Рим из Антиохии. Возобновились чудеса, которые стали еще более непонятными, чем раньше: безголовые привидения, неожиданные фанфары среди ночи, высокая женщина с закрытым лицом на Иерихонской дороге и рядом с ней обезьяна.

Но самое невероятное случилось в Храме.

Захария из дома Садока приходился родственником Иоакиму через свою сестру Елисавету, старшую им четырех сестер Анны, две из которых вышли замуж за юношей не из царского рода, потому что им таких не досталось. Самый консервативный из старших священнослужителей Храма, он был одним из немногих, кто отказывался даже слушать о непонятных явлениях.

— Или это галлюцинации, — говорил он, — или какой-нибудь злодей играет с нами непозволительные шутки. Это не Божеское дело, потому что Бог выказывает свою волю открыто, без обиняков, и истинно верующий должен закрыть для этих видений свои глаза и уши.

Настал день Захарии священнодействовать у алтаря в числе других священников восьмой череды, или череды Авии, которая служила в Храме через каждые два года в восьмом месяце, когда собирают урожай пшеницы. После поста, тщательно, как полагается, вымывшись и чисто одевшись, он один вошел в сумерки в Святилище, чтобы зажечь свечи на золотом семи-свечнике и положить на алтарь благовония, пока все остальные молились снаружи. Мягкими заученными движениями он подрезал фитили, заполнил чаши священным маслом, взял с полки воскурения и, смешав их в золотой чаше, простерся на полу для молитвы. Потом он поднялся, с помощью щипцов высыпал содержимое чаши на горящие угли, посыпал солью и, опять простершись на полу, молился, пока благоухание заполняло Святилище.

Запах дошел до тех, кто оставался снаружи, и Захария услышал, как хор Асафа поет хвалу Господу:

Воистину ты Господин наш Бог и Бог наших отцов; ты наш Царь и Царь наших отцов; наш Искупитель и Искупитель наших отцов; наги Создатель и Создатель наших отцов, наш Спаситель и наш Освободитель. Твое имя вечно и нет Бога, кроме тебя, Господи. Спасенные запели новую песню тебе на берегу. Все вместе они славили тебя как Царя над собой и говорили: «Господь будет править над нами, Спаситель своего народа Израиля»…

Пение смолкло. Захария понял, что вечерний ягненок уже зарезан и сожжен на алтаре во внешнем дворе. Теперь наступила его очередь идти к людям, произносить благословения и принимать подношения — мясо и вино.

И вот, пока он, отдыхая душой, медлил, тишину в Святилище нарушил тихий голос, похожий то ли на шепот, то ли на пение свирели, то ли на голос совести грешного человека.

— Захария! — позвал он.

Захария не сомневался, что голос исходит из Святим Святых, где обретается сам Бог Израиля и куда не омоет войти ни один человек, кроме первосвященника, да и то раз в году.

Сердце у него чуть не выскочило из груди, но он нашел в себе силы ответить:

— Вот я, Господи! Говори, Господи, ибо слышит раб Твой!

Помимо своей воли он заговорил старыми словами, которыми еще в Силоме много столетий назад отвечал Господу отрок Самуил.

Тихий голос спросил:

— Захария, что горит на Моем алтаре? И Захария еле слышно ответил:

— Благовония, Господи, как заповедал Ты Твоему слуге Моисею.

Тогда голос строго спросил:

— Разве Солнце Святости — продажная женщина или мальчик для утех? Мои ноздри чуют запах стиракса, раковин гребешка, ладана и нартекса, сжигаемых на кедровых поленьях. Ты что, творишь благовонное омовение для Солнца Святости?

Надо сказать, что состав благовоний был в точном соответствии с древним рецептом. Еще служительницы Раав в канун майского любовного празднества сжигали такие же благовония в углублении, сделанном в полу святилища Богини Любви. Женщины по очереди ложились сверху, укрывались тюленьей шкурой и лежали, пока не пропотевали и не впитывали в себя аромат благовоний, после чего они становились неотразимыми для мужчин. Каждая часть в этой смеси была рассчитана на возбуждающее действие. Стиракс — смола дерева с белыми цветами, наподобие платана, священного дерева богини Исиды. Название ему дали греки, и оно переводится как «подстегивающий наслаждение». Гребешок посвящен кипрской и финикийской богине любви Афродите, которая в мифах плывет по морю во влекомой дельфинами раковине гребешка. На ее праздниках любви в Аскалоне и Фаросе гребешки поедались в огромных количествах. Створки же раковины были символом любовной связи. Привозимый из южной части Аравии и с африканского побережья ладан — молочная смола ливанского куста, или белые слезы, смешанные с красной кровью, — своим ароматом, считается, усиливает власть любовных слов; более того, феникс, как говорят, сгорает в Баальбеке на костре из ладановых веток. Нартекс — это гигантский фенхель и жезл Силена, козлоподобного предводителя Дионисовых бражников. Еще говорят, будто в стволе нартекса Прометей прятал украденный огонь. У него очень слабый запах, но в священной смеси стиракс и ладан этот его недостаток компенсировали, и они же поглощали неприятный запах раковин гребешка.

Захария словно онемел и семь раз стукнулся лбом об пол, не смея поднять глаз. Он слышал шелест Завесы и звон царственных шагов по мраморному полу. Потом наступила тишина. Зашипел огонь на алтаре, и шаги удалились. Захария свалился замертво.

Через несколько минут он пришел в себя, но не сразу вспомнил, где он и что с ним случилось. Ровно горели свечи, но погас алтарь и одежда на Захарии намокла от стекавшей на него с алтаря воды. Страх вновь овладел им. Захария застонал и медленно поднял глаза на Святую Завесу, словно желая увериться, что его Бог не возненавидел его.

Однако худшее было впереди. Между Завесой и стеной он увидел огромное существо в трепещущих, словно лунный свет на неспокойной воде, одеяниях и — о ужас! — с головой, как у дикого осла, с горящими красными глазами и белыми зубами. Золотыми копытами оно прижимало к груди скипетр и пса царской власти.

Ото рта зверя донеслись до него тихие слова:

— Не бойся, Захария! Иди и скажи моему народу, что ты видел и слышал!

Оглушенный страхом, Захария закрыл лицо рукавом. Еще семь раз он стукнулся лбом об пол, а потом, шатаясь, вышел во двор, где уже начали волноваться из-за его отсутствия.

Он притворил дверь и, тяжело дыша, долго стоял, не в силах сдвинуться с места, однако холодный воздух понемногу вернул его к жизни, и, дикими глазами оглядев безмятежные лица своих сограждан и музыкантов Асафа, он громко вздохнул и произнес ужасные слова, поднимавшиеся из его сердца:

— О, народ Израиля, слушай меня! Много веков мы молились не нашему Господу, а золотому ослу!

Губы у него шевелились, но изо рта не вылетел ни один звук. Захарию поразило немотой.

Родственники позаботились отвести его домой, только Рувим, сын Авдиила, чьей обязанностью было наменять Захарию в случае болезни или непредвиденных обстоятельств, остался благословить пришедших и принять принесенное мясо и вино, а также подать знак сынам Асафа для вечернего псалмопения.

Потом, когда все разошлись, Рувим открыл дверь в Святилище посмотреть, все ли там в порядке, и, увидав погашенный огонь и грязную воду вокруг алтаря, совсем растерялся. Неужели Захария сошел с ума? Сначала он решил сохранить все в тайне, чтобы ни малейшее пятнышко не пало на его родственников-священнослужителей. Никто не должен знать о потухшем алтарном огне. Рувим, молча моля Бога помочь ему, поскорее вытащил мокрые поленья, завернул их в свой плащ, вновь разжег огонь и положил обычные благовония.

Он принялся вытирать пол в Святилище, но тут на него напал такой же страх, какой незадолго до этого напал на Захарию, и даже волосы зашевелились у него на голове. Он глядел на следы копыт, ведущие в Святая Святых, и не мог отвести от них глаз. Ошибки нет. Только копыта мула или осла оставляют такие следы. В голове у Рувима помутилось. Как он ни напрягал свою фантазию, не смог пойти дальше того, что Захария занимался в Святилище черной магией и ему удалось вызвать одного из детей Лилит, демона в обличье осла, который погасил огонь в алтаре. Он не сомневался, что без демона не обошлось, иначе куда подевался кувшин с водой, предназначенной для тушения огня? У Захарии его не было, когда он вышел из Святилища.

— Горе нам! Горе нам! — воскликнул Рувим и простерся на полу. — Господь Вседержитель, защити раба Своего! Запечатай уста тех, кто будет спрашивать его, а он никогда не разгласит тайну своего дома, если только этого не потребует от него Высший суд.

Утром Захарию участливо допросил первосвященник при полном собрании Высшего суда. Перед ним разложили таблички для письма, но Захария, покачав головой, отодвинул их в сторону. Первосвященник спросил, было ли ему видение, и Захария кивнул, но при этом такой ужас отразился на его лице, что первосвященник сжалился над ним. Суд вынес решение отпустить его в родные места, то есть в богатую деревню Аин-Риммон, что в девяти милях к северу от Беер-Шевы. К великому облегчению Рувима, разбирательство было отложено sine die {4}.

По всей стране с невероятной быстротой распространились самые фантастические слухи о том, что случилось с Захарией, и священнослужителям дома Авии пришлось хорошенько подумать, как отвечать на бесчисленные вопросы. Рувим не присутствовал на совещании родственников, и это без него сыны Авии постановили, будто Захария видел ангела, сообщившего ему нечто невероятное о его доме, так как, когда Захария вернулся в Аин-Риммон, его жена Елисавета, более двадцати лет остававшаяся бездетной, оказалась в тягости. Это было тем более удивительно, что Захария покинул Аин-Риммон шесть недель назад, а до этого в течение тридцати дней они с Елисаветой были связаны запретом и обменивались лишь случайными поцелуями. Однако верность Елисаветы ни у кого не вызывала сомнений, и Захария, только воспользовавшись своей немотой, смог скрыть изумление. Вот так родственники решили, что ангел, которого Захария будто бы видел в Храме, сообщил ему о понесенном Елисаветой в старости ребенке и о том, что он будет святым. В Иерусалиме ни о чем другом не говорили.

Елисавету смутил интерес, проявленный всеми к ее положению, и она удалялась в дальнюю комнату, когда в доме бывали гости. Семейное гнездо в Аин-Риммоне было большим и богатым, окруженным садами и виноградниками, которые орошала река Риммон, когда-то названная в честь Риммона, Бога Гранатового Дерева. Риммону перестали поклоняться после того, как появился Иегова и вознесся надо всеми остальными богами. В подтверждение этого, вероятно, маленькие колокольчики, похожие на раскрытые цветки граната, украшают одеяние первосвященника, а большие, изваянные из мрамора, водружены на колонны храма. Однако сельские жители не забыли бога Риммона и весной, когда распускаются прелестные алые цветы, устраивают праздники любви в его честь. В это время Гранатовый царь, умыв лицо алым соком, и Цветочная царица веселятся вместе со своими подданными. В дальних уголках Галилеи до сих пор можно побывать на точно таком же празднике, когда все надевают маски и разыгрывают друг друга. Праздничные же песни были собраны в Песни песней, приписываемой Соломону. Вот одна из них:

Поутру пойдем в виноградники,

посмотрим, распустилась ли

виноградная лоза,

раскрылись ли почки,

расцвели ли гранатовые яблоки;

там я окажу ласки мои тебе.

Греческие мифографы считают, что первое гранатовое дерево выросло из крови Диониса и по этой причине женщины Афин не едят гранаты во время праздника Фесмосфоры {5}. Дионис — это кипрский Адонис и сирийский Таммуз. Каким образом царь Саул обращался к Богу Гранатового Дерева в Вениаминовой Гиве, неизвестно, но, скорее всего, звал его Риммоном, ибо Риммон, по сути, ханаанейский бог здоровья и вожделения Дионис, каждый год находивший свое воплощение в избранном царе праздника.

Он восстает вславе, когда расцветают алые цветы, и погибает, когда наливаются темно-красным соком плоды граната. Потом его имя было намеренно подменено священнослужителями Иерусалима именем Рамман, то есть именем Бога Грома, принадлежавшим Иегове, не очёнь-то ловко объясняя это тем, что гранаты, вышитые на кайме одеяния первосвященника, символизируют молнию, а колокольчики — гром, хотя и те, и другие — символы бога Риммона, охранявшие от злых духов.

Служанки Елисаветы шептались о том, что тайна хозяйкиной беременности прячется в празднике Риммона, и ожидали многих чудес от будущего ребенка.

Глава седьмая

МАРИЯ В АИН-РИММОНЕ

Как-то вечером в комнату Елисаветы, где она сидела за вышиванием, тихо постучавшись, вошла служанка:

— Молодая женщина не из наших мест просит впустить ее.

— Я сегодня не принимаю гостей.

— Она знает, и все равно просит.

— Кто же эта докучливая особа?

— Она не говорит ни своего имени, ни имени своего отца.

— А кто ее привез?

— Раавиты. Но они уже умчались прочь, подняв своими ослами жуткую пыль.

— Ты говоришь, раавиты? Что лее она сказала, переступив порог?

— «Именем Матери».

Елисавета рассердилась:

— Внучка верблюда, почему же ты мне сразу не сказала? Она поела? Ей омыли ноги? Ах вы, несчастные! Немедленно неси воду, таз и не забудь про мыло и полотенце. И еще еду, да самую лучшую, что есть в доме. И вино. Поторапливайся.

Елисавета отложила пяльцы и поспешила навстречу гостье.

Почти тотчас она вернулась обратно, ведя за руку молодую женщину, и, закрыв дверь, торжественно сказала:

— Именем Матери, мой дом — твой дом, и мои слуги — твои слуги, кто бы ты ни была и какое бы дело ни привело тебя в наши края.

Вместо ответа женщина быстрым движением отбросила покрывало, расцеловала Елисавету в обе щеки и расплакалась. Елисавета изумленно воскликнула:

— Неужели?! Неужели это правда? Я вижу лицо моей сестры Анны, когда она была ребенком. Такие же зеленые, как морская вода, глаза, прямой нос, смелый подбородок. Девочка, ты не дочь ли Анны?

Мария кивнула и вытерла рукой слезы.

— Почему ты плачешь?

— Я рада, что добралась живая до твоего дома. Елисавета хлопнула в ладоши.

— Быстрее, лентяйки, быстрее. Представьте, что за вами гонятся волки.

И они прибежали. Одна принесла теплой воды в серебряном кувшине, другая — резной серебряный таз, украшенный рыбами, пахучее мыло и вышитое полотенце, третья — огромный бронзовый поднос, уставленный всякими вкусностями — сладкими пикулями, шишками, травами и огурцами вокруг связки холод-пых жареных голубей, начиненных чабером и украшенных косским салатом. Елисавета нарезала отличный белый хлеб и дала Марии кусок с засахаренной айвой. При этом, не поворачивая головы, она спросила служанок:

— А где иерихонские финики? Где медвяные фиги, вымоченные в кипрском вине?

— Сейчас будут, госпожа! Вот! И сладкое вино из Ливана!

— Ладно, идите, дети мои. Я сама омою ноги нашей гостье.

Изумленные служанки удалились. Елисавета ласково взяла Марию за подбородок и всмотрелась в ее лицо.

— Ты умираешь от голода, дитя мое, — сказала она. — Вот, вымой руки. Ешь и пей! Чего ты медлишь? А я пока вымою тебе ноги.

Мария улыбнулась в ответ:

— В черных шатрах раавитов не знают мыла. Они очень добрые люди, но ужасные грязнули. Позволь мне, прежде чем я сяду за стол, насладиться чистой теплой водой.

— Ты точно, как твоя милая матушка. Она тоже не любит торопиться.

Мария ела и пила от души. Когда же она насытилась, то опять вымыла руки, вытерла рот, поблагодарила Господа, но долго ничего не говорила.

Елисавета не торопила ее.

В конце концов Мария вежливо молвила, взглянув на живот Елисаветы:

— Пусть Господь благословит ребенка в твоем чреве.

— Когда ты меня поцеловала, — ответила ей Елисавета, — малыш повернулся от радости.

— Как дядя Захария? Он здоров?

— Все хорошо, только он теперь молчит. Ты, наверное, знаешь. Впрочем, немота мужа — не самое большое несчастье. Теперь он не может бесконечно обсуждать с друзьями спорные места в Законе. Никак не могу к этому привыкнуть. Захария знает Закон вдоль и поперек и каждый раз побеждал в споре, но вот убеждать ему не всегда удавалось. А как твоя милая мама и просвещенный отец?

— В последний раз, когда мы виделись, все было в порядке. Три раза в год они приезжали в город на большие праздники и обязательно навещали меня.

— Я тоже каждый год собираюсь в Иерусалим, и все никак не получается. Не выношу, когда много народу. Но скажи мне, они собираются забрать тебя из Храма и выдать замуж? Пора уже, да и плата в Храм, пока тебе не исполнилось двадцати, наверно, не меньше десяти шекелей?

— Они подарили меня Господу, а не отдали на время, поэтому первосвященник обручил меня своей волей. Я уже замужем.

— Замужем? За кем? Давно? А почему меня не пригласили?

Мария смутилась.

— Первосвященник решил обручить меня с мужем твоей сестры Авихаиль, Иосифом из Еммауса. — И она торопливо прибавила: — Я жила в доме Лисий. Твоей племянницы. Она была очень добра ко мне. Очень добра.

— Иосиф из Еммауса! Что за странный выбор! Ведь ему уже почти семьдесят, и у него шестеро взрослых детей. Надо же! Иосиф! Он не богат. Не учен. Не влиятелен. Помню, мы, девчонки, скривились, когда его выбрали для Авихаиль, но, правда, кроме косолапости, она ничем не выделялась.

— Говорят, он хороший человек!

— О да, даже слишком в некотором роде. Добрый и набожный до глупости. Он хорошо к тебе относится?

— Я никогда его не видела.

— Но ты же сказала, что стала его женой.

— Нет, я сказала: обручена.

— Все равно. Почему он не взял тебя в свой дом? Почему ты прибежала сюда?

Мария прошептала:

— Извини меня, тетя, но я не могу сказать тебе.

— «Не могу» — значит, что тебе запретили или ты сама не знаешь?

Мария опять расплакалась.

— Не заставляй меня отвечать, тетя. Пожалуйста, приюти меня, но ни о чем не спрашивай. И пусть никто не знает, что я живу у тебя. Совсем никто.

Елисавета изумилась:

— Кто прислал тебя ко мне под присмотром сынов Раав?

— Анна, дочь Фануила, наша воспитательница.

— Умная старуха. Скажи мне, а Иосиф знает, что ты здесь?

— Не уверена. Да даже если бы узнал, ему было бы псе равно.

— Все равно, где его жена? — возмущенно переспросила Елисавета.

— Умоляю, не спрашивай ни о чем! — в смятении воскликнула Мария. — Я буду тебе самой покорной рабыней. Буду спать на соломе и есть одну кукурузу, делать все, что ты скажешь, только умоляю тебя, ни о чем меня не спрашивай. Я и так сказала слишком много.

Елисавета рассмеялась.

— Что ж, я умерю мое любопытство, детка, только согласись, твой приезд очень уж необычен. Однако кое-что я все-таки хочу знать. Ты не попала в беду? Ты не бежала из Иерусалима, потому что совершила преступление? Ответь мне, по крайней мере, на этот вопрос.

— Господь свидетель, я ни в чем не виновата!

— Хорошо. Я спросила затем, чтобы знать, как мне поступать. Мне бы не хотелось бросать тень на бедного Захарию, приютив без его ведома преступницу, хотя гость несмотря ни на что гость. К тому же не всякое преступление — преступление. Все девушки лгут, особенно когда имеют дело с мужчинами, и я бы не очень рассердилась на тебя за это. Ладно, я знаю все, что мне надо знать. Как же я рада, что ты побудешь со мной, пока я в таком положении! Надеюсь, в твоем присутствии я стану посдержаннее с рабынями. К тому же я люблю твою мать. Я любила ее больше всех сестер с того дня, как она родилась, и до того, как мое замужество разлучило нас. Ради нее я буду баловать тебя, как бездетные римские матроны балуют своих индийских обезьянок.

Мария слабо улыбнулась.

— А что ты скажешь дяде Захарии?

— Ничего. Не его дело, кто живет со мной на женской половине. К тому же я спасла его землю от долгов, когда выходила за него замуж. У него бы ничего не осталось, если бы не я с моими деньгами. Ты играешь в шашки? А вышивать ты умеешь? На лире играешь?

— В Храме нас многому учили, — скромно ответила Мария.

— Замечательно! Расскажи мне, девочка, что нового в Иерусалиме? Что происходит во дворце? Царица Дорида все еще в почете? Я хорошо знаю Дориду. Она жила в Доре, а это недалеко отсюда, и долго жила, пока была в немилости. Царевич Антипатр еще не отплыл в Рим?

Мария начала было отвечать и неожиданно замолчала.

— Говори же, говори, это ведь не секрет.

Мария старалась казаться как можно равнодушнее.

— О царице Дориде я ничего не знаю, а ее сын отплыл еще месяц назад, — торопливо проговорила она. — Только теперь он царь Антипатр, соправитель своего отца, а не царевич.

Елисавета недоверчиво посмотрела на нее.

— Неужели? Ты уверена?

— В чем уверена? Что он отплыл в Рим?

— Что он стал соправителем своего отца.

— Да, конечно. Я сама слышала, как об этом объявляли во Дворе язычников. Левиты трубили во все трубы и кричали: «Боже, спаси царя!»

Елисавета поднялась с ковра, на котором сидела, скрестив ноги, и принялась беспокойно ходить по комнате.

— Тогда я не понимаю, зачем надо было опять отправлять его в Рим? А что в Иерусалиме? Удивлены или испуганы?

— Испуганы? А чего им пугаться?

— Ты знаешь, что говорят о царе Ироде?

— Я много слышала и хорошего, и плохого о нем.

— Больше хорошего или плохого?

— Плохого.

— Неужели никого не удивило, что Ирод так возвысил своего сына? Или он перестал быть ревнивцем и тираном?

— Нет, вроде никто не удивился. Царь Антипатр всегда во всем послушен отцу. Даже те, кто считает, что по справедливости ненавидит дом Ирода, признают благородство и набожность Антипатра. К тому же царь Ирод стареет. Я мало обо всем этом знаю, но разве не естественно, что после разочарования в царевичах Александре и Аристобуле он решил опереться на Антипатра, который никогда не предаст его.

— Что-то ты очень разгорячилась. Хорошо, что дядя Захария тебя не слышит. Он ненавидит всех иродитов.

— Почему в Иерусалиме должны были испугаться, когда Антипатра увенчали царской короной?

— Потому что добрый Ирод — опасный Ирод. Твой просвещенный отец Иоаким несколько лет назад сказал это нам с мужем, и с тех пор его слова слишком часто подтверждались. Да, кстати, случилось еще что-нибудь необыкновенное в Иерусалиме?

— Люди рассказывали всякие истории о том, кто что видел или слышал во сне или наяву, но я не придавала этому значения.

— А я придаю. Необыкновенное, реальное оно или придуманное, всегда предшествует кровавым злодеяниям.

— Господь милостив!

Елисавета еще долго не могла успокоиться. Лежа без сна в постели, она вновь и вновь перебирала в памяти разговор с племянницей. Мария сказала, что обручена с Иосифом, и сказала, что, возможно, он не знает и, возможно, ему даже безразлично, где она. Солгала или не солгала? Ее мать Анна никогда не лгала. Она могла не ответить на вопрос, это да, но солгать — никогда. Конечно же, этот выскочка Иосиф не посмел бы плохо обращаться с дочерью Иоакима. Да и щедр он просто до безобразия. Рассказывают, один раз он послал раба следом за гостем, который украл у него серебряную бутыль, чтобы тот дал ему пробку и сказал: «Господин, мой хозяин собирался подарить тебе еще и это». И все же странный выбор. Старый Иоаким очень богат, а Мария его единственная дочь и наследница…

Елисавета размышляла. Неужели Марию кто-то соблазнил, а потом бросил, и первосвященнику пришлось пристраивать ее к старому Иосифу? А Иосиф узнал об обмане после уплаты денег и, не желая воспитывать чужого ребенка, по-тихому вернул ее в Храм? Значит, Анна отправила ее сюда с согласия первосвященника и под охраной раавитов, чтобы избежать скандала? Мария, однако, поклялась, что на ней нет греха. Неужели ее взяли силой?

Тут Елисавета вспомнила, как Мария поначалу сказала, что она замужем. Не только обручена, но и замужем! Это потом она отделила замужество от обручения. Но если женщина замужем, то она не может быть обручена, пока ее замужество не расторгнуто. Что бы это значило? Одно с другим не сходится. Что она говорила о своем обручении с Иосифом? Ничего, кроме того, что первосвященник решил ее с ним обручить.

Елиеавета совсем запуталась и, решив, что утро вечера мудренее, заснула. Авось Мария сама как-нибудь проговорится.

Один за другим пролетели два приятных месяца, а на третий в Аин-Риммон из Иерусалима возвратилась бывшая служанка Елисаветы со своим мужем — Силом из Реховота, которой она очень доверяла. Елиеавета тотчас послала за ней, потому что Силом была еще и умелой повитухой, а женщина, в первый раз рожающая в тридцать шесть лет, должна быть ко всему готова.

Силом вышла замуж за бывшего управляющего имением и привезла из Иерусалима ворох новостей об Иродовом дворце.

— Да, да, моя госпожа, весь город волнуется, и я тоже в отчаянии. Никто не знает, с чего это началось и чем кончится. В последний день, когда мы уезжали, невестка мне сказала: «Плохо все. Мы словно живем среди язычников-парфян, а не в богобоязненном Иерусалиме». Ее легко взволновать, я говорю о моей невестке, но в Иерусалиме почти все так думают. Евнухи еще хуже женщин. Я имею в виду, как они кричат под пыткой. Все-таки у них нет гордости, на то они не мужчины и не женщины.

— Ужасно, моя милая Силом. Но ты мне еще не рассказала, что же все-таки случилось.

— Я сама в точности не знаю и боюсь, как бы меня не наказали по-Соломонову за сплетни. Давай я тебе расскажу, что говорят все. Началось с жены царского брата Фероры, с Иохевед. Ты знаешь, она родом из Вифании, и ее отец был бродячим садовником. Сама ничего о ней сказать не могу, но родичи мужа считают ее наихитрющей интриганкой во всем Израиле. «Каким это образом царевич Ферора женился на женщине столь низкого происхождения? — говорит мой муж. — Не иначе, она его приворожила». Что бы там ни было, но она сколотила вокруг себя фарисеев-националистов. Помнишь, как царь Ирод ограбил тех из них, кто отказался поклясться в верности императору? Иохевед тогда аккуратно платила свою долю. Так вот, кое-кто из них, чтобы доставить ей удовольствие, принялся пророчествовать, будто скипетр перейдет от Ирода к Фероре и к ней. Шпионы Ирода тоже не дремали, и царь приказал Фероре развестись с женой, однако он отказался, заявив, что лучше ему умереть. Но хуже всего то, что царица Дорида и Иохевед близкие подруги, а царь Антипатр дружит с царевичем Феророй, который был ему добрым дядей, когда он был еще просто Антипатром. Не обошлось тут и без Саломеи, сестры Ирода, который опять с ней подружился и выдал ее за своего друга, богатого филистимлянина Алекса. (Говорят, он доверенное лицо госпожи Ливии.) Так вот, она доставила Ироду радость, доказав, что пророчества связаны с ожиданием Мессии и прикрывают заговор, в котором замешан царский управляющий Багоас. Ирод взял под стражу всех, кого она назвала.

— Значит, это Ферора должен был стать Мессией?

— Да нет же, моя госпожа, не царевич Ферора, а его сын, который родится у него и его жены, а сын Багоаса должен был стать его главным министром. Так что царь, который не признает никакого Мессию, кроме себя самого, немедленно опроверг пророчество…

Елиеавета не могла удержаться от смеха.

— Ужасно смешно, милая Силом! Или ты чего-то недослышала, или должен быть какой-то другой Багоас, потому что этот Багоас — с детства евнух.

— Смешно или грустно, моя госпожа, но тем не менее это так. В пророчестве говорилось, что юный Мессия чудесным образом вернет Багоасу мужскую силу и у него родятся дети. Поэтому, как я уже сказала моей госпоже, царь Ирод тотчас, чтобы опровергнуть пророчество, приказал задушить Багоаса. И знаешь, как он поступил с девятью самыми известными националистами? Это же были фарисеи, и они, как ты понимаешь, верили в свое телесное воскресение. Так вот. Он лишил их всякой надежды, приказав живыми сжечь на костре. Еще двадцать три мужчины были убиты и четыре женщины задушены. Да… Он посадил на кол своего очаровательного малыша Грата, который обычно подтыкал ему постель и целовал его на ночь. Однако тогда он еще не решил, как ему поступить с Феророй и Иохевед. Думаю, у него не хватало доказательств. Ферора же возмутился и поклялся, что не явится в Иерусалим, пока царь Ирод жив.

— Смело сказано. Наверное, Ирод уже расправился с беднягой?

— Да, моя госпожа. Он вскоре умер, и царь привез его тело в Иерусалим, чтобы показать всем, какой он был лжец. Однако похоронил он его со всеми почестями, приличествующими членам царской семьи, которых он одного за другим сживает со свету и по которым потом ручьями льет слезы.

— А как Иохевед? Если я хоть немного знаю Ирода, то он должен обвинить ее в отравлении Фероры.

— Ты хорошо знаешь царя, моя госпожа, однако его замысел был немного сложнее, чем ты думаешь. Он объявил, что она спутала любовное зелье с ядом, а яд был дан ей царицей Доридой, получившей его от Сил-лея Аравийского. Он отправил всех придворных дам и служанок Иохевед под пытки, во время которых их убеждали оговорить царицу. Сначала они ничего не понимали, но в конце концов одна догадалась и крикнула: «Неужели Всевидящий Господь не покарает царицу Дориду, виновницу моих несчастий?» Путы были немедленно ослаблены, и она рассказала, что от нее требовалось, а за ней остальные дамы по очереди разукрасили ее рассказ необходимыми подробностями. Так что царица Дорида лишилась всех своих богатых нарядов и драгоценностей и была отправлена собирать вещи.

— Бедняжка Дорида! Как ужасно! А против царя тоже что-нибудь было в этих признаниях?

— В официальных отчетах его имя не упоминалось.

— Ну, это и не нужно. Однако он в большой опасности.

— Ты, правда, так думаешь? Заговорщики, если заговор вообще существовал, хотели сместить Ирода и сделать царем Ферору, так что Антипатра никак нельзя обвинить в соучастии. Говорят, царь воспользовался удобным случаем для изгнания Дориды, будто бы огорчившей его слишком суровым обращением с младшими женами. Она старалась поддерживать старые дворцовые обычаи, наверно, потому что долго не жила во дворце. Ирод якобы вновь окажет ей должные почести, когда Антипатр вернется из Рима. Говорят, Антипатр очень опечален дошедшими до него вестями, но за себя не боится. И если во всем этом есть хоть крупица правды, так это то, что он самый почтительный сын, который когда-либо был у отца-злодея.

— Правильно говорят. Царю Антипатру ничего не страшно. Он ослеп от своей дурацкой верности, и она доведет его до беды. Только беда будет настоящей. Он погибнет. Я уверена.

— Почему, госпожа, ты думаешь, что царь желает смерти Антипатра?

— Понятия не имею. Знаю только, что Ирод никогда не сделал бы его царем, если бы не замышлял его убить. Теперь еще Дорида навсегда покинула дворец, и у Антипатра не больше шансов выжить, чем у играющего со змеей ребенка.

Сидевшая за шитьем Мария вдруг вскрикнула и побелела.

— Дочка, что случилось? Ты похожа на смерть.

— Я уколола палец. Смотри, кровь!

— Ты такая замечательная умелица, а все еще не привыкла к уколам? Или ты боишься крови?

— Иголка острая. Чуть не дошла до сердца.

— Скорее, Силом, — крикнула Елисавета. — Принеси лекарство. Ты знаешь где. Честное слово, девочка без сознания! Ты что-нибудь понимаешь?

— Я видела, как она уколола себя, когда почувствовала, что теряет сознание. Нет, она потеряла сознание не оттого, что укололась. Однако, госпожа, тебе не удастся скрыть от меня правду. Когда я в первый раз вошла в дом твоего отца, твоей младшей сестре было столько же или почти столько же лет, сколько этой девушке, а она вылитая Анна. Господь милостив к ней. Она красива. Вот лекарство. Я дам ей. Ты помнишь, госпожа, как посылала меня к Анне, когда ей настал срок рожать? Не этому ли ребенку я помогла явиться в мир?

— Замолчи, Силом! У тебя, как всегда, ни стыда, ни совести!

— О да, госпожа, и ты, как всегда, простишь меня. Мария очнулась и, не говоря ни слова, взялась за работу, правда, вскоре она извинилась и попросила разрешения уйти в спальню.

Через несколько дней Силом опять сидела с Елисаветой в саду.

Между ними на плитах лежал мешок с розовыми цветами, с которых они срывали лепестки для благовоний. Силом спросила:

— Госпожа, ты ничего не заметила в своей юной приятельнице, о которой я ничего не должна знать?

— О чем ты?

— О том, что через несколько месяцев после того, как ты благополучно разрешишься от бремени, у меня будет еще работа. Обрати внимание на ее цвет лица.

— Ах, Силом, ты не шутишь? Ты ведь любишь пошутить. Это правда?

— Правда. Почему ты так смотришь на меня, госпожа? Я слышала о девочкином замужестве, хотя никто не знает, зачем ее отправили сюда.

— Силом, что тебе известно?

— Брат моего мужа служит писцом в Храме, и это он собственной рукой писал брачный контракт Марии и твоего зятя Иосифа Еммауса из дома Давидова. Вспомнив, что я служила у ее матери, он рассказал о нем моему мужу.

— Когда же отпраздновали свадьбу?

— Не знаю. По девочке видно, что скоро.

— Силом, честное слово, я попала в очень трудное положение, и самое ужасное, что мне известно не больше твоего.

— Ты думаешь, ребенок не Иосифа?

— Я запрещаю себе думать о чем-либо подобном и тебе тоже запрещаю.

— Как скажешь, госпожа.

— Силом, ты добрая. Помоги нам.

— Хорошо, госпожа. Ради моей госпожи Анны и ради тебя, да и ради девочки тоже. Но почему она тогда потеряла сознание? Разве мы говорили о чем-нибудь таком, что ее близко касается?

— Да нет, мы говорили о царевиче Фероре и о его жене, и еще о царе Антипатре. Может быть, она нас не слушала, а погрузилась в свои мысли и неожиданно разволновалась, представив, что ждет в будущем ее ребенка? Я сказала о ребенке, который играет со змеей. Наверно, она испугалась?

— Наверно, госпожа. Интересно, она знает о своем положении?

— Нет, не думаю. Но скоро узнает. И тогда ей придется что-нибудь мне рассказать. А пока я ни о чем не буду ее спрашивать, и ты тоже, пожалуйста.

В тот же вечер Мария пришла к Силом.

— Госпожа Елисавета сказала мне, что ты не болтлива.

— Госпожа Елисавета зря никого не хвалит, и я благодарю ее за доброе мнение обо мне.

— Силом, я пришла к тебе, потому что не обо всем могу просить мою госпожу. Может быть, ты мне поможешь? Это очень важно. В Италии есть один человек, которому я хотела бы кое-что сообщить. Ты говорила, твой муж ведет дела с купцами. Может быть, они возьмутся тайно переправить мое послание? У меня есть немножко золота, и ты его получишь, если исполнишь мою просьбу. Погляди, вот золотая булавка из Вавилонии. Я тебе ее отдам, хотя это подарок моей любимой матушки. Силом ответила, как могла, спокойно:

— Оставь булавку себе, девочка. Послание будет доставлено.

Мария в изумлении уставилась на нее.

— Я еще ничего тебе не сказала.

— Ты мне все сказала, когда уколола палец.

— Я тебя не понимаю.

— Послание отправили в тот день, когда я уезжала из Иерусалима.

— Ерунда какая-то. Кому?

— Тому человеку, о котором ты думаешь. В нем его предупреждают о намерениях его отца. Я не сказала госпоже Елисавете, что знаю о подстерегающей твоего друга опасности.

— Ты все знаешь?

— Нет, но я люблю тебя. И я отправила еще одно послание этому человеку, но уже отсюда. Мой муж уехал неделю назад, и он передаст его верному человеку в Фамне.

— О чем ты написала?

— О тебе.

— В каких же словах?

— В таких.

Силом наклонилась и начертила в пыли древнееврейские буквы:

ТЕФ-КАФ-ДАЛЕФ-ХЕ

ХЕ-ЙОДХ-АЛЕФ-ЙОДХ

ЛАМЕДХ-БЕФ-ТЕФ-ВАВ

— Мне такое письмо неизвестно, — сказала Мария. — Буквы вместо цифр? Похоже на заклинание.

— Это заклинание его развеселит.

— Почему ты не говоришь мне всего?

— Я сказала тебе гораздо больше, чем ты мне.

Мария внимательно поглядела на Силом, и та ответила ей взглядом служанки, честно исполнившей свой долг.

— Ты странная женщина, — произнесла в конце концов Мария.

— Когда-нибудь ты поймешь меня. Все в свое время, дочь Лотоса.

Тем временем в Иерусалиме по дороге в Храм Клеопа спросил Иоакима:

— Но это же неправда?

— Почему неправда? Первосвященник Симон имел право выдать ее замуж по своему усмотрению. Иосиф Еммаус из хорошей семьи.

— Но он не левит.

— Тем не менее он взял в жены сестру твоей жены и моей тоже.

— Он хромой. Когда он женился в первый раз, то уже был преуспевающим купцом средних лет. А теперь он лысый старик, да к тому же поделил большую часть того, что имел, между четырьмя сыновьями.

— У него кое-что осталось в Еммаусе.

— Тебе солгали, честный Иоаким! — в запальчивости воскликнул Клеопа. — Я поверил бы, что первосвященник обручил ее с Иосифом, если бы никто другой не желал взять ее в жены.

Иоаким замер на месте.

— Что ты сказал?

— Может, она как-нибудь не так вела себя? — предположил Клеопа, делая вид, что не говорит ничего особенного.

— Это ты о моей дочери? — тихо переспросил Иоаким и прищурился. — Брат, держи свой язык на привязи, а то еще невзначай обидишь меня.

Он крепко стиснул палку из миндального дерева, но Клеопу было уже не остановить.

— Я — что? Я ничего. Девушки часто ведут себя опрометчиво, особенно во время праздников, вот они случайно и попадаются… Сами того не желая… очень часто. Даже моя сестра…

— Твоя сестра, может быть, но не моя дочь! Иоаким повернулся спиной к Клеопе и медленно двинулся в обратный путь. Он не хотел входить в Храм со смятенным сердцем.

Клеопа был недоволен собой. Он всего-навсего намеревался разузнать насчет слухов, будто Иосиф согласился взять девушку в жены и с десятью шекелями явился к первосвященнику, но контракт почему-то не был подписан. Ну, что ему стоило удержаться от своих дурацких замечаний! Так нет, взял и смертельно обидел лучшего друга! Теперь жена будет ругаться, потому что жена Иоакима ее сестра. Он немного постоял в раздумье, повернулся и тоже пошел вниз.

Клеопа догнал Иоакима и ухватил его за рукав:

— Брат Иоаким, прости мне мою глупость! Сказано ведь: «Сдерживающий уста свои — разумен». Я же хуже, чем дурак, и потому мне нет оправдания.

— В той же книге сказано, — ответил ему Иоаким: — «Кроткий ответ отвращает гнев». И еще: «Радость человеку в ответе уст его». Ладно, пойдем обратно и вместе восславим Господа в Храме Его. — Однако, когда они уже подошли к Храму, он все же сказал: — Клеопа, напрасно я возгордился оттого, что избавил себя от тяжелой обязанности искать мужа для своей дочери. Ты доказал свою мудрость, признав свою глупость, и я тоже признаюсь тебе в печали, которая для меня одного слишком тяжела. Первосвященнику было во сне приказано обручить мою дочь с Иосифом из Еммауса, у замужней дочери которого, Лисий, она пряла тогда пряжу для Священной Завесы, и он послал к Иосифу узнать, согласен ли тот взять ее в жены, и если да, так пускай, мол, едет из Еммауса с деньгами и уплатит брачную подать. Иосиф же, конечно, согласился, однако опоздал на один день. Рано утром, когда моя бедная девочка шла с подругой из Храма к дому Лисий, их обеих схватили какие-то разбойники и увезли. Вторую девушку они не тронули и отпустили возле городских ворот, так что она осталась целой и невредимой и даже при всех своих украшениях. А моя девочка… Первосвященник не стал поднимать шума, не желая повредить ей еще больше. Он рассчитывал, что разбойники рано или поздно назначат выкуп, и он по-тихому с ними рассчитается. Однако с тех пор я ничего о ней не знаю и не нахожу себе места от отчаяния.

— Брат Иоаким, мне не хочется добавлять еще вязанку дров к твоей ноше, но не кажется ли тебе, что здесь не обошлось без «него»? Если разбойникам был нужен выкуп, то почему они отпустили вторую девушку? Почему не ограбили ее? Может быть, сейчас, когда так много слухов о Мессии, «ему» не понравилась женитьба старшего мужчины из дома Давидова на дочери царских наследников? Может быть, «он» приказал одному из своих левитов обесчестить ее? Ты знаешь Закон. Если контракт не подписали до похищения, пока она еще была девицей, то увезшему ее мужчине достаточно заплатить опекуну брачный выкуп, и он может жениться на ней в любое время.

— Если это «он», если проклятый содомит похитил мою овечку, ему от меня не уйти. Я старый человек, но у меня хватит сил его задушить.

Клеопа нахмурился и предостерегающе поднял руку.

— Молчи, глупец! Разве не сказано: «У меня отмщение и воздаяние».

Иоаким еще долго, не в силах успокоиться, кусал губы, но в конце концов ему удалось взять себя в руки.

— Также сказано: «Кто внимает обличению, приобретает разум». Спасибо тебе, брат Клеопа.

Они пошли дальше и с миром переступили порог Храма.

Глава восьмая

СУД НАД АНТИПАТРОМ

Это случилось за несколько месяцев до того, как возглавлявший Иродово посольство в Рим царь Антипатр убедил наконец председателя Сенатского суда объявить смертный приговор Силлею Аравийскому.

Ему пришлось заплатить двадцать талантов серебром, потому что подкупленный другой стороной председатель старательно тянул дело, ожидая, когда посольству придет срок вернуться в Иудею. Боялись, если в Риме не останется никого со стороны Ирода, то императора нетрудно будет уговорить отсрочить смертный приговор. Второе поручение Антипатр уже исполнил. Император одобрил завещание Ирода и отдал его на хранение весталкам. Однако Антипатр не мог ехать домой, не получив подтверждения от начальника преторианской стражи, что казнь Силлея состоится вовремя. Это тоже, вероятно, будет стоить ему таланта три-четыре.

Спустя десять дней он еще торговался с начальником стражи и скорее рассердился, чем испугался, прочитав поданное ему письмо без подписи, которое было написано месяца четыре назад в Иерусалиме. Из него Антипатр узнал о заговоре, о смерти Фероры, о том, как пытали придворных дам, и о том, какие обвинения предъявлены его матери, царице Дориде. Антипатр не поверил ни одному слову. В посланиях отца, которые он получал регулярно, не было даже намека ни на что подобное.

Он показал письмо двум надежным людям из своей свиты, ожидая, что они тоже возмутятся, но, к его удивлению, они не возмутились, а, наоборот, признались, что тоже получили сообщения со всякими слухами и намеками от достойных доверия людей в Иерусалиме, но не посмели тревожить царя. По их лицам Антипатр понял, что в письме нет ничего такого, о чем бы они уже не знали, и они принялись умолять его остаться под защитой императора, пока не выяснится, подозревает его Ирод в участии в заговоре и в убийстве Фероры или нет.

Антипатр выбранил их. Сказал, что чистая совесть — лучшее оружие против лжи и злобы. Привел в пример своего отца, который бесстрашно явился в Рим отвечать на бессмысленные обвинения Силлея. Заявил, что сразу же после казни Силлея вернется в Иерусалим. Он немедленно написал отцу о том, что собирается отплыть из Рима не позже чем через десять дней, и сделал подробный отчет о своих тратах в Риме, посетовав, что на дело Силлея ушло почти двести талантов серебром, шестьдесят из которых — на взятки судьям и прочим чиновникам.

Август искренне огорчился, когда Антипатр попросил у него разрешения вернуться в Иерусалим. Он щедро одарил его и вручил похвальное письмо для Ирода. В нем он обыграл имя Антипатра: «Сын, столь верный своему долгу, должен был бы называться не Антипатр, а Филопатр, то есть тот, кто чтит отца своего, а не тот, кто противостоит ему. Я завидую тебе, милый Ирод, ибо у тебя есть Филопатр-соправитель, которому ты с доверием можешь передать часть своих дел. Его усердие выше всяческих похвал». Август, конечно же, знал, что Антипатр вовсе не означает «тот, кто противостоит своему отцу», а имеет совсем другой смысл, потому что приставка «анти» не однозначна по своему толкованию. Антипатр — это «тот, кто представляет своего отца». Имя Антипатр передавалось из поколения в поколение в доме Ирода и первоначально, думаю, означало «служитель Геракла-Мелкарта».

Август выразил Антипатру сочувствие в связи со смертью его дяди Фероры, весть о которой официально прибыла из Антиохии с последней почтой.

— Значит, это правда! — воскликнул Антипатр, не в силах сдержать слезы.

— Разумный да услышит! — сказал Август. — Неофициально мне сообщили, что твоя мать, царица Дорида, впала в немилость. Советую тебе не бросаться слепо на ее защиту, как этого потребует от тебя твое великодушие. Твоего отца легко рассердить, поэтому не противоречь ему, пока не добудешь доказательств ее невиновности.

— Цезарь, в чем обвиняют мою мать? — спросил Антипатр.

Но Август не был расположен к большей откровенности.

— У меня неофициальные сведения, — ответил он, улыбкой давая понять, что отпускает царевича.

Силлей был казнен на сентябрьские иды, и Антипатр со своей свитой спешно отплыл домой на быстроходной галере «Удача». Сначала непогода настигла его в Ионическом море, потом возле острова Крит, но когда показался берег Киликии, наступило затишье, а тут галера Антипатра встретилась с шедшим из Кесарии пассажирским кораблем. Среди корабельной почты было послание Ирода к Антипатру с требованием немедленно возвратиться в Иерусалим, как бы ни закончилось дело Силлея, потому что отсутствие Антипатра в Иудее ощущается с каждым днем все острее. Письмо Ирода было ласковее, чем обычно, и в нем лить намеком говорилось о смерти Фероры, из чего Антипатр заключил, что было еще одно письмо, которое он не получил. Ирод также упомянул о «небольшой неприятности» с царицей Доридой, которая выказала «неродственную жестокость» по отношению к младшим женам царя, а к его упрекам отнеслась не так, как он имел право ожидать. «К тому времени, когда ты возвратишься, мой сын и живой залог нашей любви, все наверняка уладится. Поэтому, не считая всего остального, о чем я тебе уже сообщил, молю тебя, не медли, пошире распусти паруса и лови западный ветер».

Антипатр, с души которого свалилась великая тяжесть, показал письмо двум надежным придворным.

— Читайте, — сказал он им. — То странное письмо, несомненно, сочинено врагами, пожелавшими посеять вражду между мной и моим любящим отцом. Неудивительно, что они его не подписали. Хорош бы я был, если б послушался ваших советов!

— Ты прав, царь! Забудь обо всем, что мы тебе говорили.

Антипатр с удивлением обратил внимание на странно расположенные еврейские буквы, по-видимому шифр, на обратной стороне письма Ирода, потому что точно такие же были на письме, полученном им несколько недель назад из Иерусалима. Он стал искать то первое письмо, которое, как он точно помнил, было отчетом управляющего его фамнийскими владениями, а когда без особого труда нашел его, то сравнил буквы-цифры, которые прочитал по-восточному — справа налево:

1. 19. 17.

18. 18. 8.

12. 3. 27.

Во втором письме цифры были другие:

5. 24. 9.

10. 11. 5.

6. 15. 32.

Зато почерк один и тот же. Что это значит? Зашифрованное послание? Тогда оно вряд ли адресовано ему, потому что он ни с кем не договаривался о шифрованной переписке. Может быть, кому-то из его людей? Или это просто почтовые пометки?

Он переписал цифры на маленький обрывок пергамента и начал изучать их с той сосредоточенностью, с какой путешественники обычно изучают всякие пустяки во время спокойного плавания в хорошую погоду. Однако у него ничего не получалось. Больше всего его удивляло старинное письмо, как в текстах Писания.

Корабль плыл по Оронту в Антиохию, где Антипатр сошел на берег, чтобы встретиться с новым прокуратором Сирии Квинтилием Варом, с которым давно дружил. Здороваясь с ним, Вар как-то странно на пего посмотрел и пригласил побеседовать наедине, но когда вместо слезливых признаний или страстной мольбы о помощи он услыхал от Антипатра шутливый рассказ о недавних событиях и общих знакомых, то потерял терпение и прямо спросил его, не осложнила ли его положение смерть Фероры.

— Нет, я к этому не имею никакого отношения. Хотя, конечно, не отрицаю, известие о его смерти было для меня неожиданным и тяжелым ударом. Я очень любил Фе-рору. Он был мне почти отцом, когда я жил в изгнании, и, признаюсь, я плакал, когда узнал, что он умер. В самом деле, я на целый день возложил на себя вретище и посыпал голову пеплом, как положено по обычаю.

— Царь, почему ты ничего не хочешь сказать мне? Ведь я твой друг!

— Что я должен сказать?

— Разве у тебя нет никаких опасений?

— Я тебя не понимаю.

— Я тебя тоже. Ладно, помолчим, если тебе так угодно, но кое-что я все-таки должен тебе сообщить. Твой отец по какому-то делу пригласил меня в Иерусалим, но по какому, не уточнил. Однако я догадываюсь. Через несколько дней я отправлюсь в путь, но поеду через Дамаск, потому что мне надо рассудить там очередную пограничную свару. Окажи мне честь, поедем со мной. Благоразумие подсказывает мне, что тебе будет оказан гораздо более уважительный прием, если ты явишься в качестве моего друга, а не в качестве сына своей матери или соправителя и наследника своего отца. Я ясно выразился?

— Ты очень добр, но если мой царственный отец сомневается в моей преданности, как ты намекаешь, неразумно с моей стороны усиливать его подозрения, став под твою защиту. К тому же я не могу его ослушаться. Через четыре дня я должен быть дома.

— У тебя благородная душа, царь, но в наше время благородство души редко вознаграждается должным образом. Оставайся со мной, и я возьму вину за твое промедление на себя, а там помогу, чем только смогу, если твой отец предъявит тебе какие-нибудь обвинения. Рука руку моет. Когда ты станешь единственным правителем, ты, несомненно, отплатишь мне за это. Если же ты откажешься от моего предложения, у тебя не останется ни единого друга на всем белом свете и тебе никто не поможет.

— Прости меня, но я ставлю выше всего свой долг по отношению к отцу. Вар вышел из себя.

— Говорят, царь, никому, не дано убедить глупца в том, что радуга и мост разные вещи. Предоставляю тебя самому себе. Но когда мост уйдет у тебя из-под ног и ты упадешь в реку, не проси, чтоб я протянул тебе ветку. У твоего отца есть еще сыновья, и, вероятно, им моя дружба больше придется по душе.

— Я не боюсь утонуть. Ваш знаменитый Пиндар пишет:

Когда тебя спасти решили Боги,

Плыви хоть в решете, спасешься ты.

На этом они расстались, и «Удача», на которой плыл Антипатр, вновь вышла в море. Однако возле Си-дона она дала течь, и это задержало Антипатра на несколько дней, а потом его настиг жестокий северо-восточный ветер, снес с галеры все мачты и потащил ее к Александрии. Медленно и натужно продолжала она путь на веслах, потому что многие гребцы были ранены и все голодали.

Только в последний день октября галера подошла к Кесарии. Раньше берег не располагал удобными бухтами, но при Ироде, потратив очень много денег, соорудили двойной причал, над которым не хуже, чем в Пирее, возвышалась огромная статуя Августа. В море далеко выступал мол и разбивал волны. Внешний рейд занимал не меньше двух сотен футов. Для зашиты просторных внутренних причалов от нападений были построены надежные укрепления. Сам же город, с его башнями, банями, базарами, гимнастическим залом и амфитеатром в лучших греческих традициях, был просто великолепен.

«Удача» с севера подошла к порту, и капитан крикнул:

— Эй, там! Галера «Удача»! Капитан Фирмик Сидоний. Две сотни тонн. Возвращаюсь домой из Рима. На борту царь Антипатр. Груз меди из Силона. Лихорадки нет. Требуется хирург. Десять человек ранены во время шторма. Предполагаем стать на царский причал возле форта Друз.

Через несколько минут громкоголосый раб прокричал ответ начальника порта:

— Приказываю идти на западную сторону к медному причалу и разгружаться.

— Эй вы, там! — крикнул капитан. — Повторяю, на борту царь Антипатр! Хотим стать на царский причал!

Ответ не замедлил:

— Повторяю. Подойти к медному причалу и разгрузиться. Хирург будет.

Капитан извинился перед Антипатром.

— Царь, начальник порта — тиран и сумасброд, но я не имею права не подчиниться ему. Что мне делать?

— Может быть, царский причал разрушен бурей? Делай, как тебе приказано, а я с удовольствием пройдусь пешком до города. Мои ноги соскучились по земле.

«Удача» подошла к причалу, и тотчас появились рабы.

— Прочь с дороги, собаки! — завопил капитан, размахивая плеткой. — Сначала дайте царю сойти на берег, а потом уж несите грязь на мои палубы.

Был спущен трап, слуги Антипатра покрыли его алым ковром и криками приветствовали царя. Один из них шепнул другому:

— Странная встреча. Помнишь, как нас провожали в Рим?

— Интересно, почему нет командира форта Друз? Они что, с ума все посходили в Кесарии?

— Проследи, чтоб сначала снесли на берег раненых, — сказал Антипатр. — И найди кого-нибудь купить беднягам свежих фруктов.

Когда это было сделано и явился хирург, Антипатр сошел с галеры. Младший офицер личной охраны Ирода с солдатами вышел из-за дома. Он отдал честь Антипатру и сказал:

— Царь, царь Ирод требует, чтобы ты немедленно явился в Иерусалим. Тебя ждет почтовая перевозка.

Все были поражены. Младший офицер! Кто-то, не выдержав, спросил его:

— Где твой начальник? Почему он сам не пришел встретить царя?

— Согласно указаниям, — сказал сержант, — полученным мною от царя, я не должен отвечать ни на какие вопросы и не должен задерживаться в городе. Почтовая повозка ждет царя у весового отделения. Я буду сопровождать его в Иерусалим. Мне также дан приказ разоружить царя.

— У меня нет оружия, — возразил Антипатр.

— Все равно я должен тебя обыскать.

— Что будет с моими людьми?

— На этот счет у меня нет указаний. Они могут, если наймут лошадей, ехать с тобой или оставаться тут.

— Мой отец царь Ирод в добром здравии?

— Пусть царь извинит меня, мне приказано не отвечать ни на какие вопросы.

— Покажи предписание. Предписание было в полном порядке, и Антипатр позволил обыскать себя. Потом он сел в повозку, и невысокие коренастые лошадки затрусили по причалу.

Все стояли, раскрыв рты, и только самые преданные слуги Антипатра отправились пешком в город, наняли лошадей и помчались в Иерусалим, до которого было не больше двадцати пяти миль.

Антипатр вошел во дворец один, не считая младшего офицера, потому что стража Ирода задержала людей Антипатра у городских ворот. Младший офицер передал его с рук на руки главному привратнику, который с угрюмым видом небрежно приветствовал его, не сказав ни слова. Никто его не встречал, а один юный офицерик, которому он когда-то оказал милость, увидав его, торопливо шмыгнул за колонну.

В Мозаичный зал, где Ирод вершил суд, Антипатр вошел с гордо поднятой головой. Его ждали, потому что о его прибытии в Кесарию уже сообщили дымовые сигналы. Побледневший и осунувшийся Ирод восседал на троне, обложенный подушками со всех сторон. По правую руку от него в курульном кресле из слоновой кости сидел Вар. Они обсуждали права сирийских кочевников в Заиорданье.

Антипатр, строго следуя обычаю, приветствовал обоих. В наступившей тишине он пересек зал, поднялся по ступеням трона и сделал движение обнять Ирода.

Но Ирод с силой оттолкнул его и, отвернувшись, закричал:

— Подлый изменник, Господь разрушил твои планы! Не смей прикасаться ко мне! Нет, Вар, ты только посмотри на него! Ну, разве он не воплощенный отцеубийца? Сначала строит коварные планы, как бы меня извести, а потом приходит ко мне целоваться! Прочь с моих глаз, негодяй, и готовься к защите. У тебя еще есть несколько часов! Завтра тебя будут судить. Квинтилий Вар по счастливому совпадению приехал к нам сегодня, и он будет твоим судьей.

Антипатр ничего не понял. Он вопросительно посмотрел на Вара, но ничего не смог прочитать в его непроницаемом взгляде, тогда он опять посмотрел на отца, но тот, не желая встречаться с ним глазами, завопил:

— Прочь! Прочь отсюда! Что я сказал! Антипатр низко поклонился ему и спросил Вара:

— Я не знаю, в чем меня обвиняют. Как мне готовиться к защите?

— В течение часа обвинение, безусловно, будет написано и вручено тебе.

— Нет, — крикнул Ирод, — нет, Вар! Клянусь Гераклом, нет! Если он узнает, в чем его обвиняют, он сговорится с тюремщиками, и они помогут ему предъявить лживые доказательства его невиновности. У него будет достаточно времени, чтобы состряпать хитрые отговорки.

— В таких случаях, — мягко проговорил Вар, — принято вручать обвинение, чтобы у обвиняемого было время подготовиться к защите.

— Это не обычное дело. Это отцеубийство. — И Ирод заорал на Антипатра: — Почему ты вопреки моему приказанию задержался с возвращением? Где ты был после Антиохии? Ты отправился в путь за десять дней до Вара, а явился через четыре дня после него. Нанес визит такому же, как ты сам, злодею Антифилу в Египте? Нет, нет, пожалуйста, не отвечай! Сохрани свое вранье до завтра!

Антипатр провел ночь в дворцовой тюрьме под охраной стражников, которым был дан строгий приказ не вести с ним никаких разговоров. Он попросил Писание, надеясь успокоить чтением свои разгоряченные мысли, и ему принесли несколько рваных свитков. Книга Бытия оказалась развернутой на главе, в которой идет речь о разрушении Содома. Начав читать, он сразу же натолкнулся на такой текст:

… спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть.

Антипатр вздохнул и перечитал еще раз: «Первая книга Моисея, глава девятнадцатая, стих семнадцатый: «Спасай душу свою; не оглядывайся назад… чтобы тебе не погибнуть!» Слишком поздно. И тут словно молния пронзила его. Он вспомнил цифры на обратной стороне писем. Они начинались именно так: 1.19.17. Он вспомнил их без труда, потому что много времени потратил на разгадывание их смысла. Дрожащими руками он развернул свиток. Восемнадцатая книга — Книга Иова. 18. 18. 8. Восемнадцатая глава Книги Иова, стих восьмой. Он нашел его:

… ибо он попадет в сеть своими ногами и по тенетам ходить будет.

12. 3. 27. Третья глава Второй книги Царств, двадцать седьмой стих. Он нашел и его.

Когда Авенир возвратился в Хеврон, то Иоав отвел его внутрь ворот, как будто для того, чтобы поговорить с ним тайно, и там поразил его в живот. И умер Авенир за кровь Асаила, брата Иоавова.

Все три текста предостерегали его, чтоб он не шел в тенета, которые его отец приготовил для него, чтоб он спасал свою жизнь, потому что его отец решил убить его с такой же жестокостью, с какой царь Моав убил своего старшего сына. Предупреждение пришло слишком поздно. Антипатр решил было, что второе послание должно повторять первое, но оно оказалось совсем другим. В нем было то, чего он еще не знал.

Второзаконие 24, 9:

… помни, что Господь Бог твой сделал Мариами на пути, когда вы шли из Египта.

Вторая книга Царств 11,5:

Женщина эта сделалась беременною и послала известить Давида, говоря: я беременна.

Книга Иисуса Навина 15, 32:

Леваоф, Шелихим, Айн и Риммой…

Антипатр прочитал и расплакался, радуясь и горюя одновременно. Мария беременна и живет в безопасности у своих родственников в Аин-Риммоне. В безопасности ли? Может быть. Ирод прогневался, узнав об их тайной свадьбе? Неужели Марию предали раавиты, которые увезли ее из Иерусалима, и Ирод бросил ее в темницу и пытал?

Антипатр молча молил Бога, чтоб Он помог Марии спастись от злобных врагов и родить здорового ребенка, как бы ни сложилась его собственная жизнь. Он никогда никого так сильно не любил. Ему казалось, что он ей отец, сын, возлюбленный, и все сразу. Только когда он соединил с ней руки и взял от нее в губы кусочек айвы, он по-настоящему ощутил себя царем. Царем в том самом смысле, о котором говорил Симон. Словно он умер в своем прежнем мире и заново родился в ее великолепном мире. С той самой минуты, когда они увиделись в первый раз, он навсегда запомнил неподвижную и спокойную, как статуя богини, предназначенную ему женщину. На ней было свадебное платье из белого с голубыми полосами льна, накидка из золотой, алой по краям парчи, пояс из позолоченных раковин гребешков и туфельки наподобие полумесяца. В руке она сжимала драгоценную змейку, а на ее диадеме сверкали, отражаясь в спокойных зеленых глазах, двенадцать бриллиантовых россыпей. Лоб был повязан царской повязкой Мелхолы. Она была как святая, когда обратилась к нему со словами, дошедшими до них, из древности: «Я мать Адама, я мать Салмана, я избрала тебя, Халев, Халев из Мамре, своим возлюбленным». И он задрожал, как в лихорадке.

Теперь, вспоминая о ней, он тоже дрожал. Только одна встреча. Одна ночь. Первая и последняя. Перед самым рассветом она возвратилась в дом Лисий, а он отправился в Кесарию, чтобы плыть в Рим. Он бы отдал год жизни за один ее взгляд, за одно ее слово. Год жизни? Да разве у него есть этот год?

Ребенок?

Всю ночь, простершись на каменном полу в своих пурпуровых одеждах, он думал о ребенке. Будет ли это мальчик? Сердце подсказывало ему, что да, будет мальчик. В конце концов он заснул и видел прекрасные сны, еще освещавшие его конуру, когда через час после рассвета вошел тюремщик с завтраком — водой в глиняном кувшине и куском черствого ячменного хлеба.

— Что у тебя? — спросил сквозь сон Антипатр.

— Хлеб печали и вода печали.

— Хорошие слова! Первый узник, которому они были сказаны, вышел на волю.

— Да! Тогда, осмелюсь сказать, его преступления были не такие тяжкие, как твои.

И он запер за собой дверь.

Антипатр возблагодарил Господа за подаренный ему день, вымыл руки и принялся за еду. Он еще был во власти сна, и вода казалась ему ледяным лемносским вином, а хлеб — медовым печеньем. Все утро он сосредоточенно читал Писание, особенно ту главу в Книге Бытия, в которой рассказывается о спасении Исаака от жертвенного ножа его отца Авраама, и это давало ему надежду и утешение.

Днем его вновь призвали в зал суда, известный евреям как Гаввафа, то есть зал с мозаичным полом, или Мозаичный зал.

Там уже Вар и отец сидели бок о бок, и он почтительно приветствовал обоих, после чего униженно простерся на полу, ожидая, когда ему предъявят обвинение.

Ирод вскочил с места и, швырнув ему бумагу, крикнул:

— Нелепо соблюдать все правила, когда у меня в руках неоспоримые доказательства — письмо, посланное тебе твоей проклятой матерью. Я дал ей развод и прогнал ее из дворца. Письмо было отправлено через месяц после того, как ты отплыл в Рим, но моим преданным слугам удалось перехватить его. Она пишет: «Дорогой сын, оставайся в Риме. Все раскрыто. Отдай себя под защиту цезаря».

Он вручил послание Вару, на что тот сухо заметил:

— Царица Дорида, когда писала письмо, верно, страдала от сильных ревматических болей. У нее дрожала рука, как бывает, когда человек пишет признание под пыткой.

Ирод уставился на Вара и проорал, борясь с приступом удушья:

— Это почерк преступной женщины, которая едва удерживает перо в дрожащих руках. Надеюсь, ты примешь это доказательство и немедленно объявишь приговор.

— Царь, твой сын — гражданин Рима, поэтому, боюсь, не в нашей власти менять установленную судебную процедуру, если, конечно, он сам не признает себя виновным по всем пунктам обвинения. Иначе мы нанесем тяжелую обиду императору.

Антипатр встал на колени.

— Отец, я не признаю себя виновным в преступлении, о котором мне ничего неизвестно. Прошу тебя, не обвиняй меня, не выслушав. То, что моя мать написала: «Все раскрыто», — еще не говорит о наших преступлениях. Возможно, она на какое-то время потеряла свойственное ей благоразумие. Вспомни, у нее всегда был твердый почерк. Или ее заставили написать это письмо, чтоб обесчестить нас обоих?

Ирод прервал его воплями, в которых смешались ярость и боль. Какой еще отец в мире так же несчастен в сыновьях, как он? И хуже всех его старший сын Антипатр! Сколько заботы и любви, сколько почестей и богатств он получил из его рук! А теперь этот самый Антипатр подло замыслил убить своего отца, потому что не в силах дождаться, когда Время жатвы срежет сухой колос жизни!

— Подумать только, как чудовищно он притворялся! Как искусно делал вид, что заботится обо мне, дает мудрые советы, разоблачает неверных слуг, облегчает ношу! И все это только для того, чтобы в конце концов забрать у меня трон!

Ирод не остановился перед тем, чтобы взвалить на Антипатра вину за смерть Александра и Аристобула. Он уличал его не только в лжесвидетельстве, но и в тайном вмешательстве в обвинение. Теперь он знает, говорил Ирод, утирая глаза и всхлипывая, что бедные мальчики ни в чем не виноваты, но их убийцей был не он, а Антипатр, его лживый сын Антипатр, вся жизнь которого — «тайное зло».

Ирод закрыл лило руками и сделал вид, что рыдает. В это время Николай Дамасский, маленький кривошеий человечек с глумливой улыбкой на губах, который участвовал в суде над Александром и Аристобулом, а также в суде над Силлеем, вышел вперед и зачитал:

— «Первое обвинение: в такие-то и такие-то дни Антипатр жаловался своей матери, царице Дориде, что его отец Ирод зажился на этом свете, да еще с каждым днем молодеет, и что он, Антипатр, поседеет прежде, чем дождется его смерти, и уже не сможет насладиться единовластным царствованием.

Второе: в разговоре со своим дядей Феророй (при этом точно указывался день) Антипатр назвал своего отца «диким зверем и убийцей», сказал, «что если бы мы были настоящими мужчинами, то не побоялись бы пойти против него».

Третье: Антипатр послал в Египет в Он-Гелиополь за надежным ядом, который привез оттуда некий Антифил и тайно передал Фероре, чтобы Ферора отравил им Ирода в то время, когда сам Антипатр будет послан отцом в Рим по не терпящему отлагательства делу и таким образом окажется вне подозрений. Но царю Ироду удалось избежать смерти и уничтожить яд, за исключением одной малой дозы, которая будет предъявлена.

Четвертое: Бафил, свободный человек, которого Антипатр отправил с посланием в Иерусалим сразу после того, как прибыл в Рим, привез Фероре еще порцию яда от Антипатра на тот случай, если первый яд не подействует. Яд у него отобран и тоже будет предъявлен».

Николай предъявил письменные свидетельства преступления Антипатра в виде показаний под присягой, вырванных пыткой у царицы Дориды, у десяти ее придворных дам, у Иохевед, жены Фероры, и ее сестры Наоми, а также у Антифила, Бафила и многих других. Он торопливо зачитал показания и вручил их Вару.

С нескрываемым интересом Вар прочитал их и заметил, что почерк царицы Дориды после пытки ничем не отличается от того, каким она писала под давлением своей вины, и что использовала она один и тот же дешевый сорт бумаги и одинаковые грязноватые чернила, и это кажется ему странным.

— Почему странным? — спросил Николай.

— Мой добрый Николай, почему ты спрашиваешь «почему»? Почему? Да потому что на этой же бумаге написаны признания всех свидетелей. Это тюремная бумага и тюремные чернила. Конечно, я не очень разбираюсь в тонкостях, но, клянусь Вакхом, недаром я тридцать лет был судьей. Я научился прислушиваться к здравому смыслу. На какой бумаге пишут царицы? На самой лучшей, по тридцать драхм за небольшой свиток. И еще они обрызгивают ее духами. А эта какая? Оборванная, в пятнах, неровная. Немыслимо даже представить ее в покоях царицы, да еще царицы с таким изысканным вкусом. Если бы не уверения царя Ирода, я бы предположил, что письмо царицы Дориды написано там же, где и признание, и тоже вырвано у нее под пыткой.

Николая слова Вара захватили врасплох, а Вар продолжал:

— В десяти признаниях, сделанных придворными дамами Фероры, которые изъясняются совершенно одинаковыми словами, царь Антипатр, словно нарочно в их присутствии, говорит своей матери, что собирается плыть в Рим, «подальше от дикого зверя, моего отца». Однако это не вяжется с утверждением в третьем обвинении, что сам отец отправил царя Антипатра в Рим по срочному делу, а также с письмом, которое я получил от царя Ирода несколько месяцев назад. Царю Антипатру приписывается недовольство отцовской «жестокостью, потому что он так составил завещание, что мой сын не сможет унаследовать престол после меня. Он обойден в этой милости моим братом, царевичем Иродом Филиппом». Но я не могу с этим согласиться. Царь Антипатр и царица Дорида знали завещание — то самое завещание, которое сейчас отменено, — поэтому он не мог сказать ничего подобного. Насколько мне известно, царевич Ирод Филипп становился наследником в случае смерти царя Антипатра, но даже в этом случае престол должен был быть возвращен детям Антипатра после смерти или отречения Ирода Филиппа. Однако, если царь Антипатр переживал своего отца и наследовал престол, притязания Ирода Филиппа не имели бы смысла, ибо царь Антипатр с согласия императора мог бы назначить своего сына единственным наследником, захоти он этого. Должен сказать, подобные неувязки подрывают во мне доверие к признаниям.

Воцарившаяся тишина приободрила Антипатра, и его защитная речь была простой и короткой:

— Отец, Квинтилий Вар ободрил меня, и я осмеливаюсь сказать тебе, что ни одному слову из этих признаний нельзя верить, ибо они все написаны под пыткой, все до одного. И письмо моей матери ко мне тоже, без твоего ведома, конечно, было вырвано у нее под пыткой. Я берусь доказать, что все письма моей матери написаны на лучшей александрийской бумаге, на едомитянском диалекте и еврейским письмом, а не греческим. Моя мать плохо говорит по-гречески и почти совсем не умеет писать на этом языке. Более того, как тебе самому известно, ты приказал мне плыть в Рим, хотя мне не очень этого хотелось и по своей воле я бы не поехал. Однако я благодарен тебе, отец, за признание, что я был тебе преданным и покорным сыном с тех пор, как ты возвысил меня и показал миру, какой может быть отцовская любовь. Но мне трудно вынести, если ты в самом деле поверил, будто я не только лжец, братоубийца и отцеубийца, но еще и сумасшедший. Сорок лет своей жизни я прожил, ни разу не обвиненный ни в одном преступлении, и, убив тебя, я не получил бы ничего, кроме душевных мук и вечного проклятья. Подумай, каждый год у меня было пятьдесят талантов, не считая твоих подарков и вознаграждений за выполненные поручения, и даже это было больше, чем я тратил. От тебя я получил титул и власть царя.

Ты вручил меня защите самых благородных людей в империи. Но еще важнее для меня то, что я ни разу за всю мою жизнь не слышал от тебя ни одного грубого слова и ни разу не имел повода мучиться из-за твоего отношения ко мне, которое было всегда добрым и справедливым. Никому в целом мире от самого ничтожного из твоих подданных до нашего великого благодетеля императора Августа Цезаря не удастся опровергнуть правоту моих слов. И если бы я бросился на тебя, как иногда случается с молосской собакой, это можно было бы объяснить только приступом безумия, но тогда и все остальные мои поступки тоже были бы безумными. Или ты думаешь, что меня обуял злой дух? Тогда изгони его, молю тебя, именем Святого Владыки Израиля, да будет благословенно имя Его.

Ирод заскрежетал зубами и принялся рвать свою клочкастую бороду.

— Я изгоню из тебя злой дух, но только не именем Господа, — прорычал он. — Я изгоню его именем императора и с помощью дыбы, жаровни и тисков.

— Отец, я готов к пыткам, ведь ты уже вынес мне приговор.

Но запротестовал Вар:

— Нет, нет, царь Антипатр, вспомни, ты гражданин Рима. Император никогда не одобрит пытку, прикрываемую Римским законом, над высшим офицером императорских войск. Кстати, Антипатр, почему ты не показываешь нам знаки любви и доверия, которые вручил тебе император?

— Вот два письма… Одно от самого императора, — другое — от его жены Ливии. Они адресованы моему отцу, но не запечатаны, чтобы все могли их прочитать.

— Мы прочитаем их потом, — сказал Ирод, выхватывая у него письма и пряча их в подушки на своем троне. — Николай, продолжай!

Николай уже понял, что дело принимает плохой оборот. Почти все присутствующие, кроме Ирода и его сыновей Архелая и Филиппа, которые сами имели виды на престол, с сочувствием смотрели на Антипатра. Свидетельства, раньше казавшиеся неоспоримыми, теперь не вызывали сомнений в своей лживости, по крайней мере, многие из них, а Антипатр производил впечатление невинного и глубоко оскорбленного человека. Поэтому Николай призвал на помощь все свое искусство, чтобы оговорить Антипатра. Он поносил его как василиска, поганого ибиса, черную псильскую змею и мерзкого отцеубийцу. Он обвинил его в предательстве и убийстве невиновных братьев, в совращении Иохевед и ее сестры Наоми, в изображении демона Азазела на ведьминских шабашах, когда в полнолуние он бегает и прыгает голым в кругу двенадцати обнаженных женщин.

— По твоему собственному признанию, нечестивый козел, у тебя не было никаких причин для отцеубийства, кроме одной только злобы. Ты пожелал, как я думаю, совершить преступление, какого еще не бывало в истории и в мифах. Ты пожелал отравить отца, от которого, по собственному признанию, никогда не слышал ни одного дурного слова, не видел ничего плохого. И еще ты пожелал замарать преступлением мать и дядю.

Потом он повернулся к Вару и потребовал от него «уничтожить сего прожорливого волка, сию гиену!».

— Неужели ты не понимаешь, — вопил он, — что не может быть никого хуже отцеубийцы?! Своим существованием он нарушает законы природы. Он распространяет заразу всюду, где ступает его нога. Судья же, не карающий подобное чудовище, познает недовольство Высшего Судьи!

Когда он кончил неистовствовать, Вар спокойно спросил, не хочет ли Антипатр ответить на предъявленное ему обвинение.

— Николай обвинил меня в колдовстве и черной магии, но у него нет и не может быть никаких доказательств, да и вначале об этом ничего не говорилось. Он злобно поносил меня, а я не торговец рыбой и не желаю опускаться до ругани. Нет, лучше мне призвать Бога моих предков в свидетели моей невиновности во всем, в чем меня обвиняют.

Николай принудил Вара взглянуть на яд, оставшийся в бутыли и якобы привезенный Антифилом из Египта. Он предложил, чтобы кто-нибудь из осужденных на смерть выпил его и тем подтвердил, смертелен ли яд.

Вар согласился.

Тотчас ввели разбойника из Галилеи, Антифила, и предложили ему принять смешанный с медом яд, обещая свободу и прощение, если он выживет. Антифил согласился и уже вскоре страшно кричал, извиваясь на полу в предсмертной агонии. Его вынесли из зала.

Вар рассмеялся.

— Не очень-то изысканный яд, — сказал он. — Мышьяк. Самый мучительный из всех ядов. Симптомы отравления мышьяком хорошо известны, и их не спутаешь ни с какими другими, поэтому Ферора вряд ли рискнул бы воспользоваться им, если только не стал жертвой необъяснимого безумия, в котором обвиняется Антипатр. Если бы разбойник, выпив яд, расхохотался и, возблагодарив Бога за спасение, преспокойно покинул дворец, я бы отложил суд, чтобы убедиться в действии яда. Я не верю свидетельству, вырванному у Иохевед под пыткой, а мое знакомство с египетскими отравителями научило меня относиться к ним с большим почтением. Царь Ирод, ты позволишь говорить с тобой без свидетелей?

Все вышли. Никто не знает, что Вар сказал царю, однако суд на этом закончился, и на следующий день, учтиво распрощавшись, Вар, не вынеся приговора, возвратился в Антиохию.

А еще через неделю Ирод возобновил суд на том основании, что у него появились новые доказательства. Его шпионы, как он сказал, завладели письмом, которое Антифил отправил с рабом Антипатру из Египта в Иерусалим. Вот оно: «Я посылаю тебе письмо Акмы, хотя рискую лишиться жизни по воле двух правящих домов. Удача да сопутствует тебе!»

Ирод якобы приказал своим шпионам во что бы то ни стало разыскать письмо и кстати спросил, обыскивали ли они раба, вот тогда-то в его одежде нашли письмо, по всей видимости, от служанки Ливии — еврейки Акмы. В нем говорилось: «Я написала твоему отцу, как ты велел, от имени твоей тетки Саломеи. Наверняка ее ждет заслуженная смерть, потому что царь Ирод не сможет не поверить в составленный против него заговор».

После этого Ирод предъявил еще одно письмо, якобы только что полученное из Рима, которое Акма будто бы писала ему под диктовку Антипатра: «Я блюду твои интересы в Риме как верная дочь Израиля. Только что мне удалось переписать послание Саломеи к моей госпоже Ливии. В нем она обвиняет тебя в предательстве и лжесвидетельстве. Несомненно, старая ведьма все выдумала, чтобы отомстить тебе за расстроенный брак с мошенником и язычником Силлеем. Будь добр, сожги письмо, когда прочитаешь, потому что от этого зависит моя жизнь». К письму прилагалась копия оскорбительного письма, подписанного «Саломея».

Антипатра посреди ночи вытащили из узилища. Он отрицал близкое знакомство с Акмой и предположил, что письма подделал Антифил.

— Это решать императору, — ответил Ирод. — Я посылаю тебя в Рим, там ты предстанешь перед его судом.

— Хорошо, отец. Император справедлив, да и его не так-то легко ввести в заблуждение. Он разберется, принадлежат ли послания с подписью «Акма» самой Акме или подделаны моими врагами.

Но Ирод побоялся выпустить Антипатра из своих рук. Он послал в Рим Николая и Архелая с выборочным описанием доказательств, представленных на первом суде, с копиями писем (но не самими письмами), представленными на втором суде, и с настойчивой просьбой разрешить ему немедленно казнить отцеубийцу. Ирод не. забыл о богатых подарках для Ливии и для официального императорского советника. Тогда же он отправил Вару в Антиохию блюдо ценой в двадцать талантов.

Глава девятая

КРОВЬ ЗАХАРИИ

Елисавета благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчиком. Хлопотавшие вокруг нее женщины любовались им и ласково называли «маленьким Захарией», но Елисавета сказала:

— Не захваливайте ребенка! Это не. к добру. И, пожалуйста, не называйте его маленьким Захарией. Его зовут Иоанн.

— Да нет же! — вскричали женщины. — Госпожа, ты ошибаешься! Твой муж никогда не назовет его Иоанном, потому что такого имени нет в его роду. Наверно, он не назовет его и своим именем, чтоб не было путаницы. А что ты думаешь о Шевании? Оно и похоже, и совсем другое, да и стоят они рядом. Может быть, Авия или Самуил, или, как знать, Езрон — эти имена были у него в роду. А Иоанн — никогда!

— Я сама дам имя ребенку. Мой муж немой, а мне нравится — Иоанн, ибо сказано в правилах обряда обрезания: «Отец скажет и назовет имя или ближайший родственник, если отец мертв». Мой муж жив, но говорить он не может.

Все запротестовали:

— Женщине нельзя давать имя сыну. Это не принято.

— Женщины, какого вы колена?

— Иудиного.

— А мой и ваш хозяин и я тоже — левиты. Почитайте Писание. Там вы найдете, как наша мать Лия дала имена Иуде и Левию, не удосужившись посоветоваться со своим мужем Иаковом.

На восьмой день, когда Елисавета вновь стала считаться чистой, из Беер-Шевы приехал раввин сделать мальчику обрезание. Он принял его из рук Силом и сказал:

— Имя ему Шевания.

— Нет, нет, — запротестовала Силом. — Его имя Иоанн. Так приказала госпожа Елисавета.

— Я не буду делать обрезание! — воскликнул раввин. — Пусть отец пишет подтверждение!

Захарию призвали из его покоев, где он уже несколько лет занимался алфавитным указателем и комментариями к пророчествам о Мессии. Раввин вручил ему табличку и спросил:

— Какое ты дал ему имя?

Тут из спальни выскочила Елисавета, встала между раввином и Захарией и возмущенно крикнула:

— Муж, я дала ребенку имя Иоанн, а они смеют со мной спорить! Скажи им, что у них нет такого права!

Захария написал: «Его зовут Иоанн».

— Иоанн? Что за Иоанн? — воскликнул дотошный старый раввин. — Мой господин, как же я буду обращаться к сыну Аарона, называя его по-новомодному Иоанном? До позавчерашнего дня в Израиле не было никаких Иоаннов!

Захария рассердился и вдруг закричал:

— Дурак, дурак, мул, упрямая скотина! Говорят тебе, его зовут Иоанн!

Услыхав крики Захарии, все растерялись. И сам он тоже растерялся, но ненадолго и простерся на полу, вознося хвалу Господу за то, что Он вернул ему дар речи.

Обряд обрезания продолжался, как следует по обычаю, и раввин произнес молитву:

— Господь наш и наших предков! Сохрани этого младенца для его отца и матери, и пусть все в Израиле зовут его Иоанн, сын Захарии. Пусть отец радуется тому, кто вышел из его чресел, и мать будет счастлива плодом своего чрева.

Только после ухода раввина, когда плакавшего малыша кое-как удалось успокоить, Захария в страхе задумался о том, что сулит ему избавление от немоты, и от всей души пожелал себе опять онеметь. Он вспомнил ужасное видение в Святилище и понял, что теперь ему не миновать Высшего суда. Печальными были его слова, обращенные к малышу:

— Ах, милый мой Иоанн, боюсь, не дожить мне до того дня, когда ты начнешь ходить и говорить!

Елисавета с тревогой спросила:

— Неужели, муж, у тебя нет ничего получше для моего сына, чем пророчество о близком сиротстве?

Захария знал, что она права.

— Позволь мне, жена, вернуться к себе, ибо я не одарен способностью говорить, не подготовившись, но до наступления ночи с Божьей помощью я сочиню благословение, которого ты ждешь от меня.

Пока он, внезапно оторванный от своих занятий, беседовал с- раввином и женой, сквозняк перемешал пергаменты с текстами на его столе, и он, взяв в руки первый попавшийся, что лежал возле пера и чернильницы, прочитал известные слова из сороковой главы Книги пророка Исайи:

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему…

На другой полосе был не менее известный текст из Псалтири:

… клялся Давиду, рабу моему…

Потом его взгляд упал на такие стихи:

Там возвращу рог Давиду, поставлю светильник помазаннику {6} Моему.

В первый раз Захария понял, что поэты Негева называют «озарением», которое, как внезапное пламя, завладевает своей жертвой и пожирает ее.

— Говорят, — сказал он тихо, — каждый человек, любящий Бога и своего ближнего, если хорошенько поищет, найдет в своем сердце хотя бы один стих. Одари же меня искусством и терпением написать мой стих.

Руки у него дрожали, когда он писал, зачеркивал, писал вновь, пока его перо не затупилось и не стало пачкать пергамент, но Захария был слишком занят своими мыслями, чтобы тратить на него время, поэтому он бросил его на пол и взял другое перо. Получаса не прошло, как он выбежал из комнаты, встал над спящим младенцем и пропел ему:

О, будь благословен.

Боже Сил, Израильтян бо, крепкий, навестил.

И от египтян их освободил.

Не ты ль, Господь, Давида лик суровый.

Украсил ветвью нежной, ветвью новой.

Былую славу восприять готовой?

И то же песнопевцы нам рекли.

Правдивые от первых дней земли.

Помимо Бога петь бо не могли.

И ныне клятва повторится нам.

Какой потомству клялся Авраам.

Ханаан давший нашим праотцам.

Тебе не удивится мир, вещая:

— Вот всадник скачет, путь наш расчищая.

Спасая и к бессмертью приобщая.

И, как заря приходит мрак изгнать.

Он снимет такоже грехов печать.

И снищем мы вовеки благодать! {7}

Когда маленькому Иоанну исполнился месяц, Елисавета дала обет посвятить его Иегове, чтоб он стал пожизненным назореем, описанным в шестой главе Книги Чисел: бритва никогда не должна касаться его головы и не должен он есть (и пить) ничего, что делается из винограда, от зерен до кожи. Соревнуясь с Захарией, она тоже сочинила колыбельную песню, которую до сих пор помнят в Аин-Риммоне, где, я сам слышал, ее пела деревенская женщина своему расшалившемуся малышу:

Однажды теплым вешним днем.

Пошла гулять я в сад.

Деревьев много в том саду.

Но краше всех гранат.

На солнце каждый лист его.

Сверкает, как берилл,

И много пурпурных цветов

Он меж листвы раскрыл.

Я руку протяну к цветку,

Сорву и сберегу —

Так, древо краше всех древес

Припомнить я смогу. {8}

Слухи о внезапном исцелении Захарии вскоре достигли Иерусалима, и ему было приказано явиться к первосвященнику. Захария запер в кедровый ларец свою незаконченную работу, написал и запечатал завещание, поцеловал на прощание Елисавету и маленького Иоанна и один отправился в Иерусалим, не в силах отогнать от себя тяжелые предчувствия.

Когда на другой день он въехал в старую часть города и постучался в дом первосвященника Симона, ему велено было подождать в передней, куда для него принесли освежающие напитки. Симон созвал Великий Синедрион, или Совет, в своем доме, а не в Каменном доме, как обычно, «ибо поставил перед собой цель изучить все, что произошло с Захарией в Святилище, с точки зрения политической важности происшедшего». Он потребовал от членов Синедриона сохранить в тайне время, место и цель их собрания.

Великий Синедрион не надо путать с другим Синедрионом, который называется Бет-Дин, или Высший суд. Сначала Синедрион был один, но когда царице Александре, вдове царя Александра Янная из рода Маккавеев, более сильная партия фарисеев отказала в достойных похоронах ее мужа, она заставила их изменить свое решение, пообещав, что в Синедрион войдут одни фарисеи и из него будут исключены те саддукеи, которые были самыми близкими помощниками Александра и вместе с ним совершили избиение восьмисот фарисеев. Саддукеи же создали еще один Синедрион, официально утвержденный отцом Ирода, когда Юлий Цезарь сделал его наместником в Иудее. Первый Синедрион оставался почти исключительно фарисейским и занимался только делами религии. Политический же Синедрион, который стал называть себя Великим Синедрионом и взял на себя все остальные дела, был саддукейским, хотя в него входили и некоторые фарисеи. Теоретически для евреев не было разницы между религиозными и светскими делами, потому что и экономическая, и вся прочая жизнь подчинялась Закону Моисея, однако Великий Синедрион был в каком-то смысле выгоден, ибо подошел реально к иноземным институтам власти в Иудее, которые для фарисеев словно бы не существовали вовсе. По этой причине Высший суд настаивал, чтобы мезуза {9}, прикрепляемая к дверям обычных домов, прикреплялась и к Каменному дому, когда там держит совет Великий Синедрион. В присутствии же Высшего суда это здание становилось священным, и мезуза временно снималась.

Симон решил слушать дело Захарии в Великом Синедрионе, хотя вполне мог передать его в Высший суд. Если, не дай Бог, докажут, что Захария виновен в каком-нибудь нарушении, то глава дома Авии сможет уговорить своих широко мыслящих саддукеев покончить с этим делом, написав благоразумный отчет и отложив его sine die, то есть на неопределенный срок. Но ему пришлось действовать тайно и быстро, чтобы опередить Высший суд. У всех членов Великого Синедриона был богатый юридический опыт, все знали иностранные языки и разбирались в гуманитарных науках, не говоря уж о доскональном знании Писания, так что если не они, то кто еще мог бы разрешить дело Захарии, не поднимая лишнего шума?

К тому времени, когда посланные обошли весь город и члены Синедриона собрались под председательством Симона, наступили сумерки, однако Захарию еще не вызвали. Симон предпочел сначала расспросить Рувима, сына Авдиила, почему в ту ночь, когда Захарию поразила немота, он тайно вынес из Святилища что-то мокрое, завернутое в плащ?

Рувим обвел взглядом суровых старцев, священников и книжников, сидевших полукругом по обе стороны от кресла председателя, и три ряда младших членов Синедриона, которые тем не менее все были опытными судьями, и двух писцов, державших наготове перья и бумагу, и его охватил страх. Он решил сказать правду и не покрывать больше Захарию.

Он поклялся, что когда вошел в Святилище, то священный огонь уже погас на алтаре, хотя все семь светильников полыхали ярким пламенем. Желая соблюсти честь дома Двии, он убрал мокрые поленья с алтаря, вновь развел огонь и, как положено, сжег жертвоприношения, а эти самые мокрые поленья вынес из Святилища, когда рассвело, надеясь, что смотритель Завесы, пришедший отпустить его домой, ничего не заметил.

Самон сказал:

— Думаю, ты поступил правильно, сын Авдиила, хотя, несомненно, было бы лучше, если б ты немедленно сообщил о случившемся мне или почтенному главе твоего дома. — После чего, поклонившись престарелому священнослужителю, он продолжал: — Братья и сыновья, желает кто-нибудь из вас задать вопрос просвещенному Рувиму?

Младший член суда с курчавой бородой вскочил с места и запальчиво крикнул:

— Святой отец, спроси его: «Чья злая рука, по его мнению, погасила огонь?»

Поднялся одобрительный гул, прерываемый время от времени возгласами негодования. Белобородые старцы в первом ряду повернули головы, чтобы выразить неодобрение столь непристойной торопливости молодого человека. К тому же все привыкли, что судей в задних рядах всегда видно, но никогда не слышно. Более того, правила запрещали им выступать с обвинением, да и никакого обвинения еще не было выдвинуто ни против Рувима, ни против Захарии, даже граница между обвинением и защитой еще не была обозначена, а молодой судья уже ясно дал понять, что Захарии не приходится ждать от него ничего хорошего.

Симон неохотно повторил вопрос.

Рувим ответил:

— Сын Боефа, если я скажу, что думаю об этом, почтенные судьи рассердятся на меня. Поэтому я промолчу. Мой долг рассказать обо всем, что я видел, но я не знаю такого закона, который обязывал бы меня говорить о том, что спрятано в глубине моего сердца.

— Я обещаю, — проговорил Симон, — что твое мнение не подвергнется осуждению, каким бы оно ни было.

— Почтенные судьи, — сказал Рувим тогда, — вы все стали членами Великого Синедриона, достаточно разбираясь в колдовстве, чтобы суметь распознать его и наказать врагов нашей веры. Вас семьдесят один. Вы все пришли сюда, и только одно кресло пустует, кресло великого пророка Илии. Я призываю Илию свидетельствовать, если он слышит меня, но предпочитает быть невидимым, что все, сказанное мною, — чистая правда и вся правда. Было так. Когда я после Захарии вошел в Святилище, то почувствовал странный запах и заметил мокрые пятна на чистом мраморном полу. Возможно, это был просто застоявшийся запах благовоний, но мне показалось, что там был слабый, но стойкий запах злой силы. Когда же я принялся было вытирать лужи вышитой салфеткой, то… О, просвещенные старцы Израиля, не гневайтесь на меня… Я в ужасе отскочил. Увы, Господь Бог свидетель, следы, которые я увидел, были следы, страшно сказать, копыт, да, да, узких копыт неподкованного осла! — Не останавливаясь и не обращая внимания на ошеломляющее впечатление, произведенное его словами, Рувим продолжал: — Вы меня спрашиваете, отчего погас огонь в алтаре? Я вам скажу. Я уверен, что в Святилище нашего Господа творилось непотребное колдовство. Что мой родственник Захария вызвал злого, с ослиными копытами сына Лилит и приказал ему служить себе. Зачем? Может быть, чтобы наполнить пустовавшее двадцать лет чрево его жены Елисаветы? Демоны это могут. Или чтобы отыскать спрятанные сокровища? Или чтобы навредить человеку, которого Захария ненавидит? Я не могу ответить на эти вопросы, но я уверен, демон был призван, и это он, подгоняемый дьявольской ненавистью, погасил огонь своей нечистой слюной. Почему я в это верю? Потому что я все внимательно осмотрел, но не нашел в Святилище никакого сосуда, из которого можно было бы залить огонь. А если меня спросят, что я думаю о немоте Захарии, то вот вам мой ответ. Я думаю, что Захария онемел по приказанию ангела Господня, чтоб он не смел больше творить непотребства. Симон еще раз обратился к судьям:

— Братья и сыновья, желает кто-нибудь задать вопрос просвещенному Рувиму?

Все были устрашены и растеряны и молча ждали, чтобы кто-нибудь другой заговорил первым. В конце концов вновь поднялся с места молодой судья с курчавой бородой, но на сей раз он держался гораздо скромнее и даже кашлянул несколько раз, словно испрашивал разрешения говорить.

Подбодренный тихим и вполне доброжелательным гулом в зале, он сказал:

— Святой отец, пожалуйста, спроси его, были ли следы, которые он видел, похожи на то, что оставляет осел, ходящий на четырех ногах, или осел, ходящий на задних ногах?

Симон повторил вопрос.

— На задних ногах, — задрожав, ответил Рувим.

В его словах не было неуверенности, хотя Симон постарался насмешливым тоном смутить его.

Потом Симон попросил младших членов Синедриона удалиться и стал держать совет со старшими членами Синедриона. Вопрос заключался в том, передавать или не передавать дело в Высший суд, поскольку оно приняло неожиданный оборот. Возобладала ревность. Все проголосовали за продолжение допроса.

Младших членов Синедриона позвали обратно, и когда секретари зачитали показания Рувима, приказано было явиться Захарии. Он вошел в хорошо освещенный зал, часто моргая, потому что ненароком заснул от усталости.

Симон без всякой суровости спросил его:

— Сын Варахии, Синедрион желает знать, что случилось с огнем? Почему он погас, когда наступила твоя очередь поддерживать его? И почему ты онемел? Позволь мне предупредить тебя прежде, чем ты начнешь отвечать. Ты обвиняешься в колдовстве.

Захария помолчал. Потом с горечью проговорил:

— Должен я сказать вам правду, которая возмутит вас, или ложь, которая будет вам приятна? — И со стоном добавил: — Лучше бы Господь опять лишил меня языка!

— Ты должен сказать нам правду, если хочешь, чтобы тебя судили по справедливости.

— Вы убьете меня, если я скажу вам правду, но если я солгу, моя душа никогда не обретет покоя. Не лучше ли вам проявить милосердие и дать мне уйти подобру-поздорову. Ты не распустишь Синедрион? — спросил он Симона.

— Я не могу это сделать, потому что мы ведем дознание. Я могу только перенести слушание на другое время. Ты этого хочешь?

Захария надолго задумался.

— Если ты перенесешь его на другое время, то только усилишь страдания моей души. Нет! Пусть будет, что будет! Я скажу вам правду, но поклянитесь Вечным Творцом, что не тронете мою семью и я умру достойно, что бы я ни сказал вам. Вы слышите меня? Поклянитесь именем Бога, что не повесите меня, не задушите и не сожжете, по крайней мере, достойно предадите мое тело земле. Умирать страшно, но умирать проклятым — значит бродить бесприютной тенью среди ящериц и шакалов.

Симон примирительно ответил:

— Нет нужды в клятвах. Расскажи всю правду и отдайся на милость Бога.

Он прочитал показания Рувима и спросил, подтверждает ли их Захария.

— Рувим увидел то, что хотел увидеть, — сказал Захария. — Не сомневаюсь, в глубине своего жестокого сердца он убежден и всегда был убежден, что я способен на самые страшные преступления. Он никогда не переставал злиться на меня с тех пор, как шестнадцать лет назад я свидетельствовал против него в деле о колодце, считая этот колодец собственностью моего родственника Иоакима, которого я тоже вижу здесь. Сердце Рувима — гнездо зависти. Неужели Господь никогда не очистит его Своим пламенем?!

Захария замолчал, а потом то взрываясь словами, то затихая, и все время беспокойно теребя амулет, рассказал, как было дело.

— Я должен был положить благовония на алтарь, но перед этим очиститься телом, надеть чистое платье и поститься целый день. По обычаю, смотритель Завесы покинул Святилище, когда я пришел. Я уже почти все сделал и тут услышал тихий-тихий голос. Он доносился из-за Завесы и звал меня по имени: «Захария!» Я ответил: «Вот я, Господи! Говори, Господи, ибо слышит раб Твой». Тихий голос спросил: «Что горит на Моем алтаре?» И я ответил: «Благовония, Господи, как заповедал Ты Твоему слуге Моисею». Тогда голос опять спросил: «Разве Солнце Святости продажная женщина или мальчик для утех? Ноздри мои чуют запах стиракса, раковины гребешка, ладана и нартекса, сжигаемых на кедровых поленьях. Разве это благовонное омовение для Солнца Святости?» Я ничего не смог ответить. А потом, когда уже простерся на полу, услышал, как отодвигается Завеса и ко мне приближаются дарственные шаги. Я услышал шипение, как бывает, когда гасят огонь, и потерял сознание.

Синедрион в испуге внимал Захарии. Ни один человек не смел поднять глаза на соседа.

В конце концов Симон, едва дыша, проговорил:

— Однажды, когда первосвященник Иоанн Гиркан положил благовония на алтарь, Всевышний подал голос и сообщил ему о победе его сыновей над злодеем царем Антиохом. Но он слышал только голос. Не было никаких других звуков. Не было и следов. Продолжай же!

— Разве я сказал недостаточно?

— Ты не все сказал. Продолжай!

— Ладно. Когда я пришел в себя, я увидел… я увидел… Когда я наконец пришел в себя, я поднял голову, чтобы посмотреть, и я увидел…

— Что ты увидел?

— Я увидел… О милостивый Боже, верни мне мою немоту!

— Что ты увидел?

— Сын Боефа, пожалей меня, потому что я расскажу тебе, что я увидел. Я увидел кого-то, одетого в одеяния того цвета, какой бывает на тебе по великим праздникам. Он прижимал к груди трехглавого пса и золотой скипетр в виде полураспустившегося пальмового листа, и — Господи, смилуйся! — он стоял между Завесой и стеной по правую руку и был выше человеческого роста, хотя говорил тихим голосом: «Не бойся, Захария! Иди и скажи моему народу правду о том, что ты слышал и видел!» Но я не смог, потому что внезапно онемел.

Крупные капли пота усыпали лоб Захарии, покатились по его лицу, по бороде и засверкали в ней, отражая свет полыхавших возле него факелов. Он открыл было рот, чтобы продолжить рассказ, но судорога не дала ему говорить.

Симон всей душой болел за Захарию.

— У меня больше нет вопросов, — сказал он. — Неужели нам еще надо спрашивать сына Варахии? Ведь он болен или повредился рассудком. Записывать его признания сейчас в высшей степени несправедливо.

Тут решительно поднялся с места преклонных лет книжник Матфий, сын Маргала.

— Сын Боефа, — возразил он, — если бы Захария один свидетельствовал о видении, я бы поддержал твое милосердное предложение закрыть наши уши для его бреда, но что нам делать с показаниями Рувима? Рувим видел следы. Могу я задать несколько вопросов сыну Варахии?

— Можешь, — ответил Симон. Матфий спросил:

— Захария, ответь мне, но сначала подумай. Тот, кто говорил с тобой от имени Вседержителя, открыл тебе свое лицо?

У Захарии задрожали губы.

— Сын Маргала, мне приказано говорить правду. Он открыл мне лицо.

— Вы только послушайте, как он богохульствует! Хватит с ним говорить! Разве мы не знаем, как Господь наставлял своего раба Моисея: «… лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых».

Захария был похож на антилопу, которая не знает, куда ей бежать.

— Господь дал мне уши, чтобы слышать, глаза, чтобы видеть, и рот, чтобы говорить! — крикнул он. — Почему я должен отказываться от Господних даров? Слушайте меня, старцы и юноши Израиля, слушайте меня внимательно! Что я видел? Я говорю, что я видел лицо Владыки, и это лицо сияло, хотя и не убийственным светом, и похоже это лицо было… — Он уже не кричал, а визжал. — Его лицо было похоже на морду дикого осла!

Тут все завздыхали и загудели, как бывает перед бурей. Приглушенный поначалу шум становился громче…

— Горе нам! Богохульство! Богохульство!

Все в зале повскакали со своих мест и принялись рвать на себе одежды. Это были люди бесстрастные, познавшие мир, далекие от диких выходок деревенских жителей при слове «колдовство» или «богохульство», но и они рвали швы на отворотах и кричали:

— Горе тому, кто говорит такие слова! Всех перекричал Рувим:

— Симон, сын Боефа, я называю этого человека, хотя он мой родственник, колдуном, нарушившим святость Святилища! Я требую, чтобы ты предъявил ему обвинение и чтобы Захария теперь же опроверг его, а если он не сможет, мы будем голосовать, даровать ему жизнь или предать его смерти!

Симон сурово возразил ему:

— Нет, нет, сын Авдиила! Тебя призвали сюда как свидетеля, а ты хочешь стать обвинителем? Неужели я должен напоминать тебе, что мы проводим дознание, а не судим и не выносим приговор? Но даже если мы будем судить, мы не можем сразу признать сына Ва-рахии виновным. Закон гласит: «Если решение оправдательное, оно может быть произнесено сегодня, но если обвинительное, его можно произнести только на другой день». Неужели ты забыл закон, который запрещает судить человека, как тебе этого хочется, без, по крайней мере, двух свидетелей, обвиняющих его?

Симон ощутил острую тоску. В душе он знал, что Захария невиновен в колдовстве, однако не мог он сказать, что видение было ангельским. Тем более не мог объявить о своих подозрениях, которые, подтвердись они, ввергли бы страну в гражданскую войну. И все-таки эти подозрения были так сильны, что он с трудом удерживался, чтобы не объявить о них как о реальном факте. Только одно объяснение было возможно. Особенно после того, как он соединил признание Захарии с рассказом стражника Храма на другой день после ужасного события. Обычно стража состояла из одного священнослужителя и семи левитов, которые всю ночь и весь день обходили Храм и проверяли посты. Первый пост был возле комнаты с очагом, другой — возле комнаты с огнем, третий — на чердаке. Стражник первой смены тогда же доложил начальнику Храмовой стражи: «Когда я пришел на чердак в четвертый раз, страж Зихри, сын Самея, спал как убитый. Как положено, я поднес к его рукаву факел, но он все равно не проснулся. Наверно, его усыпили или он напился, потому что я порядочно пожег ему руку, прежде чем он пришел в себя». Начальник стражи, хотя и принял его рапорт, но стал его молить: «Пожалуйста, святой отец, не доводи дело до Высшего суда, этот Зихри — брат моей жены, и один раз его уже наказывали. Да и, скажу тебе правду, пил он за моим столом».

Симон представлял все так ясно, словно сам стоял на ступенях алтаря. Ключ к видению заключался в тайном подземном переходе от башни Антония к внутреннему двору. Ирод объяснял его строительство тем, что если, не дай Бог, случится внезапный бунт и священные реликвии в Храме окажутся в опасности, то по переходу их легко будет перенести в башню Антония. Узкая лестница вела на чердак в комнату над Святилищем, а в ней была дверь в соседнюю пустую комнату прямо над Святая Святых, где обыкновенно стояла стража. Через люк в полу этой комнаты очень редко и после соответствующих церемоний с предупредительным звоном колокольчика, повторяемым семь раз, рабочие-телмениты спускались в Святая Святых, если требовался какой-нибудь ремонт. Только принятые меры предосторожности освобождали человека от проклятия за появление в Святая Святых. Более того, одежды, которые Захария видел на Владыке, хранились в башне Антония у начальника Храмовой стражи, назначенного самим Иродом. Золотой онагр Доры, золотой пес Соломона, золотой скипетр Давида Симон узнал по описанию Захарии.

Кто же это был? Симон знал. Он читал «Историю» египтянина Манефона. А Манефон сообщает, что город Иерусалим был изначально заложен царями-пастухами Египта, когда они вынужденно покинули великий город Пелусий, Город Солнца, изгнанные фараонами Восемнадцатой династии. Израильтяне были слугами пастухов. Через одно-два поколения они сами под предводительством Моисея бежали из Египта, после долгого пребывания в пустыне вернулись в Ханаан и вновь стали поклоняться Богу пастухов и его невесте — Богине Луны Анате. Поклоняясь им, они переняли у египтян обычай обрезать крайнюю плоть.

Бог пастухов был египетским Богом-Солнцем Сутехом, или Сетом, который известен в Книге Бытия как Сиф, сын Адама, и, когда царь Давид отвоевал Иерусалим у иевусеян, потомков пастухов, Сет стал Богом всего Израиля под именем Иеговы. Менора, священный семисвечник, служит памятью как раз о тех временах. Он сделан таким образом, чтобы представлять Солнце, Луну и еще пять планет — Марс, Меркурий, Юпитер, Венеру и Сатурн. Как считают талмудисты, он имеет отношение к тому тексту Книги Бытия, где на четвертый день творения Иегова сказал: «Да будут светила на тверди небесной…» Менора должна быть развернута на запад-юго-запад, то есть на ту четверть неба, которая освещена солнцем, когда оно приближается к закату. Солнечную религию евреев реформировал царь Иосия, но древний обычай: «В этом направлении Господь Бог обитает», — не был ни изменен, ни подчинен новому. Если нарисовать карту Иудеи и Египта и в центре обозначить Иерусалим, а от него провести двенадцать лучей и проследовать глазом по лучу на запад-юго-запад, то, пройдя дикие горы и пустыни, взгляд упрется в самую дельту Нила, где на восточном берегу располагается Он-Гелиополь, где самый древний и священный город во всем Египте, город Бога-Солнца Ра, чьи титулы, когда он постарел и одряхлел, забрал себе Сет; Он-Гелиополь, где растет священное дерево, с ветвей которого, как говорят, поднимается каждое утро Бог-Солнце; Он-Гелиополь, священный бык Мневис пророчествует в стойле; Он-Гелиополь, где долгожитель Феникс умирает и в лада-новом гнезде возрождается вновь; Он-Гелиополь, где Моисей был священнослужителем; Он-Гелиополь, где в дни Птолемея Филометра беглый еврейский первосвященник Ония построил храм, не уступающий Храму в Иерусалиме, и оправдал свое деяние девятнадцатой главой Книги пророка Исайи:

В тот день пять городов в земле Египетской будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом; один назовется Городом Солнца.

В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской и памятник Господу — у пределов ее.

Он-Гелиополь стоит одновременно в середине Египта и у его границы.

Кто же был видением-Владыкой? Больше некому, кроме Ирода, решившегося изобразить себя Богом. Полжизни он мечтал — и вот, свершилось! Явление Бога Израиля в древнем обличье Сета, почитаемого египтянами в виде онагра, то есть дикого осла!

«Безумец и глупец!» — подумал Симон.

Это же надо только представить, что ты властен повернуть вспять тень на солнечных часах! Что народ Израиля, который уже много столетий поклоняется Богу совершенному и далекому, Богу милостивому, справедливому и любящему, вдруг возьмет и преклонит колена перед варварским божеством со звериной головой! Перед бесчестным Сетом, разорвавшим на куски своего брата Осириса и пославшим скорпионов извести дитя Гора! Перед Сетом, перед изрыгающим огонь сирокко-демоном, которого ненавидят боги, и греки называют Тифоном! Перед Сетом, жестоким мучителем людей, чьим именем их каждый год отдают в жертву жителю тростников, желтому крокодилу Пелусия!

Симон знал, что Захарии грозит смерть. Сами стены, казалось, кричали об этом. Захария не должен был поддаться обману. Он должен был отличить голос Бога, который говорит внутри человека, от голоса человека, который проникает через ухо, отличить великолепие Бога, сверкающее в сердце и в мыслях, от пышности человека, которая проникает через глаза, лесную музыку, как называют ее поэты, от той, что создал Мудрейший для Своего Священного Храма.

Симон призвал всех к молчанию и подвел итоги.

— Если сын Варахии колдовством заставил демона зла осквернить Святилище, в чем его обвиняет Рувим, сын Авдиила, не получив на то разрешение нашего суда, тогда гнев Господень всенепременно покарает его. Ибо сказано: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». А то, что не демон, а сам Господь Бог явился Захарии, совершенно невозможно, ибо все знают — увидевший Бога тотчас умрет. Моисей и то не видел Его лица. Увы, даже если Захария не вызывал демона, а случайно встретился с ним в Святилище, по собственному своему признанию, приветствовал его почтительно, как самого Бога, значит, он нарушил первый завет, который гласит: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». Что до меня, то я не могу считать Захарию невиновным в тяжком преступлении. И все же я сомневаюсь, имеет ли право почтенный Синедрион, даже если мы обяжем его отправлять правосудие, решать подобные дела…

Рувим нетерпеливо прервал его:

— Но мы собственными ушами слышали его богохульства! Только за это он заслуживает смерти!

— Сын Авдиила, не испытывай наше терпение своим якобы незнанием Закона. Побивание камнями возможно, если хулитель клянет имя Господа. Богохульство, относящееся к атрибутам Бога, заслуживает лишь сурового бичевания. К тому же я должен предупредить тебя, если установят, что твои показания, данные против родственника, ложные, то тебе самому будет грозить смерть.

На этом Симон распустил Синедрион, поблагодарив всех за выдержку в столь трудных обстоятельствах и попросив двенадцать старших членов Синедриона остаться и посоветовать ему, какое обвинение или какие обвинения, если такие вообще найдутся, следует предъявить Захарии и в каком суде.

Самому Захарии было разрешено вернуться домой, потому что, по еврейскому закону, человек, которому собираются предъявить обвинение, считается невиновным до тех пор, пока ему не вынесен приговор, и ему предоставлена полная свобода передвижения. Однако Захария до тех пор ерзал на своем стуле, пока Симон самолично не отпустил его. После довольно холодного прощания он медленно вышел в коридор, где толпились и возбужденно перешептывались друг с другом младшие члены Синедриона. Он бросал на них безумные взгляды, отчего многие, уверившись, будто в его одеждах и впрямь прячутся злые духи, стали торопливо отскакивать даже от его тени, словно она тоже была заразной.

Рувим ткнул в него пальцем и завопил:

— Этого нельзя терпеть! Он должен умереть сегодня, чтобы весь Израиль не устыдился себя! Колдун не должен увидеть утреннего солнца!

Иоаким, отец Марии, укорил его:

— Сын Авдиила, ты позоришь Синедрион и слишком много берешь на себя.

Однако его слова лишь подлили масла в огонь.

На улице собралась шумная толпа. Юное поколение Садока веселилось где-то неподалеку, и сотня разгоряченных вином юношей ринулась к дому первосвященника, услыхав, что там происходит что-то необычное. Некоторые сумели даже проникнуть в коридор, где Рувим, торопливо и не очень заботясь о достоверности, рассказывал о происшедшем и подначивал молодежь взять возмездие в свои руки.

— Сейчас ничего не делайте, дети мои… — говорил он. — Ничего не делайте, пока вас видят и слышат. Но и не увиливайте от выполнения долга. Задета честь нашего дома.

Захария вышел на улицу. Рувим и юноши последовали за ним. Он проходил по двору, когда Рувим так, чтобы все видели, поднял камень и бросил ему в спину. Сыновья Садока не заставили себя ждать. Они-то думали, что Захария побежит через Южные ворота к утесу Бет-Хадудо, где будет искать защиты у демона Азазела, которому раз в год, в день искупления, приносят в жертву козла отпущения. Осмелевшие от выпитого вина, юноши не боялись хитростей злого духа. Но Захария побежал в Храм. Немногочисленные прохожие не заметили ничего необычного. Да и что необычного в том, что сыны Садока расходятся после вечеринки, а самые фанатичные из них идут помолиться в Храм?

Ярко светила полная луна. Разноцветные узоры на одежде Захарии были видны, как днем. Тени же в Долине Торговцев Сыром казались с моста чернее дегтя. Захария подошел к Храму и, как слепец, пересек двор. Юнцы не отставали от него, а следом за ними шли толпой члены Великого Синедриона, многие из которых хотели остановить насилие, и только двое-трое втайне надеялись на восстановление, по обычаю предков, справедливости.

Захария вошел в Святилище. В эту минуту молодой судья с курчавой бородой, которого Захария разозлил своим признанием, вытащил спрятанный в складках одежды булыжник и, бросив его на землю, громко крикнул:

— Остановитесь, братья, сын Варахии отдает себя на суд Господа! Разве не сказано: «У Меня отмщение и воздаяние»?

Он сдержал напор шедших позади него, а они, в свою очередь, остановили шедших за ними. Но человек двадцать все-таки вошли в Святилище.

Захария встал около алтаря и в отчаянии воздел руки к небу. Он воскликнул:

— Народ Израиля, в чем я виноват? Здесь, в этом священном месте, я призываю в свидетели Господа Бога, что не занимался никаким колдовством, что люблю одного Господа нашего и ненавижу царей зла! Я сказал правду!

На это Рувим запальчиво возразил:

— Разве ты не слышал первосвященника? Ты осквернил святое место, сын Варахии, и только твоя кровь может очистить его.

Он вытащил булыжник и бросил его в Захарию, попав в губы.

— Ха! Ха! — расхохотался Рувим. — Я выбил безбожнику зубы!

Захария запел дрожащим голосом:

О, будь благословенен, Боже Сил, Израильтян бо, крепкий, навестил И от египтян их освободил.

Человек десять из компании Рувима смутились и выскочили вон. Однако оставшиеся расхрабрились еще больше и били и пинали Захарию, пока он, призвав месть Господа на их головы, не свалился замертво. И алтарь и семисвечник были залиты его кровью.

Симон, спотыкаясь и падая чуть не на каждом шагу, прибежал в сопровождении стражников, когда все уже было кончено, и ужаснулся открывшейся его глазам кровавой картине.

— Беда нам, братья! — вскричал он. — Почему вы не подождали до утра?

Рувим торжествовал. По старому обычаю, колдовство может быть искуплено только кровью колдуна, и самое лучшее место казни — алтарь, который он осквернил.

Рувим не стал прятаться.

— Сын Боефа, не ругай нас за усердие! Бог рассердится на тебя! Лучше скажи, как нам изгнать демонов, которые еще могут здесь прятаться?

И вновь Симон оказался перед трудным выбором. То ли ему одобрить насилие как внушенное праведным рвением и давними юридическими нормами, то ли осудить как кощунственное и совершенное бандой юных патрициев? Одобрить? Это значит нанести обиду суду и ослабить власть Великого Синедриона, в котором он был председателем. И все-таки юнцы действовали не из злобы. Это все Рувим. Осудить их на смерть — значит причинить много горя. К тому же почти все они родственники членов Великого Синедриона. Да и их смерть не вернет к жизни Захарию!

Симон выбрал меньшее из зол. Он подписал одобрение, хотя сделал это весьма неохотно. Потом, чтобы доставить радость Рувиму, он приказал сжечь над алтарем сердце и печень рыбы, как когда-то советовал ангел Рафаил Товиту Вавилонянину, чтобы изгнать демона Асмодея. Говорят, злые духи не любят запаха жареной рыбы, а Асмодей не любит больше других, потому что делит с демонессой Лилит, первой Евой, власть над всеми детьми Лилит, которые, как считается, живут в пустыне Верхнего Египта.

Когда сердце и печень были должным образом сожжены, очищение продолжалось с помощью серы, потом наступил черед чистой воды — семь вод на каждый кусочек Святилища. И это не говоря о молитвах, литаниях, жертвоприношениях и посте.

Все, кто оказался вовлеченным в дело Захарии, дали клятву молчать, однако начальник Храмовой стражи донес Ироду о смерти Захарии. Ирод разгневался, но не испугался. Если Великий Синедрион единодушно отверг богоявление, хотя вроде бы никто не заподозрил обмана и не усомнился в неземной сути видения, что ж, значит, эти жестковыйные фанатики упустили возможность (а ведь он прямо подсовывал ее) помочь ему в его религиозной революции и сами обрекли себя на смерть. Какому же Иегове они теперь поклоняются?! Бессильному лунному существу из Вавилона?! Мертвоживущему богу разума и законности, который изгнал бога жизни, любви и смерти? Маньяку-затворнику, которому на целый год верующие дают в Святилище три вещи: измерительную линейку, измеритель жидкости и несколько разновесов, — а ему, видите ли, мало этого математического совершенства, и он каждый день жадно пьет горячую кровь овец и козлят, требует музыки и одевается в ворованные одежды Великой Богини Анаты, к тому же зачем-то душится ее благовониями! Ладно, надо подождать несколько месяцев и попробовать еще раз, но это будет последний раз. Тогда уж священники не отвергнут своего прежнего бога, вечного бога, в чью честь менее властные боги Египта всегда имели при себе скипетр с головой осла. Он уничтожит их всех вместе с их лживым Писанием и навсегда покончит с ненавистной верой.

Есть еще израильтяне, верные Солнцу Святости, и он вознаградит их за преданность, назначит священнослужителями высшего божества на священной горе, откуда его так надолго изгнали. Ирод никому не сказал, что задумал, боясь, что квиетисты могут не захотеть участвовать в избиении, но когда дело будет сделано, им уж никуда не деться. У него есть четыре тысячи человек, ни один из которых не преклонил колена перед узурпатором Святилища. Все они служат истинному богу, живут в пустыне, поют ему на рассвете гимны и каждый первый день недели, день солнца, отмечают праздником любви.

Ирод хранил молчание, делая вид, что ничего не знает о происшедшем, однако гнев его поразил Симона. Он не простил ему ритуального сожжения сердца и печени рыбы, посвященной богу Осирису, который был убит своим братом Сетом. Совершая такой же в точности ритуал, египтяне спасаются от жаркого ветра пустыни, прозванного Дыханием Света. Он обвинил Симона и его дочь-царицу в том, что они знали о заговоре Антипатра. Он лишил Симона первосвященства, развелся с царицей и вычеркнул из завещания ее кроткого, погруженного в науки сына, царевича Ирода Филиппа, второго после Антипатра законного наследника.

Глава десятая

РОЖДЕСТВО

В Аин-Риммоне Силом рано утром разбудила Марию:

— Госпожа, у меня есть для тебя новости от Анны, дочери Фануила. Это плохие новости. Приехали раавиты. Они ждут ответа.

Мария опустила голову.

— Уже пять дней я знаю, что они едут ко мне. Моя душа следовала за ними от стоянки к стоянке, от колодца к колодцу. Я готова их слушать.

— Это будет как треххвостка, но в тебе бьется царское сердце, и ты не станешь от них прятаться.

— Я уже обнажила плечи.

— Первая новость. Первосвященник Симон по ложному обвинению в тайном сговоре лишен первосвященства. Больше тебе не приходится рассчитывать на его защиту, поэтому твоей жизни грозит большая опасность. Что, если царь Ирод узнает об одной царской свадьбе? Глупо тебе оставаться тут с теткой Елисаветой, в то время как солдаты Ирода, может быть, уже напали на твой след. Тебе советуют немедленно уходить отсюда…

— Я жду второго удара. Советы оставим на потом. Первый удар был не из легких.

— Вторая новость. Мой хозяин Захария забит камнями до смерти. Его враг Рувим, сын Авдиила, обвинил его в чудовищном преступлении — в связи с демоном Асмодеем. Его кровь, пролитая в Храме, в самом Святилище, вопиет о возмездии.

Мария дрожащим голосом произнесла:

— Захария был богобоязненным человеком, и он был добр ко мне. Я научу моего ребенка почитать его имя, как бы ни порочили его враги. Ах, какое несчастье свалилось на этот милый дом! Теперь госпожу Елисавету станут оскорблять, потому что она вдова отступника, а маленького Иоанна избегать, потому что он сын уличенного колдуна! От этого удара в ране выступила кровь. Ладно, бей еще!

— Третья новость. Некий царь приехал наконец из Италии, едва избежав смерти во время кораблекрушения, но был судим Римским судом и приговорен к смерти по лживому обвинению в покушении на жизнь своего отца. Никогда, клянусь тебе, с тех пор, как первый царь взошел в нашей стране на престол, не было еще столь любящего и преданного сына! Хотя старый царь еще ждет письменного разрешения императора казнить его, считай, что он уже мертв.

Мария долго молчала. В конце концов она подняла голову:

— Этот удар разбил мне сердце. Если я еще жива, то только ради сына.

— Дочь моя! Моя царица!

Они проговорили еще около часа, и Мария изо всех сил старалась уцепиться хоть за какую-то соломинку, чтобы вновь обрести волю к жизни. Август может не согласиться на казнь. Ирод может умереть или раскаяться. Возмущенные жители Иерусалима могут открыть тюрьму и освободить невинно заключенного. Однако Силом отвечала ей на все:

— Считай его уже мертвым.

Ей удалось доказать Марии, сколь опасно ее собственное положение, и убедить ее немедленно бежать из Аин-Риммона.

— Куда же мне бежать? — устало спросила Мария. — В Храм мне возвращаться нельзя. К отцу в Кохбу я тоже не посмею явиться.

— В Еммаус. И, что бы ни было, я буду с тобой.

— Что? К Иосифу из Еммауса, который хотел взять меня в жены?

— К Иосифу. Только вернувшись к сыну Илии, ты спасешь себя и своего сына.

— Но, Силом, я не могу стать его женой.

— Нет. Но ты можешь считаться его женой.

— Он знает?

— Он ничего не знает.

— Как я могу считаться его женой и как он может принять меня, если я хочу только называться его женой, тем более что у меня скоро родится ребенок?

— Отдайся на его милость, и он не отвергнет тебя. У этого человека самое нежное сердце во всей Иудее.

— Мне очень трудно.

— Ничего не поделаешь.

И вновь закричала Мария, не в силах сдержать боль своего сердца:

— Зачем понадобилось судить моего царя? Как могло такое случиться?

— Это случилось потому, скажу я тебе, что его отец обуян злым духом.

— Неужели никто не может его спасти? Ах, Силом, прошу тебя, не лишай меня последней надежды!

— Надейся на Господа, — сказала Силом.

— И он подаст ему сильную руку?

— Могучую руку!

— Оставь меня, милая Силом. Мне надо ответить Кенаху.

Иосиф долгие годы занимался торговлей лесом, но уже давно передал дело сыновьям, а начинал он с плотничества, потому что его семья совсем обеднела во время войн. Правда, он довольно быстро разбогател и поставил на ноги не одного сына. В деревне Еммаус, в двадцати милях к северо-западу от Иерусалима, ему принадлежали два-три акра виноградников и садов. Рядом был лесной склад, на котором работал его старший сын Иосий и младший Иаков и который был отписан им в завещании вместе с половиной еммаусского владения. Еще два сына — Симон и Иуда — занимались продажей леса в Галилее, и их частью отцовского наследства был лес на восточном берегу Галилейского онера вместе с другой половиной еммаусского владения. Иосий, Симон и Иуда, усердные и. скуповатые труженики, с такими же, как они сами, усердными и скуповатыми женами, объединились, чтобы не дать Иосифу разбазарить свое имущество на всякие неосуществимые проекты или на неуемную благотворительность. Однако им оказалось не под силу изменить характер отца. Младший, Иаков, тоже не походил на братьев. Иосию не было от него никакого проку, потому что всеми своими помыслами он был устремлен к святости и спасению и по полдня молился, стоя на коленях.

Как-то вечером, возвращаясь от соседа, Иосиф уже было взялся за калитку своего сада, как услышал, что его зовут по имени. Это был раавит Кенах.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, сын Илии. Иосиф поклонился ему.

— Нам будет удобнее под фиговым деревом. Добро пожаловать, Кенах, владыка пустыни. Сейчас мы съездим и выпьем все, что есть лучшего в моем доме.

Но, еще не доходя до фигового дерева, Кенах сказал:

— Прости меня, хозяин, если тебе кажется, что я слишком тороплюсь с порученным мне делом, но, даю слово, оно не терпит отлагательства.

— Говори!

— Значит, так. Я привез тебе ту, которую ты потерял, твою невесту Мириам. Она укрывалась в наших черных шатрах, зная, что мы любим ее отца Иоакима с тех пор, как он навсегда отдал нам колодец.

Иосифу удалось скрыть свое удивление.

— Как здоровье госпожи Мириам? — спросил он.

— Хорошо. Мы не обидели ее.

— Чем я могу отплатить вам за вашу доброту?

— Полюби ее во имя ее отца и нашего благодетеля.

— Это нетрудно, ибо я высоко чту Иоакима-на-следника, и я от всего сердца благодарен тебе. Пожалуйста, вези ее ко мне!

Кенах громко крикнул, и возле калитки появилась Мария на белом осле. Сойдя с осла, она простерлась ниц у ног Иосифа, словно моля его о прощении. Он поднял ее с земли, усадил на скамейку под фиговым деревом и побежал за слугами. Отыскав одного из них, он приказал быстрее нести воду, полотенце, соков по больше и вернулся к гостям, но Кенаха уже не было. Вдали затихал стук копыт. Иосиф и Мария остались одни.

Первой заговорила Мария:

— Иосиф, господин мой, говорят, ты справедлив и милосерд.

— Дочь моя, только один Господь справедлив и милосерд.

Она помолчала, не зная, что еще сказать, потом вздохнула и проговорила:

— Мой господин, ты видишь, что случилось с твоей служанкой.

Иосиф сочувственно ответил:

— Вижу, дочь моя.

— Договор о нашей свадьбе уже подписан?

— Да, подписан, только я не отдал деньги твоему опекуну-первосвященнику.

— Мой господин, будешь ли ты милостив ко мне? Спасешь ли меня и мое неродившееся дитя от смерти?

— От смерти? Почему от смерти? О чем ты говоришь, дочь моя? Что я должен сделать?

— Я хочу, чтобы ты отдал Симону-первосвященнику все деньги, кроме полшекеля. Он положит их в сокровищницу и запишет, что полшекеля ты остался ему должен.

— Кто придумал это и зачем?

— Анна, дочь Фануила, она была моей воспитательницей, решила так. Это необходимо, потому что… потому что необходимо.

— Но, дочь моя, ты была не такой, когда я собирался жениться на тебе. Ты носишь чужого ребенка.

— Я не прошу тебя жениться на мне. Я не хочу жить с тобой как жена, но я хочу, чтобы все думали, будто я твоя жена и этот ребенок — твой ребенок. Сокровищница станет богаче, но договор все же не будет выполнен полностью. Если ты мне откажешь, то обречешь две души на мучительную смерть.

— Кто отец твоего ребенка?

— Ты будешь его отцом в глазах людей.

— Кенах сказал, что ты потерялась. Кто вовлек тебя в грех, дочь моя?

— На мне нет греха. Я заблудилась, как невинная овечка.

— Не понимаю.

— Я расскажу тебе все, что можно. Богато одетый гонец пришел ко мне семь месяцев назад, когда я была и доме твоей дочери Лисий. Мы поздоровались, и я спросила, как его зовут, а он ответил: «Сегодня понедельник, поэтому зови меня Гавриил, ибо этот день — день Гавриила». Потом сказал: «Госпожа, я приветствую тебя, осененную высшей милостью, ибо мой господин придет к тебе, благословенная из женщин». Я очень смутилась и спросила, что он имеет в виду, а он ответил: «Не бойся, госпожа, ибо ты заслужила милость великого царя, и если господин захочет, ты понесешь от него сына, который будет великим и долгожданным сыном Величайшего, и Господь Бог ему отдаст престол Давидов». Я спросила его: «Как это может быть? Я не знаю великого царя и собираюсь стать женой Иосифа из Еммауса». Он же ответил: «Иосиф подписал договор, но он еще не выполнен. Ты — Мириам, младшая дочь по линии Мелхолы, и на тебе святая власть Мелхолы. Ты соединишься в любви с Великим. Я же его друг. Святой младенец, которого ты родишь, должен зваться Сыном Божьим». Тут из-за двери, где он прятался до тех пор, вышел первосвященник Симон и сказал: «Дитя, это посланец истины. Ты должна ему верить». Тогда я согласилась: «Я твоя служанка. Пусть будет все, как ты скажешь».

— А потом?

— Больше я ничего не могу тебе сказать, потому что и так, верно, рассказала тебе слишком много.

— На прошлой неделе царь сместил Симона и предал его позору. До конца месяца он должен вернуться в Египет.

— Мне очень жаль. Но Анна уверила меня, что до своего отъезда он все успеет сделать.

— Ты слишком многого от меня хочешь.

— Я хочу гораздо больше, чем ты думаешь. Я прошу тебя рискнуть ради нас твоей жизнью.

Иосиф задумался.

— Если я возьму тебя под свою защиту, что я скажу соседям?

— Давай спросим мою служанку Силом. Она все знает и гораздо умнее меня.

— Где же нам сейчас искать эту мудрую женщину?

— Она сидит под платаном возле калитки. Мария хлопнула в ладоши.

— Женщина, что я должен сказать соседям, когда они узнают о твоей госпоже?

— А зачем тебе вообще что-нибудь говорить? Когда меня станут расспрашивать твои слуги и служанки, я не буду им лгать, но намекну, что ты тайно женился на моей госпоже и отвез ее в Иерусалим, в маленький домик в стене, где ты справляешь праздники, а потом оставил ее под присмотром своей дочери Лисий, и в ее доме она пряла святую пряжу. Все это ты сделал, потому что, будучи старым человеком, боялся насмешек соседей из-за женитьбы на юной девушке, но как только ты узнал, что моя госпожа ждет ребенка, ты послал за нею, и ее тайно привезли сюда. Они добродушно посмеются над тобой, над твоей скромностью и осторожностью и поздравят тебя, а твой сын Иосий подтвердит, что в такой-то день ты ездил в Иерусалим отдать первосвященнику свадебные деньги.

— Хорошо бы они поверили, — сказал Иосиф и взял Марию за руку. — Я, правда, старый человек, но Господь послал мне великое благословение. Я читаю правду в твоих глазах. и поэтому ни в чем не могу тебе отказать. Зовись моей женой и хозяйкой моего дома. Ты будешь спать со мной в одной спальне, но не бойся меня. Когда же твой сын научится говорить, позволь ему звать меня отцом, а мне его — моим сыном.

Мария заплакала.

— Пусть Бог благословит тебя, Иосиф, за любовь, которую ты явил Ему сегодня!

Потом она сказала:

— Мой господин, у меня есть еще одна просьба к тебе. Посланец Гавриил сказал мне, что ребенок должен родиться в Вифлееме. Не соблаговолишь ли ты поехать со мной в Вифлеем, когда придет время якобы для того, чтобы посетить дом твоего предка Давида?

— Конечно, мы поедем в Вифлеем, как только ты сочтешь нужным. Но, дочь моя, у меня тоже есть просьба к тебе. Когда в твоих руках окажется власть над женами моих сыновей и над двумя моими вдовыми племянницами, окажи им уважение сообразно их возрасту. Командуй ими, но пусть они думают, что они командуют тобой. Вряд ли им понравится, что я потратил деньги на молодую жену, да к тому же беременную.

— Ради тебя они, мне кажется, меня полюбят.

В Риме император Август говорил со своей женой Ливией.

— Наш друг Ирод Идумеянин просит невозможного. Я никогда не соглашусь.

— Почему?

— Потому что суд над Антипатром был мошенничеством с начала до конца. В частном письме Вар говорит об этом без обиняков. Да и новые свидетельства не подтверждены ни одним документом. А ты получила письмо от Саломеи, о котором упоминает Ирод?

— Я только что обнаружила его в тайных иудейских бумагах, но оно там совсем недавно. Я и знать о нем не знала. Моя Акма довольно долго не имела к этим бумагам доступа и никак не могла его скопировать, ведь она четыре месяца провела у своих родителей в Кирене. Ирод тоже не все знает.

— Значит, свидетельства подложны?

— Конечно. От них дурно пахнет!

— Тогда, ради всего святого, объясни мне, дорогая, почему я должен согласиться на казнь Антипатра?

— Потому что Ирод тебе нужнее Антипатра. Кроме того, старый Ирод не дурак, и у него наверняка есть причины бояться сына. После того как ты ошибся с Силлеем, — помнишь, я тебе говорила? — не стоит обижать его еще раз.

— В чем там дело?

— Если честно, понятия не имею. Что-нибудь религиозное, наверно. Эти евреи странный народ, а их родственники идумеяне и того хуже. Может, старик Афинодор знает. Он сам оттуда и разбирается во всех тонкостях. Думаю так. Когда не будет Антипатра и Ирода Филиппа, наследником станет царевич Архелай, и, если я не ошибаюсь насчет его глупости, он скоро перебаламутит всех евреев. Тут будет одно посольство за другим, а там бунт за бунтом, так что придется отстранить его и ввести в Иудее прямое правление. С Антипатром ничего такого не выйдет, он благоразумен и энергичен, а чем дольше они сохраняют свою независимость, тем труднее нам удерживать их в империи. Я ничего не имею против еврейского народа, но они страшно опасны, когда становятся фанатиками и вербуют в духовные сыновья Авраама греков, сирийцев и прочих жителей Востока. Интересно, знаешь ли ты, что кроме трех миллионов иудеев, живущих в Иродовой Палестине, у них есть еще около четырех миллионов процветающих и энергичных единоверцев, рассеянных по другим твоим территориям, и только около миллиона из них выходцы из Палестины, остальные же — новообращенные? Если их религиозная секта будет расти с такой же скоростью, как до сих пор, очень скоро она поглотит все древние культы Греции и Италии. Для иудеев обратить кого-нибудь в свою веру считается в высшей степени достойным деянием, а обращенный получает свою выгоду, присоединяясь к самой организованной системе взаимной помощи, которую ему предлагает иудаизм. К тому же евреи умны и предпочитают обращать в свою веру только самых ученых и трудолюбивых инородцев. Стать иудеем — очень почетно. Что тут выбирать? В один прекрасный день мы все равно вынуждены будем уничтожить власть Иерусалимского Храма, на котором сошлось тщеславие всех евреев. Так что, мне послать за Афинодором?

— Да; сделай это.

Афинодора Тарсянина отыскали в библиотеке. Он шел не торопясь и, весело улыбаясь, теребил длинную седую бороду, ибо один из немногих не приходил в замешательство, когда его неожиданно призывал к себе император. Ему было слишком хорошо известно, кто на самом деле правит империей, поэтому Ливию он приветствовал чуть-чуть более торжественно, чем Августа, доставив тем самым удовольствие им обоим.

— Вы хотите расшевелить мои мозги, задав какой-то вопрос из области литературы или истории? — спросил он.

— Ты угадал, мой добрый Афинодор. Мы хотели, чтоб ты помог разрешить наш спор.

— Госпожа, позволь сказать тебе сразу: ты права! Ливия рассмеялась:

— Как всегда?

— Как всегда. Однако я должен убедить в этом императора.

— Афинодор, представь, что какой-то царек в паре сотен миль от твоего любимого города имеет сына. Он его любит, балует, назначает соправителем, а потом вдруг осуждает на смерть, предъявив ложное обвинение, и просит нашего согласия на угодную ему казнь. Ну что? Что?

Афинодор потер крючковатый нос.

— Ты умолчала о кое-каких довольно важных вещах. Могу я предположить, что царевич — старший или единственный сын?

— Можешь.

— А его отец тебе подвластен и имеет почетное звание гражданина Рима?

— Да.

— В таком случае, могу только сказать, что или император, или ты сама считаешь этого царя маньяком-убийцей.

— Да, совершенно верно, я так считаю, — сказал Август. — Если только у него нет веской причины искать смерти сына или он не осмелился его судить по справедливости из страха повредить человеку, которого жаждет защитить или боится обидеть.

— А ты, моя госпожа Ливия, — продолжал Афинодор, — со свойственной женщинам интуицией предполагаешь, что причина кроется в некоем варварском суеверии?

Ливия захлопала в ладоши.

— Афинодор, какой же ты умница! Так и быть, отдам тебе манускрипт Гекатея, о котором ты, насколько мне известно, давно мечтаешь.

Афинодор просиял.

— Да, цезарь, кажется, госпожа Ливия опять права. Ведь тебе известно, что сам отец Зевс — по крайней мере, так говорят легенды — ненадолго наделил властью и славой своего сына Диониса, посадил его на Олимпийский трон и дал молнии в руки, а потом безжалостно его убил. О том же самом говорится в легенде об Аполлоне и его сыне Фаэтоне и о пеласгийском Боге-Солнце Дедале и его сыне Икаре. И хотя смерть обоих юношей, временно наделенных царской властью, приписывается мифографами их собственному неблагоразумию, трудно оправдать их божественных отцов, каждый из которых, как Солнце, был истинной причиной их гибели. Геракл тоже в качестве древнего Бога-Солнца постоянно убивал своих старших сыновей, правда, в его случае во всем винят приступы помешательства. Чтобы не утомлять тебя долгим рассуждением, скажу лишь, что введение во владение царством старшего или единственного сына, а потом принесение его в жертву — дело обычное для целой группы ближневосточных племен, которые называют Агенора или его брата Бела своими прародителями. Недавно я нашел это место в еврейском Писании: царь Моавитский своего сына-первенца пожертвовал Белу. Так они вроде бы завладевали Богом-Солнцем во время своих религиозных бедствий, когда или вся страна оказывалась в опасности, или царь вызывал недовольство Бога. В истории Тарса было несколько таких примеров. Значит, ваш безымянный царь хочет оставаться вашим союзником и поэтому не решается без вашего соизволения убить своего сына, который по рождению римский гражданин? Убийство старшего сына среди этих племен такой же религиозный закон, как отказ от свинины. Так что все дело в религии.

Август, слегка смущенный легкостью, с какой Афинодор разрешил спор, спросил:

— Послушай, ученый муж:, ты не ошибаешься насчет логической связи между тремя религиозными заблуждениями, о которых ты только что сказал?

— Нет, цезарь, — ответил Афинодор. — Египетский бог Сет, приняв облик дикого вепря, разорвал на части своего брата Осириса. Сирийский Аполлон сделал то же самое с Адонисом. Оба они Боги-Солнца. Вепрь — их священное животное, поэтому его нельзя есть, разве лишь в особых случаях. В Палестине и Сирии отрезали крайнюю плоть и посвящали ее Богу-Солнцу, то есть Священному Царю, в день его бракосочетания с Богиней-Луной, Священной Царицей. И если царь заболевал, то царица делала обрезание старшему сыну, чтобы отвести гнев небес. Так мы читаем в истории иудея Моисея и его сына Гирсама. Отсюда пошел обычай обрезания всех мальчиков на восьмой день жизни. Эта искупительная жертва, к счастью, пришла на смену безжалостному убийству всех первенцев мужского пола, как людей, так и животных. Число восемь означает прибавление. Более того; крайняя плоть…

— Наш милый Афинодор, — с любезной улыбкой прервала его Ливия, — ты превосходно рассудил наше затруднение, но, прошу тебя, не надо больше, тем более что твои исторические изыскания касаются предмета, мало подходящего для женских ушей.

Афинодор покаянно улыбнулся и медленно направился к выходу, не переставая теребить бороду.

— Итак… — сказала Ливия.

— Моя дорогая, все это очень хорошо, но мы не можем позволить, чтобы невинный человек, к тому же дельный офицер, с хорошими задатками для будущего царя, умер такой варварской смертью.

— Нет? — ледяным тоном переспросила Ливия. — Тогда что же случилось с твоим знаменитым правилом не лезть в религиозные дрязги подданных, пока они не нарушают мир в империи?

— Чудовищно убивать собственного ребенка.

— Но достойно похвалы, если это делается на благо народа. Кстати, в римской истории тоже были случаи, когда благородные отцы предавали смерти своих сыновей.

— Плохих сыновей.

— Откуда мы знаем, были они плохие или хорошие? Может быть, те свидетельства тоже ложные? В любом случае, советую тебе не отказывать Ироду, если не хочешь ввязаться в какую-нибудь войну. С такими финансами, как у нас на сегодняшний день, мы вряд ли ее осилим. Мне тоже жаль Антипатра, но что делать? Такова его судьба. Мне и Акму жаль. Ведь ее тоже придется казнить в знак твоего доброго расположения к Ироду. Правда, я не много потеряю, лишившись этой неряхи.

Ливия, как всегда, одержала верх.

— Религиозный долг, — со вздохом сказал напоследок Август, — обрезание, отказ от свинины! Клянусь Гераклом, лучше быть свиньей Ирода, чем его старшим сыном!

Царь Ирод болел. В конце концов он понял, что с его животом творится что-то неладное, и призвал к себе Махаона, который не стал скрывать, что бессилен вылечить его и может лишь облегчить ему боль, и еще предупредил, что царя ожидает нелегкий конец.

— Год я проживу? — спросил Ирод.

— Я обещаю тебе год, если ты подчинишься всем моим требованиям, но не более.

— Хватит, — сказал Ирод.

В тот же день он послал за египетскими мастерами, и они отлили для него символ солнца — золотую птицу, похожую на орла. По его приказанию ее водрузили высоко над Восточными воротами Храма, ибо он посвятил ее Иегове. Внизу начертали священные слова, сказанные Им Моисею:

Я носил вас (как бы) на орлиных крыльях и принес вас к Себе.

Многие ждали всеобщего недовольства, хотя это не единственный текст в Пятикнижии, соединяющий Иегову и орла, но все-таки Бога никогда еще не изображали в виде птицы, тем более что римская военная символика уже давно сделала из орла знак иноземного угнетения. Кроме того, Моисеев Закон запрещал ставить идолов.

Царевич Архелай, сын Ирода и его наследник, пожелал заручиться благословением Синедриона. Когда новый первосвященник в слезах явился к нему и стал умолять, чтобы он уговорил отца убрать орла, он пообещал сделать все от него зависящее. Вместе с братом, царевичем Филиппом, внуком Симона-первосвященника, он отправился к отцу, но едва они заговорили о деле, как Ирод вышел из себя, выпрыгнул из кресла, стал плевать им в лицо и выталкивать из покоев. Счастье еще, что они остались живы. В тот же день Ирод изменил завещание, вычеркнул из него Архелая и Филиппа и назначил наследником своего младшего сына Ирода Антипу.

Первосвященник сообщил Синедриону, что Ирод не уберет орла, и Иуда, сын Сепфоры, с Матфием, сыном Маргала, и другими фарисеями-патриотами подвигли на это своих учеников. Юноши с превеликой храбростью отправились посреди дня крушить идолище. Одни вскарабкались на ворота, откуда спустились на веревках, чтоб дотянуться до орла, которого хотели подцепить баграми и сбить топорами. Другие, и среди них побившие камнями Захарию юные саддукеи, стояли внизу с обнаженными мечами, готовые убить любого, кто пожелает им помешать. Как только орел упал, прибежал начальник Храмовой стражи Сарми, а с ним многие левиты и кельты из дворцовой стражи. Они арестовали юношей, всего человек сорок. Сарми потащил их к Ироду, рычавшему в своих покоях, как лев в логове. Не помня себя от ярости, он допытывался, кто приказал им сбросить орла.

Они же ответили:

— Если тебе угодно, царь, то Господь Бог через своего раба Моисея.

— Святотатцы! Убейте их!

— Убивай, если хочешь, — заявил один из юных фарисеев, — но душа бессмертна, и за то, что мы были послушны Закону, мы воскреснем, как только ты нас закопаешь в могилу.

— Ну, нет! — взревел Ирод. — Я сожгу вас. Сожгу! Вы слышите? А пепел развею! Можете даже не мечтать о воскресении!

Ирод уселся на носилки и отправился во Двор язычников, где обратился со страстной речью ко всем, кто там был. Он обвинил первосвященника в подстрекательстве к бунту. Ждали, что на смерть пойдет весь Синедрион. Первосвященник в траурных одеждах вышел из Святилища и простерся перед Иродом, моля о милосердии и обещая предать в его руки всех старцев, которые подвигли юнцов на преступное деяние.

Ирод сделал вид, что доволен. Он приказал побить камнями всех, кто стоял на страже, но разрешил предать их тела земле. Однако тех, кто сбивал орла, вместе со старцами фарисеями и подстрекателем молодых саддукеев Рувимом, сыном Авдиила, он заживо сжег в своем дворце, посвятив их тела богу своих отцов. Так был отомщен Захария. В ту ночь, то есть тринадцатого марта, случилось затмение луны, которое и удивило, и обрадовало Ирода.

На другой день царевич Архелай написал отцу: «Отец, ты ненавидишь меня, но я все равно тебя люблю, и у меня есть кое-что важное сообщить тебе. Ты увидишь, что мое сердце жаждет вернуть твою любовь».

Ирод велел привести его.

Плача якобы от радости вновь лицезреть своего отца, Архелай попросил разрешения говорить с ним с глазу на глаз.

Ирод приказал всем выйти. Оставив только глухих стражников, он потребовал, чтобы Архелай говорил коротко и по делу.

— Отец, это случилось в Вифлееме месяца два-три назад, и все об этом знают. В Вифлееме-Ефрафе, а не в Вифлееме Галилейском.

— Что случилось, празднословец?

— Родился ребенок. В пещере. Пещера называется Гротом Таммуза. Тамошние жители говорят, что это тот самый Ребенок, о котором было пророчество.

Ирод подался вперед.

— Кто его родители? — спросил он.

— Никто не мог назвать их имена, хотя считается, что они из дома Давидова и в Вифлеем приехали как гости. Недалеко от города у юной и прекрасной женщины начались схватки, поэтому ее отнесли в пещеру, и она там родила. Ее служанка помогала ей при родах, и она же приказала каким-то пастухам-кенитам, которые владеют там землями, натаскать воды. Пастухи были в восторге оттого, что ребенок родился в Гроте, да еще в день, который называется Днем мира. Их была целая толпа, и они все глазели на ребенка, который лежал в корзине, принадлежащей Таммузу. Но еще больше всех поразила повитуха, когда сказала, что женщина — девственница. Они тотчас вспомнили пророчество Исайи: «Дева во чреве примет и родит Сына». Конечно, это против всех законов природы, но я говорю тебе, как сам слышал. Три дня родители с ребенком оставались в пещере, а потом уехали. Ночью. А кениты и землепашцы со всей округи все шли и шли взглянуть на пещеру и восславить ребенка. Говорят, отец очень стар, кроток и довольно состоятелен.

— Что еще?

— Говорят, когда старик и его молодая жена шли по дороге, еще до того, как очутились в Гроте, он ее спросил: «Женщина, отчего ты то плачешь, то смеешься?» А она ему ответила: «Потому что глазами моих мыслей вижу две толпы. В той, что по левую руку, люди плачут, а в той, что по правую, — смеются». И вот что еще странно. Пастухи клянутся, будто в середине дня, прежде чем до них дошла счастливая весть, время как бы остановилось. Один сидел на берегу реки и мыл после обеда руки, когда увидал летевшую над долиной цаплю, которая вдруг застыла в воздухе, словно ее держала чья-то невидимая рука. Тогда он оглянулся на остальных. Они еще не кончили обедать, поэтому сидели вокруг блюда с вареным ячменем и бараниной и руками брали из него куски, как это принято у пастухов. Кто только что ухватился за кусок, так и застыл с куском в руке. Кто жевал, застыл с куском во рту. Чуть выше по течению один из пастухов поил овец. Так вот, овцы стояли, уткнувшись мордами в воду, но пить не пили. Он успел сосчитать до пятидесяти, а потом все потихоньку вернулось на свои места. Из леса, что на вершине горы, до него все время доносилась музыка. Этот лес — священный лес Таммуза. И еще чей-то голос прокричал: «Дева родила. Воссиял свет».

Ирод медленно проговорил:

— Ты рассказал, мой сын, очень странную историю, и я благодарен тебе за То, что ты не скрыл ее от меня. Мне важно точно знать, когда остановилось время, потому что в эту минуту родился младенец. Кениты-кочевники верят, будто во время зимнего солнцестояния солнце собирает растраченные за год силы и вся Природа делает то же самое, оттого-то они и называют этот день Днем мира. По какой-то непонятной причине это поверье попало в рассказ о победе Иисуса над пятью царями Аморрейскими, вероятно, из древней песни: «Стой, солнце, над Гаваоном!» В ней прославляется зимнее рождение Бога-Солнца. Я верю, что дева могла родить дитя. Отчего бы женщине не забеременеть, сохранив при этом подтверждение своей девственности? Такие случаи бывали. Ладно, мой Архелай, докажи мне, что ты мудр. Ребенок, коли он родился, из-за многих совпадений принесет нашей стране неисчислимые бедствия. Вспомни еще пророчество о Мессии. Что ты посоветуешь? Архелай подумал и ответил:

— Отец, вот что я скажу. Издай указ, и пусть его подпишет первосвященник, о переписи мужчин дома Давидова из-за дошедших до тебя в последнее время печальных слухов о людях, которые ложно причисляют себя к их дому. Объяви, что с такого-то дня никто не будет почитаться как потомок Давида, если не предъявит документ о своем происхождении. Прикажи, чтобы все старейшины дома Давидова собрались в Вифлееме не позднее, чем через три недели, и. привели с собой тех из сыновей, что родились после последней переписи. Она была, кажется, лет пятнадцать назад. Родители младенца тоже придут, и их появление, как всегда, вызовет всеобщее ликование. Если ты дашь мне солдат, то остальное я устрою сам.

— А если они не придут?

— Тогда их имена не будут записаны, и ребенок потеряет право называться сыном Давида.

— Через три недели? Не поспеют потомки Давида из Вавилонии, Малой Азии, Греции!

— Для них перепись можно устроить позднее и там, где они живут.

Ирод хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Хорошо придумано! Я возвращаю тебе свою любовь, Архелай. Если все сделаешь, как надо, назначу тебя соправителем. Таких, как ты, я люблю.

К тому времени, когда Архелай возвратился во дворец, здоровье Ирода резко ухудшилось. Его мучили лихорадка, невыносимый зуд во всем теле, нескончаемый понос, гнилое дыхание, боли во вздувшемся животе и такая сухость во рту, что он едва мог дышать. Лекарства, предписанные Махаоном, перестали на него действовать, и он с позором выставил из дворца всех лекарей, не дав им ни гроша за службу. Поначалу он лечил себя сам, а когда ему опять стало хуже, то призвал к себе других лекарей. В конце концов он поехал к ессеям в Каллирою, и они назначили ему пить из горячего источника, вода из которого течет в Мертвое море, а также принимать ванны из очищенного оливкового масла. От воды его рвало. В ванне он терял сознание, и, когда его вынимали оттуда, глаза у него закатывались и он, казалось, совсем умирал. Тем не менее он все еще отчаянно боролся за жизнь.

Указ о переписи сынов Давида застал Иосифа в Еммаусе, и он никак не мог решить, что ему делать. Не записывать сына Марии значило объявить всем, что он ему не отец, а взять его с собой — обречь на беду. О своих сомнениях он рассказал Марии, и она, не раздумывая, ответила:

— Поедем вместе, Иосиф, и предоставь все Господу.

— Но я не могу записать ребенка сыном Давида!

— Пусть это тебя не тревожит. У нас есть еще десять дней. Мало ли что может случиться за это время.

И случилось. Ирод вернулся в Иерусалим грустный, а тут его ждало письмо от Августа. Когда он вскрыл его, то не смог сдержать крика радости. Август выражал ему сочувствие по поводу разочарования еще в одном сыне, да еще в таком, который до недавних пор не выказывал даже намека на непослушание. Он писал, что доказательства, представленные Иродом, кажутся ему убедительными, и он разрешает казнить Антипатра в любое время, когда ему угодно, и тем способом, который он изберет, хотя госпожа Ливия и он сам советуют ему проявить милосердие и отправить Антипатра в вечное изгнание.

Изберет сам! Есть только один способ жертвоприношения Сету, истинному Иегове, и только одно место для такого жертвоприношения. Разве не об этом сказано в Книге Бытия? «… возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе». Это та самая гора, на которой стоит Храм, а теперешний алтарь — тот самый камень, к которому был приведен ничего не подозревающий Исаак. Жертвоприношение старшего сына, которого Ирод втайне любит и жалеет, доставит удовольствие Иегове, и Он обновит договор, заключенный Им с Авраамом. Иегова, захочет Он или не захочет заменить человека ягненком, избавит его от всех недугов, вернет ему молодость, как вернул молодость Аврааму, и дарует победу над врагами. Но даже эта жертва, его последняя надежда, будет напрасной, если Храмовую гору не очистить от лжесвященнослужителей. Разве в свое время решительный Илия не избавился от пророков Вааловых? Сет должен воссиять во славе, вознесенный к ней потоками крови.

Ирод созвал своих военачальников и щедро одарил их, покупая их будущую преданность. Он заплатил пятьдесят драхм каждому солдату, сказав:

— Дети мои, скоро у вас будет работа.

Все солдаты были чужеземцами. Стражники — только едомитяне и наватеяне из Петры (мать Ирода была наватеянкой), да еще, с согласия Августа, он держал на службе полки бельгийских кельтов, фракийцев, галатов, которые все поклонялись Богу-Солнцу под разными именами. Едомитяне называли своего бога Кози, или Нимрод, наватеяне — Ури-Тал Дусар, фракийцы — Дионис, галатияне — Ису, а кельты — Лугос.

Глава одиннадцатая

БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

Всю свою жизнь Ирод изучал звезды и во всем следовал их предначертаниям. Его рождению предшествовало максимальное сближение Юпитера и Сатурна, а через восемьдесят семь лет то же редкое явление убедило его, что долгие годы терпеливого ожидания подходят к концу. Начинается время открытых действий. Три следующих года он готовился к главному событию, и кульминацией этих приготовлений было удостоверенное Захарией богоявление и осуждение Антипатра. Теперь, на заре пятого тысячелетия и третьей эпохи Феникса, час освобождения, обещанный патриархом Исааком своему сыну Исаву, которого также звали Едомом, наступил, словно его протрубили фанфары. Небеса подали ему знак, когда случилось полное затмение луны. Наконец-то он мог подумать о главном. Пора. Иначе будет поздно. Боль и зуд стали почти нестерпимыми и иногда доводили его до таких припадков ярости, что слуги трепетали за свою жизнь. Страх упустить время усилился еще больше после того, как он получил неофициальное письмо советника императора по восточным делам, в котором тот предупреждал, что Архелай и Филипп втайне собирают в Самарии войско (их мать была самарянкой) и хотят захватить трон, как только до них дойдет весть о казни Антипатра. Рукой советника, безусловно, водила Ливия, которая не могла избавиться от ощущения, что положение в Иерусалиме становится все более угрожающим. Римская имперская политика строилась на принципе «разделяй и властвуй»: «Сей смуту в царстве соседа и получай выгоду, сохраняя собственную независимость». Ирод не поверил Ливии, тем не менее послание вселило в него беспокойство.

Он издал указ, под угрозой смерти предписывавший всем священнослужителям высокого ранга и всем книжникам-левитам явиться в воскресенье в Иерихон, на то место, где были его собственные владения. Подчинились около пятнадцати тысяч человек, боясь и в то же время надеясь, что, раз их пришло так много, им не грозит опасность.

Вечером на балконе над огромной площадью перед дворцом появился Ирод, который беззвучно смеялся над глупцами, но не в силах был произнести ни слова из-за страшной сухости во рту. Он передал свиток своему управляющему Птолемею, и тот зачитал его, сложив руки рупором и громко выкрикивая каждое слово:

— Император Август и царь иудейский Ирод пишут так: «Священнослужители и книжники Израиля! Вы собрались тут в первый день новой недели, великой недели, которую навсегда запомнят ваши дети и дети ваших детей, в день, который называется Днем Солнца и принадлежит Рафаилу-архангелу. Те из вас, которые учены в ангелологии, подтвердят, что архангелу Рафаилу предначертано исцелить Ефраима, то есть вызволить из несправедливости десять северных племен. Но сначала пусть Рафаил докажет свое лекарское искусство на вас, похваляющихся именем сыновей Левия, хотя за жестокость вы не получили ни кусочка земли в стародавние времена и живете в рассеянии и вражде с другими коленами Израиля. Пусть Рафаил, это говорю вам я, Ирод, излечит вас огненными лучами своего Владыки.

Я, Ирод, собрал вас, вечно бунтующих, чтобы напомнить вам псалом Давида, сына Иессеева, моего предшественника на троне сего беспокойного царства. Слушайте, как он превозносит Создателя, хотя эти стихи вам, конечно же, известны:

Он поставил в них жилище Солнцу,

И оно выходит, как жених из брачного чертога своего,

Радуется, как исполин, пробежать поприще:

От края небес исход его,

И шествие его до края их,

И ничто не укрыто от теплоты его.

Ваши благочестивые предки когда-то держали белых коней на Храмовой горе и каждое утро запрягали их в золотые колесницы, чтобы они бежали навстречу восходящему солнцу. Кто приказал вам отвернуться от Солнца, которому вы поклонялись? Кто сбил вас с пути? Уж не из вонючих ли Вавилонских вод выловили вы новые нечестивые обычаи?

Глухие гадюки! Слепая моль! Я построил великолепный ипподром у подножия Храма Иерусалимского, ипподром из мрамора с позолоченными бронзовыми воротами и барьерами, с удобными резными скамьями. Он не посрамил бы ни один из самых богатых и великих городов Греции. А зачем? Нечасто вы посещали его, упорствуя в своем суеверии. Вы закрывали глаза, и его словно не существовало. В праздничные дни вы затыкали уши и не слышали радостных криков, когда прекраснейшие из лошадей вихрем неслись к победе, запряженные в красно-бело-сине-зеленые колесницы. Они бежали по часовой стрелке в честь верховного светила, для которого Господь Бог, по свидетельству Давида, соорудил ипподром на небесах и светлые хоромы на Востоке. Его колесница четырехцветна в честь четырех времен года, и уверенно стоит в ней тот, кто держит в руках вожжи.

Идите, упрямцы, тупицы, болваны, на ипподром, на другой великолепный ипподром, который я построил на берегу реки Иерихон. Бегите, словно шустрые детишки, которых в первый раз взяли поглядеть на негра или на посаженного в клетку льва, или на огромное сияющее море. Я желаю, чтобы в эту ночь вы думали над теми стихами, которые я напомнил вам, ибо завтра утром, возможно, вы увидите другой свет. Не думайте, что завтра для вашего развлечения побегут колесницы. Над ипподромом нет ни крыши, ни навеса, и вы наконец-то, хотите вы этого или нет, встретитесь с огненным Титаном, которого почитает все разумное человечество. Завтра вы будете покорно идти за ним от восхода до зенита и от зенита до заката. Вот такое развлечение предстоит вам завтра и послезавтра, пока вы не выучите урок наизусть.

В честь Солнца царь Соломон воздвиг эти колонны, а вы по неразумию и бессердечию назвали это идолопоклонством. Соломон, сын Давидов, говорю я вам, которого вы называете мудрейшим из людей! Как случилось, что, отвернувшись от своей веры, вы чествуете нашего Бога в образе вороватой луны и каждый месяц трубите в фанфары, приветствуя дурацкий клочок серебра, который не дает человеку ни тепла, ни света? Пророк Иона… Как он называл Иерусалим? Бет-Син? Жилище сбившейся с пути Богини-Луны Син, которую ненавидят добрые люди всего света. Или это все же Ниневия, жилище Нимрода, великого Господина Солнечного Года?

Прочь теперь, уходите, лунные дураки! Мои воины проводят вас в то лечебное место, о котором я вам сказал!»

Воины с мечами и копьями стояли наготове вокруг беспомощной толпы, которая пребывала в полной растерянности, ибо не нашлось ни одного человека, который бы возглавил ее. Медленно двинулась она в сторону ипподрома, а солдаты сторожили все тропинки к свободе и грубо торопили замешкавшихся.

Как только начальник стражи доложил Ироду, что все священнослужители, кроме тех, кто исполняет свои обязанности в Храме, находятся на ипподроме и ворота заперты, он подписал новый указ, которым сместил первосвященника Матфея и назначил его родственника, в это время находившегося на Кипре. В Иерусалимском Храме начальник стражи Сарми собрал всех священнослужителей, кроме трех или четырех, без которых невозможно было проводить богослужения, и сказал, что ненадолго задержит их во Дворце язычников. Их тоже взяли под стражу и отправили на ипподром. Сцену очистили для представления, которое должно было состояться на другой день. Жертва и алтарь ждали своего часа.

Ночью три дамасских еврея из колена Иссахарова явились в Иерихонский дворец и, объявив себя астрологами, потребовали допустить их к царю. Ирод принял их. Они сказали, что принадлежат к заветникам, то есть к секте, якобы заключившей новое соглашение с Богом через дух, названный «Нисходящий», или «Звезда», которого вскоре ожидали на земле в человеческом облике, и простодушно открыли царю причину своего волнения.

— Твое имя будет сиять вечно, царь, — начал старший из них. — Звезды сказали нам, что Истинный Царь родился на твоей плодоносной земле, чтобы стать твоим наследником и тысячу лет править в Израиле. Мы знаем, ты не останешься равнодушным к великой чести, оказанной тебе Господом Богом, и доказательством тому монеты, отчеканенные на царском дворе, с шестиконечными звездами, сияющими на вершине священной горы.

Ирод ободряюще улыбнулся:

— В чьем доме, просвещенные мужи из Дамаска, родился сей царь?

И они ответили ему с поклоном:

— Мы невежественные люди, но если он должен стать царем евреев, значит, он твой сын или внук. Мы знали, что он будет не прямым наследником Давида, потому что один из наших учителей сказал: «Будут звать его Давидом, даже если он не Давидовой крови». Ну, вот он и родился наконец. Звезды не ошибаются.

— Они-то не ошибаются, но их часто толкуют ошибочно. Когда, как вы думаете, родился младенец?

— По нашим подсчетам, это случилось в последнее зимнее солнцестояние.

— И где?

— Точно не знаем, но думаем, в Вифлееме-Ефрафе. Царю известно, что пророк Михей написал: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных».

— Вы узнали бы младенца, если б увидели его?

— Конечно. На нем должны быть царские знаки.

— Разрешаю вам идти в Вифлеем и разыскать его там, добрые люди. Найдете, дайте мне знать, и я тоже приду и восславлю его. Но в одном вы ошибаетесь. Он не сын мне и не внук.

— Вечно живи, царь! Мы идем в Вифлеем.

Ирод удивился совпадению, ибо перепись дома Давидова была назначена на следующий день.

Когда дамасские евреи ушли, его стали одолевать сомнения. Во-первых, стоило ли доверять Архелаю убийство младенца? Во-вторых, не придумал ли Архелай сам сказку о рождении в гроте? Может быть, он все сочинил, чтобы собрать войско и поднять бунт? Может быть, дамасские евреи его сообщники? Неужели бунт начнется в Вифлееме? Так одно сомнение породило тысячу других, и вскоре он усомнился даже в преданности своего двоюродного брата едомитянина Ахиава, единственного человека, которому он доверился во всем, того самого Ахиава, который сопровождал его к могилам Соломона и Давида и который должен был стать первосвященником нового бога. Ирод принялся охать и стонать, словно от невыносимой боли, и жалобным голосом попросил сидящего рядом Ахиава подать ему яблоко, чтобы освежить рот, и нож, чтобы разрезать яблоко. Ахиав исполнил просьбу, а Ирод, сделав вид, что не в силах больше терпеть, направил нож себе в грудь. Ему хотелось посмотреть, остановит его Ахиав или решит не мешать. Он не придумал ничего лучше, чтобы испытать его любовь.

Ахиав принялся вырывать у него из рук нож и кричать:

— Помогите! Помогите!

Вбежавшие слуги увидели, как они дерутся за нож, и решили, что Ахиав убивает царя. Тотчас всё завопили, и по дворцу прокатился слух:

— Лев умер.

Все так трепетали даже от одного имени Ирода, что немедленно великий плач поднялся вдалеке и вблизи, чтобы испугать его душу и прогнать ее подальше от места его злодеяний.

Все шумели, кричали о смерти Ирода, и эти крики достигли царской тюрьмы, где Антипатр ждал решения своей участи. Смышленый стражник бросился к нему, открыл дверь и проводил Антипатра до ворот. Однако ворота оказались на замке. Прежде чем их успели открыть, явился тюремный начальник, которого Архелай постоянно осыпал щедрыми подарками, и отвел Антипатра обратно. Он же послал известить Архелая о том, что происходит во дворце, и просил оказать ему честь — от него первого принять поздравления с нисшествием на престол. Тут прибежали еще страж-пики и стали кричать:

— Свободу царю Антипатру! Свободу невинному! Он наш настоящий царь. Он всех нас наградит и возвысит!

Тогда тюремный начальник принял решение подослать к Антипатру верных людей. Те подобрались к нему сзади, когда он молился, и убили его.

Так Ирод перехитрил самого себя, и древний бог Иерусалима не получил обещанной жертвы.

К вечеру новости достигли Еммауса. Мария, услыхав о смерти Антипатра, не могла плакать в открытую и даже преданной Силом не доверила своей тайны. Она только шепнула на ушко своему маленькому сыну, которого назвала Иисусом:

— Ах, мой сыночек, он умер! Маленький мой, ты слышишь: его больше нет!

И малыш заплакал. Он один у нее остался, ее первый и последний сын. Качая и успокаивая его, она рассказывала ему о том, как они завтра отправятся далеко-далеко.

— Рано утром ты и я пойдем туда, где ты родился. Мы пойдем в Вифлеем. Я буду очень любить тебя, а ты — меня, и Господь — нас обоих. Старый Иосиф тоже пойдет с нами.

Тут мальчик улыбнулся, и это была его первая улыбка. Мария нежно поцеловала его:

— Теперь спи, сыночек Иисус, потому что скоро, очень скоро нам предстоит долгая дорога.

Однако ей и в голову не могло прийти, какая на самом деле им предстояла долгая и трудная дорога.

Захромавший ни с того ни с сего осел остановился на полпути, и до Вифлеема они добрались лишь заполночь. Стучаться в дом к торговцу, с которым Иосифа связывали дела, было поздно, и он отвел осла в сарай, а сам с Марией и ребенком отправился вверх по тропе в деревенскую харчевню. Харчевня была битком набита явившимися на перепись потомками Давида. Мужчины спали и у порога, и на крыльце, и Иосиф не решился войти, чтобы не наступить на кого-нибудь. Шел холодный дождь, и он захотел поискать места в сарае, но ему и там не повезло. Когда он попытался открыть дверь, кто-то еще крепче прижал ее изнутри.

В эту минуту во двор вышел хозяин постоялого двора и сказал Иосифу:

— Господин, я не знаю твоего имени, но вижу, что ты стар, а у твоей жены на руках малый ребенок, поэтому я не могу отказать тебе в пристанище, хоть и убогом, которое у меня еще есть. Вон за тем выступом у моего сына сарай в лесу. Он держит там скот. Я провожу тебя. Места там совсем мало и пахнет плохо, зато тепло и сухо.

Выслушав слова благодарности, хозяин проводил Иосифа с семейством по раскисшей дороге к сараю и, пожелав им спокойной ночи, удалился, обещая прийти утром. Иосиф с Марией и ребенком улеглись на солому и проспали до утра.

На другой день, пока Мария в найденных в углу сарая горшках готовила завтрак, Иосиф пошел в деревню взглянуть на захромавшего осла. Ведь люди говорят: добрый человек добр и со своим скотом.

По дороге он пытался вспомнить страшный сон, который мучил его всю ночь и отпустил только под утро, оставив неприятное чувство страха и беспокойства. Его приятеля-торговца дома не оказалось, поэтому Иосиф взял осла и отправился на поиски лекаря. Остановившись в раздумье на перекрестке, он услыхал разговор трех богатых, судя по одежде, дамасских евреев с кенитами-пастухами. Один из них сказал:

— Господь свидетель, добрые купцы, я не лгу. Птица летела в долине и махала крыльями, но как только она оказалась над пещерой, где родился ребенок, она замерла в воздухе и долго не двигалась, вроде как канюк. В самом деле, пока я смотрел на нее, мне казалось, что у меня не бьется сердце и я умер. Только глаза все видели, и когда я посмотрел на грот, то над ним сияла…

Иосиф поспешил прочь, потому что узнал кенита, но не желал, чтоб он его узнал. Однако тот закричал ему вслед:

— Эй! Да вот же он! Не будь я лекарем! Вот же его ослица. Мне пришлось лечить ей колено, а теперь она опять захромала.

Он бежал следом за Иосифом и кричал:

— Господин, дай мне твою ослицу. За три недели, да поможет мне Бог, она у тебя будет бегать как молодая.

— Господин, благодарю тебя, но я не могу ждать три недели.

— Возьми моего осла, а ослицу оставь мне.

— Чего ради ты предлагаешь мне молодого здорового осла за старую больную ослицу? Вот уж сделка так сделка!

— Разве не твоя жена с ребенком три месяца назад ехала на этой ослице в Вифлеем? Я продам шерсть с хвоста твоей ослицы моим родственникам на амулеты, и они заплатят мне по пять шекелей, да еще будут радоваться удачной покупке. А ослицу я оставлю себе.

— Ладно, возьми старуху и дай мне молодого осла, потому что, кажется, он мне понадобится еще до захода солнца. Господь с тобой. Но заклинаю тебя, никому не говори в Вифлееме, что видел меня, пока не закончится перепись и я не вернусь домой.

Иосиф хотел было расседлать осла, но кенит не позволил ему.

— Нет, нет, бери с седлом. Или оно недостаточно красиво для тебя? Разве твоей жене и малышу не нравятся серебряные колокольчики и зеленые кисточки? Только взамен оставь мне то седло, которое знало драгоценную ношу. Это будет лучшим наследством моим детям и детям моих детей.

Дамасские евреи не произнесли ни слова, но, когда Иосиф двинулся дальше, они торопливо последовали за ним, не стараясь, однако, приблизиться. Потом они вернулись к себе за драгоценными дарами, умылись, умастили себя благовониями и надели самые дорогие одежды, чтобы прийти к малышу в царском обличье.

Мария собиралась кормить сына, когда они появились на пороге сарая. В испуге она не могла оторвать от них глаз, а они, сделав успокоительный жест в сторону Иосифа, простерлись, чтобы воздать почести ребенку, на земляном полу, который Мария, правда, успела чисто вымести. Один из них положил у ножек младенца золотую корону с двенадцатью зубцами и двенадцатью драгоценными камнями в честь двенадцати колен Израилевых и сказал:

— В знак твоего царствования, Великий!

Другой поставил слева от короны алебастровый сосуд с миртом и сказал:

— В знак твоей любви, Великий!

Третий поставил справа от короны железную шкатулку с ладаном и сказал:

— В знак твоего бессмертия, Великий!

Мария сидела с мокрыми от слез глазами.

— Благодарю вас от имени моего сына, — печально сказала она. — Вы не ошиблись, принеся ему свои дары. Идите теперь и пусть будет на вас благословение Господне!

И они пошли, запев псалом, который как нельзя лучше подходил к случаю:

Вот, мы слышали о Нем в Ефрафе,

нашли Его на полях Иарима.

Пойдем к жилищу Его,

поклонимся подножию ног Его.

Стань, Господи…

Иосиф все время делал вид, что ничего не слышит и не видит, и не притронулся к дарам, пока Мария сама не убрала их в надежное место. Позавтракали они молча, и Иосиф отправился в харчевню узнать, на какой час назначена перепись… Ему хотелось как можно скорее покончить с делами и вернуться домой. Но едва он завернул за угол сарая, как услышал крик:

— Солдаты идут! Посмотрите, как их много… целый отряд… это солдаты царя!

Тут он вспомнил свой сон, который начался как раз таким криком, и потерял голову от ужаса. Немного придя в себя, он бросился в сарай и хрипло выдохнул:

— Скорее, у нас нет времени. Иначе смерть. Собери все, пока я укладываю вещи на ослов!

Мария же спокойно ответила ему:

— Все в руках Божьих. Мне еще надо умыть и переодеть сына.

— Только поскорее!

Царевич Архелай въехал в Вифлеем во главе фракийского отряда и тотчас отдал приказание офицерам поставить стражу на каждой дорожке и на каждой тропинке, ведущей в город и из города, чтобы никто не мог убежать. Остальные должны были взять в кольцо сынов Давида вместе с их семьями.

— Никакого шума и никакого насилия. Сначала отделите потомков Давида от местных жителей. Помните, умереть должны все младенцы мужского пола. Взрослых не трогайте, если только они не будут сопротивляться. Не трогайте девочек и детей постарше. Младенцу, который нам нужен, нет еще четырех месяцев, и мать кормит его грудью. Но для уверенности придется убить всех мальчиков до двух лет. Таков приказ царя Ирода.

Лекарь и три кенита ждали Иосифа на опушке леса.

— Торопись, господин, — закричали они. — Смерть пришла в Вифлеем. Снимай парадную одежду и облачайся вот в это старье. Ты, твоя жена и ребенок должны сойти за детей Раав,

Иосиф сделал, как ему сказали, и они поехали на пастбище, где пастухи собирали разбежавшихся овец, чтобы идти к Иордану. Фракийцы не обращали внимания на кочевников, и они медленно шли вперед, пока ветер не донес до них душераздирающие крики. Тогда лекарь сказал:

— Оставьте нас теперь, господин и госпожа, и поезжайте к дубовой роще под скалой, что заросла соснами. Там вас ждут друзья. С нами вам больше нельзя. Не бойтесь, Бог не оставит Своих детей!

В дубовой роще их ждал хмурый и страшный на вид пастух с тремя длинными ножами за поясом, и Иосиф долго простоял молча, не зная, как к нему обратиться. Первой заговорила Мария:

— Добрый сын шатров, именем нашей матери Раав, оставь свое стадо на подпаска и проводи нас к своему господину Кенаху.

Кенаха они нашли в шатре, в десяти милях к юго-западу от Бет-Цура. Он радостно поздоровался с Марией, приласкал ребенка и почтительно приветствовал Иосифа.

Три дня они жили в шатрах кочевников, на четвертый решили ехать дальше. Кенах спросил Иосифа, куда он намерен держать путь, и Иосиф ответил:

— В Египет. Я должен заплатить долг первосвященнику Симону, сыну Боефа.

— Много ты ему должен? Дорога в Египет опасна для богатых людей, путешествующих в одиночестве.

— Нет, немного. Полшекеля, или две александрийские драхмы, но это долг чести.

— Сын моей сестры поедет с вами и по дороге будет развлекать вас пением. С ним тебе нечего бояться.

Вот так, в сопровождении племянника Кенаха, они отправились в путь. В Хевроне их догнала весть о смерти Ирода и об освобождении иудеев, ожидавших смерти на ипподроме. Посланный сказал, что Ирод, почувствовав внезапное приближение конца, хотел убить их всех, но его сестра Саломея воспрепятствовала резне.

При этом известии племянник Кенаха расплакался и запел песню о несбывшихся надеждах, о том, как вновь победил Иаков, а Исав опять сброшен во тьму. Погруженный в свое поэтическое видение, он не мог отвести глаз от зеленого дерева, что росло на песке, и в конце концов вскричал:

— Неужели Господь Бог не накажет тебя, гнилое дерево, за все твое зло?

— Друг, — спросил его Иосиф, — почему ты проклинаешь дерево?

— Я проклинаю дикий огурец. Разве тебе неизвестно, что такое дикий огурец?

Иосиф вспомнил историю об Елисее и его котле, о том, как невежественный горожанин бросил в суп дикий огурец, спутав его с огородным, и один из его сотрапезников, умирая, воскликнул: «О, Божий человек, в этом котле смерть!» А Елисей сотворил чудо и спас всех от смерти.

Иосиф спросил:

— В чьем котле смерть?

— У царя была опухоль, но умер он не от нее. Я лечу все мое племя и знаю каждую травинку в пустыне. Только дикий огурец дает сухость во рту, стесненное дыхание, зуд и бесконечный понос. Проклятие дереву, отдалившему долгожданный день!

— Однако Исав простил своего брата Иакова, когда ему представилась возможность убить его на пути в Суккот, и мы, израильтяне, не забываем о его великодушии. Благородный племянник Кенаха, еще никто не решил мечом свои дела. Лучше спой хвалу тому дикому огурцу, который спас жизнь пятнадцати тысячам человек.

— Возможно, — добавила Мария, — дикий огурец спас жизнь мальчику, который принесет мир на землю. Разве не об этом мечтали и Исав, и Иаков?

Они повернули к Аин-Риммону. Там вновь встретились Мария и Елисавета и с гордостью и печалью показали друг другу своих осиротевших сыновей. Из Аин-Риммона путники отправились в Беер-Шеву, где им рассказали о том, что произошло в Иерусалиме после смерти царя Ирода, и о том, как благодаря неожиданному соглашению между его сыновьями удалось избежать войны. Говорили, что царевич Филипп спрятался, когда в первый раз услышал о смерти Ирода, по, когда новость подтвердилась, он бросился в Иерусалим и с помощью бельгийских кельтов, которых переманил на свою сторону, захватил дворец. Там к нему присоединился Архелай с фракийцами, а Антипа прислал мирное письмо из Сепфоры, что в Галилее, где на территории в пятьдесят миль собирал войско. Три царевича встретились в присутствии их тетки Саломеи. Она примирила их, и они решили поделить между собой царство, если император даст на то согласие. С помощью Птолемея, которому Ирод доверил свою печать, они переписали завещание, сохранив, однако, ту часть, что имела отношение к императору и Ливии, а также к полумиллиону серебряных драхм, отказанных Саломее. Иудея, Едом и Самария отошли во владение Архелаю, а Галилея и Нижнее Заиорданье — Антипе. Филипп получил Верхнее Заиорданье до горы Ермон. Саломея за свои заслуги тоже получила маленькое царство, которое когда-то называлось Филистией. Царевич Ирод Филипп ничего не получил по завещанию, но за свой отказ от земельных владений был вознагражден Архелаем, Филиппом и Антипой ежегодной пенсией. Что до Антипатра-младшего, то посланцы царевича Филиппа убили его в Александрии и тело бросили в море. По крайней мере, так рассказывал приехавший оттуда торговец.

В этих новостях не было ничего такого, что могло бы изменить решение Иосифа идти в Египет, ибо он с благоговением относился к тайне Марии. Единственно законным он считал первое, одобренное императором завещание Ирода. По нему наследником был Антипатр или Ирод Филипп — в случае смерти Антипат-ра — и наследники Антипатра. Теперь же, когда Ирод Филипп отказался от своих притязаний, а Антипатр-младший умер, наследником становился Иисус, ребенок, рожденный от тайного брака Антипатра. Август скорее всего не станет перечить сыновьям Ирода, но законное завещание все равно обрело силу с тех пор, как был убит Антипатр-младший и отстранен от трона Ирод Филипп. Ради Марии Иосиф решил не возвращаться в Еммаус, пока там царствует Архелай. Если бы тайна рождения Иисуса вышла наружу, а все могло случиться, Архелай не остановился бы перед убийством младенца.

Из Реховота Иосиф отправил своим сыновьям письмо, в котором сообщил, что ему предстоит длительное путешествие и они могут вступить в права наследования, не дожидаясь известия о его смерти.

Он сказал Марии:

— Путешествие вдохнуло в меня новую жизнь. Мне надоело быть старым и ленивым, ив Александрии я займусь своим прежним ремеслом. Когда-то меня хорошо знали как мастера упряжек и плугов. В этой работе нет ничего трудного, и она требует больше опыта, чем силы. С Божьей помощью налажу торговлю, и когда-нибудь мальчик станет моим помощником.

В древнем городе Он-Гелиополе племянник Кенаха покинул их. В речке рядом с городскими воротами Мария постирала пеленки и расстелила их на солнце, а сама прилегла в тени старого оливкового дерева. На другой день они отправились в Леонтополь, названный так в честь Циновки Львицы и находившийся в нескольких милях к северо-западу. Там Иосиф продал белого осла и на часть вырученных денег купил столярные инструменты у решившего уйти на покой египтянина. Нашел он и дом недалеко от синагоги, построенной Онией-первосвященником за два века до этого. Так они с Марией поселились в Леонтополе, и Иосиф воздал хвалы Господу за свое спасение.

Вскоре он заплатил долг Симону, Мария стала его женой, а так как дела шли неважно и зарабатывал он немного, то Мария помогала своей приятельнице торговать овощами, пока малыш возился возле нее в пыли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двенадцатая

В ЛЕОНТОПОЛЕ

За катафалком Ирода шли с громким плачем бесчисленные родственники, вольноотпущенники, рабы, опечаленные представители греческих и сирийских общин, с которыми он был в дружбе, сотни едомитян и ааватеян, не считая огромного числа профессиональных плакальщиков и солдат его армии, привязанных к нему долгими годами верной службы. Благочестивые же иерусалимские иудеи решили воздержаться от демонстрации скорби, даже если этот день был отмечен семейным горем. Когда похороны закончились, другая многочисленная процессия подошла к Храму отдать последний долг юношам, заживо сожженным вместе с их учителями за то, что они сбросили золотого орла с Восточных ворот. День за днем и ночь за ночью в городе плакали и рыдали, пока Архелай, потеряв терпение, не приказал командиру Иерусалимского гарнизона найти начальника Храмовой стражи Сарми и потребовать от него, чтоб он любыми средствами прекратил беспорядки. Однако Сарми забросали камнями, и он ушел ни с чем. Оплакивание возобновилось с еще большей силой.

В это время, как обычно, множество благочестивых иудеев явилось в Иерусалим на праздник Пасхи, и их появление дало повод для многолюдного собрания в трех Дворах, на котором было решено требовать смещения первосвященника, отъявленного негодяя, назначенного Иродом перед самой смертью, и выдворения из Иерусалима всех чужестранцев. Это второе требование не было выражением национальной нетерпимости, ибо иудеи всегда жили в мире с чужими общинами, тем более что Закон запрещает им забывать то время, когда они сами были гостями в Египте. Это был протест против кельтских и галатских войск, использованных на ипподроме, и против фракийцев, устроивших резню в Вифлееме, и против жившей во дворце матери Архелая самарянки Малтаки, повсеместно считавшейся злым гением Ирода в его последние дни. Хотя самаряне с похвальной скрупулезностью следуют Закону Моисея, они всегда были для иудеев еще большими чужеземцами, чем настоящие чужеземцы. Свой род они ведут от ассирийцев, или, как они сами утверждают, от киприотов, поселившихся в Ситхеме много столетий назад после того, как ефраимиты были угнаны в ассирийское рабство. Они восприняли религию израильтян, желая умилостивить Бога, давшего им кров и защиту от совершенно измучивших их львов. Непримиримая вражда началась с тех пор, как священнослужители-самаряне воспротивились затеянному Неемией восстановлению Храма в Иерусалиме. Вероятно, они считали, что централизация религиозной власти в Иерусалиме, не освященная Пятикнижием, отдаст евреям политическую власть над Самарией, которую они ничем не заслужили, но которой непременно злоупотребят. Иудеи возмутились таким вмешательством в свои дела, но, когда восстановленный Храм начал привлекать к себе землепашцев-ефраимитов с подарками, самаряне построили другой храм на горе Гаризим, который Иоанн Гиркан из рода Маккавеев разрушил как идолище, ибо самаряне продолжали поклоняться наравне с Иеговой отлученной от него голубке-богине Ашиме. С тех пор самарянам был запрещен вход в Иерусалимский Храм, даже во Двор язычников, а среди фанатиков ходила поговорка: «Хоть много ешь самарянского хлеба, хоть мало, а во рту все свиное сало».

Архелай же вместо того, чтобы напомнить евреям об их долге перед чужеземными гостями или попросту не обращать на них внимания, послал против них кельтов, и в результате около трех тысяч человек были ими убиты и затоптаны толпой. Поэтому, когда он спустя несколько дней прибыл с многочисленной свитой в Рим, чтобы уговорить императора на раздел царства, одновременно с ним явилось посольство из пятидесяти членов Высшего суда — просить императора взять под свою опеку Иудею в качестве единой римской провинции. Они ручались, что, если избранный ими первосвященник, поддержанный Высшим судом и Великим Синедрионом, возьмет власть в свои руки, то не будет «еврейской проблемы», о которой Август незадолго до этого говорил в сенате. Обе процессии направились во дворец воздать почести императору Августу, а три или четыре тысячи еврейских торговцев и чиновников, вышедших с женами и детьми на улицу, радостно приветствовали послов и позорили Архелая. Царевич Филипп остался временным правителем в Иерусалиме под откровенной защитой прокуратора Сирии Вара, а Антипа и Саломея поехали с Архелаем в Рим и очень пожалели о союзе с ним, увидав, как к нему относятся евреи. Естественно, любой компромисс им был предпочтительнее удовлетворения требований Высшего суда, и помеху они видели только в Архелае. Антипе удалось добиться частной встречи с императором, и он, забыв о братьях, стал испрашивать у Августа согласия на утверждение того завещания, которое Ирод подписал, когда Архелай и Филипп были у него в немилости. Он показал Августу заверенную копию завещания и сделал вид, что не знал о его существовании, хотя назван в нем единственным наследником, иначе он якобы никогда не принял бы участия в разделе того, что по праву принадлежит ему одному.

В присутствии Ливии и по ее совету Август на встрече с Антипой назвал неуместным его отречение от соглашения, пусть даже подписанного по незнанию, и без всяких околичностей объявил, что истинное завещание то, что хранится у весталок. Только помня об этом завещании, сказал Август, он позволил себе, Ливии и другим членам семейства принять дары, указанные в последнем неподписанном завещании, которое только что легло на его стол, тогда как завещание, поданное Антипой, видимо, составлено в такой спешке, что некоторые подарки в нем вовсе не упоминаются, ведь не станет же он настаивать, да еще требуя законного подтверждения, что завещатель, ставя свою подпись, не был в здравом уме и твердой памяти? А поскольку главные наследователи из первого завещания — царевич Антипатр, царевич Ирод Филипп и их наследники — или мертвы, или отказываются от своих притязаний (а о том, что делать в такой сложной обстановке, там ничего не сказано), то завещание, привезенное Антипой, наряду с остальными тоже может быть приобщено к делу как подтверждение намерений Ирода накануне смерти.

В конце он сказал:

— Только в одном я не согласен с тобой. В отношении наследников Антипатра. Кстати, я искренне скорблю о внезапной смерти Антипатра-младшего. Корона подождет. Это значит, что я не обижу тебя и твой брат Архелай не станет царем. Ему придется удовлетвориться званием этнарха.

Почета в этом было немного. Человек простого звания, ведавший делами евреев в Александрии, тоже был этнархом.

Ходили слухи, что Ливия настаивала на таком решении из-за Саломеи. В черновом варианте завещания Саломея была упомянута как хозяйка крошечной Филистии, которую она якобы обязалась отписать Ливии, если ей позволят насладиться властью в течение года-двух, которые ей еще осталось прожить, потому что здоровье ее сильно пошатнулось.

Потом Август официально принял Архелая и Антипу и повторил им свое решение, правда, счел нужным, когда никто не слышал, сказать Архелаю:

— Через десять лет ты, если заслужишь, станешь царем.

Потом он позвал членов Высшего суда, и те принялись ругать Архелая, приводя столь убедительные доводы в пользу превращения Иродова царства в провинцию под управлением почтенных священнослужителей, что Август едва не пошел на попятную. Он с готовностью выразил сожаление по поводу учиненного Архелаем избиения евреев во время Пасхи, но под конец сказал:

— Просвещенные евреи, я не могу удовлетворить вашу просьбу, и если откровенно, то в основном из-за тысяч ваших собратьев, осадивших мой дворец и вмешивающихся в дела, которые их вовсе не касаются. Вы хотите, чтобы я требовал от сената политической автономии Палестине…

— В пределах империи, цезарь! — воскликнул возглавлявший посольство первосвященник.

— Ну, это и так ясно. Однако вон те люди — они не родились в Палестине, по крайней мере, очень немногие из них родились там, но их появление сегодня на улицах предостерегает меня против усиления власти вашего первосвященника, против усиления его светской, не говоря уж о религиозной, власти. Откуда мне знать, не станет ли Иерусалим, если я подарю его вам, центром всемирного иудейского заговора против Римской империи? Иудеи ведь живут повсюду. Они все процветают и неистребимы, как воры, в своей деловитости.

— Увы, цезарь, ты очень ошибаешься, когда говоришь о богатстве или единодушии евреев, основываясь лишь на знании евреев Италии, Египта и Малой Азии. В мире сотни тысяч бедных евреев, к тому же мы разделены на множество сект, по крайней мере, в Палестине. Что же до всемирного заговора, спи спокойно, ибо в Иерусалиме живут мирные люди и у них нет желания распространять свою религию за существующие пределы. Мы очень сожалеем о насильственном обращении едомитян в иудаизм и о более позднем, ненасильственном обращении многих греков, которые пришли к нам скорее по деловым соображениям, чем из религиозной убежденности. Евреи, живущие в Рассеянии, в основном такие же мирные люди, как и мы, и ни один из них не избрал для себя воинскую профессию.

— Николай Дамасский говорит другое. Он сообщает, что ваши святые поэты обещали вам Мессию-завоевателя и вы ждете его со дня на день, чтобы он разгромил нас. Признаю, евреи, живущие в этом городе, в основном торгуют и считают. Они не солдаты. Ну и что из этого? Богатым людям не надо драться самим, — они. могут нанять армию.

— Ты откровенен с нами, цезарь, и мы тоже будем откровенны с тобой. Действительно, в наших книгах есть пророчества о царе, который освободит нас от иностранного владычества, как царь Давид освободил наших предков от филистимлян за триста лет до основания Рима. Однако там не указано время его прихода, и некоторые ученые мужи считают, что это уже случилось за пятьдесят лет до появления Римской республики, когда родился царь Кир Персидский, который освободил нас от царя Дария Мидянина. Если ты пойдешь нам навстречу, прихода Мессии перестанут ждать, потому что тогда не будет иностранного владычества. Нашей национальной гордости ничуть не противоречит оставаться под защитой Рима, так же как раньше под защитой Ассирии, Персии и Египта, пока вы, римляне, не мешаете нам жить в мире и сохранять наши обычаи. Если ты пойдешь нам навстречу, мы щедро отплатим тебе за военную защиту.

Однако Август побоялся обидеть Ливию и отпустил послов, сказав им на прощание:

— Просвещенные мужи, надеюсь, когда-нибудь у меня будет время изучить ваше Священное Писание, хотя мне говорили, что это не такое уж легкое дело.

Иоаким, отец Марии, который был одним из самых почтенных среди послов, ответил:

— Шестьдесят пять лет, цезарь, я изучаю Писание, но многие очень важные вопросы так и остались недоступны моему пониманию.

Иоаким мог бы привести в пример вопросы, связанные с вечным ожиданием Мессии, но пока слово «Мессия» не объяснено, рассказ о жизни Иисуса теряет в ясности и красоте.

«Мессия» означает «Христос», или «Помазанный», поэтому Мессией может быть только царь, а никак не человек простого звания, как бы он ни прославился талантами или военными подвигами. Женатый на сестре жены Иоакима, высокоученый Захария в своем незаконченном указателе пророчеств о Мессии выделил пять Мессий: сына Давида, сына Иосифа, сына чело-. века, Великого богослужителя и Страдающего раба. Подобно многим образованным теологам наших дней, он хотел выяснить, правда ли, что их пятеро, или, может быть, их предполагалось четверо, трое, двое или даже один, которому могли бы подойти все вышеуказанные приметы.

Самой популярной была версия о сыне Давида. Он должен был стать царем в обычном понимании и править там, где некогда правил Давид. Этот милосердный царь был предсказан пророком Иезекиилем, автором шестнадцатого и семнадцатого псалмов, пророками Захарией и Малахией, автором второй части Книги пророка Исайи, автором Книги премудрости Соломона, Ездрой, сивиллой-пророчицей и многими-многими другими. Он должен был родиться у девственницы-матери в иудейском Вифлееме — Вифлееме-Ефрафе, когда закончится эпоха войн, голода и стихийных бедствий, так называемых «страданий» Мессии, и евреи увязнут в трясине уныния. Он должен был прийти из неизвестного рода и быть помазан на царство вечно юным пророком Илией, о котором проповедник сын Сирахов сказал: «Ты предназначен был на обличения в свои времена, чтобы утишить гнев прежде, нежели обратится он в ярость, — обратить сердце отца к сыну и восстановить колена Иакова». Илия должен был подготовить дорогу для Мессии, который бы по ней с триумфом въехал на молодом осле в Иерусалим, и это стало бы сигналом для врагов Израиля развязать кровавую бойню в Иерусалиме, во время которой они хотели бы лишить жизни две трети его жителей, однако Мессия, вдохновленный чудесными знамениями, собрал бы верных людей на Масличной горе и привел их к окончательной победе. Потом он объединил бы разъединенные колена Израилевы и мирно царствовал четыреста лет, или, как говорят другие, тысячу лет, и правители Египта, Ассирии и всего остального мира с почтением приходили бы к его трону во вновь освященном городе Иерусалиме. На земле вновь был бы рай, новый золотой век и невиданное процветание.

Сын Иосифа, или сын Ефрема, — еще один воинственный Мессия, царствование которого также должно было увенчаться всеобщим миром. Он тоже должен был родиться в иудейском Вифлееме, где жила его прапрапрапрабабка Рахиль, однако править должен был над десятью северными коленами, которые отделились от Ровоама, последнего царя всего Израиля. Поскольку Сихем был осквернен самарянами, некоторые предполагали, что он объявится на священной галилейской горе Фавор, а другие все-таки ждали, что он придет в Сихем и очистит его от скверны. Сын Иосифа, вне всяких сомнений, — соперник сына Давида, и центром его почитания должен был стать Иерусалим, ибо северяне не сомневались, что благословение Иакова, данное сыновьям, как об этом сказано в Книге Бытия, не оправдывает Иуду, в честь которого зовутся все иудеи, в его претензиях на постоянное главенство в Израиле. В пророчестве много неясного.

Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не придет Примиритель, и Ему покорность народов.

Когда это произойдет, тогда царский скипетр и жезл, до тех пор находящиеся в руках Иуды, перейдут к Мессии, который будет из рода Иосифа, потому что еще патриарх Иаков сказал, что от Иосифа явится Пастырь и Твердыня Израиля «благословениями отца твоего, которые превышают благословение гор древних и приятности холмов вечных». С этим воином, сыном Иосифа, соединяли проповедника покаяния, который мог бы быть и Илией.

Что значит «Иосиф»? Разве это не весь священный народ Израиля, выведенный Моисеем из Египта? Или только два племени Ефраима и Манассия, с которыми позднее соединили это имя и жалкие остатки которых еще семь столетий назад были уведены в ассирийское рабство, откуда так и не возвратились? В таком случае сын Давида — это и сын Иосифа, и благословение Иуды означает, что Иуда должен хранить независимость своего племени, пока не настанет время независимости всего Израиля.

Что касается непонятного уточнения насчет воинственного Мессии — будь то сын Давида или сын Иосифа, — то, согласно Исайе, он будет идти от Едома, который во времена Исайи находился вне земель иудеев, в червленых ризах от Восора. Если Восор — главный город едомитян, значит, он едомитянский царь. Однако, возможно, говорят противники этой теории, что имеется в виду другой Восор, который стоит на берегу Персидского залива и веками славится пурпуровой краской.

Третий Мессия — Сын Человека, что весьма сомнительно, хотя источник этой версии — седьмая глава апокалиптической Книги пророка Даниила. В ней Даниил провидит некоего Сына Человеческого, которому Ветхий Днями дает в вечную власть все народы, племена и языки. Сын Человеческий — совсем не человек, и в Иерусалим он въезжает не на белом осле, а, как говорит Даниил, на облаке. Конечно, можно считать, что он дух или что-то вроде того или другого из двух первых Мессий, совершающий на небесах то, что в это время совершается на земле.

Четвертый Мессия должен быть царско-священнослужительского происхождения, к тому же жить в Иудее. О нем лучше всего читать в прекрасном, хотя и неканоническом завете Левия. В качестве священника этот Мессия непременно должен был быть из племени Левия, а не Иуды или Иосифа. Он должен был подтвердить завоевания своих войск, установить всеобщий мир, реформировать календарь, изменить каноническое Писание и очистить людей от грехов. Эту идею трудно примирить с остальными, и все же Захария, законопослушный сын Садока, не мог взять и вовсе вычеркнуть ее, как он вычеркнул идею фарисеев о всеобщем воскресении в конце тысячелетия и суде Иеговы над всеми когда-либо жившими на земле.

Последним в списке был Страдающий раб, чьи притязания на звание, истинного Мессии были изучены лишь немногими и то пессимистично настроенными фарисеями. Соответствующий текст есть в пятьдесят третьей главе Книги пророка Исайи. Это не великий завоеватель, как сын Давида или сын Иосифа, а человек, презренный и умаленный перед людьми, признанный грешником и приговоренный к позорной казни. Он промолчит перед своими обвинителями и будет поспешно предан ими земле, но каким-то образом после смерти победит всех. О его смерти говорится еще и в двенадцатой главе Книги пророка Захарии: «… и они воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем, как рыдают об единородном сыне, и скорбеть, как скорбят о первенце». Захария, который взял Страдающего раба в качестве примера отвергнутого пророка, не мог всерьез считать его Мессией, потому что его царство должно было быть посмертным, а посмертное царство уже звучит как противоречие. И все же, не желая оставлять никаких пробелов, он включил в свой перечень тексты о Страдающем рабе с соответствующими комментариями, в которых сравнил его с пророком Елисеем, оживившим сына сунамитянки, и сделал вывод, что этот Мессия будет испытан смертью и воскрешен из мертвых Иеговой.

Удивительным было условие, при котором Мессия обязательно должен был быть неожиданно появившимся неведомо откуда царским наследником и помазанным пророком, ведь, если говорить серьезно, царский наследник живет в прекрасном дворце и имеет все, что ему положено как наследнику. А если узурпатор упрятывает его в надежную темницу, то никакой пророк не посетит его и не объявит о нем народу, тем более не помажет священным елеем. Однако, что касается Иисуса, то это немыслимое условие оказалось выполненным. Никто не догадывался о его существовании, кроме нескольких человек, а из них лишь его мать, ее муж Иосиф и бывший первосвященник Симон, сын Боефа, знали в точности, где он находится. Сам он, хотя с младенчества понимал, что обладает властью, не дарованной другим детям, и имел видения, в которых мог угадать свою судьбу, оставался в неведении относительно своего происхождения, пока Мария, когда он достиг отрочества, не открыла ему тайну, которую он хранил даже от самых близких людей до тридцати лет.

Лет семи он уже верховодил мальчишками, сыновьями еврейских торговок Леонтополя, которые находили себе место для игр на рынке и в его окрестностях. Для своего возраста он был невысок, но крепок и широкоплеч, правда бледен, и у него были глубоко посаженные лучистые глаза и рыжие волосы. Чаще всего мальчишки разыгрывали в лицах драматические моменты еврейской истории, причем это было, как правило, тщательно продуманное и искусно исполненное представление, потому что Иисус умел всего добиваться от своих товарищей, внушая им благоговение или забавляя их. Как Моисей, он вел их из Египта в пустыню, обремененных уносимым добром; как Гедеон, устраивал засаду на мидианитов и преследовал их двести миль уже за Иорданом; как Давид, бежал от царя Саула, убийцы-маньяка, и тайно сговаривался с сыном Саула, своим побратимом Ионафаном. Он всегда словно не играл, а жил жизнью своих героев, потому что в самых мельчайших подробностях представлял себе каждую сцену.

Как-то раз младшая сестричка его приятеля упрекнула его в том, что он не хочет играть в свадьбы, похороны или события из жизни рынка:

— Мы играли для тебя на свирели, а ты не плясал. Мы плакали для тебя, а ты не плакал вместе с нами.

На этот упрек он не нашел ответа и сказал только:

— Мои игры лучше.

Однако она огорчила его, и он предложил ей самой придумать какую-нибудь игру.

— Давай поиграем в Ноев ковчег и в голубя, который ищет землю.

Иисус сел на землю, слепил из глины, добавив в нее соломы, ковчег и разных животных, которые пошли в ковчег семеро за семерыми и двое за двумя.

Девочка не унималась.

— Я говорила не об игрушечном ковчеге, а о настоящем, в котором мы сами могли бы прятаться.

— Наберись терпения. Сначала я закончу с птицами и животными.

Она смотрела, как быстро мелькают его пальцы, и не проронила ни слова, пока он не встал и не поклонился ей торжественно.

— Кажется, дождь собирается. Пойдем, Доркада, в ковчег вместе со мной. Я буду Ноем. Ты- моей женой. А наши сыновья со своими женами пойдут следом за нами. Пойдем.

Она взяла его за руку, и они вообразили, что входят в ковчег. Крепко вцепившись ручонкой в его руку, она, казалось, в самом деле входила в настоящий ковчег, как тот, о котором говорится в Книге Бытия, и у нее над головой барабанил по крыше дождь, и она слышала, как мычат, рычат, визжат и блеют разные животные. В конце концов дождь кончился, и она увидела глиняного голубя в руках у Иисуса, увидела, как голубь покрывается перьями и вылетает через дыру в крыше. Она закричала от страха, и он отпустил ее руку. Игра закончилась. Ковчег опять был маленький, слепленный из нильского ила, а игрушечный голубь валялся на земле со сломанными крыльями.

— Доркада, Доркада, — упрекнул он ее, — неужели ты не могла подождать, пока он принесет оливковую ветвь?

Иисус владел даром провидца. Однажды, когда игравший в вырвавшегося на свободу верблюда мальчик-египтянин толкнул его и они оба упали, Иисус, поднявшись с земли, сказал:

— Увы, этот верблюд никогда не придет домой. Так и случилось. Маленький египтянин бегал среди привязанных на базаре животных и плевал в них, однако им это пришлось не по вкусу и один мул забил его до смерти.

В другой раз он играл в «шпионов в Иерихоне» на крыше отцовского дома. Вместе с приятелем по имени Зинон они изображали Халева и его друга, прятавшихся в кучах кудели на крыше дома Раав, а девочка, которая изображала Раав, должна была бросить им веревку и помочь спуститься. Однако Зинон поскользнулся и, пролетев футов двадцать, ударился головой о камень. Мальчики, изображавшие жителей Иерихона, закричали:

— Он умер! Он умер!

Они разбежались кто куда, а Иисус продолжал сидеть на крыше, свесив ноги и погрузившись в глубокую задумчивость. Из дома напротив с воплями выбежали отец и мать мальчика и принялись голосить над ним, как над мертвым. Собралась целая толпа соседей, и мать мальчика указала на Иисуса со словами:

— Вы только поглядите на него, соседи! Это он столкнул моего мальчика с крыши! Поглядите на убийцу моего сына! Вот он, убийца, сын плотника! И это не первое его убийство. Разве не он убил египтянина, прокляв его за то, что тот сбил его с ног?

Иисус рассердился и спрыгнул с крыши прямо в кучу пыли.

— Женщина, — сказал он, — я не толкал твоего сына и не проклинал египтянина!

Пройдя сквозь толпу, он стал возле сильно побледневшего товарища и, взяв его за руку, воскликнул:

— Зинон, Зинон, ответь мне, я ведь не толкал тебя, разве не так?

И Зинон тотчас ответил:

— Нет, мой господин Халев, я сам поскользнулся. Бежим быстрее в горы. Через три дня мы должны вернуться к нашему господину Иисусу!

И он, здоровый и румяный, вновь вскочил на ноги.

Примерно в это время Иосиф послал Иисуса в школу одного жившего поблизости раввина, не зная, что он уже выучился читать по-еврейски и по-гречески, то есть на тех языках, что приняты на рынке, а выучился он у человека, зарабатывавшего себе на хлеб писанием писем, для которого иногда бегал с поручениями. Иисус был талантливым мальчиком, каких немало в еврейских семьях, и один раз услышанное или прочитанное запоминал навсегда.

Он рано пришел в школу, раньше всех учеников, и равви, погладив его по голове, сказал:

— Начертано: «Я, премудрость, обитаю с разумом и ищу рассудительного знания… Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду… Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня…» Ты и вправду пришел рано.

Потом стал молиться:

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.

Иисус продолжил, как учил его Иосиф:

— Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня.

— Дитя мое, о каком нерассудительном знании, — спросил его равви, — говорил Соломон?

— Самое первое, я думаю, об алфавите.

Равви обрадовался.

— Давай поскорее начинать. Я научу тебя всему, что знаю об алфавите.

Он достал деревянную букву из ящика и положил ее на глиняную табличку.

— Это алеф, дитя, первая буква. Скажи: «алеф».

— Алеф, — повторил Иисус.

— Прекрасно. Теперь мы можем перейти к следующей букве. Это бет.

— Но, равви, — разочарованно воскликнул Иисус, — ты еще не всему научил меня! Что она означает? Человек, который пишет на рынке письма, сказал мне, что ты все знаешь.

— Алеф значит алеф, иначе говоря, бык.

— Я знаю, равви, что алеф — бык, но почему она такая, какая она есть? Она похожа на голову быка с ярмом на шее, но почему голова у него повернута так странно?

— Терпение, дитя, — улыбаясь, сказал равви. — Сначала мы научимся узнавать буквы, а потом уж, если ты захочешь, попробуем понять их форму. Но об алеф я тебе все-таки скажу. Считается, что в начале начал случилась ссора между буквами. Все они хотели быть первыми, и все горячо молили об этом Господа, только алеф молчала и ни о чем не просила. Господу это понравилось, и он обещал, что именно ею начнет Десять Заповедей, что он и сделал. Анохи Адонаи — «Я Господь, Бог твой». Вот тебе урок, дитя, скромности и молчания… А теперь займемся буквой бет. Повтори: «бет».

— Если ты приказываешь мне сказать «бет», я говорю: «бет», — хотя я знаю все двадцать шесть букв и умею писать их по порядку, как было принято в старину и как принято теперь. Но ты не все рассказал мне об алеф! Ведь алфавит, если он есть все знание, должен как-то соотноситься с алеф. Может быть, бык повернул голову в нетерпении? Или он упал мертвым на дороге?

Равви вздохнул и решительно проговорил:

— Маленький Иисус, иди с миром к своему отцу, пока не пришли другие ученики, и скажи ему, чтоб он послал тебя к более знающему учителю.

Огорченный Иисус вернулся к Иосифу, и Иосиф спросил его:

— Почему равви так рано отпустил тебя?

— Я спросил его об алеф, а он не знал, что ответить. Иосиф посоветовался с Марией и послал Иисуса к другому учителю, который был известен своими обширными познаниями, но жил далеко от них.

На следующий день Иисус отправился к этому учителю, которому первый уже рассказал об Иисусе. Он решил, что не позволит мальчику ненужными вопросами нарушить обычное течение занятий.

— Это же ясно, как день, — сказал второй учитель. — Ребенок сыграл с тобой шутку. Наверно, его подучил грязный писака с рынка.

— Может быть, ты и прав, но он мне показался умным ребенком и вряд ли способным на подобную шалость.

Когда Иисус вошел в классную комнату и почтительно поздоровался с учителем, а потом, ответив ему на молитву, уселся, скрестив ноги, на ковре рядом с другими мальчиками, учитель грубо приказал ему встать.

Он встал.

— Ты пришел учиться у меня? — спросил учитель.

— Да, равви.

— От твоего прежнего учителя, просвещенного равви Осии, я слышал, что ты знаешь весь алфавит.

— Это правда, равви.

— Какой ученый малыш! Может быть, ты уже толкуешь священную литературу?

— С Божьей помощью я начал это делать, равви.

— Как начал?

— Я начал с буквы «алеф».

— Прекрасно! Прекрасно! Несомненно, тебе уже известно, почему она такой формы?

— Я всю ночь размышлял и молился, равви, и утром мне был дан ответ.

— Тогда просвети нас своим озарением. Иисус нахмурился, подумал немного и сказал:

— Значит, так. Алеф — первая буква алфавита и алеф — бык, то есть главная опора человека, первое и самое почтенное из четвероногих животных, которыми владеет человек.

— Докажи это. Почему не осел самое почтенное животное?

— Бык упоминается в заповеди о сглазе раньше осла.

— Какая ерунда! А почему не овца? Ты думал об овце?

— Я думал об овце, хотя ее нет в заповедях, но бык, несомненно, гораздо почтеннее, если вспомнить аллегорию о двух женитьбах Иакова. В первый раз он взял к жены Лию, иначе говоря, корову, а потом Рахиль, то есть овцу.

Учитель с трудом сдерживал ярость.

— Продолжай, Хирам из Тира.

— Алеф, насколько я понял, — это принесенный в жертву бык, с которого еще не сняли ярмо, и, значит, изучение священной, литературы должно начаться с жертвоприношения. Мы должны принести в жертву Господу самое дорогое, что у нас есть, символом чего будет бык. Мы должны терпеливо работать, пока не свалимся замертво. Таков был ответ на мой вопрос.

— Скажи, ты пришел в школу как ученик или как книжник? — спросил учитель с иронией, которой его ученики боялись даже больше, чем его ярости.

Иисус спокойно ответил:

— Я слышал голос: «Разбрасывай там, где собираешь, и собирай там, где разбрасываешь». Ты спросил меня, почему первая буква алфавита такая, а не другая, и я тебе ответил, как мне ответили на мою молитву. Это было моим разбрасыванием. Что же до собирания, то мне очень хочется знать, что ты будешь разбрасывать? Что значит форма последней буквы?

Учитель побледнел от ярости и, схватив прут, двинулся к Иисусу.

— Последней буквы алфавита? — переспросил он. — Ты говоришь о «тав», равви Иисус?

— Я не равви. Это ты равви. Но я, действительно, спросил тебя о «тав».

— «Тав» — последняя буква, и смысл ее не надо далеко искать. Она похожа на крест, а позорный крест — заслуженный удел бесстыдных учеников, которые хотят соревноваться в логике со своим учителем. Иисус, сын плотника, будь осторожен, ее тень уже упала на твою дорогу!

Иисус проговорил с запинкой:

— Если я тебя обидел, равви, прости меня. Лучше я попрошу отца послать меня к другому учителю.

— Но не раньше, чем я по справедливости воздам тебе. Ибо сказано: «Глупость привязалась к сердцу юноши, но исправительная розга удалит ее от него». У меня не хватает терпения на глупых и бесцеремонных детей, зато мудрый ребенок благоговеет перед моей розгой.

Иисус не испугался и храбро ответил ему:

— Равви, подумай хорошенько, что ты говоришь. Разве ты не знаешь, что завещал просвещенный Гиллель? «Необузданный учитель не может учить, а робкий ученик — учиться».

Это было уже слишком. Изо всех сил учитель замахнулся на Иисуса, но розга разломалась у него в руках на мелкие кусочки.

Иисус не пошевелился. Он даже не сделал попытки защититься. Просто стоял и пристально смотрел в глаза разъяренному человеку, который в конце концов отвернулся от него и направился к своему стулу, чтобы продолжить урок. Неожиданно он схватился рукой за сердце и упал бездыханный.

Так закончилось обучение Иисуса, потому что ни один учитель в Леонтополе не захотел принять его к себе. Еще долгие месяцы люди показывали на него друг другу, качали головами и негромко говорили:

— Этот мальчишка бесстыдными вопросами убил своего учителя! Но, говорят, тот все же сумел ему как следует ответить перед смертью. Говорят, он предсказал, что его распнут на позорном кресте.

Глава тринадцатая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА

Иисус приглянулся одному из покупателей Иосифа, отошедшему от дел учителю из Александрии, и он предложил заниматься с ним. Симон был многознающим одиноким стариком, и, хотя у него не было сил учить многих мальчиков, он обещал как следует заниматься с одним, тем более подающим большие надежды. Жил он в нескольких милях от Леонтополя, в красивой деревне Матрухе, известной своими фигами.

Иосиф обрадовался и тоже решил перебраться в Матруху, где имелась маленькая синагога, а узнав, что жена Симона умерла, пригласил его жить с ним в одном доме. Так все и устроилось. Каждое утро от зари и до десяти часов утра Иисус учился, а остальное время, до самого вечера, проводил с Иосифом в мастерской. От Симона Иисус в три года узнал больше, чем другие дети узнают за десять лет в обычной школе, потому что в многолюдных классах глупые всегда задерживают умных, и учитель не может быть добрым, чтобы жестокосердный не воспользовался его добротой. Более того, родители обязательно упрекнут учителя в необъективности, если он не будет относиться ко всем детям с одинаковым вниманием и одинаковой суровостью. Зато и классе, состоящем всего из одного пытливого ученика, учитель волен учить, — как считает нужным.

Метод Симона был прост. Он не говорил: «Значение этого текста в том-то и том-то». Он говорил: «Саддукеи считают, что в этом тексте то-то и то-то, фарисеи из школы равви Шаммая считают иначе, а ученики равви Гиллеля не согласны ни с теми, ни с другими. Ессеи же думают вот так…»

Иосиф старел, слабел, поэтому Иисусу постепенно пришлось взять на себя большую часть работы, но, работая, он всегда держал рядом Святое Писание, чтобы получше в нем разобраться или выучить какой-нибудь текст. Работал он на славу, поэтому Иосифу оставалось только самое замысловатое, чего не сделает ни один мастер, проработавший меньше десяти лет.

Для Марии это были счастливые годы. Она радовалась своему уютному домику и готова была, если бы это было возможно, прожить в нем до конца своих дней вместе с Иосифом, Иисусом и Симоном. Временами, правда, она чувствовала себя виноватой, в том, что заставила Иосифа бежать в Египет, однако она постоянно твердила себе, что все как-нибудь устроится и он еще повидает сыновей, хотя сам он не особенно скучал по родным и уверял ее, что годы, прожитые с нею и Иисусом, самые счастливые в его жизни. С Иисусом все было по-другому. Она знала, что он должен подчиниться своей царской доле. И он тоже готовил себя к ней. В один прекрасный день Мария вернется с ним в Иерусалим, который был для нее центром земли. Пока Иисус побывал в нем только один раз, когда еще совсем младенцем она принесла его в Храм, чтобы сделать обычное приношение за благополучные роды. И тогда же она показала его Анне, дочери Фануиловой.

Как-то днем Симон сказал ей так, чтоб Иисус не мог его услышать:

— Твой сын — хороший мальчик, очень хороший мальчик. Он скромен, благочестив, храбр, удивительно трудолюбив и образован. И все же у него есть один недостаток.

Мария удивилась.

— О чем ты говоришь, Симон?

Сама она не находила в нем ничего дурного.

— Он необыкновенно щедр сердцем и всегда идет туда, где больше всего страдает его душа.

— Разве это плохо?

— Ты знаешь, куда он идет, когда заканчивает работу?

— Он что-то скрывает от отца с матерью? — воскликнула пораженная Мария.

— Каждый вечер он идет в то место, которое называют «Позором Израиля», или «Обиталищем потерянных душ».

— Не верю!

Мария слышала об этом месте на самом краю пустыни, где в нескольких лачугах жили евреи, изгнанные из общины Леонтополя и ближайших деревень: воры, попрошайки, сумасшедшие, отработавшие свое проститутки, потерявшие стыд мужчины и женщины, большинство из которых болело постыдными болезнями, пожиратели ворон, крыс, ящериц, — люди, одно существование которых оскорбляло душу. Когда евреи падают в грязь, они умудряются пасть ниже других, вероятно потому, что падают с большей высоты.

— Это правда. Вчера вечером я отправился следом за ним.

— Ох, Симон, скажи, что ему надо в этом ужасном месте?

— Он ходит туда уговаривать падших, будто они еще могут познать милость Божию. В одной руке у него Святое Писание, в другой — палка. Он проповедует им с песчаной горки, а они слушают его, хотя один Бог знает, что они слышат. Вчера вечером, когда я пошел за ним, мне тоже захотелось послушать, и я спрятался за разрушенной стеной. Оборванные и зловонные, они сидели перед ним полукругом, а он читал им из Книги Иова. Это был совсем не тот Иисус, которого я хорошо знаю. Несмотря на все свое великодушие, он не утешал их, он обвинял их словами Елиуя Вузитянина о зачерствевших сердцем и приказывал им, пока еще не поздно, со слезами обратиться к Создателю. Они смотрели на него исподлобья, и глаза у них горели яростью и страхом. Они то выкрикивали угрозы и оскорбления, то плакали и молили о пощаде, но не расходились, удерживаемые странной силой, природа которой мне непонятна. Пока я так наблюдал, один сумасшедший подбежал к нему, но он отшвырнул его палкой и ударил по голове, отчего тот ужасно завопил и, спотыкаясь, поплелся прочь. Заплакал мальчик. Но Иисус не перестал проповедовать. Потом я потихоньку ушел оттуда.

— Я боюсь за него. Я знаю, что у меня нет причин бояться, но все равно мне страшно.

— Что сказать тебе? Он слишком юн, чтобы взваливать себе на плечи такую тяжесть.

— Ты ему сказал, что «Обиталище потерянных душ» не место для него?

— Да. Но он спросил меня: «А как Иов с проказой и проклятиями? Разве не прав был Елиуй Вузитянин, когда он спорил с Иовом?» Я ему ответил: «Елиуй был зрелым мужчиной, а ты ребенок. Ты еще не достиг возраста, когда позволено читать молитвы в отсутствии отца, а ты взялся проповедовать волкам и гиенам». Он сказал: «Если я согрешил по самонадеянности, Бог простит меня, но если ты не запретишь мне, я буду делать мое дело, потому что ни один другой еврей в Леонтополе не желает этим заниматься». Конечно же, я не мог ему запретить опять идти туда, потому что услышал в его словах заслуженный упрек. Пусть Господь простит меня, но проповедовать отверженным Израиля — задача, на которую у меня не хватает духу.

Когда Иисусу уже исполнилось двенадцать лет, Иосиф проснулся как-то утром и сказал:

— Однажды в Еммаусе, еще до того как мы отправились в Вифлеем, мне приснилось, будто я читаю в Книге Бытия: «Встань и иди в землю Египетскую!» Остальная часть стиха была закрыта пальцем священника, который держал свиток. Сегодня во сне я прочитал тот же стих, но священник отодвинул палец и закрыл первую часть стиха, поэтому я прочитал вторую его часть: «Потому что те, кто искал твоей жизни, умерли». Скоро мы что-нибудь узнаем.

Прошло несколько дней, и они узнали о свержении Архелая (сны не всегда точны в деталях) и о превращении Иудеи и Самарии в Римскую провинцию. Разделив царство отца, Архелай поступил неразумно. Ему надо было взять себе ту часть, которую он отдал брату Филиппу, потому что в Верхнем Заиорданье у Филиппа не было политических проблем, сравнимых с иерусалимскими, куда три раза в год приходили паломники: гордые дикие едомитяне, легко возбудимые жители Нижнего Заиорданья, галилеяне со спрятанными в рукавах ножами. Все они подогревали в себе недовольство, которое раньше или позже переливалось через край подобно тому, как суп убегает из горшка. На землях же Филиппа было гораздо больше сирийцев и греков, чем евреев, и он даже мог позволить себе роскошь чеканить собственный портрет на монетах.

Для Архелая все пошло плохо с самого начала: беспорядки на Пасху, отравление матери-самарянки и, наконец, восстание. Пока он искал благорасположения римских сенаторов, чиновников и служанок Ливии и подобострастно угодничал перед самой Ливией, вспыхнул мятеж, непосредственной причиной которого стало возвращение членов Высшего суда, известивших народ о том, что Август ответил им отказом. Предвидя беспорядки, Вар двинул из Антиохии в Иудею регулярные части, но, к несчастью, командующему вздумалось попугать население жестокими мерами и за несколько недель грабежом общественных зданий собрать несметные богатства, что, собственно говоря, в других провинциях было в порядке вещей. В день Пятидесятницы, то есть через пятьдесят дней после Пасхи, римский гарнизон в Иерусалиме был неожиданно атакован тремя многочисленными группами людей, в основном паломников, которые загнали его в примыкавшую к дворцу Ирода башню Пцаэля. Жители Иерусалима почти не принимали участия в бунте, имея гораздо больше оснований, чем паломники, опасаться возмездия, однако римляне не делали различий между теми и другими и убили много невинных людей во время своих вылазок из башни. Они ограбили сокровищницу на фантастическую сумму в тысячу талантов или более того, и от этого грабежа Иеговы бунтовщики совсем обезумели. Красивые позолоченные аркады над внешними дворами башни были сожжены дотла, и в пламени погибло множество евреев.

Личная армия Ирода, три тысячи воинов, перешла на сторону римлян и противостояла захвату дворца, настолько ослабив дух нападавших, что сумела продержаться до прихода Вара с двумя полками регулярных войск и множеством нерегулярных частей. Вар задержался ненадолго в Галилее, где, подавив одно восстание, почти полностью разрушил Сепфору, а потом подавил еще одно — в Иудейских горах, к западу от Иерусалима, так что, когда его передовые части достигли Иерусалима, бунтовщики тотчас сняли осаду и бежали, но следом за ними бросилась конница, которая взяла великое множество пленных. Из них две тысячи были распяты на крестах. Войска Вара, по большей части сирийские греки из Бейрута и арабы из восточной части пустыни, своей кровожадностью и недисциплинированностью вызывали отвращение у самого Вара, и, едва это стало возможным, он распустил их, но они успели ограбить и сжечь множество деревень.

Когда возвратился Архелай, ему пришлось чуть ли но заново налаживать порядок в стране. Римляне ограбили не только Храмовую сокровищницу, но и несколько Иродовых, так как Ирод предусмотрительно разместил свое огромное богатство по частям в разных Пашнях. Когда было заплачено, что причиталось, Августу, Ливии, Саломее и всем другим, кошелек Архелая оказался пуст. К тому же надо было восстанавли-иать пострадавшие во время бунта царские резиденции, что-то делать с не подчинявшейся ему армией, а он, как назло, в это время поссорился со своим единокровным братом Антипой. Евреи терпеть не могли Архелая, и чуть не каждая горная деревушка в Иудее Пыла пристанищем разбойничьих шаек, имевших иногда немалые силы. Один из самых опасных бунтовщиков, заиорданский еврей Симон, раньше состоявший в личной охране Ирода, а потом объявивший себя царем Иудейским, незадолго до приезда Архелая был аа хвачен и убит римлянами. Еще один иудеянин, Афронт Модин из дома Маккавеева, тоже объявил себя царем, и он был еще опаснее, потому что выдавал себя на Мессию и сына Давидова и к тому же был пастухом. К го принадлежность к дому Давидову опровергнуть не (›ыло никакой возможности, потому что во время вифлеемской резни Архелай захватил привезенные старцами списки потомков Давида и сжег их на костре возле постоялого двора, о чем теперь горько сожалел. Афронт и его братья года три-четыре безнаказанно хозяйничали в горах к западу от Иерусалима, беря дань с торговцев и убивая чужеземцев. Они победили римлян в нескольких схватках и, если бы были чуть образованнее и благочестивее, смогли бы объединить парод под своим знаменем, как это однажды удалось метверым братьям Маккавеям. Однако эти разбойники создавали для Архелая скорее военную, чем религиозную проблему.

Утешением в несчастьях были для Архелая самаряне, которые ни разу не дали повода для беспокойства. Да и Август проявил щедрость и возвратил этнарху большую часть огромного наследства Ирода, а остальное получили Антипа и Филипп. Архелай установил военное правление в Иудее и правил таким образом чуть больше девяти лет, а потом по-глупому поссорился с Высшим судом, который поддержал решение начальника стражи не пускать его в Храм, потому что он не чист перед Богом. Архелай взял в жены вдову своего брата Александра — Глафиру. Это было бы законно, не оставь Александр детей, однако дети были, отчего новый брак формально считался кровосмесительным. Отказ Архелая удалить Глафиру из своего дома самым удивительным образом объединил против него иудеев и самарян, которые отправили в Рим посольство и убедили Августа сместить его. Когда самаряне и иудеи объединяются с одной целью, иудейская проблема, напомнила Августу Ливия, становится опасной.

Однако даже после того, как Архелай уехал в Галлию, Иосиф все еще не рисковал вернуться в Иудею. Он навел справки среди беженцев и узнал, что в его поместье в Еммаусе сначала хозяйничали разбойники, потом его захватили и сожгли римляне, заодно они вырубили сад, погубили виноградник, не оставили ни одной целой бочки и никому не разрешают даже подходить близко. Два его сына бежали неизвестно куда, Скорее всего они осели в Галилее у своих братьев. И в конце концов он решил направить стопы в Кану Галилейскую, где у него была лесопилка и где он надеялся найти всю семью в добром здравии.

Иосиф позвал Симона ехать с ним в Галилею, однако Симон с сожалением отказался, сказав, что слишком стар менять климат и новое вино вредно вливать в старые мехи.

— Без вас, дорогие друзья, мне будет очень одиноко, и придется мне отправиться к ессеям в Каллирою. Там есть школа, которой руководит мой давний знакомый. Стану членом секты, найду себе новых друзей, и они закроют мне глаза, когда я умру.

Выгодно продав имущество, Иосиф, Мария и Иисус стали прощаться с друзьями и соседями, однако когда Иисус в последний раз обходил деревню, в каждом доме он слышал одно и то же: «Мы наверняка еще встретимся. Кто один раз попробует нильской воды, обязательно вернется еще раз!» В самом деле, Египет — это царица, навсегда пленяющая сердце своей красотой, о чум было хорошо известно евреям, побывавшим в пустыне, где они вздыхали по ее зеленым садам, по ее луку, огурцам и чесноку, забыв о жестокости ее правителей и надсмотрщиков.

На лодке они добрались до Александрии, где купили себе места на почтово-пассажирском судне, идущем в Тир. Оно должно было отплыть не позже чем через неделю и останавливаться по пути во всех портах. Иосиф решил, что морское путешествие будет не более утомительным и дорогим, чем сухопутное, к тому же можно было взять с собой вещи, одежду, книги, которые жалко было бросать, тем более что он хотел приехать во владения Антипы в качестве египетского еврея, а не иудейского беженца. Это было мужественное решение, потому что, подобно египтянам, евреи испытывают безотчетный страх перед морем. Большинство лучше проедет пять тысяч миль по пустыне или по лесу, чем пятьдесят миль по морю даже в самую спокойную погоду. Они видят в море вечного враги, и морская торговля для них самое неприятное дело из всех возможных. А все потому, что они соединяют море с Великой Богиней в ее эротическом облике продажной женщины Раав, тогда как на самом деле — это рыбохвостая Афродита Иоппии, Бейрута и Аскалона. Однако для Иисуса море, которое он видел в первый раз, было прекраснее всего, виденного до тех пор. Оно наполнило его великим ликованием, более великим, чем все чудеса Александрии, первого города после Рима, хотя он побывал в доках и в царской библиотеке, видел колоннаду философов и огромные сумасшедшие толпы людей, вытекающие за ворота ипподрома и тут же вступающие в кровавые драки. Давний деловой партнер Иосифа, которого они случайно встретили, добыл для Иисуса пропуск на маяк петрова Фарос, где — правда, без всякой практической надобности — работала знаменитая паровая машина Ктесибия, и еще пригласил его в дом-фонарь подивиться на невероятное оптическое чудо и поглядеть на корабли, стоявшие на расстоянии не меньше двадцати миль. Однако само море, и его соленый запах, и закат над ним, гораздо более величественный (так ему казалось), чем в пустыне, и Венера, сверкавшая на западе», — все это еще сильнее подействовало на мысли и чувства Иисуса.

Ветер доносил до него городской грохот, видоизменяя его в вопли и стоны, волны пенились и разбивались о рифы, солнце уступало место луне, и Иисус тихо повторял псалом Давида, в котором Давид благодарит Бога за создание великого моря с бесчисленными рыбами, не говоря уж о кораблях и китах, гордо бороздящих его просторы. Он тихо протянул руку Марии, и они хорошо поняли друг друга: «Морская волна — наша мать. Из моря вышла суша во время Творения, как дитя выходит из женского чрева. Как же красиво лицо нашей матери!» А старый Иосиф дрожал от сырости и плотнее заворачивался в свой плащ.

На другой день, когда они грузились на корабль, на небе не было ни облачка.

— Мы увидим Землю обетованную, как она открылась Моисею с горы Нево, — сказал Иосиф.

Поначалу они плыли вдоль берега по воде, обесцвеченной нильским илом, потому что уже начался разлив, и они насчитали семь устий Нила: Канопское, потом по порядку, Волвинитское, Севвенитское, Пинептимское, Мендесское, Танитское и Пелусийское.

Вечером они пришли в Пелусий, бывший Аварис, который был воротами Египта. Отсюда ведомые Моисеем израильтяне начали свое бегство в Обетованную страну. На другой день, взяв на борт груз тканей, они проплыли мимо узкой песчаной полосы, отделявшей Тростниковую лагуну. Здесь египтяне, преследовавшие Моисея, были захвачены преградившим им путь северо-восточным ветром. Многие из них погибли в плывунах.

Судно, то и дело рискуя сесть на мель, тяжело шло на веслах вдоль низкого песчаного берега мимо горы Сеир и великой горы Едом, а впереди можно было разглядеть голубую гряду Иудейских гор. В эту ночь они вышли из Риноколуры в устье Египетского протока, который разделяет Ханаан и Египет и заполняется водой только зимой и весной. Иисус попросил разрешения сплавать на берег, чтобы ступить в первый раз на землю своих отцов, ибо в пятнадцатой главе Книги Иисуса этот поток упоминается как южная граница царства Иуды. Владелец судна разрешил, и Иисус, уже стоя на берегу, помолился, а потом сорвал ветку розмарина и отправился в обратный путь. Ветку он отдал матери.

На другой день выгрузили почту для Газы, но самого города, где Самсон снял ворота с петель, не было видно. Аин-Риммон и Беер-Шева тоже остались в стороне, всего лишь в одном дне пути по суше. Судно плыло мимо плодородных полей Филиетии, а милях в десяти в глубь земли плавно поднимались и опускались меленые склоны гор. Вскоре они приплыли в Аскалон, Гнившее родовое гнездо Иродов, красивый город в греческом стиле, полукругом спускавшийся к морю, концы которого упирались в скалы с двумя великолепными храмами возле моря, посвященными богине Афродите и Гераклу-Мелкарту. Здесь прадед Ирода был священником. На другой день они приплыли в Иоппию, где на холме правильной конической формы тоже поклонялись Афродите и Гераклу. Из Иоппии, как сказано, Иона отправился в свое знаменитое путешествие в Таре, в результате которого оказался в чреве кита. Иоппия — это последний порт на пути в Иерусалим, и отсюда хорошо видна вершина горы Мицпы, что и четырех милях к северу от Иерусалима. Однако город стоит на возвышенности, поэтому стоянка здесь крайне неудобная. Они прошли мимо красных утесов, обрамляющих долину Сарон, позади которой поднимается ввысь гора Ефремова, и Иосиф, указав на гору Гевал и гору Гаризим, сказал:

— Между ними Сихем.

Огромная статуя человека явилась их глазам чуть севернее. У ее ног расположилось множество белых домов, и Мария тихонько заплакала, узнав, что это Кесария, где взяли под стражу царя Антипатра после его возвращения из Рима. Они миновали земли колена Манассия, и впереди, правда не очень ясно, можно было разглядеть огромное плато Кармил. Иосиф указал на вершину к юго-востоку:

— Гора Илии. Там он победил пророков Ваала.

Вскоре они вошли в порт Сикамин, где река Киссон впадает в море. Иосиф заплатил за проезд, и, сойдя на берег, они купили осла, тележку, погрузили в нее пожитки и поехали на восток через гранатовые рощи.

Верхняя Галилея — это широкая горная гряда, тянущаяся на юг из Ливана. Жители отличают ее от Нижней Галилеи, хотя это продолжение все той же гряды, считая, что здесь самые прекрасные сикаморы и оливы. Однако буйно разросшиеся оливы дают мало масла, несмотря на плодородную и некаменистую почву, а фиги не сравнимы с настоящими фигами, хотя именно ими особенно хвастаются в Верхней Галилее, если не считать еще великолепной охоты. Старый Ирод любил Верхнюю Галилею именно за ее густо заросшие горы и глубокие ущелья. Пантеры, леопарды, медведи, волки, шакалы, гиены, кабаны и газели падали под его копьями и стрелами. Плоская верхняя часть гряды раньше принадлежала кенитам, но они уже тысячу лет как были изгнаны со своих пастбищ коленом Неффалимовым и ушли на запад в оливковые рощи Асира, покрывающие склоны вплоть до равнины Асор, по которой теперь Иосиф вез свою семью в Нижнюю Галилею.

На пологих склонах Нижней Галилеи росли зеленые дубы. Широкие долины славились пшеницей. В Египте Иисус не видел ничего выше пирамид, и прошло довольно много времени прежде, чем он привык к горам, которые возвышались на горизонте и были похожи на облака. Не меньше поразили его леса, не посаженные руками человека, и ему пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы увериться в том, что они взращены единственно желанием Бога.

Многолюдная дорога вела в Сепфору, большой город милях в двадцати. Отстроенная заново, она была не менее прекрасна, чем до разрушения ее Варом. Сказочное место. Тучный скот пасся в долине реки Киссон. Виноградники покрывали чуть ли не все склоны гор. Неожиданно Иосифу повезло. Хозяин ставшего на отдых рядом с дорогой каравана с лесом сообщил ему сведения, в которых он больше всего нуждался. Он сказал, что сыновья Иосифа Иуда и Симон продали лесопилку в Кане и вынуждены кормить двух других братьев, бежавших из Еммауса. В последний раз их видели месяцев шесть назад на дальнем берегу Мертвого моря в Гергесе, где правит Филипп.

Главная дорога между Египтом и Дамаском проходила в горах и издревле была защищена крепостью Хиттин. Здесь Мария и Иисус впервые увидели Галилейское море, огромное озеро с пресной водой, в которое впадает река Иордан, со столь же людным западным берегом, как берег Неаполитанского залива, но еще более изобильным. Город здесь находит на город, да и некоторые деревни не меньше главных городов в провинциях победнее. Из-за постоянно плодоносящих деревьев это место называют «Галилейским садом».

Даже в те два месяца, когда не бывает фиг, созревают гранаты. Говорят: «Иудейский акр кормит ребенка, галилейский — полк солдат».

Иосиф с Марией и Иисусом свернули на северную дорогу, что огибает озеро, миновали Капернаум и Хоразин и перешли Йордан там, где был таможенный пункт. На восточном берегу озера горы становились круче и деревень было меньше. Иуда и Симон жили в Гергесе. Они удивились, увидав Иосифа живым и здоровым, потому что двенадцать лет не получали от него ни вестей, ни благословений. Были они еще беднее, чем думал Иосиф, потому что в недавнем прошлом понесли большие потери из-за пожара, и прием, который они оказали отцу, был скорее уважительным, нежели сердечным. Иосиф понял, что им не очень-то хочется кормить Марию, Иисуса, да и его самого, особенно если учесть, что Мария как его жена должна была стать главной на кухне. Не исключено, что они видели в Иисусе претендента на пятую часть наследства, которую уже давно поделили между собой. Однако сами они пожаловались только на расходы, связанные с делами Иосия и Иакова в Вифлееме Галилейском, что в нескольких милях к югу от Сепфоры.

Иосиф успокоил сыновей, когда, выразив желание отдохнуть в Гергесе, рассказал им о своем намерении купить в Вифлееме дом. Иисус-де стал хорошим мастером, и вдвоем они сумеют устроить свои дела не хуже, чем в Египте. Что же до наследства, то Иисусу он оставит только то, что заработал с тех пор, как уехал из Еммауса, а если его призовет Господь, то Мария останется под защитой сына.

Когда Иисус хорошенько осмотрелся в Саду, населенном евреями, греками, финикийцами, арабами, сирийцами, персами, вавилонянами, они отправились в Вифлеем. Говорят: «В Вифлееме только мертвые живут в каменных домах». Это правда, потому что все дома там деревянные, так называемые мазанки с крышами, крытыми соломой. На горе лицом на запад стоит несколько древних усыпальниц, среди которых усыпальница судьи Ифтаха, который, отобрав право наследования у дочерей, передал его сыновьям. Иосиф разыскал Иосия и Иакова на небольшой полянке посреди дубовой рощи, где они занимались тем, что рубили деревья и наскоро их обрабатывали, чтобы продать строителям в Сепфору. Хотя они поздоровались с отцом гораздо сердечнее, чем Иуда и Симон, Иосиф решил не злоупотреблять их сыновними чувствами.; Братья рассказали ему о домике, который продавался. милях в пяти к востоку, в деревне Назарет, возле которого была пещера в горе, удобная для погреба или; склада. Иосифу удалось дешево купить этот дом, и уже. через две недели он и Иисус вновь взялись за. работу.

Вот так Иисус оказался в Назарете. Прокуратор Сирии Квириний как раз в том году приказал провести перепись населения, и Иисус вскоре после приезда был записан жителем Назарета, что возле Вифлеема Галилейского, сыном Иосифа-плотника из той же деревни, родившимся в Вифлееме и возрастом двенадцати лет. Чиновник, который переписывал жителей, почему-то решил, что Вифлеем один, и он стал галилейским, а иудейского словно никогда не бывало. Эта перепись известна вызванными ею бунтами крестьян, которые яростно сопротивлялись ей не столько из-за небольших дополнительных налогов, сколько из-за древнего еврейского суеверия: если перепись не от Иеговы, она несет несчастье. Все помнили, что, когда царь Давид, спровоцированный врагом Бога, приказал неохотно согласившемуся на это Иоаву пересчитать двенадцать колен Израилевых, Иегова разъярился и навел мор на семьдесят тысяч человек. Старцы Назаретской синагоги пришли к Иосифу и предложили отказаться от переписи, как они сами собирались сделать, но он им ответил, что если бы перепись была задумана только для евреев, он бы счел своим долгом избежать ее, а так как она касается всех жителей Сирии, а не только евреев, и вовсе не касается евреев, живущих за пределами Римской империи, в Вавилоне или где-нибудь еще, то он не видит в ней никакого вреда. Его ответ рассердил старцев, но возразить им было нечего, и они вместо откровенного сопротивления удовлетворились обманом чиновников.

С горы, где был источник, из которого Иисус каждое утро брал воду, открывался прекрасный вид. На юге он видел равнину Ездрелон (Изреель), за ней горы Самарии, в шести милях к востоку высилась громадная гора Фавор, на севере расположились белые дома и храмы Сепфоры, а за ними в отдалении можно было разглядеть снежные вершины Ермона. Наконец он начал понимать те места в Писании, которые в Леонтополе оставались для него темными, потому что Египет — равнинная страна рождения и смерти, а Галилея — горная страна жизни и любви. Здесь не погуляешь по ровному песочку. Здесь надо то карабкаться вверх, то Гн-жать вниз. Но Иисус скоро привык, и не прошло и года, а он уже забыл о боли в ногах и бегал по горам, перескакивая с камня на камень, как дикий козел.

Писание он читал так же усердно, как раньше, но находил в нем новый смысл, и в этом ему очень помогали места, в которых он теперь жил. Он побывал в Харошефе, где воды Киссона унесли колесницы Сисары, и в Гелвуе, где царь Саул пал в битве с филистимлянами, и в Изрееле, где был дворец Ахава и виноградник, отнятый Ахавом у Навуфея, и где Ииуй выбросил из окна Иезавель, любившую наряжаться вдову Ахава.

Он хотел взойти на гору Фавор, которую греки называют Атавирий, однако Мария не разрешила ему этого даже в сопровождении братьев.

— Там опасно, — сказала она, — для тех, кто не боится диких зверей, и для тех, кто боится, тоже.

— А что там на вершине?

— Город, который не надо видеть, голые камни, злые духи и двигающаяся скала. Ее называют «Камень подножия».

— Почему?

— Ты еще не дорос до таких историй.

Глава четырнадцатая

КНИЖНИКИ

Весной того года, когда Иисус приехал в Галилею, он вместе с родителями и братьями в первый раз отправился на Пасху в Иерусалим. Путешествие было приятным. Сначала ехали по равнине, засеянной щедро взошедшими хлебами, до Сунема и Изрееля, а оттуда по горной дороге через Самарию в Иудею, и каждая остановка в пути была словно иллюстрация к какой-нибудь главе или сразу к нескольким главам Писания. Деревня Сунем находится на юго-западном склоне Малого Ермона и знаменита своими садами, а еще знаменита красивыми женщинами. Ависага Сунамитянка, самая красивая девушка Израиля, была избрана предстоять царю Давиду и ходить за ним, и лежать с ним, согревая зимними ночами его старые кости. Из-за Ависаги старший сын Давида Адония не стал царем после отца. Там Сунеме, жила «великая женщина», очаровавшая Елисея, и в Сунеме родилась красавица, которой, как говорят, Соломон посвятил свои любовные песни. Горная дорога начинается у пограничной деревни Ен-Ганним, что значит «Фонтан садов», которая не хуже Сунема и также богата гранатами, фигами и айвой. Через нее бежит река, что расходится потом на тысячи речушек, и красоту своей сунамитянки Соломон сравнивал с красотой этого места. Здесь Иосиф с семейством остановился на ночь.

На другое утро они перешли границу Самарии и к вечеру, пройдя между горами Гевал и Гаризим, уже мыли ослов в источнике Иакова за стенами святого города Сихем, заселенного самарянами. Еще две-три мили, и следующую ночь они провели в Галгале. Здесь израильтяне разбили свой первый лагерь после того, как перешли Иордан под водительством Иисуса Нави-на, и это было первое место в Ханаане, где они праздновали Пасху. Однако круглого камня, который дал название месту, тут не было уже несколько столетий, со времен доброго царя-реформатора Иосии, потому что он служил для жертвоприношений богине Ашиме. По той же причине Иосия спилил древнюю терпентинную рощу Мории, где Авраам и Иаков поклонялись Богу. Это была одна из самых больших святынь Ефрема, но от нее ничего не уцелело, кроме имени.

На другой день они пришли в Вефиль, тоже святое место, о котором пророк Амос написал несколько иронично: «Идите в Вефиль — и грешите, в Галгал — и умножайте преступления…» Здесь патриарх Иаков, запомнив, что видел во сне, как ангелы спускают и поднимают лестницу, поставил жертвенный алтарь Легове, однако добрый царь Иосия разбил этот алтарь и срубил древний дуб, под которым вершила суд Дево-ра-пророчица. То, что было когда-то царским городом, любовно украшенным царем Ровоамом, который поставил здесь золотых идолов и храм не хуже иерусалимского, теперь превратилось в грязную деревушку, не имеющую даже своего рынка, такую же бедную, как все остальные на неплодородных землях Вениамина. Увидев худосочные хлеба, Иисус спросил Иосифа, зачем крестьяне вообще сеют в этих местах. И он ответил:

— Чтобы получить семена. В хороший год этого хватает.

Братья Иисуса взяли с собой из Вифлеема сноп пшеницы для благодарственной жертвы, и в каждом колосе была по меньшей мере сотня крепких зерен.

По разбитой дороге, заполненной людьми в праздничных одеждах, они пришли в город Раму, что в четырех милях севернее Иерусалима. Здесь им показали могилу Рахили, причем жители Рамы или делали вид, будто никогда не слышали о другой могиле Рахили — и иудейском Вифлееме, или с презрением отвергали всякие намеки на это. Но Рахиль на самом деле ханаанская богиня, а не смертная женщина, поэтому то, что теперь называют ее могилой, было ее алтарем, и таких алтарей в разных местах можно насчитать не один десяток.

Итак, они пришли в Иерусалим, единственное место в то время, где на законных основаниях можно было принести в жертву и съесть пасхального барашка. Иосиф с Марией и Иисусом остановились в доме Лисий и, по обычаю, торопливо уселись за праздничную трапезу, словно все еще находились в пути. С поджаренным барашком ели пикорий-эндивий и пресные хлебцы, смоченные в сладком соусе, а начали трапезу чашкой сладкого вина, благословленного Иосифом.

Иисусу пришло в голову спросить отца, в чем смысл этой трапезы. И он получил традиционный ответ:

— Это принесение агнца в жертву Богу. Когда он проходил над домами детей Израиля в Египте, то освобождал нас, убивая первенцев египтян.

Иосиф прочитал или сделал вид, что прочитал, ибо знал наизусть текст из Книги Исхода, где описано, как должна проходить трапеза. Потом они пропели два псалма Давида: «Славьте Господа, Бога вашего» и «Когда вышел Израиль из Египта», выпили по второй чаше, и на этом трапеза закончилась, а недоеденная нища была отложена в сторону, потому что потом ее надо было сжечь. Однако, соблюдая приличия, гости и хозяева выпили и третью чашу, и четвертую и спели еще четыре псалма Давида: «Буду славить (Тебя), Господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса Твои», «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя!», «Радуйтесь, праведные, о Господе: правым прилично славословить», «Восплещите руками все народы, воскликните Богу гласом радости». После Египта, «дома рабства», для Иисуса было чудом оказаться на Пасху в Иерусалиме, ведь об этом мечтают все израильтяне. Вскоре он задумался над подробностями обряда и начал задавать братьям трудные для них вопросы, однако Иосиф грубо одернул его, сказав, что если вино ударило ему в голову, то все равно лучше вести себя потише.

Все-таки Иисус спросил Иосифа, возьмет ли он его с собой в Храм послушать публичные споры.

Иосиф ответил:

— Нет, ты еще мал.

— А когда будет можно?

— Когда ты станешь мужчиной. Ты еще не мужчина, хотя делаешь мужскую работу, и не станешь мужчиной до следующей Пасхи. В твоем возрасте нет смысла ходить на публичные диспуты, даже если удастся получить разрешение.

Прошел год и еще один год, и как-то раз, когда Иосиф лежал с завязанным горлом и почти не мог говорить, Иисусу разрешили прочитать молитву. С этого дня он мог считать себя мужчиной и надевать молитвенные одежды, еврейский вариант римской «взрослой тоги». Это особый момент в жизни матери, когда она перестает быть ответственной перед мужем за безопасность и хорошее поведение ребенка, который сам берет на себя ответственность за нее. Однако евреи не празднуют это событие, как бывает у других народов. Иисус просто преклонил колени перед своими родителями и получил их благословение и поцелуй в лоб от обоих. Иосиф спросил его, не хочет ли он принести «жертву преуспевания» Храму, например, козла?

Иисус ответил, что учитель Симон предостерегал его против жертв, которые специально не отмечены Законом, и процитировал сорок девятый псалом:

Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе,

ибо Моя вселенная и все, что наполняет ее.

Ем ли я мясо волов и пью ли кровь козлов?

Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему

обеты твои, и призови меня в день скорби…

На этот раз Иисус не ушел из Иерусалима после праздника, но Иосиф и Мария ничего не заметили до вечера. Они поехали обратно в Иерусалим, однако ни в доме Лисий, ни в доме Лидии, другой сестры, его не было, и никто о нем ничего не знал.

Иисус тем временем получил разрешение присутствовать на публичных диспутах в Храме, которые проходили при участии самых известных книжников. Кирой, стоявший у ворот, был поражен молодостью искателя знаний, но, задав ему несколько вопросов, ласково подтолкнул его внутрь со словами:

— Проси мудрости у Бога!

В течение первых двух дней Иисус ни разу не открыл рот, только внимательно слушал, и сердце прыгало у него в груди, когда кто-нибудь произносил: «Просвещенный Шаммай говорил по этому поводу то-то и то-то, а что по этому поводу говорил справедливый Гиллель?» Часто он бормотал себе под нос то или иное изречение Гиллеля, выученное им у Симона, потому что для него Гиллель всегда был прав. Он тогда еще был жив, однако Иисусу ни разу не пришлось поговорить с ним, потому что он был уже очень стар и многие годы не выходил из своей комнаты в Академии.

На третий день случилось так, что Иисус присутствовал при споре двух знаменитых книжников, происходившем в затененной части Женского двора. Народу было много, и за широкими спинами слушателей ему не были видны сидевшие в креслах ученые мужи, которые обсуждали очень интересный вопрос: почему пасхального агнца отбирают на десятый день месяца, а приносят в жертву вечером четырнадцатого дня?

Первый книжник сказал:

— Это ясно, как солнце над Храмовым двором. Десять — число завершенное. Ни один человек в мире, если он не филистимлянское чудовище, упомянутое в рассказе о войнах Давида, не имеет больше десяти пальцев на руках и ногах и не имеет меньше десяти, если с ним не случилось несчастье. Десять мужчин составляют общину. Десяти мужчин достаточно, чтобы съесть пасхального агнца. Десятиструнная арфа творит совершенную музыку. Десятью морами излил Господь гнев на египтян. Между Адамом и Ноем и между Ноем и Авраамом десять поколений. Более того! Десятью высказываниями Бог сотворил мир. А в вечерние сумерки первой пятницы, последнего дня Творения, он создал десять замечательных вещей, как вы все знаете: радугу, и скотов, и гадов, и две заповеди Закона…

Тут он сделал паузу, и один из его учеников попросил разрешения спеть «Десять мер мудрости» в доказательство законченности числа десять. Ученый муж был рад отдыху, и ученик затянул заунывно:

Десять мер мудрости были даны миру…

Другой тут же подхватил:

Израиль взял девять —

Остальные не менее заунывно закончили:

Остальные взяли одну.

И продолжали:

Десять мер богатства были даны миру.

Рим взял девять,

Остальные одну.

Десять мер бедности были даны миру.

Вавилон взял девять,

Остальные одну.

Десять мер гордости были даны миру.

Елам взял девять,

Остальные одну.

Десять мер храбрости были даны миру.

Персия взяла девять,

Остальные одну.

Десять мер колдовства были даны миру.

Египет взял девять,

Остальные одну.

Десять мер разврата были даны миру.

Греция взяла девять,

Остальные одну.

Десять мер глупости были даны миру.

Эфиопия взяла девять,

Остальные одну.

Десять мер низости были даны миру.

Мидия взяла девять,

Остальные одну.

Первый книжник заговорил опять:

— Читая Священную Книгу, я понял, что агнца отбирают на десятый день в честь Десяти Заповедей. В каждый день из десяти благочестивый человек читает одну из заповедей и размышляет над ней. На десятый день его сердце готово к осознанию долга перед Господом и соседом, он становится посвященным и может отобрать самого чистого агнца. Так мы делаем в моем доме, а иначе считаем, что неправильно провели Пасху. И пусть тот, у кого хватит дерзости, оспорит мои слова!

Все молчали, потому что вызов был риторическим, только Иисус, не в силах больше сдерживаться, крикнул:

— Просвещенные мужи, читаете вы тот же свиток Закона, который дан копиистам?

Все принялись с удивлением переглядываться, а когда поняли, что вопрос задал мальчишка, только руками развели.

Книжник нахмурился и спросил:

— Что это за нахал? Выйди сюда и смело предстань перед нами. Тогда я отвечу тебе.

Иисус проскользнул сквозь толпу и стал в первом ряду лицом к нему.

— Рыжий малыш с бледным лицом, скажи, зачем ты задал столь бесстыдный вопрос, а потом я отвечу тебе. Хотя нам вменяют не отворачиваться от тех, кто хочет слышать, нам еще вменяют учить глупых, не жалея для них розог.

— Просвещенный учитель, — ответил Иисус, — я не хотел быть нахалом, но я чужой в Иерусалиме и подумал: может, твой свиток Закона отличается от тех, что изучал я. Потому что я читал, что Пасха стала праздноваться прежде, чем даны были Десять Заповедей. Конечно, можно сказать, что Десять Заповедей существуют с шестого дня Творения, ибо как отделить их от мыслей Вездесущего, если, конечно, правда, что именно тогда Он сотворил алфавит и две заповеди, однако они не были запечатлены письмом и не были сказаны Моисею до того, как Он вывел из Египта в Синай детей Израилевых. До того времени, насколько я читал Писание, никаких заповедей человек не знал, разве что самые простые: не ешь с древа познания добра и зла, построй и заполни ковчег или то, что мы сейчас обсуждаем: как нам есть во время Пасхи. Еще пророк Иеремия сказал, что Господь заповедал есть определенную еду, а не приносить и освящать жертвы, и он говорит именем Бога: «… ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве…»

Второй книжник, принимавший участие в диспуте и не желавший, чтобы мальчишка срамил взрослого мужа, перебил его:

— Что ты понимаешь? Если просвещенный муж настаивает, что десять дней были назначены Господом в предвидении Десяти Заповедей, что тебе в этом не нравится?

— Мне не нравится, — сказал Иисус, — то, что он неправильно обозначает время первой Пасхи. Каким образом могли дети Израиля, будучи в Египте, прочитать и обдумать заповеди, которые еще не были записаны и существовали только в мыслях Бога?..

Он хотел еще что-то сказать, но второй книжник вновь перебил его:

— Я думаю, что десятый день был избран из-за десятой части, то есть десятины, посвящаемой Богу, а не из-за законченности числа десять, потому что нет никаких сомнений, что число семь обладает большей законченностью, чем число десять. Мир был сотворен десятью заповедями, но Бог особо освятил седьмой день. Священный подсвечник имеет семь отростков, семь чистых животных были взяты в ковчег, и семь дней отделяют Пасху от Пятидесятницы, и семь раз по семь лет проходит до Юбилейного года.

Примеры можно еще приводить и приводить, но где есть другое совершенство и другая законченность, как не в самом Господе, Боге Нашем, и семи частях непроизносимого имени Его. Десятина же была введена до того, как Моисей узрил свет. Наш отец Авраам платил десятину царю Салима Мелхиседеку как священнослужителю Величайшего из великих богов. Наш отец Иаков последовал благочестивому примеру своего деда, когда поклялся отдавать Богу десятину всего, что он будет иметь в Месопотамии, а позднее Моисей тоже отдавал Богу десятую часть всех плодов земли. Неужели у кого-то хватит нахальства оспаривать это?

И вновь заговорил Иисус:

— Просвещенный муж, пусть десятина — благо, но разве пасхальный агнец — это десятина? Если у кого-то десять овец, тогда понятно, он берет одну, чтобы принести ее в жертву Богу, а если их у него пять или двадцать? И где записано, что десятину надо собирать в десятый день месяца?

Все очень удивились храбрости и разумности мальчика, и второй книжник сказал первому:

— Брат, что нам делать с этим ребенком? Не выставить ли его вон?

— Нет, — сердито ответил первый. — Нет, пока ты ему не ответишь, потому что произнесенное им у всех на языке, и, думаю, нет ничего плохого в том, что мальчик осмелился высказаться.

Тогда второй книжник обратил свою ярость на Иисуса:

— Не из тех ли ты разбойников-галилеян, что перерезают человеку горло и оставляют его захлебываться в собственной крови? Не из тех ли ты разбойников, которые все ломают и ничего не умеют построить?

— Нет. Правда, я живу с родителями в Галилее, но родился в Иудее, и если я перерезал тебе горло неучтивым словом, то, прошу тебя, не приговаривай меня к смерти. Что же до строительства, то, если ты спросишь меня, почему агнца выбирают на десятый день, я отвечу тебе. Дети Израиля собирались бежать на четырнадцатый день месяца, в полнолуние, чтобы подальше уйти от войск фараона. Они взяли овцу и стали пасти ее отдельно якобы для того, чтобы она нагуляла побольше мяса. Так они хотели обмануть египтян, потому что если отделить овцу, чтобы она нагуляла побольше мяса, то надо набираться терпения на месяц или того больше. Никто не будет резать ее через четыре дня, нет смысла. Ну а что касается числа десять, то в нем нет особого значения, кроме того, что израильтяне пользовались им, когда были в рабстве, ибо египетская неделя состоит из десяти дней. Моисей дал им десять дней для улаживания всех их дел, и, выбрав овцу, они покончили с приготовлениями к побегу. Вечером они сели есть, а когда закончили трапезу, египтяне уже спали, и они, сытые и согретые вином, бросились бежать по узкой тропе, где не было стражников, чтобы не выходить на хорошо охранявшуюся египтянами филистийскую дорогу. В самом деле, десятидневная египетская неделя — асор — до сих пор чтится в Израиле. Разве День очищения не приходится на последний день асор? А если вспомнить менее значительный пример, то разве Даниил и его товарищи не были испытаны десять дней, когда ели одни овощи и пили одну воду?

Второй книжник улыбнулся со спокойным превосходством.

— Ты строишь свой дом на песке, маленький ученый, — сказал он. — Наш израильский месяц может, так сказать, быть поделен на декады, но эти декады сами по себе не имеют никакого смысла, ибо (ты еще недостаточно учен, чтобы знать) асор значит не декада, а десятый день декады. Следовательно, придется мне опровергнуть твое утверждение. Месяц состоит из нескольких десятков дней, и каждый десятый день свят по-своему, не так, как седьмой день, но все-таки он напоминает нам о нашем долге отдавать десятую часть чего бы то ни было Богу.

— Правильно, многоуважаемый муж, слово «асор» значит десятый день, но также значит «декада». Потому что брат и мать Ревекки в двадцать четвертой главе Книги Бытия так говорят отцу нашему Исааку: «… пусть побудет с нами девица дней хотя десять…» То есть неделю, состоящую из десяти дней.

После этих слов возглас удивления пронесся там, где сидели галилеяне. Все происходившее было похоже на фехтовальный класс, когда новичок ловко парирует один за другим удары учителя и вдруг неожиданным поворотом выбивает у него из рук шпагу, так что она летит через весь зал, а учитель застывает на месте, обезоруженный и обескураженный. Как же аплодировали Иисусу! Забыв о хороших манерах, галилеяне радостно били в ладоши и громко смеялись, а кто-то даже крикнул:

— Второй Давид! Как он убил льва и медведя! Рассерженные неуместным шумом, оба книжника одновременно вскочили со своих мест и, предложив прочитать молитву, завершили диспут, после чего, не обращая внимания даже на своих учеников, вышли со Двора.

Первый книжник сказал второму:

— Какой нахал этот мальчишка! Его совсем не научили держать язык за зубами и слушать старших. Интересно, кто он такой? Уверен, у него нет родителей. Незаконнорожденных детей легко узнать по неуклюжей походке и нежеланию должным образом приветствовать старших.

— Да, нет! Мальчик даже слишком хорошо знает Закон. К тому же его бы не пустили на диспут, разве только с незаконнорожденным его разделяют десять поколений. Он вполне уважительно приветствовал нас, когда мы уходили. А какая у него походка, нам неизвестно.

— Может, ему еще не сказали, что он незаконнорожденный, но меня не проведешь!

— Ты не прав. Если бы он был незаконнорожденным и от него это скрыли из жалости, его учителя все равно знали бы об этом и он не имел бы возможности в таких тонкостях изучить Писание. Зачем учить незаконнорожденного, если его все равно не пустят в общину?

— Давай вернемся, узнаем его имя, а потом наведем справки.

Придя туда, где проводились диспуты, они обнаружили, что их место в тени заняли другие книжники. Иисуса нигде не было видно, однако они остались послушать своих собратьев. По сути это был не спор, а протест нескольких фарисеев против нарушения, как они считали, Закона первосвященником. Вопрос заключался в том, правильно или неправильно поступил первосвященник, приняв дар в Храмовую казну от продажной женщины еврейского происхождения, которая раскаялась в своей прежней жизни и во искупление грехов хотела пожертвовать все деньги, заработанные дурным способом, в Храм? Фарисеи настаивали на том, что если первосвященник и имел право касаться этих денег, то он должен был раздать их бедным, а не присоединять к сокровищам евреев, потому что в двадцать третьей главе Второзакония прямо сказано:

Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоего…

Это запрещение, между прочим, хотя и приписывается слуге Господа Моисею, говорят, датируется временем царя Иосии, ибо именно он положил конец древнему обычаю иевусеев, по которому девушки Иерусалима предлагали себя чужестранцам и оставляли заработанное ими у ног Анаты, супруги Иеговы.

Все говорившие старались перещеголять друг друга в осуждении первосвященника. Когда же они угомонились, председательствующий спросил:

— Кто из сынов Израиля хочет возразить?

Тут опять поднялся Иисус и попросил разрешения задать вопрос. («А, вот он!» — сказал первый книжник.)

Второй книжник улыбнулся со спокойным превосходством.

— Ты строишь свой дом на песке, маленький ученый, — сказал он. — Наш израильский месяц может, так сказать, быть поделен на декады, но эти декады сами по себе не имеют никакого смысла, ибо (ты еще недостаточно учен, чтобы знать) асор значит не декада, а десятый день декады. Следовательно, придется мне опровергнуть твое утверждение. Месяц состоит из нескольких десятков дней, и каждый десятый день свят по-своему, не так, как седьмой день, но все-таки он напоминает нам о нашем долге отдавать десятую часть чего бы то ни было Богу.

— Правильно, многоуважаемый муж, слово «асор» значит десятый день, но также значит «декада». Потому что брат и мать Ревекки в двадцать четвертой главе Книги Бытия так говорят отцу нашему Исааку: «… пусть побудет с нами девица дней хотя десять…» То есть неделю, состоящую из десяти дней.

После этих слов возглас удивления пронесся там, где сидели галилеяне. Все происходившее было похоже на фехтовальный класс, когда новичок ловко парирует один за другим удары учителя и вдруг неожиданным поворотом выбивает у него из рук шпагу, так что она летит через весь зал, а учитель застывает на месте, обезоруженный и обескураженный. Как же аплодировали Иисусу! Забыв о хороших манерах, галилеяне радостно били в ладоши и громко смеялись, а кто-то даже крикнул:

— Второй Давид! Как он убил льва и медведя! Рассерженные неуместным шумом, оба книжника одновременно вскочили со своих мест и, предложив прочитать молитву, завершили диспут, после чего, не обращая внимания даже на своих учеников, вышли со Двора.

Первый книжник сказал второму:

— Какой нахал этот мальчишка! Его совсем не научили держать язык за зубами и слушать старших. Интересно, кто он такой? Уверен, у него нет родителей. Незаконнорожденных детей легко узнать по неуклюжей походке и нежеланию должным образом приветствовать старших.

— Да, нет! Мальчик даже слишком хорошо знает Закон. К тому же его бы не пустили на диспут, разве только с незаконнорожденным его разделяют десять поколений. Он вполне уважительно приветствовал нас, когда мы уходили. А какая у него походка, нам неизвестно.

— Может, ему еще не сказали, что он незаконнорожденный, но меня не проведешь!

— Ты не прав. Если бы он был незаконнорожденным и от него это скрыли из жалости, его учителя все равно знали бы об этом и он не имел бы возможности в таких тонкостях изучить Писание. Зачем учить незаконнорожденного, если его все равно не пустят в общину?

— Давай вернемся, узнаем его имя, а потом наведем справки.

Придя туда, где проводились диспуты, они обнаружили, что их место в тени заняли другие книжники. Иисуса нигде не было видно, однако они остались послушать своих собратьев. По сути это был не спор, а протест нескольких фарисеев против нарушения, как они считали, Закона первосвященником. Вопрос заключался в том, правильно или неправильно поступил первосвященник, приняв дар в Храмовую казну от продажной женщины еврейского происхождения, которая раскаялась в своей прежней жизни и во искупление грехов хотела пожертвовать все деньги, заработанные дурным способом, в Храм? Фарисеи настаивали на том, что если первосвященник и имел право касаться этих денег, то он должен был раздать их бедным, а не присоединять к сокровищам евреев, потому что в двадцать третьей главе Второзакония прямо сказано:

Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоего…

Это запрещение, между прочим, хотя и приписывается слуге Господа Моисею, говорят, датируется временем царя Иосии, ибо именно он положил конец древнему обычаю иевусеев, по которому девушки Иерусалима предлагали себя чужестранцам и оставляли заработанное ими у ног Анаты, супруги Иеговы.

Все говорившие старались перещеголять друг друга в осуждении первосвященника. Когда же они угомонились, председательствующий спросил:

— Кто из сынов Израиля хочет возразить?

Тут опять поднялся Иисус и попросил разрешения задать вопрос. («А, вот он!» — сказал первый книжник.)

— Спрашивай, неуемный отрок!

— Я слыхал в городе разговоры об этом даре. Разве первосвященник не отдал его на строительство дома для отдыха рядом с теми покоями, где он проводит последнюю неделю перед днем очищения?

— Да, правильно. И покои для отдыха — это часть Храма. Какие могут быть сомнения?

— Тем не менее я считаю, что деньги потрачены правильно.

— Да? Почему же? Что говорит сын Велиала? — закричали все сразу.

— Разве не написал пророк Михей в первой главе и седьмом стихе своей книги: «Все истуканы ее будут разбиты и все любодейные дары ее сожжены будут огнем, и всех идолов ее предам разрушению, ибо из любодейных даров она устраивала их, на любодейные дары они и будут обращены». Просвещенный Гиллель трактовал этот текст так, что чистое всегда тянется к чистому, а нечистое — к нечистому. Никто же не ужаснется, если увидит, как свинопас трогает свинью. Но зато ужаснется, если увидит, как свинопас трогает ребенка благочестивого еврея или этот ребенок трогает свинью. Подобное должно сочетаться с подобным. Дом для отдыха — место нечистое. Оно как бы собирает в себе все нечистое в чистом Храме, но это не Храм как таковой и не часть его. Если женщина раскаялась, весь Израиль должен возрадоваться, и первосвященник не может отказаться от ее дара, потому что это дар раскаяния. Дом для отдыха, хотя он и нечистый, необходим, так пусть он будет куплен на нечистые деньги, а не на чистые!

Книжник спросил насмешливо:

— Значит, распутство необходимо, если, как ты говоришь, подобное должно сочетаться с подобным?

— Конечно же, распутство — необходимость. Ни одна женщина в Израиле не будет распутничать из удовольствия, ибо она теряет и семью, и друзей. Голод и нищета гонят ее на торговлю собой. Любая распутница в Израиле, как учил меня мой просвещенный учитель Симон из Александрии, — совращенная и отринутая родными девственница. Из этого я делаю вывод, что до тех пор пока безнравственные мужчины совращают девственниц, а дураки водятся с продажными женщинами, распутство — необходимость. Подобно этому, пока первосвященники не постятся в преддверии дня очищения, дом для отдыха тоже необходимость.

Все молчали, не зная, как ответить мальчишке, который использовал в своей речи три главных принципа фарисеев: быть щедрым, практичным и опираться на тщательно изученный текст.

— Неплохо, неплохо! — пробормотал второй книжник. — Смотри не на мехи, а на то, что в них. Иногда в новых мехах старое вино, а бывает и наоборот.

— Пусть тот, кто не согласен со мной, скажет свое слово! — храбро выкрикнул Иисус.

И вдруг из толпы раздались возгласы:

— Вот он! Наконец-то! Мой сын! А мы-то думали, ты потерялся!

Иисус скользнул в толпу и почтительно поздоровался с Марией и Иосифом.

Мария никак не могла успокоиться:

— Три дня я была сама не своя! Почему ты не сказал нам, что останешься в Иерусалиме? Неужели ты забыл о своей матери?

— Не подотчетен я теперь матери, ибо призван к делу Отца моего. И все же прости меня за огорчение. Я сказал двоюродному брату Палти, чтобы он передал тебе, где я буду, а он, видно, забыл.

Первый книжник толкнул локтем второго и, отведя его в сторонку, прошептал на ухо:

— Видишь, я прав. Если бы этот человек был его отцом, он бы не позволил женщине вмешаться. Вспомни суд Соломона: родитель доказывает себя в минуту опасности.

— Странно, однако, — сказал второй книжник. — Я знаю его, хотя он сильно постарел с тех пор, как мы виделись в последний раз, и борода у него пострижена иначе, и одежда вроде победнее, чем раньше. Это Иосиф, сын Илии, из дома Давидова. Все думали, что его убили во время вифлеемской резни, а он в прошлом году опять объявился в Галилее.

— Иосиф? Иосиф из Еммауса? Иосиф, который занимался продажей леса?

— Да, тот самый.

— Помнится, лет десять назад или, может, побольше ходили слухи о ею женитьбе на дочери старого Иоакима-наследника, который погиб, когда Афронт в последний раз явился в Кохбу. Я забыл, что там в точности было с этой женитьбой, но что-то необычное. Кажется, он приехал с выкупом за невесту, а невесту увезли разбойники. Никак не могу вспомнить, когда они опять соединились. Правда, в то время меня не было в Иерусалиме, но ставлю свой старый плащ против твоего нового, что девчонку изнасиловали, а старый Иосиф вновь сделал из нее честную женщину. Это на него похоже.

— Принимаю твое пари, но ничего подобного не могло быть. Иосиф бы никогда не разрешил мальчишке прийти сюда, если б он был незаконнорожденным.

— Нет? А может, он потому позволил его матери так много говорить, что сам возмущен его появлением тут?

— Посмотрим…

— Каким образом? Родословной дома Давида нет. Свирепый и его сын уничтожили ее.

— Мать мальчика… Если я прав… Она воспитывалась в Храме и жила там до того, как ее увезли разбойники, поэтому должна сохраниться запись о выкупе. Этим ведает мой сын. Пойдем к нему!

Гиллель был болен, но от своих учеников узнал об Иисусе и о том, как он принял участие в диспуте о пожертвовании продажной женщины. Он одобрил суждение Иисуса словами, которые стали едва ли не последними в его жизни:

— Щедрое сердце всегда найдет дверь для тех, кто ищет Бога, так же как скупец всегда найдет замок закрыть ее.

Эти его слова были переданы Иисусу, и он гордился ими не меньше, чем римский солдат — венком за храбрость.

Зимой Гиллель умер, и никогда еще еврейский народ никого так не оплакивал. Во всех синагогах Иудеи и Галилеи, во всех синагогах, объединяющих евреев Рассеяния от Кадиса до Самарканда, от истоков Дона до разливающегося Нила, у всех евреев были заплаканные глаза, у всех были опущены головы, и у всех вздрагивали от рыданий плечи. Никто не желал ни есть, ни пить.

— Гиллель умер! Гиллель умер! — сокрушались евреи. — Мудрец Гиллель! Первый, научивший Израиль любви!

И это правда. Гиллель первым использовал существительное «человеческие существа» в сочетании с глаголом «любить». И таким большим было его сердце, что он учил любви не только сородичей-израильтян, не только всех сынов Адама, так сказать, сородичей в широком смысле слова, но и вообще всех, и чистых, и нечистых, оправдывая видимую абсурдность этого заветом хвалить Господа Бога, данным всем живым существам: рыбам, зверям, птицам, гадам. Даже среди саддукеев Храма уход мудреца был воспринят как большая беда.

— Его слово всегда было на стороне мира, — сказали они.

В Назарете Мария, плача, сказала Иисусу:

— Мой сын, когда придет день твоей смерти, будет ли твоя слава хоть отдаленно напоминать славу, что сегодня осияет имя Гиллеля?

— Смогу ли я всегда находить дверь, о которой он говорил, мама, и держать ее открытой?

Глава пятнадцатая

ПЯТНО

На следующую Пасху Иисус опять пришел в Иерусалим, и на этот раз Иосиф разрешил ему остаться в городе, чтобы присутствовать на публичных диспутах и лекциях.

Попрощавшись со всей семьей за воротами города, Иисус отправился в Храм. Старик с гноящимися глазами, стороживший Восточные ворота, узнал его и сказал с заискивающей улыбкой:

— Добро пожаловать, просвещенный Иисус из Назарета! Я ждал тебя сегодня. У меня к тебе просьба. Рассуди беспристрастно двух моих постоянных посетителей по одному очень интересному месту в Законе. Каждый из них клянется, что прав, и они даже заключили пари.

— Непристойно заключать пари о Законе. Кроме того, я не книжник.

— В самом споре нет ничего непристойного, а ты обязательно будешь книжником.

— Милостью Божьей, — торопливо ответил Иисус. — А кто сегодня будет говорить?

— Учителя Академии.

— Тогда не лучше ли им избрать судьей главу Академии?

— Я ждал тебя у ворот, потому что они умоляли, чтоб ты был их судьей.

Иисус едва сдержал желание попросить старика заниматься своими делами. Он сразу догадался, что дело нечисто, однако вспомнил, с каким терпением просвещенный Гиллель судил даже самые простые споры, когда его просили об этом, а один раз не побрезговал спором, в котором стороны заключили пари.

— Я сделаю, о чем ты просишь, — с неохотой проговорил он.

Старик провел его в мрачную комнату, выходящую окнами на Двор язычников, и сказал высокому, глуповатому на вид левиту, глазевшему в окно:

— Побудь с этим отроком, брат, пока я поищу людей, о которых тебе говорил.

— Разве я не дал слово, что рассужу спор? — возмутился Иисус.

Но старика уже и след простыл. Тогда он повернулся к левиту.

— Судя по твоему платью, господин, ты принадлежишь к левитам Храмовой стражи. Это комната стражников?

Левит молча кивнул.

— Странное место для диспута.

Левит еще раз важно кивнул, потом сказал:

— Очень странное! — И он опять надолго замолчал. — Ты должен сказать правду. Для тебя же лучше, если ты все расскажешь и возвратишь, что взял. Начальник стражи не очень строгий. Ты ведь знаешь, он сам занимается мальчишками.

— Ничего не понимаю. Кто этот улыбающийся старик, который привел меня сюда?

— Этот? Офний-жаба. Он всегда улыбается. Разве не тебя упустили в праздник кущей? Ты обокрал Мелеагра-менялу и затерялся в толпе.

Иисус рассмеялся.

— Меня не было в Иерусалиме во время праздника кущей.

— Это ты так говоришь! Ладно. Ну, а что ты натворил?

— Меня еще ни в чем не обвинили. Этот человек остроумно пошутил со мной. Разреши, я пойду?

— Мне приказано тебя сторожить.

Тут вернулась стража, делавшая утренний обход Храма.

— Кто этот мальчишка? — спросил начальник стражи.

— Его привел Офний, мой господин. Начальник стражи нахмурился.

— Ты случайно не сын Иосифа из Еммауса? — спросил он.

— Мой отец когда-то жил в Еммаусе. Его зовут Иосиф, сын Илии. Теперь он живет в галилейском Назарете.

— Да, правильно. Мне очень жаль, но мы должны тебя арестовать.

— Господин, сюда идет Офний со свидетелями, — сказал левит.

Вошли первый и второй книжники в сопровождении молодого мужчины с чернильницей, висевшей у него на поясе. Четыре драхмы скользнули из руки первого книжника в руку Офния, и, ухмыляясь, он возвратился на свой пост у ворот.

Второй книжник явно чувствовал себя неловко.

— Ты понимаешь, господин, — сказал он, — мы не хотим, чтоб это дело стало достоянием гласности. Мы не хотим скандала. Ты не мог бы предоставить нам какую-нибудь комнату?

— Пожалуйста, ученый муж.

Когда Иисуса привели в другую комнату, начальник стражи ласково сказал ему:

— Ты уже не ребенок и кое-что знаешь из Закона. Иисус поклонился.

— Тебя величают Иисус, сын Иосифа из Назарета, прежде из Еммауса, и его жены Мариам?

— Да.

— Ты всегда жил с ними?

— С самого рождения. Я родился в Вифлееме-Ефрафе.

— Почему там?

— Мой отец повез мать в Вифлеем, когда ей подошел срок рожать. Он из дома Давидова, поэтому хотел, чтоб я родился на земле его предков. В том году умер царь Ирод, а я родился за четыре месяца до его смерти.

— Кто родители твоей матери?

— Ее отец — Иоаким из Кохбы, наследник. Он умер в бедности, но состоял в Храмовой страже.

— Ты хорошо читаешь?

— Да, с помощью Создателя.

— Тогда читай!

Это был лист, вырванный из книги казначейских записей, с брачным контрактом, подписанным Иосифом, сыном Илии из дома Давида и колена Иуды, родившимся в Еммаусе, и Симоном, сыном Боефа, первосвященником и опекуном Мариам, дочери жителя Кохбы Иоакима-наследника и его жены Анны. Документ датирован десятью месяцами до рождения Иисуса, однако получение десяти шекелей отмечено четырьмя месяцами позже. И там же была приписка совсем мелкими, еле заметными буквами: «Не хватает полшекеля».

Писец сказал, что приписка сделана рукой тогдашнего первосвященника.

— Запись совершенно необычная, правда, я нашел все-таки запись о недостающем полшекеле. Он был послан из Александрии самим первосвященником уже после его смещения царем Иродом. Это на другой странице. Запись сделана через месяц после смерти царя Ирода.

Иисус побледнел и спросил:

— Вы думаете, мой отец Иосиф не был мужем моей матери до того, как она родила его сына?

— Его сына или не его… — ответил начальник стражи. — Я сам наводил справки. Твоя мать вроде была похищена разбойниками сразу после подписания контракта и пробыла у них месяца три. Наверно, это объясняет, почему Иосиф поначалу не хотел вносить последние полшекеля. Ладно, мальчик, не хочу тебя огорчать, но я должен действовать по Закону. Есть правило, придуманное не мной, а Моисеем, которое я должен исполнять. Ни один человек, рожденный вне брака, не имеет права ступать на священную землю Храма. Наказание — смертная казнь. Ты пришел сюда по неведению. Я вижу, что по неведению. Поэтому я никому ничего не скажу, хотя первосвященник Анна должен об этом знать. Но пока ты не докажешь, что ошибся в дне своего рождения или что родился в законном браке, я не могу пускать тебя в Храм. Ты слышишь, я не называю тебя незаконнорожденным и не имею права делать это, потому что не знаю в точности, когда ты родился.

— Придется мне самому осудить себя, — сказал Иисус. — Я знаю, что родился за четыре месяца до смерти царя Ирода. В день зимнего солнцестояния. Моя мать часто говорила мне об этом.

Второй книжник взволнованно сказал первому, который улыбался с видом победителя:

— Возьми мой новый вышитый плащ. Ты выиграл пари. Скалься, как собака. Бегай в нем по городу. Я бы скорее замерз до смерти, чем взял бы сегодня твой плащ, потому что сегодня ты совершил худшее дело в своей жизни, и если я больше никогда не увижу тебя, то не очень огорчусь. Пойдем со мной, мальчик, будь гостем в моем доме, пока не захочешь вернуться к своим родителям в Галилею. Ты хороший мальчик, и разве не просвещенный Гиллель (благословенна его память) сказал, и сказал совершенно справедливо: «Мудрый незаконнорожденный лучше невежественного первосвященника».

Иисус рухнул на пол с искаженным от боли лицом.

На другой день Иисус еле слышно сказал книжнику, который от всей души позаботился о нем:

— Просвещенный человек, ты оказал бы мне большую услугу, если бы послал одного из своих слуг за ветками оливы-, долотом и деревянным молотком.

— Зачем, мальчик?

— Хочу посмотреть, не забыли ли мои руки ремесло, которое отныне будет кормить меня, потому что мне уже никогда не стать книжником. Вчера словно белое облако обволокло мой мозг, и я не могу вспомнить даже самый простой текст из Писания, которое, как я думал, буду помнить всю жизнь. Долото, молоток и оливу.

Когда ему принесли все, он убедился, что не забыл свое ремесло, и воздал хвалу Богу.

— Ты был добр ко мне, просвещенный муж, — сказал он. — Но сделай еще одно доброе дело, отпусти со мной своего слугу, чтоб он немного проводил меня, а то я не уверен, что не заблужусь.

— Если хочешь, он проводит тебя до самого дома.

Иисус отправился в Галилею и распростился с провожавшим его слугой, только когда увидел свой дом. Он ничего не сказал ни матери, ни отцу о том, что случилось в Иерусалиме. Не мог заставить себя. К тому же он не хотел отлучать себя от синагоги из-за незаконного рождения, ибо Закон гласит, что ни один человек не должен оставаться вне религиозного общения из-за проступков далеких или недалеких предков.

Главным признаком его духовного смятения было то, что он читал положенные в тот или иной день тексты Писания, но ни с кем не обсуждал их. Работал он все более усердно и к родителям был предупредителен, как никогда. Свершившуюся в нем перемену не заметить было невозможно, и жители Назарета и Вифлеема даже обрадовались, что он уже не чудо-ребенок, а нормальный ученик плотника. Раньше он пугал их своими знаниями, своей независимостью и своей проницательностью.

— Бывает, — говорили старики. — Мальчики меняются, когда наступает время возмужания. Посетивший его дух улетел прочь и больше не вернется. Помнится, в Кане во времена наших дедов жил потомок Иссахара, который затмевал знаниями всех греческих знатоков астрономии и математики, учивших в университете в Гадаре. Цифры, цифры, цифры. Они служили ему как магические знаки. А потом наступила мужская зрелость, дух улетел, мальчик же впал в тоску и, опозорив дом отца, лишил себя жизни.

Прошло четыре года, и каждый год, в канун Пасхи или праздника кущей, Иисус говорил Иосии и Иакову:

— Нет, братья, идите в Иерусалим одни. Господь с вами. Я самый младший и останусь дома присмотреть за хозяйством. На следующий год, может быть, я тоже пойду.

На второй год во время Пасхи несколько самарян ворвались ночью в Храм и разбросали в нем человеческие кости, чтобы сделать его нечистым, за что всех самарян во всех синагогах осыпали проклятьями и всем им запретили входить даже во Двор язычников.

На пятый год умер старый Иосиф. Иисус очень горевал и три дня провел в полном уединении. Потом Мария отвела его в сторону и сказала:

— Пока Иосиф был жив, я не могла раскрыть тебе тайну твоего рождения, но ты имеешь право ее знать. Я боялась, как бы ты не стал относиться к нему хуже. Даже теперь мне страшно, что я могу причинить тебе боль.

— Мама, о чем ты говоришь? Горе так сильно притупило мои чувства, что я с трудом отличаю горячее от холодного. Пять лет назад я был поражен в самое сердце, и нож все еще торчит в ране. Ты моя мать, и мне велено почитать тебя. Но теперь я чту тебя меньше, потому что знаю, что человек, которого я звал отцом, не был мне отцом по крови, а его память я еще больше чту, потому что он любил меня как сына. Что скажешь, мама? В Иерусалиме я записан как незаконнорожденный, и тебя обвиняют в том, что ты обманула моего отца после того, как он подписал брачный контракт, и до того, как он пришел за тобой. Почему ты не сказала мне об этом раньше? Ты кормила меня надеждами. Ты посылала меня к ученому равви. Ты уговорила моего отца ввести меня в синагогу в Назарете, думая, наверно, что правда никогда не выплывет наружу. Как же ты осмелилась-принести меня в Храм на обряд обрезания? Зачем, когда мне было восемь дней, ты сделала меня соучастником в нарушении Закона? И как у Иосифа хватило совести потакать тебе? Нет, я не смею упрекать мертвого!

Мария ласково ответила:

— Иисус, сыночек, неужели я похожа на женщину, которую можно обвинить в неблагочестии? Разве я не прямо смотрю в твои глаза? Разве мои щеки покраснели от стыда?

— В тот день, когда начальник стражи Показал мне Храмовые записи и предупредил, чтобы я не появлялся во внутренних дворах, пока не докажу законность своего происхождения, мой мозг заволокло туманом. Те задачи, которые раньше я решал с легкостью, теперь мне не по силам. Твой невинный облик и запись о твоем позоре противоречат друг другу, и я никак не могу примирить их. Если б я смог, то туман, верно, рассеялся бы, потому что днем и ночью это противоречие, как орел, рвет на части мою душу. Я всем сердцем люблю Бога, но у меня не выходят из головы слова сурового Шаммая: «Лучше бы ему не родиться». Гиллель пытался противостоять ему, но Шаммай один-единственный раз выиграл диспут. Каждый человек, сказал он, рождается в грехе, и этот грех ведет к сознательному греху, а сознательный грех сердит Бога. Если же человек сердит своего Создателя, для него лучше, чтоб он не рождался на свет. Как наследники Адама, мы расплачиваемся за Адамов грех. В детстве, мама, я думал, что стану книжником, пророком, царем. И Господь покарал меня за дерзость.

— Сказано: «Кого любит Господь, того наказывает». Сын мой, слушай меня. Клянусь, и Господь мне свидетель, я ни разу в жизни не согрешила по своей или по чужой воле. Клянусь тебе, ты рожден в законном царском браке. Я не могла стать женой Иосифа, пока был жив царь, мой муж, да и потом это было только замужество по видимости, ради твоего спасения.

Сказав так, Мария замолчала и, внимательно вглядываясь в лицо Иисуса, спокойно ждала, что он ей ответит.

В конце концов он спросил, не зная, что и подумать:

— Кто же я, мама?

— Ты — некоронованный царь иудеев, тайный наследник престола после смерти царя Ирода!

Ужас и недоверие отразились на его лице.

— Ты хочешь сказать?..

— Хочу сказать что, сыночек?

— Нет, кажется, я предпочел бы незаконное рождение, — простонал он. — Ты хочешь сказать, мама, что была тайной невестой царя Ирода Свирепого?

— Упаси, Господи! — воскликнула Мария. — Твой отец был самым благородным и самым добрым, но самым несчастливым царем в истории евреев.

Постепенно туман рассеялся, и засияло солнце. Когда Мария рассказала Иисусу историю его рождения, он почувствовал, что мозг его вновь стал сильным, что он ничего не забыл и не растерял, наоборот, исчезли все препоны, мешавшие ему. Раньше он ни разу не плакал, зато теперь слезы ручьями текли по его щекам.

— Ах, мама, если бы ты рассказала мне раньше! Если бы Иосиф был жив, я мог бы броситься к его ногам и поблагодарить его за великую любовь!

— Ты был ему лучшим из сыновей, — сказала Мария.

Она рассказала ему о поклонении трех астрологов, о вифлеемской резне и о том, как племянник Кенаха провожал их с Иосифом в Он-Гелиополь. Закончила она свой рассказ такими словами:

— Кстати, просвещенный Симон, который учил тебя в Матрухе, вовсе не бывший учитель. Это Симон, сын Боефа, друг твоего отца и первосвященник. Через два месяца после своего смещения он дал на год обет назорейства и ушел отшельничать в Аравийскую пустыню. Когда же он возвратился, похудевший и почерневший на солнце, его никто не узнал. Он не пошел в свою Александрию, а явился в Матрух и поселился в скромной комнате, предложенной ему Иосифом. Он был твоим духовным воспитателем и считал своим долгом находиться рядом с тобой в труде и в опасности и учить тебя, как тебе подобает.

— Откуда он узнал, что мы поселились в Леонтополе?

— Вскоре после того, как мы с Иосифом оказались в Египте, но до того, как он отправился в Аравию, мы ездили к нему в Александрию и брали тебя с собой, мы ездили к нему заплатить полшекеля, из-за которого не считался вступившим в силу наш брачный контракт. Однако Иосиф боялся показываться в еврейских кварталах из-за шпионов Ирода, которые тогда служили уже твоему дяде Архелаю, ставшему этнархом Иудеи. Пришлось мне самой отнести деньги Симону и рассказать ему о наших делах. Иосифу я ничего не стала говорить, и он не знал, кто Симон на самом деле. Считалось, что первосвященник Симон умер в пустыне.

— Он умер?

— Нет, он все еще у ессеев в Каллирое. Раз в год я получаю от него весточку.

— А что сталось с золотым венцом, который три астролога принесли мне в вифлеемский сарай?

— Он в Аин-Риммоне у твоей тетки Елисаветы. Когда-нибудь ты заберешь его и будешь носить.

— Носить? Император отменил иудейскую монархию.

— Не отменил. Он лишь отказал в царском титуле недостойным убийцам. По Римскому закону престол принадлежит тебе, потому что ты единственный наследник твоего отца. Завещание царя Ирода хранится у весталок и по закону не может быть ни исправлено, ни подправлено.

— Я буду презирать себя, если надену корону по милостивому разрешению Рима, и все сыны Израиля возненавидят меня за дружбу с их первейшим врагом.

— Твой благородный отец носил римскую корону.

— Он делал то, что считал нужным, но было бы лучше, если бы он снял ее с головы.

— Какую же корону примешь ты?

— Ту, которую возложит на меня мой народ.

—: Что? Ты бросишь вызов Риму? Поведешь свой народ на войну?

— Нет, к покаянию и любви. Я принимаю твои слова как пророческие, дочь Раав. В один прекрасный день, милостью Божьей, я надену эту корону.

— Пусть она принесет мир и счастье тебе и свободу твоему народу!

Они проговорили далеко за полночь. Утром Иисус сделал свой выбор. После окончания траура по Иосифу он с благословения матери решил покинуть ее и готовиться на царствие под руководством Симона, сына Боефа. Матери он оставил все, что было у него самого, и все, что завещал ему Иосиф, чтобы она безбедно жила в Назарете. А немного погодя она пригласила к себе овдовевшую Силом из Реховота.

Иисус закинул за плечо сумку с рабочим инструментом, сухими лепешками, фруктами и бутылкой воды и направился к реке Иордан. Перешел ее и зашагал дальше на юг через Нижнее Заиорданье, пока не увидел Мертвое озеро, а потом и Каллирою. Колония ессеев жила в стороне от города в деревянных хижинах, установленных по кругу. Несколько таких кругов составляли довольно большое поселение, обнесенное рвом, обсаженное терном и укрепленное камнями. Когда Иисус постучал в ворота и они открылись, навстречу ему вышел Симон. Они радостно расцеловались.

Поверх белого одеяния на Симоне был белый фартук, и еще он был перепоясан кожаным поясом, служившим защитой от чар Богопротивного. За пояс был засунут деревянный совок. Ессеи всегда имели при себе такой совок, продолжая обычай израильтян, когда они жила в пустыне Син. Он сказал привратнику:

— Пошли за отцом Менахемом!

Привратник остановил еще одного мрачного на вид ессея с горящими глазами, который взял Иисуса за правую руку и, к удивлению Симона, привратника и самого Иисуса, два раза крепко ударил по голове со словами:

— Не во гневе, не в порицание, но в память об отце Менахеме!

Потом он обнял его и повел к надзирателю.

Старый надзиратель, в ведении которого была община из четырехсот братьев и послушников, при виде Иисуса поднялся с места.

— Кандидат на ученичество?

— Кандидат.

— Как зовут? Симон ответил:

— Иисус, сын Авиафара (что значило: «Иисус, сын Антипатра», так как греческие имена были не в ходу у ессеев).

— Законнорожденный?

— Законнорожденный.

— Какого колена?

— Иудова.

— Нрав добрый?

— Лучше некуда.

— Ремесленник?

— Как видишь.

— Изучал Закон?

— Самостоятельно.

— Пусть даст обеты.

Отец Менахем объяснил Иисусу:

— Обеты даются на год. Если ты через год докажешь, что пробыл тут не зря, то пройдешь очищающие воды и уже в качестве ученика дашь другие обеты. Если через два года ты захочешь стать членом Ордена и не будешь замечен ни в чем плохом, то станешь членом Святого Ордена и дашь обеты на всю жизнь.

— Я пришел сюда не как кандидат. Я пришел повидаться с моим учителем и обновить мои знания. Если этого нельзя сделать, не став кандидатом, я согласен им стать. Отец Менахем считает меня кандидатом, отец Симон тоже, и я не собираюсь с ними спорить. Какие обеты требуются от меня?

— Клянешься ли ты Вездесущим Господом без колебаний подчиняться надзирателю Ордена, а также всем духовникам и учителям, которых он пожелает приставить к тебе, и исполнять все законы Ордена, которым они научат тебя? Клянешься ли ты исполнять благочестие по отношению к Богу и справедливость по отношению к людям, помогать праведным и ненавидеть неправедных, никого не обижать, порицать лжецов, не бросать слов на ветер, не высказывать опрометчивых суждений, воздерживаться от женщин, умащений, притираний, нечистоты, яиц и бобов, не проливать кровь человека, птицы и животного, любить правду и придерживаться Десяти Заповедей, никому не рассказывать о тайнах нашего Ордена, не держать ничего в секрете от исповедников, не давать других клятв и обетов, пока эти остаются в силе?

— Кроме клятвы о секретах. Я не могу выдавать исповедникам секреты, доверенные мне другими.

— Секреты, которые не являются твоими, ты можешь не открывать исповеднику.

— Тогда даю обет.

Иисуса одели в голубое, как лотос, одеяние, белый фартук, дали ремень из шкуры теленка и деревянный совок. Надзиратель сказал Симону:

— Отец Симон, научи мальчика пользоваться совком. Отец Менахем, прошу, задержись ненадолго.

Когда дверь закрылась, надзиратель сказал Мена-хему:

— Из окна я видел, как ты его ударил!

— И совершенно справедливо!

— Как предок твоего предка — Ирода Едомитянина?

— В мальчике есть что-то царственное.

— Что ты думаешь о его будущем?

— Великое будущее. Несчастное до предела, и в этом пределе великолепное!

— Обращайся с ним хорошо, но без всяких исключений.

Смысл сей беседы был таков. Когда старый Ирод еще ребенком жил в Восоре, где прежде располагалась ессейская община, отец, имевший звание «Менахем», увидел, как он входит в ворота школы, и попросил подойти к нему. Когда тот подошел, Менахем ударил его два раза со словами:

— Не во гневе, не в порицание, но в память об отце Менахеме!

Ирод побагровел от злости, но Менахем ему сказал:

— Когда ты станешь царем иудеев, вспомни отца Менахема, который ударил тебя, как медведица бьет своих медвежат, чтоб они хорошо себя вели.

— Ты меня с кем-то путаешь, — ответил Ирод. — Я не иудей, я — едомитянин.

— Все равно, будет, как я сказал. Ты станешь великим царем, и твое царство будет больше, чем царство царя Соломона. Хотя твоим намерениям никто не откажет в благочестии, твои преступления ужаснут всех!

Ирод не забыл Менахема и всегда был добр к ессеям. Он даже назвал Иерусалимские ворота «Воротами ессеев» в их честь, хотя они никогда не приходили в Храм.

Первое правило Ордена, которое Иисус выучил, запрещало плеваться на глазах у людей. Надо было отойти в сторонку и плюнуть в левую руку, ибо эта сторона считалась плохой и нечистой, и ни в коем случае не в правую, потому что это была хорошая и чистая сторона, а потом засыпать свою слюну песком с помощью совка. Следующее правило заключалось в том, что если надо было отойти по нужде, то сначала должно было найти уединенное местечко и выкопать там ямку, а совершая свое дело, плотно укрыть себя своим одеянием, чтобы не оскорбить Солнце. Потом опять с помощью совка, как лев лапами, засыпать ямку. Третье правило заключалось в том, что каждый день надо было вставать до света и не говорить ни с кем ни слова, пока не будут вознесены молитвы Иегове, соединенные с мольбами, обращенными к поднимающемуся Солнцу. Ессеи не почитали Солнце, но они почитали Иегову, который сотворил Солнце, хотя не желали молиться в Храме отчасти потому, что, подобно пророку Амосу, питали отвращение к кровавым жертвоприношениям, но главным образом потому, что священнослужители мешали им соблюдать обычай их предков: стоять у Восточных ворот на восходе солнца, глядя на восток, а не на Священный Храм, как делали другие евреи. Именно ессеям Ирод собирался отдать наблюдение за Храмом, а первосвященником сделать своего двоюродного брата Ахиава, которого ессеи чтили и который сам учился в Каллирое.

Моисеев Закон управлял жизнью ессеев, и тот, кто ругал Моисея, осуждался на смерть, как если бы он ругал Иегову. Это непонятно другим евреям, разве только сектам евионитов и терапевтов, с которыми ессеи не сходились в другом. Дело в том, что они давали имя Моисея временной ипостаси Иеговы, говоря иначе, священному принципу жизни, света и истины. Моисей есть этот принцип во плоти. Те, кто принимал участие в греческих мистериях, поймут, о чем речь, если сравнят миф о Моисее с мифами мистов. Передаваемая из уст в уста история ессеев во многом отличается от изложенной в Книге Исхода. Моисей был сыном фараоновой дочери, рожденным ею после того, как она съела миндальный орешек, тайно принесенный в Он-Гелиополь ангелом Иеговы, Бога Израиля. Фараон послал убийц к младенцу, настоящее имя которого было Озарсиф, однако повитуха-израильтянка спрятала его в корзине и препоручила водам Нила. Иохевед, жена Амрама, пастуха из Гошена, нашла его в камышах и назвала Моисеем, что означает «спасенный». Она принесла его домой и вырастила, а потом он вернулся в Он-Гелиополь и, явив чудеса храбрости и находчивости, привлек к себе внимание своего дедушки фараона. Моисей выиграл для фараона войну с эфиопами, но, когда он стал любимицей толпы, фараон возревновал и решил его убить. По приказанию Иеговы Моисей с помощью волшебной, миндальной палочки наслал на Египет десять казней и освободил возлюбленный народ Иеговы от тяжелого рабства, выведя его из Египта через Делусий. Бросившийся в погоню фараон был поглощен зыбучими песками на Тростниковом море. Моисей дал израильтянам Закон, когда водил их по Синаю, но едва показалась Обетованная страна, его укусил в. пятку посланный врагом Господа скорпион. Тогда он собрал веток, нарубил их, сложил костер и был на нем сожжен. Его пепел похоронили в тайном склепе, а его душа обратилась в орла и улетела в небо. Дух же его отправился на море к Хецрону, куда, оплакивая его, приплыли на лодке три призрачные королевы. Они унесли его дух далеко на запад, где не бывает ни снега, ни жары, ни грома, ни молний, зато с океана всегда веет ласковый ветерок.

Таким образом, жизнь и смерть Моисея имеют для ессеев тот же двойной смысл, что жизнь и смерть Диониса или Осириса, или Геракла для мистов. Моисей для них древний царь, законодатель и символ рождения, расцвета и смерти года. Они верит в воскресение души, которая, как они говорят, заключена в теле, как в тюрьме, и когда она освобождается от уз плоти, то, сверкая, летит ввысь и соединяется с другими сияющими душами, благодаря которым великолепно сверкает солнце. В это же время дух, который они отличают от души и который имеет форму и подобие человеческого тела, в сопровождении Илии или какого-нибудь другого ангела отправляется в Рай, где председательствует Моисей. Духи живут все вместе и счастливо в стеклянном замке, у дверей которого постоянно крутятся огненные колеса. Эту теорию они восприняли у пифагорейцев, а пифагорейцам она досталась от Авариса Гиперборейца, однако ессеи настаивают, что гиперборейское священство получило ее от Моисея. Может, и так, хотя в философии ессеев многое заимствовано у персов и халдеев.

Ессеи — прекрасные лекари. Они исцеляют больных наложением рук, отварами из трав, ключевой водой, освященным маслом, священными песнями, драгоценными камнями и смешанной с глиной слюной. Они лечат и безумных, призывая на помощь Рафаила и других ангелов, чьи имена держат в тайне, а также полубога Моисея под его двадцатью именами в зависимости от времени года, но чаще всего под именем Иешуа, или Иисус. Среди них есть такие, что мастерски разгадывают сны и делают астрологические прогнозы. Когда ессей хочет уединиться для размышлений, он покрывает голову, чертит круг из определенных букв, цифр и славословий Господу и может сидеть в нем неподвижно по многу дней. Иногда ессей замыкается в своем кругу, чтобы добиться власти над досаждающими ему злыми духами или чтобы умиротворить Божий гнев. Самый знаменитый из святых ессеев был некий Ония Кругоначертатель, известный также своими проницательными суждениями о Законе. Он жил во времена Маккавеев, и ему часто приписывают прекращение великих засух. Он замыкался в кругу и сидел в нем до тех пор, пока Бог, являя ему свою жалость, не посылал дождь. Говорят, он семьдесят лет не давался в руки смерти, сидя в кругу, пока не нарушил его случайно, проронив какое-то слово после изгнания Архелая. Узнав, что все его друзья умерли, он упросил Бога взять и его жизнь тоже. Но это всего лишь сказка. За отказ проклясть Храмовых священников во время осады Иерусалима он был до смерти забит камнями воинами Гиркана Маккавея.

Ни одна женщина, даже самая старая, не может быть допущена туда, где живут ессеи. Дети тоже. Ессеям не разрешено обнажать руки, обмениваться рукопожатиями, смеяться, потому что смеяться плохо, разве лишь радостно смеяться щедрости Бога. Некоторые старцы постоянно ухмыляются, но молодые большей частью ужасно мрачны. Кроме трех главных общин ессеев, поселившихся вокруг Мертвого моря, есть еще несколько более многочисленных в разных частях Иудеи, и в них разрешены браки, хотя бы с целью деторождения. Были и такие ессеи, которые жили довольно сами по себе и известны как Свободные ессеи. Одна из общин, более не существующая, была в деревне Вифании возле Иерусалима.

Глава шестнадцатая

СТРЕЛА И КИРПИЧ

В Каллирое первые семь месяцев своего кандидатства Иисус изучал Писание под руководством учителя кандидатов, наказавшего ему учить наизусть Книги Моисея, и усердно трудился под началом главного плотника, который поставил его делать гробы. Его поселили в одной комнате с двоюродным братом Иоанном из Аин-Риммона. В Каллирое они встретились в первый раз. Когда учитель кандидатов удовлетворился их знанием Книг Моисея, то приказал им учить наизусть пророчества Иезекииля, считавшегося основателем Ордена. Они договорились читать друг другу по главе, чтобы получше запомнить текст, но, когда Иоанн без единой ошибки повторил наизусть первую главу, Иисус спросил его:

— Как ты ее учил, брат?

— Запоминал слова, не вдумываясь в их смысл.

— Разве не бесчестишь ты этим Иезекииля?

— Я подчиняюсь моему учителю Герсону. Он предупреждал меня, что опасно задумываться над текстом. Он сказал, что книжник, которому открыт смысл (а не каждый книжник удостаивается этого), может открыть его только одному ученику.

— Мой учитель Симон ни о чем подобном мне не говорил, и, когда я разберу смысл главы, я могу объяснить его тебе, если хочешь. Разве нам приказано обременять свою память текстами, которые не имеют смысла?

— Как хочешь, брат, но избегай необдуманных суждений, — сказал Иоанн.

— Здесь, в Каллирое, мы возносим молитву не солнцу, а Тому, Кому мы поклоняемся в обличье солнца, так же как мы пользуемся нашими совками из уважения не к солнцу, а к Тому, Кому мы поклоняемся в обличье солнца. Слушай же!

И он начал читать вслух:

— «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь (и крылья их легкие).

И руки человеческие были под крыльями их.

И лица у них и крылья у них — у всех четырех; крылья их соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего.

Подобие лиц их — лице человека в лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех.

И лица их и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их.

И шли они, каждое в ту сторону, которая пред лицем его; куда дух хотел идти, туда и шли; во время шествия своего не оборачивались.

И вид этих животных был, как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня.

И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния.

И смотрел я на животных, и вот, на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их.

Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе.

Когда они шли, шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались.

А ободья их — высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех вокруг полны были глаз.

И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса.

Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними, ибо дух животных был в колесах.

Когда шли те, шли и они; и когда те стояли, стояли и они; и когда те поднимались от земли, тогда наравне с ними поднимались и колеса, ибо дух животных был в колесах.

Над головами животных было подобие свода, как вид изумительного кристалла, простертого сверху над головами их.

А под сводом простирались крылья их прямо одно к другому, и у каждого были два крыла, которые покрывали их, у каждого два крыла покрывали тела их.

И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод, как бы глас Всемогущего, сильный шум, как бы шум в воинском стане, а когда они останавливались, опускали крылья свои.

И голос был со свода, который над головами их; когда они останавливались, тогда опускали крылья свои.

А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем.

И видел я как бы пылающий металл, как бы огонь внутри него вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него. В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние кругом.

Такое было видение подобия славы Господней. Увидев это, я пал на лице свое и слышал глас Глаголющего…»

Потом он принялся объяснять прочитанное: — Известно, что двенадцать месяцев составляют четыре времени года: осеннее, весеннее, летнее и зимнее. Как я понимаю видение Иезекииля, каждый херувим — это колесо с четырьмя спицами, по спице на каждое время года. Каждая спица имеет свое лицо, которое отличает именно это время: Бык семи сражений — для нарождающегося зимнего солнца и для планеты Нинив, Лев — для молодого весеннего солнца и для планеты Мардук, Орел — для солнца в расцвете сил и для планеты Нергал, Человек — для испытанного осеннего солнца и планеты Наву. Каждая спица укреплена на ободе одним золотым копытом тельца, так что каждое колесо — это четвероногий телец. Каждый херувим — это описывающий круги год, состоящий из четырех времен года, и каждый год — колесо в четырехколесной колеснице, которая катится вперед, не отклоняясь ни в какую сторону. Каждый из множества глаз на колесе — один день, ибо солнце называют оком дня. Еще каждое колесо вертится внутри колеса, которое представляет собой четыре года (так греки своими олимпиадами отсчитывают время), и движется от начала всех вещей до конца их. Возведенный на престол человек воплощает нашего Бога, но он не сам Бог. Внутри колес нет никаких зверей, потому что колеса — сами звери, и каждое колесо, как я уже сказал, бежит на четырех ногах золотого тельца. Эти колеса были огненными конями в колеснице, на которой пророки Енох и Илия вознеслись на небо. И все же Иезекииль утаивает от нас часть своего видения, потому что летний зверь на самом деле козел с крыльями орла. Более того, осенний зверь на самом деле человеколикий серафим, или огненный змей. Таким образом, телец по очереди оборачивается то львом, то козлом, то серафимом, то быком, причем серафимом, когда он в полной силе, — а еще человеком и орлом. По этой причине греки и критяне, которые испили из того же источника, что и мы, говорят: «У теленка много обличий».

— Брат, остерегайся поспешных суждений, — сказал Иоанн.

А Иисус продолжал:

— Золотой телец — не идол, если только ему не поклоняются как богу. Вспомни, те, кто поклонялся золотому тельцу у горы Хорив, говорили: «Он вывел нас из Египта!» Но они говорили неправду, потому что не телец, а Бог вывел их из Египта. Теперь, что касается вихря и огня. Как я читал видение Иезекииля, это аллегория Божественного явления, потому что вихрь и огонь были аллегорическим подтверждением Его присутствия на горе Кармил, где голос говорил с Илией. Все же это аллегория, потому что сказано: «Не было Всемогущего в вихре. Не было его в огне». Вихрь пришел с севера, чью четверть солнце никогда не освещает. Из этого понятно, что Господь выше солнца и нет границ его власти. (Когда в Иерусалимском Храме приносят в жертву животных, то священник поворачивает их головы так, чтобы они смотрели на север.) Господь — дух, а его посланцы — огонь. Огонь, который Моисей видел в горевшей и не сгоревшей купине, не был Богом, но был его сверкавшим посланцем. Огонь на горе Хорив тоже не Бог, а его посланец. Иезекииль видел радугу над троном Всевышнего, потому что огонь вылетает из грозовых туч в наказание, а радуга светит из сострадания. Все-таки он еще кое-что скрыл от нас. Он ничего не сказал о трех небесных повелителях — о Солнце, Луне и о планете Любви. Неужели он не видел огненную Троицу, окружавшую трон? Слушай, и я разъясню тебе смысл золотого тельца, которого посвященные зовут Моисеем.

— Остерегись в своих богохульствах, брат!

— Пусть мой рот будет чист от поношений! А ты знаешь названия поставленных кругом хижин?

— Да. Те, которые в большом круге, — Вавилон, Лот, Ефрон, Салман, Не-Есфан (серафим, которого Моисей считал для себя образцом в пустыне), Ур, Давид, Телмен, Конаф, Халев, Мория, Гад, Гомер. Во внутреннем же круге — Иаков, Иосия, Иешуа, Иахин.

— А почему взяты именно эти имена?

— Это тайна, и известна она лишь старейшинам Ордена.

— Она открыта мне. Имена из внешнего круга рассказывают историю золотого тельца, который превращается в быка и мясом которого старейшины балуют себя после обряда посвящения. Эти слова на эолийском греческом, которые основатели Ордена узнали скорее всего от греков Канопа, но они скрыли свою тайну, преобразив ее в имена, близкие по форме тем, которые можно найти в Писании:

BOIBALION LOTO-PHORAMENON SALOOMAI NEOSTHENARON.

OURIOS DAFISO, TLATON KAIOMAI, KALIPTOMANI.

MOIRAO, GATHEO GNORIMOS, IDRYOMAI.

Что означает:

Я, теленок, на голубом лотосе скольжу от горы к горе, наливающийся силой.

Я, болезненный, пробиваясь сквозь дерево, в муках истреблен огнем, ухожу в небытие.

Я, великий, разъединяю, соединяю, создаю, родился из воды.

Каждое имя обозначает период из трех восьмерок: а всего они составляют триста шестьдесят дней. Другие же слова — для пяти священных дней, которые еще остались: Ахаифа, Осса (так называются три из низших стадий посвящения), Урания, Есухиа, Иахема, то есть: Прядильщик, Слава, Царица Неба, Покой, Стенание. Наватеяне из Аравии называют теленка «Ури-Тал», то есть «Добрый Страдалец», и поклоняются ему, исполняя отвратительные обряды, как сыну богини Лат. Финикийцы называют его Геракл-Мел-карт и прославляют его за разврат. В Самарии ему поклонялись как Егли-яху («Бог-теленок»), пока наш Бог ревнивой рукой не разнес город по камешку.

— Кто же этот телец, если он не Ури-Тал и не Геракл, и не Егли-яху, но дает имя святому месту?

— Приемлемый символ солнечного года и жизни человека после грехопадения. Поклонение тельцу — идолопоклонничество, потому что таким образом отрицается власть Единственного и Вечного. Это значит почитать Женщину, чьи пять зимних дней (а также пять равных времен года) суть судьба падшего человека и года.

— А две высшие ступени посвящения?

— Самсониане называются в честь Самсона, чью жизнь они превратили в аллегорию солнечного года. Спиралисты хорошо знают мистику спирали, или Космического Колеса.

— Расскажи мне еще о Женщине.

— Она тройственная демонесса — Мать, Невеста и Убийца падшего человека. В первый день из пяти она прядет нить его жизни, во второй — соблазняет его будущей славой, в третий — развращает его, распутничая с ним, в четвертый — убаюкивает его до смерти, в пятый — оплакивает его. Греки поклоняются ей в ее тройственности как трем паркам: Пряхе, Распределительнице и Обрезчице.

— А почему старейшины нашего Ордена называют тельца Моисеем?

— Имя Моисей означает, что весной каждого года жизнь вылавливается из водного потока, как законодатель Моисей был в младенчестве выловлен из Нила, ведь каждый ребенок до своего рождения плавает в воде. Телец на самом деле символ, и мы не богохульствуем, хуля его, как не богохульствуем, хуля Моисея-законодателя, потому что был он человек, а не Бог. Он родился, женился, зачал детей, сотворил кровавые дела, умер и был похоронен. Он даже заслужил от людей вечное почитание, потому что ему Господь дал Закон и он, когда грешные люди поклонялись золотому тельцу на горе Хорив, смешал идола с пылью и заставил людей выпить эту пыль, разведенную водой. Как пишет мудрец Аристей: «Моисей учил, что Бог есть Един, что Его власть проявляется во всем, что есть на земле. Он царствует над сушей и морем, и никакая тайна человека не скрыта от Него, потому что Он знает все, что делается, и все, чему еще предстоит быть сделанным». И везде Аристей подчеркивает, что только наш народ поклоняется одному Богу, а не множеству богов, и за это мы должны быть благодарны Моисею, потому что он дал нам Закон.

— Но если Моисей всего лишь человек, и, хуля его, мы не богохульствуем, то почему старейшины Ордена запрещают нам хулить его?

— Это сокрыто от моего понимания, ибо я не могу поверить, чтобы столь благочестивые люди поклонялись идолу.

— А кто же Вознесенный на Престол из видения Иезекииля, если он не телец и не Бог?

— Сын Человеческий, которого видел пророк Даниил. Он явится людям в день, когда Женщина будет наконец побеждена. Он не Бог и не человек. Он — образ Бога, ибо первый человек был сотворен по подобию Его, и обновится в чистой любви Бога к человеку и человека к Богу.

— А не может колесница поскорее доставить нас в тот день?

Однако на улице уже услышали их голоса, и к ним спешил надзиратель, а следом за ним — Менахем и Симон.

— Все поселение в огне! — кричал надзиратель. — А вы сидите себе спокойно, хотя огонь вырывается из-под крыши вашей хижины. Иошуа, сын Авиафара, Иоанн, сын Захарии, признавайтесь. Вы учите Ma'aseh Merkabah (что означает Текст о Колеснице), тайну которого не позволено знать никому, кроме главы Академии?

— Ни ты, ни мой учитель не запрещали мне проникать в эту тайну. Да и кто может воспрепятствовать мне в понимании того, что я должен выучить наизусть? И как я мог не рассказать о том, что понял, если поклялся ничего не держать в тайне?

— Осторожнее! Во времена моего отца мальчик из Кадес-Варини едва не сгорел в огне, поняв смысл лишь одного стиха.

— Но я же не сгорел! К тому же я слыхал: «Если огонь, сошедший с Неба, горит, но не сжигает, самое время для Хвалебного гимна».

— Ты учишь надзирателя?

— Его воля.

— Ты никогда не слыхал, что тому глупцу, который берется рассуждать о вещах, что впереди, позади, вверху и внизу, то есть о Merkabah, лучше было бы не родиться вовсе?

— Я слышал это рассуждение, но я еще слышал, что Иезекииль придет вновь и отопрет для Израиля двери темницы Merkabah. А что если Иезекииль пришел сегодня и уже отпер их?

— Иошуа бен Авиафар! — сказал надзиратель. — Это место не для тебя. Пока ты не раздвинул прутья решетки, собери пожитки и с миром уходи за ворота, в которые ты когда-то вошел. Я тебя предупредил. Известно, что когда Илии, который в Благословенной стране провожает души мертвых туда, куда им следует прибыть, разрешено было провести один день на земле, то он отправился в Академию в Иерусалиме. Обнаружив, что ученые мужи, обсуждавшие коней колесницы, поднявшей его на небо, заблуждаются, он вмешался в их спор, а когда вернулся на небо, был жестоко изруган Тем, Кто все видит.

— Кто же тебе рассказал о проступке Илии? Может быть, враг Божий? Слава Богу, ты освободил меня от обета послушания, и я могу говорить с тобой как мужчина с мужчиной. Ты убежал от мира, однако никакие торжественные обеты не охранят трусливого от греха. И запертые ворота, ров, терновые кусты, защитный пояс из телячьей кожи и тысяча и одно правило Ордена не изгонят отсюда врага Божьего, пока ты приманиваешь его, накрывая богатый стол искушений.

— Пусть Господь очистит наши сердца от тайного греха! В Нем наша сила! Иди с миром, храбрый сын мой, и вспомни о нас по-доброму, когда войдешь в свое царство.

Через месяц, гуляя по базару в Он-Гелиополе, Иисус размышлял о судьбе Иерусалима. Слова, сказанные Иеговой пророку Иезекиилю, не выходили у него из головы: «И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим…» Ударившись ногой о спрятавшийся в пыли красный кирпич, Иисус поднял его, сел на камень и принялся рисовать на нем углем. Он рисовал город, как было принято в старину, фасад храма и стену, быка и льва внутри за стеной и звезду над городом. Потом он долго смотрел на свой рисунок, и его сердце терзали вопросы: «Какой будет судьба Иерусалима? Выстоит ли Иерусалим? Или падет Иерусалим?»

Перед его глазами встало зыбкое видение, и внутренний голос сказал ему: «Немножко этого. Немножко того. Еще не пришел срок суда». Иисус положил кирпич.

Наблюдавшему за ним человеку он, не оглянувшись, сказал по-гречески:

— Если ты можешь научить меня, научи, если нет, иди своей дорогой.

Тот приблизился на пару шагов и спросил:

— Не ты ли иудей, которого я ищу?

— Ты же знаешь, что я, иначе ты бы не спрашивал. Высокий, худой мужчина с голубыми глазами и длинными, цвета кукурузы волосами держал в руке позолоченную стрелу. Он был одет в белую хлопчатую рубаху, такие же штаны и шестицветную накидку, застегнутую большой золотой брошью.

— Тогда разреши мне наточить мою стрелу о твой кирпич, — сказал он.

— Тебе понадобится еще масло.

— Масло у меня в закрученной спиралью склянке.

— Оно достаточно чистое для кирпича? Ты из необрезанных? Ешь свинину и зайчатину?

— Я из племени Гадеса. С далекого Запада. Мой народ соблюдает те же святые обряды, что и твой. Наш прародитель — Иафет, а я целитель и кузнец.

— Твой народ поклоняется Царице Неба?

— Теперь нет. У нас говорят, что Бог (который был первым Богом иудеев) убил золотой стрелой самую большую медведицу во вселенной. Пожалуйста, объясни, что значит лев?

— С удовольствием. Это название города. — Леонтополя?

— Нет, Ариила. Так царь Давид назвал Иерусалим. — Ты посадил пальмы на крыше Храма?

— Соломон, сын царя Давида, посадил пальмы, украшенные золотыми цепями, на крыше Храма. Потолок его был из пихты, облицованной чистым золотом.

— Я слыхал об этом царе Соломоне, как он узнал все секреты Азии в Библе.

— Мы назвали это место Гевал. И в нашей Книге Царств записано, что люди из Гевала помогали Соломону строить Храм.

— Судя по твоим словам, он знал язык деревьев, который мы тоже узнали в Библе. Пихта, посвященная Адонису, называется Алеф, а пальма — Двойная Алеф. Алеф Алефей — титул Верховного Бога, которого мы радостно почитаем. Он напоминает о давних временах.

— Научи меня этому алфавиту.

— Все в свое время. А почему ты поместил рядом со львом быка?

— Бык — будущий царь, сын Иосифа. Звезда предсказала его приход.

— Как по-еврейски «бык»?

— Алеф.

Оба радостно рассмеялись, и гадитянин сказал:

— Я наточу мою стрелу о твой кирпич. Известны тебе размеры Храма?

— Известны.

— Скажи мне сначала, поставил ли Соломон перед ним две колонны — зеленую и золотую?

— Да, две колонны, только нам неизвестно, какого они были цвета.

— Как назвали колонны?

— Иахин и Воаз, но их настоящие имена давно забыты. Известно лишь, что Воаз соотносился с Иахин, как гора Гаризим с горой Гевал, своим двойником по другую сторону долины Сихем, как благословение с проклятием.

— Объясни.

— Сказано: «Когда введет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, тогда произнеси благословение на горе Гаризим, а проклятие на горе Гевал…»

— Я могу восстановить их прежние имена, и имя долины тоже. Какой была высота колонн?

— Назови мне сначала имя Воаз, потому что у меня тоже есть стрела, которую следует наточить.

— Она зовется Аболлоний.

— Почему так?

— В алфавите согласные располагаются именно в таком порядке: Б, Л, Н. Между ними мы ставим гласные.

— Разве третья буква не должна быть на самом деле пятой?

— Так в канопском алфавите тельца и лотоса. В ахерузском же алфавите деревьев так, как я тебе сказал.

— Высота колонн была тридцать пять локтей, — сказал Иисус.

— Почему тридцать пять?

— Семь пятилетий. Половина человеческой жизни.

— Колонна Воаз означает восхождение, колонна Иахин — нисхождение, — сказал гадитянин.

— Зеленая колонна — взросление, сухая колонна — увядание.

— Хорошо сказано. Однако я слышал, самые удачливые из вас живут до ста десяти лет.

— Ты прав. Патриарх Иосиф, который первым привел мой народ в Египет, дожил до этого возраста, пройдя весь круг своей жизни.

— Ты действительно тот иудей, которого я ищу. У твоего Бога есть священный ковчег?

— Он спрятан в пещере, и с тех пор сменились восемнадцать поколений. Спрятал его пророк Иеремия, и где — неизвестно.

— Какой он размером?

— Полтора локтя на полтора локтя и на два с половиной.

— Иначе говоря, одна восьмая от сорока пяти квадратных локтей, то есть может поместиться в сундук размером пять локтей на три и на три.

— Правильно, это точный размер гробов, которые я делал у ессеев. Откуда ты знаешь?

— Тайна заключена в календаре, — сказал гадитянин. — Большой ковчег был пить локтей на три, потому что в Священном Году пятнадцать времен года. Высота же — три локтя, потому что в каждом времени года три недели, состоящие из восьми дней. В Большом ковчеге сорок пять квадратных локтей. Маленький ковчег сделан всего в одну восьмую, потому что восемь — число, указывающее на возрастание года от младенчества к зрелости.

— Ты пашешь там же, где я. Сорок пять — это также число колонн во дворце Соломона в Ливане, которые были поставлены в три ряда, по пятнадцать в каждом. Каждая символизировала неделю, состоящую из восьми дней. Таким образом, когда в году насчитывалось триста шестьдесят дней, пять дней оставались лишними, и они были как бы отдельно — святые дни. А как дальше в алфавите деревьев?

— SS. Н. D. Т. С — и опять СС. М. G. NG. R.

— Почему удвоились S и С?

— Чтобы несчастливое число тринадцать превратилось в пятнадцать.

— Значит, согласные — это месяцы, и в каждом из них четыре недели?

— Как ты это объяснишь?

— Очень просто. Поэту Иезекиилю дано было узнать в видении, какие деревья растут на обоих берегах Реки Исцеления, что в Небесном Царстве течет на восток из Божьего Дома. Они осыпаны вечнозрелыми плодами, и на них никогда не вянут целительные листья, а их достоинства записаны в порядке месяцев. Тринадцать колен Израилевых заселят землю, орошенную рекой, и к каждому колену будет сделан отвод с востока на запад, от Южной горы к Северной горе. Каждому колену соответствует один месяц, а месяцу — одно дерево. А как с гласными в алфавите?

— А. О. U. Е. I.

— Ты хочешь скрыть от меня две буквы, — с упреком произнес Иисус, — двойное Iod, и двойную Аleph, о которой мы говорили.

— Я так понимаю, что нам ничего не удастся скрыть друг от друга. Даже главную тайну. У тебя, как у Тифона, рыжая борода, ты левша, нос у тебя изогнут, как клюв орла, лицо бледное, глаза зеленые, как морская вода, и сверкают, а вены у тебя на лбу, словно синий ипсилон. А как насчет седьмого знака царственности?

Иисус ответил:

— Под одеждой. Правое плечо у меня белое, как слоновая кость.

— У нас говорят:

Трое всему цари:

Рощи, поэты, цари.

Я — поэт, ты — царь, а «рощи» — семь священных деревьев, которые называются приютом белой лани мудрости.

— Один из наших еврейских поэтов сказал: «Мудрость построила себе дом из семи колонн».

— Хорошо сказано. А какое дерево из семи более всего любят люди?

— Дикую яблоню бессмертия.

— Согласен с тобой. Буква, обозначающая яблоню, — двойная С, а С — это ореховое дерево мудрости.

Римляне пишут ее как Q, а греки — как Коппу. Двойная S — это Z. S — безжалостная ива, а Z — жестокий белый дурман, то есть деревья злосчастья.

— У нас ореховое дерево тоже дерево мудрости. Наш священный подсвечник, символ Божественной Мудрости, сделан из миндаля в виде жезла первосвященника Аарона с семью почками, каждая из которых — свет и одна из семи небесных сил. Ствол подсвечника — это сам прут.

— Четвертая срединная почка, значит, символизирует планету Наву, то есть мудрость?

— В четвертый день наш Бог сказал: «Да будут светила на тверди небесной».

— И у нас так же. Это семь букв по алфавиту деревьев — В. S. Т. С. D. СС. F.

— Надо же! Эти буквы ессеи произносят, когда начинают молиться на рассвете.

— Гадитянский ты не поймешь, но уж латынь тебе наверняка известна:

Ветgпissiто Solo Тibi Соrdis Devotionem Quotidianan Facio. (Всеблагой, Тебе одному каждый день приношу я в жертву свое сердце.)

— Да, та самая молитва.

Они еще долго разговаривали, задавая вопросы и отвечая на вопросы, и были весьма довольны друг другом. Тем, кто плохо знает предмет, их разговор покажется странным, но я пишу для тех, кто хорошо знает. Они поймут, почему Иисус из упоминания гадитянином числа 110 вывел, что алфавит содержит древний математический секрет. Отношение диаметра круга к его окружности равно семижды пяти к двадцати двум. Они поймут также, почему умолчание гадитянина о двух двойных буквах — А и I — привлекли к ним внимание Иисуса, который сразу уразумел, что семь гласных, прочитанных солнцемудрым, составляют священное имя. II. I. Е. U. О. А. АА. Если их написать по-латыни, будет YIEVOAA (ИЕГОВА).

Это было как чудесное озарение. Иисус понял, что имя из семи букв — главная тайна гадитянина — Бог ковчега, которому поклоняются многие народы, чужие друг другу по крови. Евреи, считающиеся богоизбранными, духовные учителя всех сынов Адама, называют его Иегова, намеренно искажая его имя, однако священные бараньи рога трубят истинное имя на больших праздниках. Говорят, стоило его произнести, и упали стены Иерихона, осажденные Иисусом. Древние фригийцы знали имя и узелками завязали буквы на бычьем ярме в городе Гордий, однако открывают его только поэтам. Иисус никогда не узнал бы его от своих собратьев, потому что ни один израильтянин, кроме первосвященника и его доверенного наследника, не ведает о нем. К тому же его нельзя ни написать, ни произнести губами смертного, разве лишь раз в году первосвященником, когда он входит в Святая Святых и шепчет его почти неслышно. Ему оно тоже передается не устно, а с помощью семи священных предметов, поставленных в определенном порядке, так, чтобы их первые буквы составляли Его имя, которое уже доказало свою силу и власть. С его помощью, как говорят евреи, Моисей навел мор на Египет, а Илия и Елисей подняли людей из мертвых. Иисус сказал гадитянину:

— Без первой и седьмой буквы Имени бык (мужчина) не может убежать из вселенского колеса, которое поворачивает Женщина: у него нет ни начала, ни конца. Однако двойная Iod, и двойная Аlерh дарят ему бессмертие, ибо Давид говорит в Псалме: «Да славят великое и страшное имя Твое: свято оно!» Если пять дней Женщины растянуть до недели, тогда в первый день он празднует свое истинное рождение, а в седьмой — совершенный конец: он соединен с Богом, чье имя связано с его собственным на священном колесе. Несомненно, в этом надежда ессеев, которые празднуют первый и последний дни недели и запрещают хулить быка, которого они называют Моисеем.

— Но кто соединит быка с Богом?

— Страдающий раб Господа, обещанный Мессия, символ которого Алеф. Он победит смерть.

— Как же можно победить смерть?

— Отринув ложное начало и ложный конец.

— Кто первый принес ложь на землю?

— Соперник Бога, которого греки называют Космократор, властелин призрачной материальной вселенной. Он соблазнил Женщину и через нее отстранил Мужчину от сотворившего его Бога. Защищаясь от его злодейства, ессеи носят пояса из телячьей кожи.

Обогащенный новыми знаниями, Иисус смог понять тайну драгоценных камней на нагруднике первосвященника, да и тех, что носил прежде на нагруднике царь Тира, добиваясь святости. Драгоценные камни были укреплены на золотой пластине, позади крепилось крутящееся колесо, а на колесе кусок фосфора, который светился в темной комнате, где происходило священнодействие, зажигая своим светом драгоценные камни, когда на них падал его свет. Все камни были разных цветов, и, когда колесо поворачивалось, высвечивались слова, правда, без гласных, потому что каждый камень символизировал какую-нибудь согласную букву ахерузского алфавита деревьев. На каждом камне, кроме того, было начертано имя одного из колен Из-раилевых и дважды имя Иосифа. Первый — красный едомитянский сардис — Рувим, потом слева направо — все остальные один за другим, и последний камень — желтый янтарь, то есть Вениамин. Рувим, имя первенца Израиля, означает «Зри сына», а Вениамин, имя последнего из сынов Израиля, — «Сын правой руки».

Иисус и гадитянин договорились поселиться вместе и вместе работать, так как гадитянин был кузнецом и мог делать замки и петли для красивых шкафов, которые научился мастерить Иисус. Гадитянин стал просить Иисуса отправиться с ним в Гордий, что в Галатии, где был разрублен узел, в азиатский Эфес, в Гадес и страну финикиян в Испании, на Ахерузский мыс в Вифинии, в Олбию в Скифии, в Гиерапитну на Крите и в Ласею в Аркадии — в те места, что когда-то были источниками знания, но Иисус сказал:

— Жернов (то есть смысл слова) и все зерно уже на месте: ты и я встретились в одинаковом поиске знания. Жди терпеливо, и все, что нам суждено узнать, мы узнаем.

Он оказался прав. Каждый год они встречали интересных людей, которые приходили в Он-Гелиополь паломниками, ибо это был самый старый город в Египте, и они проходили сюда в жажде познания: и перс, и лигур, и галат, и финикиянин, и грек, и армянин, и испанец, и скиф, и житель Каспия. Таким образом они расширяли свои знания о мире, однако неизменно встречали одно и то же страстное желание обрести бессмертие и слышали одну и ту же жалобу: «Народы рассеяны и разъединены. Когда же будет произнесено слово спасения, которое свяжет нас воедино? Мы приходим паломниками в поиске света и завершенности, а находим тьму и пустоту».

Иисус успокаивал их:

— Бессмертие — награда за мудрость, а мудрость — награда за поиск и страдание. Искать и страдать — значит любить Бога, который есть один, Бог Израиля. Повернитесь к нему лицом, и будет произнесено слово спасения.

— А как же Женщина? — спросил его сидонянин.

— Ни один мужчина не может одновременно любить Бога, как Он этого требует, и Женщину, как она этого требует. Он должен выбирать между Вечным Отцом и рыбохвостой Царицей Неба.

Позднее он еще яснее выразил свою мысль в разговоре с повитухой Силом, которая спросила его:

— Господин, до каких пор смерть будет властвовать над нами?

— До тех пор, пока женщины будут рожать детей.

— Значит, я хорошо сделала, что не родила ни одного, — сказала она в ответ.

— Не ты это решала, поэтому ты не отведала одной горькой травы, зато отведала другой. Я так тебе скажу: до тех пор, пока мужчина и женщина не станут одно, мужчиной и женщиной вместе, а не по отдельности мужчиной и женщиной, враг Божий всегда будет ждать поблизости.

— А ты что же? Ты не настоящий мужчина?

— Я пришел разрушить дело Женщины!

— Ты разрушишь то, что сделала твоя мать?

— Своей матерью я признаю только Святой Дух Божий, который летал над поверхностью вод перед Творением. Женщина — это вожделение, первая Ева, которая отдаляет час совершенства.

— Ты недоступен ее красоте? Значит, ты жестокосерднее нашего отца Адама?

— Надеюсь, мне будет позволено снять проклятие, о котором проповедник, сын Сираха, сказал:

Много трудов предназначено каждому человеку, и тяжело иго на сынах Адама, со дня исхода из чрева матери до дня возвращения к матери всех… от носящего порфиру и венец и до одетого в рубище, — у всякого досада и ревность, и смущение, и беспокойство, и страх смерти, и негодование, и распря, и во время успокоения на ложе ночной сон расстраивает ум его.

Ибо первая Ева, или Акко, или Лилит, или Пряха, которую Соломон называет Лошаком Несмышленным, а проповедник — матерью всех, имеет двух дочерей: Чрево и Могилу. «Давай, давай!» — кричит она. Когда же наступит час совершенства, она будет отвергнута.

Однажды утром, в последний год из пяти, которые гадитянин и Иисус провели вместе, они случайно набрели на раненого человека, лежавшего голым на одной из тропинок возле их дома. Они перенесли его в дом, хотя казалось, он вот-вот умрет, обмыли его, перевязали раны, накормили и одели. Немного придя в себя, он спросил их:

— Благодетели мои, чем я могу отплатить вам за то, что вы для меня сделали?

— Ты отплатил нам тем, что не умер.

— Однако ты, господин, иудей, и по твоему Закону я нечистый поедатель крыс и ящериц!

— Всякая жизнь драгоценна!

— Господин, я в большом долгу у тебя.

— Вот тебе моя рука. Иди с миром.

— Мне стыдно, что я похож на человека, который может уйти, ничем не отплатив спасшим его людям.

— Тогда дай нам, что хочешь, чтобы не отягощать себе сердце, однако, мне кажется, друг, у тебя ничего нет.

— У меня есть слово.

— Мы с радостью примем от тебя слово, если это доброе слово.

— В этом слове власть над злобными змеями, ибо я псилл из Большого Сирта.

— Имя демона Ливии? Не надо. Нам нельзя его произносить.

— Нет, господин. Это слово змей. Они им пользуются, чтоб узнавать друг друга и сообщать об опасности. Оно значит «любовь», и, зная его, ты можешь никогда больше не бояться змей.

— Слово «любовь», произнесенное с любовью, прекрасно на любом языке.

— Кто, кроме псилла и индуса, — воскликнул гадитянин, — может с любовью говорить со злобным демоном? Его ведь не обманешь.

— Давайте попробуем, — предложил псилл.

Они вышли из дома, и, найдя пустынное место, псилл припал к земле и как-то странно запел, словно закаркал. Тотчас черные змеи и всякие другие змеи выползли из-под земли. Он встал, собрал их всех одну за другой и, не переставая напевать, сказал Иисусу, который бесстрашно стоял рядом с ним:

— Посмотри, разве вот эта не красива? А эта? И эта? Острые белые зубы, блестящие глаза, разрисованная кожа! А какие они изящные! Господин, теперь я скажу слово любви, а ты повтори его за мной.

Он ласково сказал слово, и змеи мирно свернулись в его подоле. Иисус повторил слово, протянул руку к змее и прижал ее к себе.

— Повесь ее себе на шею, господин! Иисус сделал это.

А псилл принялся учить змея:

— Брат мой, иди и скажи всем, что отныне у вас есть еще один друг — иудей!

Змей уполз в пустыню, и с тех пор Иисус уже никогда не боялся змей, а слово псилла он сказал своим ученикам незадолго до того, как был распят на кресте.

Гадитянин не последовал примеру Иисуса.

— Мне не нужно твое слово, — сказал он псиллу. — В моей стране со времен Гада нет ни одной змеи.

При расставании Иисус и гадитянин, успевшие полюбить друг друга, обменялись подарками. Гадитянин отправился в Африку, а Иисус вернулся в Назарет к своему ремеслу и размышлениям обо всем, что узнал за прошедшие годы. Расходясь в разные стороны, они условились, что, если кому-нибудь из них придется покинуть родину, он будет искать убежища на родине друга.

Глава семнадцатая

ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ ХОРИВ

В Назарете Иисус, найдя свою мать в добром здравии, ненадолго поселился в ее доме. Она не задавала ему вопросов, и он почти ничего не рассказал ей о том, что было с ним в Египте. От нее же он узнал, что его брат Иосий процветает в Вифлееме, а Иаков постепенно становился все более и более набожным и в конце концов, дав обеты, поселился в Нижнем Заиорданье с людьми, называющими себя евионитами, или «бедными людьми». Секта евионитов отделилась от ессеев, от которых евиониты отличались главным образом нежеланием изучать астрологию, отказом стричь волосы, нить вино и вести отшельнический образ жизни. Они считали своей задачей призывать людей к покаянию и молитве, отрицательно относились к кровавым жертвоприношениям, а Пасху праздновали, как это делали их предки, то есть как праздник уборки ячменя, признавая ложным то место в Книге Исхода, которое требует от благочестивых евреев каждый год приходить в Иерусалим, чтобы съесть пасхального барашка. Они многое отвергали в Моисеевых книгах, принимая, например, всего лишь несколько стихов из Книги Второзакония, которая была впервые написана во время правления доброго царя Иосии и придала как бы древность и святость Храмовым обрядам. Жили они на милостыню, но никогда ее не просили. Заиорданцы считали для себя честью содержать этих святых людей, чьи колени были такими же грубыми, как ступни, ибо они много времени проводили в молитвах.

Иисус стал работать вместе с плотником из Капернаума Иудой, который походил на него и фигурой и цветом волос. А так как их все время видели вместе за двуручной пилой, то Иуду прозвали Близнец, по-арамейски Фома. Чуть ли не каждый третий житель Назарета звался Иудой, поэтому все они получали прозвища. Иисус постоянно ходил в синагогу и, когда наступала его очередь, подавал священные свитки старцам, которые их читали, а потом убирал в священный сундук. Иногда он сам читал молитвы, однако избегал толковать Закон и показывать свое умение творить чудеса, которому научился в Египте. Он терпеливо дожидался знака. Дожидался целых семь лет, живя уже в доме Фомы и раздавая беднякам большую часть заработанного, ибо близко к сердцу принял завет из Книги Товита: «… милостыня избавляет от смерти…»

В конце концов знак ему был дан. Это случилось, когда к нему пришли его братья Иуда и Симон, опять поселившиеся в Кане. Едва ли не первыми словами, с которыми Иуда обратился к Иисусу, были:

— Брат Иисус, пойдем с нами в Бет ха-Арава очиститься от грехов.

От неожиданности Иисус растерялся:

— Благодарю тебя, брат, что ты заботишься обо мне. Но от каких грехов мне надо очиститься? Что тебе не нравится во мне?

— Какой человек свободен от грехов? Разве ты не совершаешь грех гордыни, вопрошая: «От каких грехов мне надо очиститься?»

— Если я не прав, пусть Бог простит меня! Ты пригласил и нашего брата Иосию?

— Нет. Он обиделся на нас из-за порванной сбруи.

— Неужели из-за сбруи стоит рвать отношения с братьями? Скажите же, кто снимет с меня мои грехи? Такое ведь дано только немногим избранным?

— Брат, разве ты не слышал о чудесах, творимых нашим двоюродным братом Иоанном из Аин-Риммона? Он уж точно избранный! У него словно не рот, а горн, он призывает покаяться все четыре части света и посылает в стремительный Иордан грешников, которые приходят к нему. Когда они выходят на берег, то чувствуют себя словно родившимися заново.

— Расскажите же мне о купальщике, возможно, я тоже пойду с ними.

— Семь лет он провел в Каллирое с благочестивыми ессеями, а потом ему разрешили путешествовать. Сначала он крестил всех в Аин-Риммоне, а потом пришел в Бет ха-Арава. Он длинный и тощий, ест рожки и дикий мед, пьет воду и ходит в белом одеянии из шерсти верблюда с кожаным поясом.

— Из шерсти верблюда? Ессеи говорят: кто носит одежду из верблюжьей шерсти, тот или дурак, или грешник, или сам Илия.

— Как так?

— Самый первый запрет в Законе касается как раз верблюда. Верблюд так же нечист, как заяц или свинья. Хотя наш праотец Авраам принял в подарок от фараона верблюдов, нигде не записано, чтобы он притрагивался к ним или ел их мясо. Известно, что Лаван, тесть Иакова, держал верблюда или, по крайней мере, у него было верблюжье седло, однако Лаван не от семени Авраама. У царя Давида тоже были верблюды, но ухаживал за ними измаильтянин, а не израильтянин, да и вьючных животных он использовал только для торговли с Дамаском и Вавилоном. Земля Уц, где жил Иов, находится вне границ Израиля, и, несомненно, уцитяне держали верблюдов. Однако верблюда держать опасно, потому что его шерсть может попасть в еду и осквернить человека, а как же он избегает осквернения, если носит одежду из верблюжьей шерсти?

— Шерсть — еще не мясо!

— Значит, если щетина свиньи попадет в похлебку, вам не станет плохо и вы не выльете ее на помойку? Иоанн не дурак и не грешник, как же он смеет носить верблюжью шерсть? Надеется, что ангелы отведут ее от его рта? Ведь он должен быть человеком среди людей.

— Мы можем тебе только сказать, что, когда в Иерусалиме его допрашивал Высший суд, он отрицал, что он Илия, хотя называл себя пророком, предсказанным Исайей, предвестником, который, призывая к покаянию, расчищает дорогу Царю.

— К тому самому покаянию, к которому призывали все пророки?

— Он говорит, что для нас, евреев, недостаточно хвастать перед всеми: «Мы дети Авраама», — потому что, захоти Господь, и Он все камни в пустыне может обратить в сынов Авраамовых. Еще он говорит, что близится Судный день, что топор уже лежит возле каждого неплодоносного дерева, что тропа Феникса пересеклась с тропой Голубки (вот это совсем непонятно), и он расчищает дорогу для великого, который идет следом за ним.

Наконец-то! Знак! Феникс и Голубка! Но Иисус недрогнувшим голосом спросил:

— Он более велик, чем этот великий? Уж не Мессия ли он, не сын Давида?

— Мы думаем, что он говорит о Сыне Человеческом, предсказанном пророком Даниилом, который должен явиться в Иерусалим на грозовой туче. Он говорит: «В руках у него метла, и всю солому он сметет в неутолимый огонь, но зерно сохранит».

— Мне нравится то, что вы рассказываете об Иоанне, и я пойду с вами. Посмотрим, кто он, мой двоюродный брат, — пророк, сумасшедший или самозванец, подобно Афронту? Но сначала сделайте доброе дело — помиритесь с Иосией.

— Не нам заговаривать с ним первыми, ведь это он виноват перед нами.

— А он говорит, что виноваты вы.

— Он лжет.

— Я пойду с вами как примиритель и возложу вину на врага Господа.

Они все втроем отправились к Иосии в Вифлеем и там решили, что виноват во всем враг Господень. Потом они поцеловались и вновь воссоединились в своем братстве. Иисусу же пришлось чинить упряжь, потому что его братья были люди гордые.

Иосия согласился совершить омовение, и на другой день четверо братьев отправились в Бет ха-Арава, что находится в самом узком месте Нижнего Иордана, почти там, где он впадает в Мертвое море. Обычно здесь мрачно и безлюдно. Над Иорданом нависают грозные утесы. А братья увидали толпу заждавшихся омовения женщин, мужчин и даже детей. Иоанн был похож на стригаля за работой. Он стоял, широко расставив ноги, и окунал в воду всех, кто подходил к нему. Сопротивлявшихся он держал под водой подольше, пока те не начинали пускать пузыри, а сам в это время истово молился. Когда же, кашляя и отплевываясь, люди вновь выбирались на берег, они принимались громко смеяться и плясать, прославляя Господа за новую святость, которая им открылась.

Иисус с братьями со стороны наблюдал за происходящим, когда вдруг Иоанн закричал:

— Я крещу водой, а за мной идет тот, кто будет крестить огнем, и он выжжет огнем все грехи, которые я не смою водой. Выжжет их все, говорю я вам, пока не останется один белый пепел!

Не дожидаясь своей очереди и расталкивая всех на своем пути, Иосия, Иуда и Симон бросились к реке. Иоанн окунул их в воду, и когда они, радостные, выбрались на берег, то тоже принялись плясать и вопить вместе с остальными, хотя их считали людьми в высшей степени уравновешенными.

— Иди в воду, лентяй, омойся! — крикнули они Иисусу, который сидел поодаль на пеньке. — Какое блаженство, когда тяжесть сваливается с плеч! Иди же, брат, освободись от черной коросты грехов! Чего ты волынишь?

— Жду своей очереди.

— Ладно, ладно! Делай, как знаешь. А мы люди занятые, и нам некогда тут рассиживаться. Без грехов мы полетим домой, как на крыльях.

Они двинулись в обратный путь.

Иисус подождал, пока все окунулись в реку и разошлись по домам. Тогда он встал и сделал несколько шагов к реке. Иоанн бегом бросился к нему, обнял его и закричал:

— Наконец-то! Наконец-то!

— Братья уговорили меня принять твое омовение, брат, — сказал Иисус.

— Подожди. Сначала я объявлю тебя Царем, а потом уж омою тебя.

— Кто вложил слово «Царь» в твои уста?

— Блюститель Горы и твой бывший учитель Симон.

— Горы Хорив, что есть центр земли?

Они перешли вброд Иордан и зашагали вдоль восточного берега Мертвого моря мимо Каллирои и крепости Махерон, считавшейся второй после Иерусалима, потом, перейдя реку Арнон, ступили на землю Моавитскую, после чего, повернув на юго-запад и оставив позади руины древних городов Содома и Гоморры, приблизились к подножию горной гряды Сеир. Усталые, они помедлили у подножия Акравим, где начиналась извилистая тропинка, соединявшая Петру с Хевроном, а над ними возвышалась великолепная Мадара, которая под именами горы Хорив, горы Сияющего Солнца и горы Хор упоминается в Книге Исхода как священный престол Иеговы. Саддукеи отрицают, что Мадара — это Хорив. Говорят, будто она должна находиться на земле едомитян, а не израильтян, ссылаясь на то, что Моисей выводил народ из Египта через Красное море, а не Тростниковое море — лагуну к востоку от Пелусия. Они прилагают имя «Хорив» к горе Синай, которая вздымается над мысом Посейдон в Красном море. Однако ессеи сохранили свое знание. Кадес-Варини, главное поселение иудеев во время их последних странствований в пустыне, лежит на расстоянии одного дня пути к западу от Хорив, и там Иегова впервые явился Моисею.

Когда перевал остался позади, Иоанн сказал:

— Отдохни тут под ракитой и хорошо выспись, потому что тебе понадобится много сил в ближайшее время.

Иисус заснул, а когда утром открыл глаза, то увидел рядом кувшин с водой и несколько горячих хлебов.

— Ешь, пей и спи, господин, — услыхал он голос Иоанна, — потом будет не до еды.

Иисус поел хлеба, выпил воды и опять заснул. Вечером, когда он проснулся, рядом опять лежали горячие хлебы и стоял кувшин с водой.

— Ешь, пей и еще немного поспи, — сказал Иоанн, — иначе тебе не выдержать.

Иисус опять ел, пил и спал.

Пока он спал, освещенный луной Иоанн вскарабкался на гору Хорив к башне, которую ессеи построили для Блюстителя.

Постаревший Симон, сын Боефа, дрожащим голосом поздоровался с Иоанном и спросил:

— Ты пришел с доброй вестью?

— Да.

— Он здесь?

— Спит под деревом Илии. Завтра будет испытание.

— Много лет я ждал этого дня.

Утром Иоанн привел Иисуса к Симону. Они поцеловались, и Симон спросил его:

— Господин, ты учен в цифрах?

— Учен.

Тогда Симон сказал своему ученику Иуде из Кериофа:

— Отведи моего господина на место!

Иуда отвел Иисуса на ровную площадку немного пониже вершины, где рос терновый куст, и оставил его.

Наступил полдень. Иисус указательным пальцем очертил круг и трижды повернулся вокруг себя по часовой стрелке. Потом он разделил круг на четыре части, так что получился равносторонний крест, сел в его южной части и стал смотреть на Красное море и Аравийскую пустыню.

Десять дней и десять ночей он терпеливо ждал под терновым кустом, не позволяя себе заснуть, замедляя биение сердца и не вкушая ни еды, ни питья. Утром десятого дня, когда солнце встало со стороны Елама, послышался грозный рык и показалось, будто из глаза солнца выпрыгнул в круг огромный рыжий лев с окровавленными когтями, собираясь пожрать его. Иисус сказал льву:

— Приди с миром, Божье творенье! Тут хватит места для нас обоих.

Он вспомнил рассказ о том, как Иегова послал ангела, чтобы он не дал львам разорвать пророка Даниила. Лев яростно рычал, угрожающе поднимался на задние лапы, бил хвостом, но ничего не мог сделать Иисусу, ибо не в силах был одолеть границ восточной четверти круга.

Прошло еще десять дней и десять ночей. На двадцатый день в полдень дикий козел впрыгнул позади Иисуса. И если лев был Яростью, то козел — Похотью.

— Приди с миром, Божье творенье! — сказал, повернувшись к нему, Иисус. — Тут хватит места для нас троих.

Огромный козел блудливо плясал, закатывая глаза, вскидывая рог и распространяя вокруг себя острый запах серой амбры. Иисус вспомнил стихи из Книги пророка Даниила: «Тогда козел чрезвычайно возвеличился: но когда он усилился, то сломился большой рог». Козел не мог причинить вред Иисусу, потому что был заключен в северной части круга. Лев и козел провели с Иисусом еще десять дней.

На вечерней заре в последний день поста Иисуса в западную часть круга вошел еще более страшный зверь — серафим, огненный змей с крыльями, скрипевший и скрежетавший бронзовой чешуей. И если лев был Яростью, козел — Похотью, то серафим был Страх. Иисус сказал:

— Приди с миром, Божье творенье! Тут хватит места для нас четверых.

Иисус сказал слово любви, которое узнал от псилла, но серафим шипел и бросался к нему с вечера до полуночи, и это было самым тяжелым испытанием для Иисуса. Однако он вспомнил, как царь Езекия разрубил серафима на куски, после чего испуганные жители Иерусалима кричали: «Да это всего лишь обыкновенная железка». Серафим не мог причинить Иисусу вреда, потому что был заперт в западной части круга.

На рассвете три существа соединились в одно с головой льва, туловищем и копытами козла и хвостом серафима. Иисус узнал химеру карийцев, символ трех времен года; потому что, подобно этрускам, карийцы не брали в расчет мертвое время зимы. Лев — весеннее прибывание солнца. «Я — дитя белого быка зимы». Обернувшись, он увидел по левую руку от себя белого быка. Но едва он захотел познать его силу, бык исчез. И Иисус сказал:

— Этот зверь был рядом со мной в южной части круга. Неужели он мой тайный порок? Защити, Господь!

В полдень исполнился ровно месяц, как Иисус вошел в круг, и теперь он мог выйти из него. Притихшие лев, козел и серафим следовали за ним по пятам. Так он получил власть над тремя силами: Яростью, Похотью и Страхом. Однако мучительные мысли о белом быке не оставляли его.

Симон, который испытывал Иисуса, ласково приветствовал его. Он сказал:

— Господин, ты хорошо выдержал испытание. Три зверя следуют за тобой по пятам. А теперь тебе надо поесть. Вот свежий хлеб и вода из источника.

— Не обманывай меня! Ты знаешь, что впереди еще десять дней и десять ночей. Сорок дней потребовал Господь от Моисея и Илии на этой самой горе, и они не ели хлеб и не пили воду сорок дней.

— Моисей был пророком, и Илия был пророком. А ты разве не больше, чем пророк? Зачем ты обременяешь себя такими пустяками, как подсчет дней?

Аромат свежего хлеба и вид воды кружил Иисусу голову, однако он разломил хлеб и отдал его птицам, а воду вылил себе на руки, чтобы к ним не пристало ни крошки.

— Господин, — сказал Симон, — ты поступил честно. Однако почему ты не превратил камни в хлебы и песок в воду? Пусть бы ты ел не хлеб, а камни, и пил не воду, а песок, все же муки твои не были бы такими тяжкими.

— Сказано, что человек жив не хлебом единым, но и словом Господним. Тридцать дней моя душа насыщалась хлебом Вифлеема и утоляла жажду водой Вифлеема.

Едва он произнес эти слова, как Симону показалось, что дикий кабан отскочил от того места, где лежал хлеб, и послушно присоединился к остальным зверям. Этот кабан был — Жадность.

Симон сказал:

— Господин, ты поступил честно. И будешь вознагражден.

Он повел его в башню и попросил посмотреть на восток, на запад, на север и на юг.

— Красивый вид, как ты думаешь? — спросил он. — На западе — Средиземное море и Египет, на востоке — Моав и Елам, на юге — Аравия, на севере — ах, на севере священная земля Израиля простирается до Ермона, который приветливо сверкает снежной вершиной. Однако то, что ты видишь, ничто по сравнению с тем, что вскоре будет принадлежать тебе. За Аравией расположены Эфиопия, Офир и земля Ладана, за Египтом — Ливия и Мавритания, за Еламом — Индия, за Израилем — Сирия, Азия и Черное море, за Средиземным морем — Греция, Италия, Галлия, Испания и земля гиперборейцев. Копьем ты изгонишь римлян из всех завоеванных ими земель, разобьешь царей Юга и Востока, установишь империю Бога над всеми ста пятьюдесятью тремя народами, станешь Царем Царей, самым великим из когда-либо правивших. Александр в сравнении с тобой покажется всего-навсего предводителем воровской шайки!

— Сказано, что великий Цезарь убил миллион человек, Помпеи Великий — два- миллиона, Александр Великий — три миллиона. Должен твой раб убить десять миллионов или даже больше, чтобы удостоиться титула Величайшего? Не может этого быть. Разве твой раб воин? Разве его дело проливать кровь и править мечом? Разве не сказано: «Не убий»?

— Твой прадед Давид никогда не брал в руки оружие, и все же дух от Бога сошел к нему. На глазах двух воинств он победил Голиафа, лучшего воина филистимлян, который ростом был шести локтей и пяди, и освободил свой народ от рабства. Ты увиливаешь от битвы? Разве ты не знаешь пророчества о том, что сын Давида сильной рукой спасет свой народ, победит в кровавой битве и восстановит мир на земле Израиля на тысячу лет?

— Пусть другие выбирают тропу завоеваний и дерзким мечом разрубают узел тайны, как это сделал Александр Великий в Гордие. Лучше я вновь скреплю этот узел золотой иглой и повешу его над моим троном. Разве ты не слышал, что мудрый Гиллель сказал черепу в озере: «Тебя утопили, коли ты утонул, но рано или поздно утонет и тот, кто тебя утопил». Так и я говорю: «Меч ничего не решает, только запутывает еще больше, и тот, кто идет с мечом, от меча и погибнет». Моя битва на другом поле.

— Господин, честно сказано. Выбирай поле себе по вкусу, лишь возьми власть над своим народом и освободи его. Ты будешь править Римской империей именем Владыки сей Горы, чей символ — золотой телец — сверкает там, где иудеи вышли из Египта. Смотри туда. Вон он — телец, сын Коровы Лии (она же Ливна, или Белая), Великой матери, которую греки называют Ио, а египтяне — Исидой, или Хатхор. Возлюби его, и весь мир, по которому бродит, гонимая слепнем, его несчастная мать, — твой!

— Ты хочешь, чтобы я возлюбил золотого тельца?

— А кого же еще славил Соломон, мудрейший из людей?

— Уходи от меня, враг Божий! Разве не написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»?

При этих словах Симону показалось, что слон с золотой башней на спине вышел из-за скалы и покорно встал позади Иисуса рядом с другими зверями. Слон был Гордыней.

— Хорошо сказано! — воскликнул Симон. — Я боялся, что ты сделаешь тот же выбор, что и твой дед Ирод в Доре. Его мать была наследницей наватеянки Лат, а в жены он взял Дориду, наследницу едомитянки Доры. Ему предложили царство больше Соломонова со всеми почестями, полагающимися царю, если только он преклонит колена перед Ваалом, и он проглотил наживку. Ирод доказал, что недостоин того царства, что выбрано тобою, большего царства и больших бедствий. Он выбрал меньшее бедствие — долгую, счастливую жизнь и беду перед самым концом, а ты погибнешь, не одолев серединного рубежа.

— Для меня не новость, что Ирод поклонялся золотому онагру. Лучше расскажи мне о его старшем сыне, настоящем царе, ибо он вел свой род от Халева и наследницы Мелхолы.

— Он правил в Иудее, но только как сын своего отца. Он не захотел восстать против отца, и его конец был бесславным.

— Нет, нет, славным. Во сне я видел, как он сидит под сверкающей серебром яблоней в яблоневом саду Западного Рая.

Минула сороковая ночь. В полдень Иисус закончил поститься. Он съел немного овсянки и понюхал яблоко, которое принес ему Иоанн.

Симон запел хвалебную песню, которую до сих пор поют хрестиане, хотя ее содержание доступно лишь немногим посвященным:

— Господь, позволь рабу Твоему отойти в мире, как Ты обещал. Ибо его глаза видели Твое спасение, которое должно свершиться на глазах всех народов: он будет светоч, который просветит язычников и прославит народ Твой израильский.

Симон умер на той же самой горе, на которой умер Аарон, первый первосвященник, ибо он завершил дело своей жизни.

Глава восемнадцатая

ТЕРПЕНТИННАЯ ЯРМАРКА

Симона похоронили на горе, в расселине скалы, и Иоанн возвратился в Бет ха-Араву. С помощью Иуды из Кериофа Иисус медленно восстанавливал свои силы. Через десять дней он покинул Хорив и извилистой тропинкой отправился в обход горы Акравим, что в пятидесяти милях севернее Хорив.

Иуда из Кериофа (деревня вблизи Хеврона) стал его учеником. Этот благоразумный, душевный и образованный человек торговал со своим дядей соленой рыбой и стал евионитом, разочаровавшись в людях после того, как его несправедливо обвинили в кровосмесительной связи с молодой женой дяди, повесившейся из-за этого. Он был весьма полезен Иисусу, потому что за десять лет торговли немало узнал о взаимоотношениях римлян с их греческими и сирийскими подданными, о городских начальниках, синагогальных служителях, чиновниках всех сортов, чтобы вести себя с ними, не заискивая, но и не дерзя. Семь лет, что он провел с евионитами, научили его также понимать бедняков и отверженных.

На узкой тропинке им повстречался высланный вперед дозор, следом за которым ехало множество людей, объединившихся на время путешествия ради своей безопасности. В основном это были едомитяне, но были и арабы из Синая, и финикийские купцы, и два грека, облаченных в серые одежды философов.

Иуда приветливо обратился к арабу, начальнику дозора, и учтиво поинтересовался, почему на всех траурные одежды. Неужели случилось какое-нибудь несчастье, о котором они ничего не знают?

— Мы — паломники и едем в Хеврон оплакать нашего предка Авраама и почтить его тень жертвоприношением. Разве вы не знаете, что послезавтра начинается Терпентинная ярмарка? У нас две тысячи ослов и верблюдов с товарами.

— Не будете ли вы так добры и не разрешите ли моему учителю и мне ехать с вами? Мы тоже сыны Авраамовы.

— Из какого народа?

— Мы иудеи. Мой учитель святой человек.

В тот вечер просвещенные паломники, собравшись у костра, беседовали о древней истории Хеврона. Как сказано в Книге Бытия, в плодородной долине, которая находится на высоте четырех тысяч футов над Средиземным морем, Авраам посадил священную рощу, Дубраву Мамре, и вырыл колодец в честь Иеговы. Он был похоронен недалеко от этого места, в пещере Махпел, которую купил у Ефрона, одного из детей Хета, для себя и своей сестры Сарры, которая также была его женой. Патриархи Исаак и Иаков со своими женами Ревеккой и Лией тоже похоронены тут. Однако купец из Петры заявил, что это не так.

— То, что евреи называют Дубравой Мамре, мы, жители Петры, называем Дубравой Мириам, сестры полубога Моисея и богини халевитян, которые вместе с иудеями пришли с юга и отвоевали Хеврон у Анакима. Иудеи предубеждены против богинь, поэтому они скрыли правду и, воспользовавшись созвучием имен, заявили, будто это место названо в честь некоего Мамре, амореянива и брата Эшколы. В священной роще есть изображение Мириам, Богини Любви с рыбьим хвостом, что подобна Афродите из Иоппии, хотя жители Хеврона утверждают, что это облик Сарры, жены Авраама.

Старший из греческих философов, спартанец, совершавший путешествие вместе со своим сыном ради географических познаний, не утерпев, воскликнул:

— Говоришь, Мириам? Наверное, это морская богиня древних фригийцев Мирин, которая дала имя главному городу Лемноса и которая, как говорит Гомер, была прародительницей дарданцев из Трои. Схолиасты считают ее эгейской морской богиней Фетидой, или Тефидой, а мифографы соединили ее имя с именем героя Пелея. Может, дети Хета — это эгейцы, дети Фетиды, а Махпел была когда-то святилищем та§из Пелея, или Пелея-предсказателя?

— Ты хочешь сказать, отец, — спросил его сын, — что иудеи и халевиты, чьим праотцом был Авраам, выкинули Фетиду из ее святилища ради своей богини Сарры?

— Нет. Скорее, клан Халева вытеснил клан Ефрона ради Фетиды, которую они называют Саррой. Может быть, кто-нибудь расскажет нам о Сарре?

Откликнулся купец из Петры.

— О ней мало известно, разве что она рассмеялась, когда услышала слова ангела, который уверял Авраама, будто ее потомки числом превзойдут песчинки на морском берегу.

— Хорошо, — сказал старый грек. — Тогда верно, что ее назвали в честь ее рыбьего хвоста, и, значит, Мириам и Сарра — одно и то же божество. Упоминание морского берега — достаточное тому свидетельство, даже если забыть о смехе. Морские богини, которые также всегда были богинями любви, известны своим смехом. Знайте же, этот вопрос имеет для меня и моего сына особое значение. Наши спутники-иудеи подтвердят, что мы, спартанцы, будучи дорийцами, тоже сыновья Авраама.

Иисус промолчал, уловив насмешку в голосе спартанца, а Иуда вежливо ответил:

— Это так. Сочинитель Первой Книги Маккавеев цитирует письмо, посланное вашим царем Ареем первосвященнику Онию в Иерусалим сразу после смерти Александра Великого. Он подтверждал родственные связи наших двух народов, ибо и тот, и другой происходит от Авраама. Еще одно письмо было послано Симоном Маккавеем спартанцам через полтора века. В нем он тоже подтверждал это родство. И все же я не думаю, что вы, дорийцы, — сыновья Авраама от Сарры, скорее от его жены Хетуры или от Агари.

Грек снисходительно улыбнулся.

— Что ж, возможно, Арей говорил правду, но, возможно также, что он спутал Авраама с Гераклом. Оба героя известны своей готовностью убивать своих сыновей. Однако, всю жизнь изучая мифы, я готов поверить, что какие-то наши и ваши предки поклонялись одной Морской Богине в Дубраве Мамре. Имейте в виду, наши легенды о Хевроне очень запутанны, и я не беру на себя смелость утверждать, будто Хет — это Фетида. Она может быть и Хатхор, Бирюзовая госпожа, чье имя означает «жилище Бога Солнца», или «море». Так и Пела, возможно, эпонимическая прародительница палестинцев или филистимлян.

— Тогда, просвещенный грек, скажи, кто был Авраам?

— Ключ в его имени, которое, как говорят ваши книги, было Аврам до его прихода в Хеврон. Некоторые из ваших талмудистов, которых я спрашивал, считают, что оно означает «Бог любит». Другие в этом не уверены. Один известный ученый в Александрии убеждал меня, что сначала его звали Авураму, «отец великого», а потом уже Авраам, что значит «сын Раав», или «избранник Раав». Раав — имя Морской Богини, которую евреи изображают жадной морской драконихой и еще считают, что это поэтическое имя Египта, поскольку Израиль был проглочен, как Язон или Иов, а потом вновь выплюнут на волю. Он сказал, что Раав в имени Авраам было постепенно изменено на Раам, на имя так называемого внука героя Хеврона, чтобы уничтожить зависимость Авраама от Раав. Поэтому, когда ты спрашиваешь меня: «Кто был Авраам?» — я отвечаю: «Это титул царей Хеврона после захвата святилища арамеянами».

— Просвещенный грек, — возразил ему Иуда, — ты прав, когда называешь Авраама арамеянином, потому что, принося в жертву от первых плодов, говорят: «… отец мой был странствующий арамеянин…» Однако когда ты утверждаешь, что Авраам — это титул прежних царей Хеврона, беря в доказательство усыпальницу Авраама, то то же самое можно сказать и об Авенире. Усыпальница Авенира, сына Нира, находится рядом с Авраамовой. Пусть ты даже прав насчет Авраамова имени, Авенир же означает одно: «Господь — мой свет». А свет со времен Моисеевых всегда имел отношение только к нашему Богу.

— Напомни мне об Авенире. Как он умер?

— Это был начальник войска, у которого Давид потребовал в жены Мелхолу из Хеврона. Он был убит слугами Давида, больше всех опечалившегося его смертью.

— Скорее всего, он был изгнанный Давидом царь Хеврона. Однако «Авенир» может еще означать «избранник Нереиды», избранник Морской Богини. От нее пошли потом нереиды. Халев наверняка тоже царский титул. Кстати, что значит Халев? Я плохо знаю древнееврейский.

— Значит «собака», — ответил купец из Петры. — Едва ли «собака» подходит для царского звания.

— Почему нет? — торопливо возразил грек. — Почему бы халевитам не быть сынами Сириуса? А так как пещера пророков Махпел не похожа на все остальные пещеры пророков, которые мы с сыном видели во время нашего путешествия, то почему бы Великой Богине, которая вдохновляет оракулов, не быть тоже собакой? Собакой — потому что, во-первых, она неразборчива в любви, и, во-вторых, она ест трупы. В ее честь так же, как в честь прекрасной Исиды, или Астарты, посвященные надевают собачьи маски и в ее честь, как в честь несущей смерть Гекаты, или Бримо, приносят в жертву собак на перекрестке трех дорог. Ярче всего Сириус светит в самое плохое время года. И собаки всегда сторожили землю мертвых для Великой Богини. Вспомните Цербера, например, или египетского Анубиса, сторожа Западного Рая. Разве нет ничего общего между Халевом и богиней Калипсо, царицей райского острова Огигий, которую поэты называют дочерью Фетиды и Океана, или Нерея, или Атланта, прозванного Теламоном? Разве пес не синоним смерти в еврейской поэзии? Я читал псалмы Давида в греческом переводе.

— В пещере больше не пророчествуют, — сказал Иуда. — С тех пор как добрый царь Иосия закрыл вход в самое дальнее из трех помещений, в котором Халеву во времена Моисея было дано пророчество об Адаме, остались доступными только два помещения, и в одном из них — усыпальницы трех патриархов и их жен.

— Пророчество об Адаме? Не об Аврааме? Я думал, что Адам — просто халдейский герой.

— Евиониты считают, что он был сотворен и похоронен в Хевроне. Ангел Михаил сотворил его внутри мистического круга, взяв прах из всех четырех частей круга: восточной, западной, южной и северной. Когда он и его жена, вторая Ева, подпали под власть врага Господа и ослушались Его, он остался в Хевроне (после долгого покаянного стояния в Иордане), но за пределами Сада, вход в который охраняли серафимы. Через много лет он умер в Хевроне и был похоронен в пещере Махпел.

— Михаил? — вскричал купец из Петры. — Думаю, ты ошибаешься. Разве Адам не был сыном нимфы Мелхолы, или Мириам, не имевшим отца? И еще в одном ты не прав, евионит! Пророк не молчит, как ты сказал. Сюда еще приходят за советом. Прорицательницу, которая сейчас сторожит пещеру, зовут Мария-цирюльница.

— Чьим именем пророчит эта женщина? — спросил грек.

— Именем Матери, взявшей себе пророческую челюсть Адама.

— Как так? — вмешался Иуда. — Сказано, что, когда минуло семь лет царствования Давида в Хевроне, он перенес свою столицу в Иерусалим и там воздвиг ковчег на току, до этого посвященном Арауну. Череп Адама он увез с собой и похоронил его за пределами Иерусалима на скрещении дорог для защиты города. Таким образом, Иерусалим стал вторым после Хеврона. Пророк Иезекииль пишет: «… отец твой Аморрей, и мать твоя Хеттеянка…» Наверно, он имел в виду Мамре.

— И все же Давид оставил в Хевроне челюсть Адама и его скелет. Да-да, все так и есть. Мой родной брат, ныне покойный, сам говорил с прорицательницей. По его словам, эта Мария очень страшная.

Они продолжали беседовать. Только Иисус молчал.

— Интересно, — сказал старший грек, — почему ярмарка совпадает с трауром в Афинах и Риме? Май ведь время очищения, когда греховные фигурки из тростника бросают в реку и запрещено соединяться даже мужьям с женами, когда подметают во всех храмах, моют и чистят священные предметы, когда везде горит свет, изгоняющий злых духов из фруктовых деревьев, и люди ходят в грязных одеждах, не смея улыбнуться. Мне говорили, что этот обычай почти в точности сохраняется в Мамре. Но у него нет продолжения. Обычно за трауром и запретом, наложенным на любовные сношения, следуют оргии, когда отпущенные на свободу страсти достигают радостного исступления. Здесь же, говорят, ничего подобного не происходит.

Араб рассмеялся.

— Хеврон больше не такой, каким он был, когда непокорный сын Давида Авессалом развлекался на крыше дворца, на виду у всех, с двадцатью царевнами из отцовского гарема. Однако и «ничего подобного» — это уж слишком. Зачем, как ты думаешь, мы, арабы, привозим сюда наших бесплодных жен, если не для того, чтобы они понесли от Кермесоносного царя. Однако и это, и лишение невинности девушек-иевусеянок происходит за пределами города и после закрытия ярмарки.

— Кто же такой Кермесоносный царь? — спросил младший грек.

— Убийца Терпентинного царя, которого мы оплакиваем, и его главный плакальщик.

— Значит, отец Авраам и есть Терпентинный царь?

— В священной роще, — пояснил купец из Петры, — два вида дуба: кермесоносный дуб и терпентинное дерево. Они и близнецы, и соперники, как Елин, синайский Осирис, и его брат Мот. Возлюбленные Царицы поровну делят между собой год. Сын убитого Терпентинного царя в сентябре, то есть в праздник Нового года, радуется, что может отомстить своему дяде, Кермесоносному царю, после чего становится главным плакальщиком и наследует царство.

— Правильно, — подтвердил араб, — только мы называем Терпентинного царя Авраамом, что очень не нравится иудеям, потому что вы сами скоро увидите, каким Авраам был патриархом и какой красавицей была его рыбохвостая жена.

Тут следует сказать, что терпентинное дерево, или фисташковый дуб, высоко ценится в Палестине за свои сладкие орешки и ценное масло, которое из них получают, и еще за густую тень, спасающую от летнего солнца. Этот дуб, в сущности, то же самое, что царский дуб, посвященный Меркурию или Зевсу в Греции, Юпитеру — в Италии и кельтскому Гераклу — в Галлии. Древесина царского дуба обыкновенно шла на статуи этих западных богов, так же как терпентинное дерево — на статуи соответствующих богов Палестины, более того, «terebinth» и «statute» — слова-синонимы на древнееврейском языке.

Кермесоносный дуб, или падуб, или красное дерево (так по-разному его называют), — это вечнозеленое дерево с плодами, из которых получают алую краску, прославившую Хеврон. Некоторые, однако, отрицают, что это плоды, потому что дерево дает еще урожай желудей. Они считают, что это малоподвижные насекомые женского рода, так как над дубом постоянно летают необычные мушки, вероятно, мужские особи. Однако по виду это сочная ягода, к тому же оказывающая сильное возбуждающее действие.

— Честное слово, — сказал грек, — кажется, я начинаю понимать запутанную мифологию Хеврона. Вероятно, тут кроется ключ к эолийскому двойному царству, как в Спарте, Аргосе и Коринфе, и к мифам о близнецах Геракле и Ификле, Ромуле и Реме, Идасе и Линкее, Калаиде и Зете, Пелии и Нелее, Прете и Ак-рисии, которые сражались за первенство еще во чреве матери, и о множестве других царственных близнецов, в изобилии населяющих мифологический словарь Аполлодора. Но если Адам, Авраам и Авенир — один человек, то что вы скажете о мертвых героях Исааке и Иакове, которые тоже считаются похороненными в Хевроне?

— Это сын и внук Авраама, — сказал Иуда. — Исаака, сына Сарры, мы, евиониты, называем Сыном Смеха. Он жил возле Кадеса в Беер-Лахай-Рой, что значит «колодец челюсти буйвола». Это милях в пятидесяти отсюда к югу.

— Хорошо. Тогда boubalos, или буйвол, — его священное животное, а колодец наверняка был обиталищем прорицателей. Если его матерью была смеющаяся Сарра, то сам он один из царей Хеврона. А Иаков?

Иуде очень не нравилась свобода, с какой грек обращался со священными именами, поэтому он промолчал, и вместо него ответил купец из Петры:

— В Петре мы зовем его Иа Акев, полубог со священной пятой. Выйдя в борцовский круг, он сделал неосторожное движение правой ногой, отчего она укоротилась, и его пятка перестала доставать до земли. Это спасло его от скорпиона, змеи и щетины кабана, подкладываемых ему врагами, но также дало и множество поводов для насмешек.

— Наши западные боги Гефест и Вулкан тоже были хромые, — промолвил, глубокомысленно кивая, старший грек. — И египетский Пта тоже.

— Не только эти трое, отец, — сказал младший грек. — Некоторые считают, что Дионис означает не «Зевс из Нисы», а «Зевс хромой». И котурны, на которых его обычно рисуют, помогают ему скрывать свою хромоту, подобно сандалиям Гефеста, о которых пел Гомер. Его еще называют Меротраф, что вполне можно перевести, как «Тот, кто заботится о своей ноге». Я слышал, тут упомянули Аргос, так мне помнится, что один из царей Аргоса был хромым и ходил на котурнах: аргонавт Навплий. Если царем Хеврона избирался обязательно хромой или его делали хромым для избрания, тогда Иаков тоже династический титул, а не имя исторического лица, так?

Старший грек похвалил сына за сообразительность.

— Я ничего не знаю о ваших греческих богах, и мне нет до них дела, — сказал купец, — но я могу кое-что рассказать вам об Иакове. Он вывихнул себе бедро во время свадебных игр в Пенуиле, когда взял себе имя своей жены Рахили и стал Исрахиль, или Израиль. С тех пор его бедро священно, поэтому евреи не едят эту часть принесенных в жертву животных. Когда он заставил своего сына Иосифа дать клятву, то потребовал, чтоб он положил руку под священное бедро. Кстати, в Писании никто больше не давал такую клятву, какую потребовал от сына Авраам.

— А что означает имя Рахиль? — спросил старший грек.

— Овца.

— Тогда ясно. Голубка-Богиня на Кипре, которая, как мы знаем из мифов о Кинире и Адонисе, как две капли воды походила на Богиню-палестинку, известна и как Богиня-овца. Иаков, несомненно, женился на Царице Хеврона.

Никто, кроме Иисуса, не в силах был проанализировать столь бессвязное построение, но Иисус ничего не сказал ни в похвалу, ни в порицание.

В конце концов караван приблизился к Хеврону, где уже собралось много паломников. Ярмарка расположилась в миле от города. К ней вела мощеная дорога, проложенная в необозримых виноградниках Есхола, где подосланные Моисеем Иисус и Халев нарезали большое количество винограда в доказательство неисчислимых богатств хананеев. По левую сторону на склоне холма росли оливы, а сам холм был увенчан двумя огромными устремленными ввысь камнями.

Старший грек сказал:

— Интересно, почему никто из ваших царей-преобразователей не сбросил священные алтари и не приволок их на царскую давильню?

— Ты ошибаешься, господин, — сказал Иуда. — Это не алтари. Это столбы от старых ворот Газы, которые герой Самсон, как сказано в Книге Судей Израилевых, унес от своих врагов филистимлян и поставил тут им в насмешку.

— Ладно, — ответил ему грек, — по мне так это обыкновенный алтарь, поставленный в честь многоименной богини здешних мест. Ясно, что на эту святыню посягало столько же разных богов, сколько на Дельфы, где сначала пророчествовал Пифон в облике жрицы Бримо и Фурии, а потом Дельфы захватил Аполлон с позволения своей гиперборейской матери Латоны-пальмы. Некоторые говорят, что пчела-богиня Кибела также некоторое время хозяйничала там. Однако Аполлон, в котором соединились тени бесчисленных богов и богинь, теперь один владеет Дельфами. Все уединенные горные святилища, связанные дорогами с Гадесом, — естественные заповедники всего чудесного, над чем властвовали сивиллы. Здешние племена разрушали их одно за другим, чтобы прибавить к уже имеющимся кости собственных пророчествовавших героев. На первый взгляд воцарение в Хевроне Морской Богини довольно странно. Действительно, вряд ли кто ожидает встретиться с ней вдали от ее естественного обиталища, да еще на вершине высокой горы. Хотя в общем-то Хеврон расположен между тремя морями: Мертвым, Красным и Средиземным. И к тому же надо быть очень осторожным в отделении Морской Богини, и одновременно Богини Любви, от ее других воплощений — Богини Рождения и Богини Смерти.

Греки отправились на гору осматривать камни и вернулись очень довольные открывшейся им сверху перспективой. С западной стороны перед ними простиралась большая часть гористой Иудеи и той страны, что когда-то называлась Филистией. С самой высокой точки Негев они увидели горы, переходившие в прибрежную равнину, и на расстоянии миль сорока, а то и больше, выстроившиеся в ряд знаменитые города: Газа, Аскалон, Азот, Иавнеил, а за ними широко раскинувшееся море.

— Если ваш Самсон тащил эти столбы из Газы, — сказали они, — то ему ничего не стоило и с Гераклом справиться, как справляется пастух с заблудившейся овцой.

Они подошли к Дубраве Мамре и колодцу Авраама, где тысячи людей раскинули шатры вокруг нескольких старых каменных домов. Сыны Авраама, одетые в свои самые ветхие одежды (женщины, наоборот, были одеты очень нарядно), собрались в пеструю и крикливую толпу — арабов, едомитян, израильтян, мидианитян, иудеев, галилеян, финикийцев, дорийцев и заиорданцев. Посреди этого временного поселения стоял каменный алтарь, отмечавший то самое место, где Авраам услышал ангела, возвещавшего ему рождение Исаака. Алтарь укрывался в тени самого большого в округе терпентинного дерева, как говорили, стоявшего тут со дней Творения, и еще пятнадцати деревьев, поменьше и помоложе, украшенных по обычаю и увешанных фонарями, освещающими по вечерам все поселение. Алтарь из необработанного камня был красным от крови принесенных в жертву животных и птиц, в основном кур, баранов и быков, которая стекала в подставленную чашу. Тут же ею обливали фруктовые деревья и виноград, чтобы защитить их от бесплодия.

Вскоре после появления у шатров Иисуса и его спутников громко оплаканный итифаллический образ Авраама, подобие Осириса, подняли и понесли к колодцу, где омыли чистой водой, а потом, под ужасный вой, рогатая, золотолицая и голубоглазая статуя была умащена терпентинным маслом и уложена в гроб. Все это время жгли ладан, чтобы отогнать злых духов, и лили вино на землю, чтобы утолить ее смертельную жажду. В конце концов гроб унесли в Махпел и оставили там до следующего года.

Главным плакальщиком, как сказал араб, был убийца-падуб с головой козла, красной мордой и агатовыми глазами, фаллический идол, которого несли стояком. Оба грека заявили, что царь Мамре в точности такой же, как Мамурий в отдаленных римских деревнях и Гермес — в Аркадии. Царица была с широким задом, огромными грудями и рыбьим хвостом, умащенная нардом и одетая в алое платье. Лицо ей выкрасили в зеленый цвет, как полагается Богине Любви, а на шею надели ожерелья из жемчуга и морских раковин. В одной руке она держала фигурку дельфина, в другой — голубя. Старший грек вспомнил, что такой же праздник видел в терпентинной роще на Кипре, и он был посвящен Морской Богине, а роща эта называлась, по его словам, треминтовой, потому что там так называют терпентинное дерево.

Иудеи и едомитяне, оказавшиеся на ярмарке по делам, старательно отводили глаза от царственных идолов и изо всех сил удерживались от хотя бы намека на идолопоклонство, правда, они выли вместе со всеми, но говорили при этом, что оплакивают жертвы, принесенные непотребным деревяшкам, а не почему-либо другому. Храмовые служители в Иерусалиме давно уже запретили массовые оргии, которыми обычно заканчивалось это празднество, однако воздержались от уничтожения идолов, боясь погубить прибыльную ярмарку. Шатры были поставлены в несколько кругов и завалены товарами, главным образом красками, пряностями и благовониями, какие только известны на земле. К тому же эта ярмарка была настолько свята для всех, что никто не брал с собой оружия и не боялся за свою жизнь. По религиозным соображениям, паломникам запрещалось пить воду из колодца до конца траура, однако разрешалось бросать в него серебро и золото.

Иисус, с детства привычный к идолопоклонству, был огорчен, что оно процветает в таком священном месте. Он не счел для себя возможным нарушить обычай чужеземцев, однако, не желая подчиниться власти Женщины, разыскал купца из Петры и спросил, как ему найти Марию-цирюльницу.

— Спроси любую шлюху, — удивился он. — Они обычно поджидают сынов Авраама, которые не очень усердствуют в оплакивании царя, в оливковом саду у подножия горы. Мария над ними владычествует. Она душа их промысла. Сама причесывает их, добавляет к их волосам волосы мертвых, отбирает ворованные украшения, следит за платой, снабжает приворотными зельями и амулетами, обряжает, когда они приходят к ней умирать. Она слишком стара, чтобы работать сама, но у нее твердая рука, и все они до смерти ее боятся.

— Кто она?

— Кинеянка, как почти все они. Однако позволь мне дать тебе совет. Лучше не соваться к Марии, не то она оберет тебя так, что от тебя останутся только косточки.

Иисус поблагодарил купца и, под каким-то предлогом отделавшись от Иуды, пошел вниз по склону к оливковому саду. Наступил вечер. На небе взошла луна. Девушки, окруженные поклонниками, плясали под звуки бубна и флейты. Молодые арабы громко рассмеялись, завидев Иисуса.

— Ого-го! Смотрите-ка! Иудей! Сюда идет иудей! Да еще святой иудей, судя по бороде!

Иисус увидел, что окружавшие девушек мужчины в основном арабы. Правильно говорят: из десяти мер разврата девять взяла себе Аравия.

Две или три не принимавшие участия в общей пляске кинеянки подбежали к Иисусу.

— Дети мои, — весело произнес Иисус, — не покупать я пришел сюда. На мне обеты. Лучше скажите, где мне найти вашу царицу?

В ответ они засмеялись громче, чем только что смеялись мужчины, и даже флейтисты оторвались от своих флейт посмотреть, что происходит у них за спиной. Девушки перестали плясать. Вскоре Иисуса окружила праздная и любопытная толпа.

— Что тебе надо от Марии, красавчик? — спрашивали его девушки. — Приворотное зелье? Да? Предсказание судьбы? Нет, не предсказание? Колдовскую штучку, которую ты закопаешь у ворот соседа? Или немножко яду, чтобы не слышать хныканья больной жены?

— Я сегодня ничего не покупаю, хлопотуньи, — сказал Иисус.

— Тогда, значит, продаешь? — спросила его главная плясунья, судя по одежде и выговору, галилеянка, и, тряхнув ножкой, прозвенела ножными колокольчиками. — Ага, я угадала? Тонкие пальцы — пальцы вора! Ты умен, значит, ты надул охрану и отрезал пальцы и нос у разбойника Оведа, которого на прошлой неделе римляне распяли возле прудов Вифлеема. Однако как бы ты ни был умен, малыш, не стоит тебе до утра встречаться с цирюльницей! Умный человек не станет затевать с ней дело, если у него за спиной нет надежного человека и солнце не светит вовсю! Один несчастный три года назад решил назначить ей встречу у столбов Самсона, чтобы что-то продать, так она взяла его за запястье, пихнула легонько меж столбов, помахала перед ним руками, как травка колышется в роще, и приказала ему спать. Когда же он проснулся — ни ее, ни товара. Но самое главное случилось, когда он чихнул! У него отлетел нос! Потому что он был восковой. Она позаботилась оставить ему восковой вместо его собственного, который забрала себе.

— Я сегодня не торгую, дочь Израиля.

— Тогда я ничего не понимаю. Малыш, только дурак будет искать цирюльницу, пусть даже днем, если ему не надо ничего купить или продать.

— Я не скажу тебе о моем деле.

— Благослови меня от чистого сердца, и я провожу тебя туда, где ее можно найти. Но не жди от нее доброго приема, сегодня ночью она постится в своей иве.

— Ты, правда, хочешь получить от меня благословение?

— А кто же из нас не хочет? Сюда редко заходят святые люди.

— Тогда пусть Господь явит тебе Свою милость. Пусть порвется твой бубен.

Она показала ему язык и вновь стала плясать и бить в бубен. Однако он не сводил с нее глаз, и, едва она захотела сделать движение, которое называется «лошак несмысленный», бубен лопнул у нее в руках. Девушка споткнулась и на несколько мгновений застыла на месте. Потом, завизжав, она упала, и ее оттащили в сторонку, обрызгали водой, после чего она перестала визжать, но больше уже не плясала всю ночь.

— Я с удовольствием провожу тебя к Марии-цирюльнице, святой злюка, — сказала кинеянка, — и не забудь рассказать ей о порванном бубне.

— Проводи, и я скажу тебе спасибо.

Она повела его обратно, вверх по склону. Недалеко от пруда, где когда-то поймали священную рыбу, она перелезла через стену и жестом пригласила его последовать ее примеру. Однако возле самого пруда, над которым склонилась гигантская ива, девушку охватил страх. Она бросила освещенного лунным светом Иисуса и убежала прочь, крича на прощание:

— Стучи в дверь, если смеешь. Она там. Иисус не стал стучать. Он приказал:

— Дерево смерти, ива Хеврона, именами Салмона и Салмана и снявшего с себя твои зеленые оковы силача Самсона подай мне ведьму, что прячется в твоем дупле.

Мария-цирюльница (которую в хрестианских книгах называют Марией Магдалиной) кипела от злости, когда явилась его глазам. Это была высокая голубоглазая женщина с крючковатым, как клюв сокола, носом.

— Кто мешает мне поститься?

— Смотри!

— Я ничего не вижу.

— Твои глаза закрыты. Открой их. И ты увидишь.

— Кто приказывает мне?

— Прочисть свои уши, глухая гадюка. И ты услышишь.

— Учитель, чего ты хочешь от меня? — спросила она, подаваясь назад.

— Твоей помощи против врага Господа!

— Против того, кто владеет моей госпожой?

— Против него!

— Следуй за мной в дом моей госпожи, безумец, и посмей там повторить то, что сказал здесь!

— С радостью.

Глава девятнадцатая

ЦАРЬ АДАМ

Мария-цирюльница повела Иисуса через калитку к пещере Махпел, к тому скалистому месту, где обычно бросали рыбью требуху. Стая бездомных собак, бродившая среди костей и протухших останков, уселась в ряд и приветливо залаяла, а когда она приказала им замолчать, они тихонько заскулили. Прямо по куче гнили она прошла к скале и сказала молитву на неизвестном Иисусу языке, хотя он знал, к кому она обращена. Мария стояла, прижав ухо к скале, словно в ожидании ответа. Наконец она навалилась плечом на камень, и он поддался. Луна осветила маленькую квадратную комнату с винтовой лестницей, уходившей во тьму.

Когда они вошли, камень встал на прежнее место. Мария вытащила из-под плаща фонарь и жестом пригласила Иисуса следовать за ней. Воздух в пещере был свежий. Они долго спускались по винтовой лестнице, пока опять не оказались перед каменной стеной. Мария произнесла ту же молитву, потом подождала ответа, потом повторила молитву, опять нажала на камень, и он отошел внутрь.

Они оказались в пещере, похожей на улей и выложенной огромными плитами необработанного известняка с нарисованными на них красными и желтыми спиралями, свастиками, перевернутыми свастиками и разветвленной молнией. Посредине возвышалась колонна-фаллос, возле которой лежала пара свернувшихся клубком скелетов, один без черепа, а между ними — позолоченные рога буйвола. Из трех углублений в пещере одно — справа — было пустым, в другом — слева — стояли две полосатые жертвенные чаши, треножник из слоновой кости и еще лежала маска бледного бородатого человека со впалыми щеками, в третьем — посредине — стоял украшенный золотом сундук с кольцами-ручками, на котором сидел золотой серафим. Напротив этих углублений уходил во тьму длинный узкий коридор. Возле входа в него к стене справа и слева были прислонены две продолговатые каменные пластины, одна из красного едомского сардиса, другая — из золотого нумидийского мрамора, с обеих сторон покрытые бесчисленными крошечными изображениями.

В обеих жертвенных чашах не было видно дна из-за черной крови. Иисус укорил Марию:

— Это кровь быка.

А она насмешливо спросила:

— Разве ты не читал, как Моисей поднял двенадцать колонн, поставленных кругом, и тринадцатую внутри них, и еще жертвенных быков и собрал их кровь в эти самые чаши?

— Я знаю, что я читал. Но это другая кровь. Ты приходишь сюда напиться из чаш бычьей крови и пророчествуешь в маске смерти с челюстью Адама.

— Что бы я ни делала, я всегда послушна моей госпоже.

— Я отвергаю ее в ее собственном доме!

— Как бы тебе не получить гангрену в ногу и проказу в рот!

— У твоей госпожи нет надо мной власти. Я никогда не был близок ни с одной из ее дочерей и никогда не взывал к ее имени. Поэтому я еще раз прошу тебя, помоги мне сокрушить ее любовника.

— Нет, бунтовщик. Почему ты не преклонил колени перед херувимом? Разве ты не узнал священный ковчег завета из Писания, который пророк Иеремия отдал моей госпоже на хранение перед бегством в Египет?

— Пророк Иеремия хорошо сделал, что убрал его с глаз людей. Когда-то святые дочери Аарона осквернили его своей мерзостью. Он стал принадлежностью смерти, и Иеремия правильно поступил, что поместил его в дом смерти.

— Возьми фонарь и прочитай, что написано на обеих табличках, и на золотой, и на красной. Они были в ковчеге вместе с черным чертовым пальцем, который твои праотцы вкатили в ковчег как амулет против дождя. Смотри, вон он лежит на дне ковчега. Это древний слезник Мириам, который (говорят) всегда был с Израилем, и за то, что он разбил его, Моисей поплатился жизнью.

Иисус взял фонарь и, делая вид, что это его не очень интересует, стал читать таблички.

— Зачем мне их читать, ведьма? Разве я не читал Писание? Смотри, здесь все перемешаны, и цари, и царевичи, и пророки Израиля.

— Все перемешалось в твоем сердце. Здесь же то одно и единственное, что есть. Только читать надо по порядку, как пахарь ведет свой плуг, сначала справа налево, потом слева направо. Где заканчивается золотая табличка, там начинается красная. Здесь сказано о людях, которые жили в стародавние времена и от которых ковчег получил свое название, о том, как они поклялись в верности моей госпоже и близнецам — царям Хеврона, а она обещала делить свою любовь и свою ненависть поровну между обоими, пока они будут ей покорны. Вот начало.

Мария забрала у него фонарь и ткнула пальцем в табличку.

Потом Мария и Иисус заспорили, и ни один из них не уступил другому:

— Посмотри на рисунок, где моя госпожа — первая Ева — сидит на своем родильном стуле под пальмой, — сказала Мария. — Люди ждут великого события, потому что у нее уже начались схватки.

— Нет, ведьма, — поспешил ответить Иисус, — это не первая Ева, это Девора судит израильтян под пальмой Деворы. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа дает жизнь близнецам от разных отцов: Адаму, сыну Терпентинного царя, и Азазелу, сыну Падуба. Она обвязывает красной ниткой запястье Азазела, чтобы отличить его от брата Адама.

— Нет, это Фамарь, невестка Иуды, рожает своих незаконных сыновей Зару и Фареса и обвязывает ниткой запястье Зары. Так написано.

— Неправильно. Здесь маленького Азазела показывают его царственному отцу, а Адама кладут в ковчег, сплетенный из ивовых прутьев осоки, и опускают в воды Есхола, чтобы царь его не убил.

— Нет. Младенца. Самуила показывают Илии в шатре силомском, а младенец Моисей предан реке Нил. Так написано.

— Неправильно. Здесь жена пастуха кормит Адама, а моя госпожа, первая Ева, стоит поодаль и смотрит на них.

— Нет. Это фараонова дочь находит Моисея в тростнике и поручает его матери его Иохевед. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа, первая Ева, возвращает себе девственность, купаясь в пруду Хеврона, и становится дочерью царя и моей госпожой, второй Евой.

— Нет. Царь Давид с крыши дворца в Иерусалиме увидел жену Урия Хеттеянина и воспылал к ней любовью. Так написано.

— Неправильно. Здесь опять Адам. Он уже юноша и убивает льва и медведя, повадившихся ходить в его стадо. А здесь он предстоит перед своим дядей-царем, не ведавшим о своем отцовстве.

— Нет. Это юноша Давид, сын Иессея, а это — царь Саул. Так написано.

— Неправильно. По повелению царя Адам задушил ужасного змея, который своим огненным дыханием убил тысячи подданных царя, и показывает его народу.

— Нет. Это Моисей поднимает медного серафима в пустыне, чтобы спасти народ от мора. Так написано.

— Неправильно. Здесь царь берет Адама в свой дворец. Он и его брат Азазел некоторое время были очень привязаны друг к другу.

— Нет. Это Давид и Ионафан, сын Саула, полюбившие друг друга, как свою душу. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам берет воловий рожон и без предупреждения нападает на стражей царя.

— Нет. Это Самегар, сын Анафов, побивает воловьим рожном филистимлян. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам убивает своего дядю-царя и мечом отрубает ему голову.

— Нет. Это Давид убивает Голиафа Филистимлянина. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам оплакивает своего дядю в дубраве Мамре.

— Нет. Это Давид оплакивает своего врага Авенира. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам готовится стать царем. Смотри, он отдыхает под царской ивой, готовясь к посту.

— Нет. Это Илия отдыхает. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам во время поста приручает диких зверей.

— Нет. Это Адам в Эдеме дает им имена. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адама называют царем Хеврона.

— Нет. Это Самуил называет Давида царем над Израилем. Так написано.

— Неправильно. Здесь приготовления к празднеству. Адам берет в жены мою госпожу, вторую Еву.

— Нет. Это пшеница и ячмень, и мука, и пшено, и бобы, и чечевица, и жареные зерна, и мед, и масло, и овцы, и сыр коровий, и постели, и блюда, и глиняные сосуды, принесенные Давиду в дар в Механаиме. Так написано.

— Неправильно. Здесь есть и другие дары, которых ты не упомянул.

— Нет. Это Сива, раб Мемфивосфея, принес царю Давиду хлеб и изюм, и фрукты, и вино. Так написано.

— Неправильно. Здесь запечатлены состязания на брачном пире. Всю ночь дерется Адам со своими врагами. На заре он захромал на правую ногу.

— Нет. Это наш отец Иаков боролся всю ночь с ангелом в Пенуиле и там стал хромым. Так написано.

— Неправильно. Здесь, возле Беф-Оголы, брачного дерева Хромца, мимы с бычьими голосами вызывали жениха Адама побегать на хромой ноге.

— Нет. Это жрецы Ваала на Кармиле пляшут свои хромые резаск и закалывают себя, напрасно взывая к Ваалу. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам бежит, хромая, к своей невесте и моей госпоже, второй Еве, которая танцует возле пруда со своими пятьюдесятью дочерьми.

— Нет. Это Мириам с девушками танцует от радости возле Тростникового моря после того, как войско затонуло. И Аарон, ее брат, танцует с ней вместе. Так написано.

— Неправильно. Здесь начался брачный пир Адама, и он сидит за столом, положив ногу на скамейку.

— Нет. Это хромой Мемфивосфей приглашен на пир к царю Давиду. Так написано.

— Неправильно. После пира Адам на глазах у всех входит к моей госпоже, второй Еве, и к пятидесяти дочерям госпожи.

— Нет. Это бунтовщик Авессалом входит на глазах у всех к Авигее Кармилитянке и другим женам и наложницам своего отца Давида. Так написано.

— Закончилась золотая табличка, и восторжествовал золотой царь. Дальше надо смотреть красную табличку, и тогда восторжествует красный царь. Гляди! Видишь Адама, сотворившего лиру? Он играет на ней и поет себе во славу. Его брат Азазел, сын убитого царя, злобно смотрит на него, держа в руках копье и придумывая, как бы отомстить.

— Нет. Это Давид играет и поет псалмы, чтобы развеять печаль Саула. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел пляшет голый перед ковчегом, уговаривая мою госпожу поверить ему. Она же радостно улыбается, и на голове у нее рогатый лунный убор.

— Нет. Это Давид танцует перед ковчегом, а его жена Мелхола, или иначе Егла («нетель»), насмехается над ним из-за решетки. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа, вторая Ева, верная уговору, зовет Азазела к себе в постель.

— Нет. Это Амнон принуждает свою сестру Фа-марь лечь с ним. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа привязывает полосы Адама к кровати, чтобы Азазелу было удобнее состричь их.

— Нет. Это лживая Делила привязывает волосы своего мужа Самсона к ткацкой колоде. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел приходит ночью в комнату Адама, чтобы состричь его священные волосы.

— Нет. Это Давид, найдя царя Саула спящим в пещере, оставляет ему жизнь и отрезает кусок с его одежды. Так написано.

— Неправильно. Здесь у Адама уже срезаны волосы и священный лоскут с пятью синими кисточками тоже. А здесь Азазел со своими приятелями бьет и поносит его, когда он идет на гору умирать.

— Нет. Это Семей и его приятели поносят и бьют Давида в Бахуриме. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел ослепляет Адама.

— Нет. Это филистимляне ослепляют Самсона в Газе. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел зелеными прутьями ивы Хеврона привязал Адама к терпентинному дереву Хеврона и оскопил.

— Нет. Это царь Гайский, которого Иисус повесил на дереве. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел поднимает двенадцать колонн, выстроенных в круг, и алтарь вместо тринадцатой. Он собирается принести Адама в жертву моей госпоже, второй Еве, поэтому рядом стоят полосатые чаши для крови.

— Нет. Это Моисей поднимает двенадцать колонн у подножия Синая — на гору Хорив — по одной на каждое колено Израиля, а чаши тут для крови убитых буйволов. Так написано.

— Неправильно. Здесь искалеченный Адам, хромая, прошел в круг, и здесь его разрубают на куски.

— Нет. Это царь Агаг, дрожа, вошел в круг в Галгале, и Самуил разрубил его мечом. Так написано.

— Неправильно. Здесь двенадцать мужей Хеврона вкушают от плоти Адамовой, а плечо Адамово оставлено Азазелу.

— Нет. Это плечо вола, сбереженное Самуилом для царя Саула и поданное ему во время пиршества в Мицпе. Так написано.

— Неправильно. Здесь посланец приходит к моей госпоже, второй Еве, и говорит ей: «Сделано». Она заворачивается в саван и становится третьей Евой, а возле нее собака, сова и верблюд.

— Нет. Это Ревекка сходит с верблюда и покрывает лицо при виде нашего отца Исаака, который подходит к ней, чтобы предложить стать его женой. Так написано.

— Неправильно. Здесь народ Хеврона оплакивает Адама. Дурак, неужели тебе неведомо, где ты стоишь? Это самое дальнее помещение пещеры Махпел. Злой Иосия заложил вход сюда, но мы, кинеяне, хорошо храним тайну второй двери. Гляди, здесь моя госпожа, третья Ева, несет ободранные кости Адама в эту самую пещеру, чтобы положить их в погребальный ковчег.

— Нет. Это дети Израиля оплакивают Моисея на вершине Фасги. И Господь в облаке, чтобы люди не увидели Его лица и не умерли, хоронит его тайно в долине Моавитской. Так написано.

— Неправильно. Здесь тебе нечего сказать, потому что наконец-то ты видишь мою госпожу в Троице. Мою госпожу, первую Еву, белую, будто она больна проказой, мою госпожу, вторую Еву, черную, как шатры моего народа, мою госпожу, третью Еву, которая милосердно покрыла свое лицо, чтобы ты не умер. Гляди, как дух Адама простерся перед моей тройственной госпожой и завладел ею с ее согласия, а Азазел, пораженный, смотрит на них.

— Нет. У меня есть, что возразить тебе! Это Моисей жалуется Господу на свою сестру Мириам, а рядом его брат Аарон, который насмехался над его женой-эфиопкой. Аарон простерт перед Господом, который наказал Мириам проказой. Так написано.

— Неправильно. Твои увиливания тебе не помогут. Гляди, здесь моя госпожа отвечает на мольбу Адама. Его дух подымается от сухих костей в погребальном ковчеге и, угрожая Азазелу, еще раз поворачивает колесо жизни. Он еще раз родится у моей госпожи, первой Евы, и будет ей сыном и Азазелу — братом-близнецом.

— Нет. Все не так. Это царь Саул разговаривает с волшебницей из Ен-Доры, которая вывела дух Самуила из костей Самуила. Так написано.

— Неправильно. Всё здесь, клянусь именем Матери! Здесь кончается красная табличка, и надо взять золотую табличку, где моя госпожа, первая Ева, в родовых муках лежит под пальмой.

— Я уже на все ответил. Зачем начинать сначала?

— Твои ответы не годятся для моей тройственной госпожи.

— Сущий Бог, в которого я верю, гораздо могущественнее твоей госпожи. Он может сотворить нечто из ничто. Он может сделать то, что было, не бывшим вовсе. На ее древних табличках завет смерти, и Господь Бог перевернул их и отставил в сторону у колодца в Кадесе, когда Он через своего раба Моисея провозгласил новый завет жизни. В Книгах Моисея есть этот завет. Они хранятся в святом ковчеге в каждой синагоге, где живут евреи, а сам завет начертан на таблице каждого верного Господу сердца.

— Как бы Он ни был могуществен, сумеет ли Он освободить тебя из дома смерти в долине смерти? Еще ни один человек, поносивший мою госпожу в ее доме, не вышел отсюда живым. Дурак, на этом месте прощаются с жизнью все безрассудные дураки. Коридор завален их костями.

— Написано: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…» Моя судьба будет такой, какой назначит ей быть Отец, а не твоя госпожа. Нет надо мной власти Женщины. Я пришел разрушить сделанное ею.

Мария-цирюльница принялась гребнем из слоновой кости расчесывать свои длинные белые волосы и, расчесывая их, призывать древние силы зла погубить Иисуса. Она звала шедим с ногами, покрытыми чешуей, и гнусавых рухим, и зловредных миззиким, и живущих в горах козлоподобных сеирим, и с ослиными копытами лилим из песчаной пустыни, и Савири, демона слепоты, который живет невидимый в лужах, и демона каталепсии Руах-Зилахту, и Бен-Нефилима, демона эпилепсии, и демона ночных кошмаров Руах-Кецарита, и демона безумия Руах-Тегапита, и демона печали Руах-Кардияко, и Шиббету, и Руах-Зенунима, и Девера, демона чумы, и, наконец, Пуру, коварного демона лени и беспамятства, которого богобоязненные иудеи страшатся больше всех остальных.

Они явились и яростно крутились вокруг Иисуса, стараясь сорвать святую бахрому с его одежды и амулеты с его руки и со лба. Он же оставался спокоен и недоступен им, только губы его трижды три раза прошептали: «Слушай, о Израиль», Три раза, чтобы одолеть первую Еву, три раза, чтобы одолеть вторую Еву, и три раза, чтобы одолеть третью Еву. Когда с этим было покончено, он сказал:

— Именем благословенного Бога Израиля, уйдите от меня, творения ночи и смерти, туда, где Вершителем Всего вам назначено быть.

И они все с невнятным бормотаньем один за другим исчезли.

Мария громко крикнула:

— Я знаю тебя, враг моей госпожи! Наконец-то ты явился сюда, отступник Адам, сын Давида!

Иисус велел ей замолчать, но она зажала уши руками и завизжала:

— Отступник был изгнан из рая в Эдеме, изгнан из Хеврона. Он должен был скитаться по земле, но сказали пророки, что когда-нибудь он вернется в Хеврон посчитаться с Великой Богиней. Отступник может свергнуть свою мать, первую Еву, он может отвергнуть свою невесту, вторую Еву, и все же третья Ева, его жена, подчинит его себе.

— Если первая Ева будет отвергнута из любви к Вездесущему, и вторая Ева будет отвергнута из любви к Вездесущему, найдет ли третья Ева косточки, чтобы похоронить их?

Мария крепкими, как у собаки, зубами прокусила себе руку и стала жадно пить кровь. Потом схватила маску старого Адама, надела ее на себя и, то и дело всхлипывая, принялась прорицать грубыми гекзаметрами:

— Сын теревинфа Адам, первородное чадо,

Мириами зеленоглазой по смерти года покинув утробу,

От Азазелова гнева восхищен ты был пастухами Хеврона:

Вести о подвигах первых твоих изумили край сей чудесный,

Тайны твои непостижны, и мудр ты, как царь Соломон.

Сын теревинфа Адам, достойно ты выдержал пост

Сорокадневный и силы нечистые ты сокрушил.

Вновь возвратится пророк вечно юный помазать тебя,

Будешь ты господином земли, в дом Мириами войдешь,

И на Адамову станешь стезю, по реченному сбудется всё —

Вплоть до того, что повиснешь, оставлен родней и друзьями,

На теревинфе, привязанный крепко ветками ивы,

Муки терпя во исполнение предначертанья.

Пастырей смелых двенадцать вкусят от крови и плоти твоей.

Ева же восторжествует — пифия ей возвестит:

Там воскреснет Адамова кость, где череп Адама зарыт. {10}

Когда она прокаркала последние стихи, фонарь зашипел и чуть было не погас. Холодная капля упала с потолка на ногу Иисусу, через минуту — другая.

Он сказал:

— При чем тут старый Адам, еле слышно лепечущий во прахе? Новый Адам приходит с именем Высочайшего, чтобы покончить с прошлым, связать Женщину ее же волосами и надеть несокрушимые оковы на врага Господа. В старом Адаме все умирает, в новом Адаме все оживает.

— Осторожно! Зверей, которые вошли в круг, очерченный тобой под хоривским терном, было четыре числом. Троих ты приручил, а четвертый разве не идет в стороне от них?

Задрожал Иисус и взмолился:

— Господи, кто разберется в его блужданиях? Молю, очисть меня от моего неведомого греха!

Мария сняла маску, рассмеялась и принялась поносить Иегову. Тогда Иисус схватил ее за волосы, и она, как гиена, дралась с ним.

— Именем Того, Кто властен над всеми горами и норами, покинь ее! — крикнул он.

Один за другим нечистые с неохотой вылетели у нее изо рта. Он назвал их всех по имени и навсегда запретил им забираться к ней внутрь. Первым был Алука, лошак несмысленный, вторым — Зевув, трупная муха, третьим — Аквар-мышь, четвертым — Аталев — летучая мышь, пятым — Гинсимет-ящерица, шестым — Арневет-заяц, седьмым и последним — Шафан-кролик. С каждым выдохом она сопротивлялась все меньше и в конце лишь дрожала, опустошенная и обессиленная, не в силах даже закрыть рот.

Он освободил ее и сказал примирительно:

— Пойдем, Мария! Вернемся на землю живых. Мы разделались с твоими мучителями.

Она открыла дверь и пошла первой по лестнице, так качаясь из стороны в сторону, что на нее было страшно смотреть. Она открыла вторую дверь, и ночной ветер затушил фонарь у нее в руке. Бок о бок ступили они на освещенную звездами землю, ибо луна скрылась за облаком.

Мария прошла немного вместе с Иисусом по дороге в Иерусалим, но неожиданно села на обочину и заплакала горючими слезами. Едва слышно она прошептала ему:

— Ладно, господин, это еще не конец. Когда Мать призовет меня к себе, я исполню свой долг.

— Конец будет, когда пожелает Вездесущий.

Несколько дней оставалось до летнего солнцестояния. Иисус стоял на восточном берегу Верхнего Иордана, где река широко течет между высокими скалистыми берегами. Он терпеливо ждал. Иоанн в белом полотняном одеянии, подпоясанный, стоял в реке, и еще девять свидетелей собрались на противоположном берегу.

— Иди, господин! — крикнул Иоанн. — Ибо сказано: «Я вложу в вас дух мой, и оживете…»

Иисус разделся и вошел в реку. Водой из потока Иоанн наполнил два кувшина, один — золотой, а другой — из белой глины, закрученный спиралью, потом вылил двойную струю на голову Иисусу и на тело его и пропел древние стихи, сохранившиеся почти без изменений во втором псалме:

Я помазал Царя Моего над Сионом,

святою горою Моею;

возвещу определение: Господь сказал Мне:

Ты Сын Мой; я ныне родил Тебя;

проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе

и пределы земли во владение Тебе;

Ты поразишь их жезлом железным;

сокрушишь их, как сосуд горшечника.

И прокричал в восторге:

— Смотри, Господи, твоя Ка нисходит к тебе голубкой!

Иисус поднял голову. В это мгновение солнце вышло из-за скалы на востоке и засверкало в водах Иордана. Ка — это судьба, или двойник царя, и во время коронации египетского фараона ее рисуют как слетающего к нему ястреба. Но Иисус еще не получил царского титула от Ястребиной царицы.

Осиянный славой, он перешел на другой берег. Иоанн последовал за ним и, взяв чашу с терпентинным маслом, вылил его ему на голову.

— Именем Господа нашего, Бога Израиля, я нарекаю тебя царем Израиля!

Стоявшие на берегу стали трубить в трубы и кричать:

— Боже, спаси царя! Они кричали от радости.

Потом, держа в руках цельнотканое полотняное одеяние, какое носят первосвященники, вперед выступил Иуда из Кериофа и сказал:

— Мой прежний учитель перед смертью повелел мне одеть тебя в него, когда тебя помажут на царство.

И он одел Иисуса.

Иоанн усадил его в крытые носилки, и, сменяя друг друга, девять свидетелей понесли его на север, в Галилею. На второй день они подошли к крутому склону горы Фавор. Иоанн поспешил наверх сквозь заросли падуба, терпентинных деревьев, мирта, рожковых деревьев и горных маслин, и дикие звери разбегались перед ним во все стороны. Он поднялся на вершину горы, где на плоской площадке расположено селение Атавирий — некогда торжище и общая святыня трех колен Израилевых — Иссахарова, Завулонова, Не-ффалимова.

Это здесь в дни судей три колена объединились под предводительством Барака и пророчицы Деворы, и Барак напал отсюда на колесницы Сисары в долине Киссона, а в более поздние времена здесь поставили золотых тельцов в честь Атавирия, бога горы — «западни для уловления обманутых», как назвал их пророк Осия. Жители Фавора соединяют Атавирия с Иеговой, греческие мифографы описывают его как одного из Тельхинов, то есть бога пеласгов, а для ессеев Атавирий — титул их полубога Моисея. Другое горное святилище того же бога — Атабир на острове Родосе, где два медных быка, говорят, громко ревут, когда что-то должно случиться. Атавирий будто бы способен принимать любой облик, подобно Дионису или пеласгийскому Протею, или богу Хорива, который явился Моисею в кусте акации в Кадесе и назвался: «Я есмь Сущий».

В стародавние времена Фавор была не единственным святилищем Атавирия в Израиле. В своем венчальном шествии царь Саул посетил также терпентинную рощу Атавирия на горе Ефраим. А на Фаворе до сих пор устраивают ежегодную ярмарку. Во времена же Иисуса галилейские патриоты называли Иегову «Владыкой Завулона», говоря: «Ничто не мешало святому городу быть построенным на Фаворе, разве только Господу угодно было сделать иначе». «Ничто», прямо скажем, преувеличение, ведь на Фаворе нет источников, и жители полностью зависят от дождей.

Иоанн сразу отправился в дом блюстителя Фавора — ессея Никки, то есть Никанора, и разбудил его.

— Царь идет. Ты слышишь, блюститель? Царь идет: единственный сын Мелхолы. И отец его был царем!

Никанор, еще не совсем проснувшись, крикнул:

— Уходи, путник, не говори вздора!

— Я — Иоанн из Аин-Риммона, пророк, помазавший его на царство. И я объявляю: он истинный царь. Ребенком он спасся от меча Архелая в Вифлееме Иудейском, ибо сыны Раав увезли его в Египет.

— Есть ли на нем царские меты?

— Остается добавить восьмую. Он уже выдержал бдение и укротил диких зверей Хорива, и новая наследница Мелхолы призвана к Камню Подножия. Договор между царем и ее опекуном Лазарем Вифанским подписан и засвидетельствован.

— Где царь?

— Он идет следом.

— Веди его в священную рощу, и мы посмотрим, какой он царь.

На рассвете Иоанн привел носильщиков на поляну в священной роще, где Никанор уже ждал Иисуса. Носилки опустили, и Иисус ступил на землю.

Семь деревьев росли по кругу, посыпанному морским песком, — ракита, ива, падуб, миндаль, терпентинное дерево, айва и гранат. Никанор внимательно следил, как Иисус благословлял все деревья по очереди и пел:

Благословенно именем Творца Солнце и первый день недели, над которым- ангел Рафаил. Благословенна будь Его именем царская ракита, под которой пророк Илия нашел и отдых, и пищу.

Благословенна именем Творца Луна и второй день недели, над которым ангел Гавриил. Благословенна будь Его именем ива, своими влаголюбивыми ветвями покрывающая Великий Алтарь в день ив.

Благословенна именем Творца планета Нергал и третий день недели, над которым ангел Самаил. Благословен будь Его именем падуб, чей багрянец красит одеяние помазанного царя и хранит против Женщины, зараженной проказой.

Благословенна именем Творца планета Наву и срединный день недели, над которым ангел Михаил.

Благословен будь Его именем миндаль, чей жезл расцвел для Аарона мудрого, чьи плоды дали опоры для огней на семисвечнике.

Благословенна именем Творца планета Мардук и пятый день недели, над которым ангел Изидкиил. Благословенно будь Его именем терпентинное дерево, под которым Аврааму и жене его Сарре было обещано потомство столь многое, как песок на морском берегу.

Благословенна именем Творца планета Иштар и шестой день недели, над которым ангел Анаил. Благословенна будь Его именем айва, чьи прекрасные плоды услащают праздник кущей.

Благословенна именем Творца планета Нинив и седьмой день недели, над которым ангел Кефарил. Благословенно будь Его именем гранатовое дерево, его сук пронзает пасхального агнца, а плоды утоляют голод в присутствии Вечноживущего Бога.

Благословен надо всеми Творец всякой твари, который есть подсвечник семи огням, горящим на опорах его мудрости: это он посадил древо жизни о семи ветвях.

Солнцу будь власть греть или жечь.

Луне будь власть благоприятствовать или вредить.

Планете Нергал будь власть укрепить или ослабить.

Планете Наву будь власть умудрить или оглупить.

Планете Мардук будь власть одарить или не одарить плодородием.

Планете Иштар будь власть утолить или не утолить сердечное желание.

Планете Нинив будь власть благословить или проклясть.

Благословен будь Распорядитель сил. Владыка Субботы. Ему одному я поклоняюсь.

Никанор внимательно следил, под каким из семи деревьев сядет Иисус, и удивлялся, что он не приблизился ни к дереву царственности, ни к дереву волшебства, ни к дереву силы, ни к дереву мудрости, ни к дереву богатства, ни к дереву святости, а смиренно опустился на колени под деревом любви.

Иисус, прочитав мысли Никанора, спросил:

— Разве не через это дерево мудрый Соломон возвестил иносказанием о любви Господа к Израилю: «В тени ее я люблю сидеть, и знамя его надо мною — любовь»?

Никанор почтительно склонился перед Иисусом и спросил его:

— Господин, готов ли ты претерпеть необходимое для царя? Готов ли ты стать калекой?

— Готов. Написано: «Вот, раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, — столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его — паче сынов человеческих! Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют перед Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали».

На третий день, перед самым рассветом, Иисуса с факелами проводили к Камню Подножия, который прежде был восточным жертвенником давно уже исчезнувшего гилгала, каменного круга. Возле камня стояла Мария из Вифании, дочь Иосия, прозванного Клеопой, прекрасная собой родственница Марии, матери Иисуса, рядом с ней сама Мария, а из лесного мрака вышла еще одна женщина с лицом под покрывалом и стала возле них, но не сказала ни слова.

Никанор привязал, как полагалось по обряду, голубиные крылья к спине Иисуса.

— Не бойся, великий господин. Господь наш повелел ангелам позаботиться, чтобы ты не разбил свою священную стопу.

Когда рассвело, Иисус взошел на камень, и Мария, дочь Клеопы, вскричала:

— Лети, Голубь из Голубей, лети!

Кинеяне стали забрасывать Иисуса камнями, палками и грязью, пока наконец, окровавленный и обезображенный, он не упал с камня, как крылатый Икар падает с неба на знаменитой картине Зевксиса, однако семь старейшин Фавора, названных архангелами Рафаилом, Гавриилом, Самаилом, Михаилом, Изидкиилом, Анаилом и Кефарилом, стояли у камня и подхватили Иисуса прежде, чем его ноги коснулись земли.

Кстати, и великий царь Вавилона во время венчания на царство терпел удары по лицу от священника, и царь Ирод, венчаясь на царство Иудейское, прошел через такое же унижение и тогда-то вспомнил пророческие удары, нанесенные ему отцом Менахемом в Восоре. Однако ритуальное избиение царя Иисуса семью старейшинами Фаворскими, совершаемое во исполнение пророчества, было гораздо более древнего происхождения и гораздо более жестокое.

Они били его, семеро — одного, пока он не упал на широко расставленные колени. Тогда самый высокий и самый смелый взобрался на камень и с него бросился на Иисуса. Это был конец ритуального избиения, во время которого Иисусу вывихнули левое бедро. У него сместилась головка кости, и нога судорожно вытянулась и вывернулась, так что отныне он был хром священной хромотой — так это называлось. Он обрел восьмую царскую мету, не издав ни единого крика, ни единого стона и не попросив о пощаде. Старшая Мария и младшая Мария заливались слезами от жалости к нему. А высокая старуха, стоявшая с ними рядом, вдруг откинула покрывало и расцеловала младшую Марию в обе щеки, после чего страшно расхохоталась и вновь скрылась в лесу.

Кинеяне, бережно подняв Иисуса, принялись молить его о прощении. Они вымыли ему лицо, наложили мазь на его раны и ближе к вечеру отнесли его в носилках в сад Никанора под широкий навес из кедровых досок и пихтовых веток. При его появлении все, кто там был, молча вскочили на ноги.

С западной стороны под навесом стоял покрытый пурпуром трон. Мария Клеопова сидела на нем, одетая, как царица, — в золотом платье, в ожерелье из янтаря и раковин, со звездной диадемой на голове. Семь старейшин вышли вперед, чтобы послужить Иисусу, Кефарил надел ему на ноги алые царские котурны с золотыми высокими, как у трагиков, каблуками. Четыре ангела низшего чина облачили его в священные одежды. Рафаил увенчал его золотым венцом, а Гавриил вручил ему скипетр из тростника-пушицы.

Когда облачение завершилось, царица, ласково улыбнувшись, чинно сошла с трона и подала ему руку. Превозмогая боль, он одолел три ступеньки и сел рядом с ней, ибо смыслом сего венчания был брак с наследной владетельницей земли.

Затрубили бараньи рога, раздались приветственные крики, и брачный пир начался. В честь царя и царицы зарезали белого быка, и теперь, проголодавшись после целых суток поста, все ждали, когда Иисус подаст знак, вкусив от священной лопатки.

Но он отодвинул ее в сторону со словами:

— Тот, кто любит меня, воздержится вместе со мной. С прежним обычаем покончено.

Никто не осмелился перечить ему, и быка унесли, чтобы предать его земле. Однако он принял чашу красного вина из Назарета, из древнего Дома Вина, принадлежащего святилищу Фавора, и разделил ее с царицей. Кинеяне тоже выпили вина, освобождаясь на время от обязательного для назореев воздержания. Принял он и хлеб из Вифлеема Галилейсхого, древнего Дома Хлеба, и разделил его с царицей до самой последней крошки.

Потом, под свирель и барабан, кинеяне двумя полу-хориями запели благословение Рахили Израилю, тайную песнь священного года, в которую включены имена первоначальных четырнадцати колен, и Дины тоже, от Рувима до Вениамина:

Видишь Сына? Вот он, плывет сюда,

Во всей совершенной мощи.

Он отдыхает до нового подвига.

Заплатил корабельщику —

И на всем корабле один.

Ветер гонит его домой.

Он рыкает, как молодой лев,

Имя его восхваляют братья!

От эшколских вин глаза его красны,

Белы зубы от молока.

Счастлив он, и хлеб его вкусен,

На блюде царские угощенья.

Те, кто творил на него гоненья,

Сами падут от его руки.

Далеко отойдя от братьев,

Мужем он стал ханаанеянки.

Яро слово его и неистов гнев,

Его приказов слушаются все,

Он умножает добро,

И людей перед ним, точно рыбы в море.

Еще умножится его семя,

И утолит он печали ближних,

Мудрый, как змеи, он заблуждению чужд.

Его приговоры язвят, как гадючий зуб.

Никто не ропщет перед лицом престола,

Когда на суде сидит он с царицей рядом

И мудрое слово его настигает врага,

И убегает враг, как олень в чащобе.

Взгляни на Сына Правой моей Руки,

Когда он делит меж всеми добычу ночи {11}.

Потом мужчины пели первую часть сорок четвертого псалма — песнь любви в честь свадьбы царя Давида, в которой царю предлагается перепоясать себя по бедру мечом и скакать в царских великолепных одеждах на битву, потому что Господь навеки установил его трон, вручил ему скипетр и помазал его елеем радости.

Женщины во главе с сестрой царицы, Марфой, пели вторую часть псалма:

Дочери царей между почетными у Тебя; стала царица одесную Тебя в Офирском золоте.

Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом отца твоего.

И возжелает Царь красоты твоей; ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему…

Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом; в испещренной одежде ведется она к Царю; за нею ведутся к Тебе девы, подруги ее…

Потом прибежали танцоры, одетые, как птицы и звери, и веселили всех, пока не настало время Иисусу и Марии удалиться в брачные покои. Однако Иисус повернулся лицом к своей царице, и его слова устрашили всех еще более, чем нежелание вкусить от лопатки быка. Ни тени сомнения не было в его голосе, когда он говорил:

— Я — твой царь. Я пришел не возродить древний обычай, а положить ему конец. Возлюбленная моя, не сотворим темного, смертельного действа. Ты — моя сестра! Ты — моя сестра! Ты — моя сестра!

Таким образом он твердо отверг их воссоединение в браке. Молчание, словно смерть, пало на потрясенных людей. Царица Мария сначала густо покраснела. Потом побледнела как смерть.

Первой заговорила Мария, мать Иисуса. Она встала и строго спросила Иисуса:

— Мой сын, что же ты делаешь со своей невинной невестой? А если б царь, твой отец, повел себя так же бесчестно?

Он ответил:

— Женщина, власть Мелхолы покинула тебя, и отныне она в руках твоей невестки. И это дело мы должны решить между собой.

Ессей Лазарь, брат царицы и ее опекун со времени смерти их отца Иосия Клеопы, попытался успокоить сестру:

— Царь поступил мудро и посрамил всех нас. Только идя по этой дороге, мы можем познать чистую любовь. Утри слезы, Мария. Утри слезы из любви к Вездесущему.

— Разве мой господин царь, — спросила она, — мудрее царя Соломона, чья сестра была также его супругой? С голубиными глазами Соломон всю ночь лежал у нее между грудей на зеленой постели в их просторной беседке и, как голубь, искал расщелину в скале. Однако кто я такая, чтоб быть судьей в этом деле? Я открываю мое лицо перед моим царем, и его слово — закон для меня.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцатая

ЦЕЛИТЕЛЬ

Религиозные таинства очень часто связаны с астрономическими расчетами, и хрестианские отнюдь не исключение. Иисус родился во время зимнего равноденствия, то есть в день рождения солнца, когда оно находится в своей самой южной точке. Его омовение и помазание, то есть церемония второго рождения, пришлись на второй день месяца Авив, когда начинается восхождение Сириуса, совпадающее с солнечным. Согласно еврейским апокалиптическим авторам, рождение Мессии было предсказано на девятый день месяца Авив, ибо Мессианская звезда из. пророчества Исайи — это как раз Сириус, звезда халевитов из дома Давида. Более того, восход Сириуса определяет начало и конец года Феникса (или Сотиса), который включает 1460 обычных лет, а Мессия, сын Давида, в мистических писаниях назван новым Фениксом. К тому же достойно упоминания, что, имея два дня рождения, Иисус похож на бога Диониса, «дважды рожденного» сначала своей матерью Семелой, а потом отцом Зевсом. Именно так учит посвященных Александрийская церковь, когда они одолевают третью ступень познания.

В последний вечер брачных празднеств, продолжавшихся целую неделю, Иисус сообщил своим приближенным, что, как только рана ему позволит, он отправится- обозревать свое царство, и, если то, что он увидит, ему понравится, он вновь соберет их и произнесет первые царские приказы. А пока он всем разрешил разойтись по домам, наблюдать за происходящим и усердно молиться.

Царице он сказал:

— Я не могу взять тебя в мой дом, возлюбленная моя, хотя бы тебе это и обещали, потому что у меня нет дома. До тех пор пока я не поселюсь во дворце, мне не нужен другой дом. Я буду спать под открытым небом или где придется, даже под самой бедной крышей, если ее предложат мне друзья. Хочешь идти со мной, иди — я не могу тебе запретить.

— Господин мой, ты называешь меня возлюбленной и говоришь «если ты хочешь», а ведь я знаю, что когда-то у тебя был дом и все остальное, и ты отдал все своей матери. Все, что ты заработал с тех пор, ты тоже отдал. Когда у тебя опять будет дом, позови меня, пусть это даже будет не дворец. Разве я могла представить, когда надевала царские одежды и возлагала на голову корону, что стану невестой нищего бродяги? Господин мой, или прикажи своей рабе следовать за тобой, и она подчинится твоему слову, или позволь мне вернуться в Вифанию и терпеливо ждать лучших времен.

— Возвращайся с миром в Вифанию, живи в доме твоего брата Лазаря и жди меня.

— Слово моего господина — закон для меня.

В самое сердце Иисус ранил Марию. Против своей воли она полюбила его и была бы рада следовать за ним хоть на край света, надеясь, что ее любовь когда-нибудь смягчит его сердце. Она знала, что всегда можно найти способ нарушить опрометчиво данную клятву, но женская гордость (можно даже сказать, гордость Мелхолы) вынудила ее изобразить безразличие. К тому же сестра Марфа сказала ей:

— Твоя красота не оставит его равнодушным, и скоро он, как милость, будет выпрашивать у тебя то, что ему принадлежит по праву.

Когда Иисус почувствовал, что в состоянии, хотя и с трудом, двигаться, он послал за Иоанном, немедленно возвратившимся на Фавор, и они встретились в священной роще.

— Виноградарь, — спросил Иоанн, — как ты поступишь: соберешь сначала большие гроздья или маленькие, или будешь собирать все подряд, какие попадутся тебе под руку?

— Сначала маленькие, потому что они требуют большей заботы.

— Но ведь большие лучше.

— Собрать надо весь урожай. Ученые мужи из Академии и правители из Синедриона могут подождать, а вот бедные и отверженные ждать не могут.

— Значит, ты идешь не в Иерусалим? Скажи, в какой из северных городов ты держишь путь, и я подготовлю твой приход.

— Сказано: «Вот, на горах — стопы благовестника, возвещающего мир».

— Что мне делать?

— Подготовить столбы для моего гилгала. Один столб ты мне уже дал.

— Тебе нужны хорошо обработанные камни, полуобработанные или не обработанные вовсе?

— Полуобработанные. Остальное я сделаю сам. Иоанн отправился спешно готовить дорогу Иисусу, последовавшему за ним в сопровождении Иуды. Сначала он пошел в Капернаум, зная, что тот взял имя от усыпальницы пророка Наума, написавшего стихи, которые Иисус часто вспоминал. Капернаум — маленький приграничный городок, расположенный на главной дороге из Египта в Дамаск к северу от Галилейского озера. В нем есть таможня, рыбный промысел, а вокруг знаменитые пшеничные поля.

В Капернауме Иоанн уселся прямо в пыль возле гончарной лавки на базарной площади и принялся всматриваться в лица прохожих. Ни одно лицо ему не понравилось. Тогда он встал и отправился к пристани. Увидав двух рыбарей, собиравшихся ставить паруса и идти за плескавшейся недалеко от берега рыбой, он узнал их, потому что сам их крестил за несколько недель до этого в Бет ха-Арава.

— Скорее идите ко мне, — позвал он их.

Оценив взглядом его белые одежды из верблюжьей шерсти, рыбари прыгнули в воду и поплыли к берегу. Оба высокие, крепкие, восторженные, они не очень хорошо разбирались в Законе, да и читать особенно не умели, но, по крайней мере, молились в одной из уважаемых синагог города.

Иоанн крикнул:

— Дети мои, глядите! Вот он, родившийся от белой овцы Пасхальный Агнец в золотой короне и со скипетром в руке. Приказываю вам идти с ним и прислуживать ему в его дворце.

Он показал на дорогу, на которой как раз в это время показался Иисус.

Рыбарей смутили непонятные речи Иоанна, но он был пророком, а пророческие речи, как они уже знали, не всегда сразу понятны. Они подошли к Иисусу и поклонились ему, а он спросил их:

— Друзья мои, что вам от меня нужно? Они ответили, все еще ничего не понимая:

— Господин, где твой дворец? Нас послали прислуживать тебе в твоем дворце.

— Вы ученики Иоанна?

Тут они оглянулись, ища помощи Иоанна, но его и след простыл. Тогда один из них, не раздумывая больше, выпалил:

— Господин, я твой ученик. Я — Симон, сын Ионы, хотя здешние греки зовут меня Петром. Камнем. А это мой брат Непер, которого кличут Андреем. Храбрецом.

— Камень ляжет в основание моего гилгала, поэтому ты пришел, Симон. Ну, а ты, Храбрец?

У Андрея задрожали руки.

— Иоанн нам обоим приказал идти к тебе.

— Хорошо, я покажу вам мой дворец.

Иисус повел их из города к терпентинному дереву, которое одиноко росло на скале возле Озера. Там он не без труда слез с осла и, велев Иуде его привязать, сказал:

— Вот мой дворец, а вы мои почетные гости. Давайте, господа, вместе поднимемся по широкой мраморной лестнице к большим дубовым воротам. Там мы остановимся, постучим и, когда нам откроют, с высоко поднятой головой пойдем по сверкающему серпентин-но-малахитовому полу через толпу придворных и слуг. На нас богатые одежды. Все нам низко кланяются. — И он, не поворачивая головы, позвал Иуду: — Принеси нам ароматной воды, управитель! В золотом кувшине! И не забудь два серебряных таза, чтоб моим гостям приятно было мыть ноги! Ужин на столе? А где венки и притирания?

Петр рассмеялся, а Андрей сказал:

— Господин, правым глазом я вижу зеленое дерево на скале, а левым — царский дворец, о котором ты говоришь.

— Вот и ладно, только не путай увиденное, умей отделять настоящее от будущего. Однако вы собирались ловить рыбу?

— Да, господин. Но рыба потерпит и не рассердится на нас.

— Я научу вас улавливать людей. -

— Крюком и лесой?

— Когда одного — на лесу, когда сотни — в сети.

— Нас ты уже поймал, так что вытаскивай острогой на берег.

Они проговорили весь день, а вечером, вернувшись в город, братья все еще не представляли себе, кто с ними был, разве лишь что зовут его Иисусом из Назарета и он учился у ессеев.

В одной из лодок Иисус увидел двух своих знакомых, штопавших сети, — Иакова и Иоанна, молчаливых, недоверчивых, но смелых сыновей рыбаря Зеведея, которые когда-то перевозили через Озеро лес для его братьев, и тотчас послал к ним Андрея. Андрей тоже узнал Иакова и Иоанна и с радостью закричал:

— Идите скорее, братья! Я его нашел!

— Кого ты нашел?

— Человека, который может ответить на все вопросы. Братья вышли на берег и поздоровались с Иисусом.

Слова, сказанные им при их первой встрече, до сих пор горели у них в душе, хотя в свое время они не очень охотно поверили ему. Он сказал:

— У блаженной памяти просвещенного Гиллеля было такое суждение: «Ни один человек, занятый торговлей, не может стать мудрым». Я бы сказал еще: «Ни один человек, занятый торговлей, не может любить Бога». — Потом он обратился к Иакову и Иоанну: — Вы нужны мне, Иаков и Иоанн. Пойдете вы со мной?

Сначала они не поняли, чего он от них хочет, но еще не наступила ночь, как они стали его учениками и готовы были следовать за ним хоть на край света. Александрийские хрестиане, когда хотят отождествить Иакова и Иоанна с греческими героями Кастором и Поллуксом, измышляют, будто он назвал их Сыновьями грома, а на самом деле имя им Benireem — Сыновья буйвола. В Книге Иова говорится о том, что тихого, подозрительного и храброго буйвола почти не удается приручить. У Моисея же сыновья Иосифа — Ефрем и Манассия — названы двумя рогами буйвола. Потом Иисус всех своих двенадцать учеников назвал в честь колен Израилевых.

После коронации он впервые явился множеству народа в субботу, в полном соответствии с пророчествами о том, что Мессия, сын Давида, придет в субботний день. Не было ни труб, ни всеобщего ликования, и Иуде, единственному, кто знал, что Иисус — царь, его появление показалось слишком обыденным и недостойным его, однако он был послушным учеником и ничего не сказал. По свидетельству Иакова и Иоанна, которые считали, что Иисусу не было равных в знании Закона и пророчеств, Иисус был приглашен в одну из самых маленьких из трех синагог в Капернауме. Он вошел в нее вместе со всеми, не привлекая к себе внимания, занял место в середине скамьи и присоединился к молящимся.

Ему выпало читать начало пятьдесят восьмой главы Книги Исайи, в которой Иегова говорит со своим пророком:

Взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его, и дому Иаковлеву — на грехи его.

Они каждый день ищут Меня и хотят знать пути Мои, как бы народ, поступающий праведно и не оставляющий законов Бога своего; они вопрошают Меня о судах правды, желают приближения к Богу:

«Почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь?»

Вот в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других.

Вот вы поститесь для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других; вы не поститесь в это время так, чтобы голос ваш был услышан на высоте.

Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу?

Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо.

Раздели с голодным хлеб твой и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его и от единокровного твоего не укрывайся.

Громко и отчетливо прочитав это, Иисус принялся толковать слова Исайи.

— Бог Израиля, — сказал он, — повелел поститься, но не для того, как многие думают, чтобы причинить людям страдание. Пост предписан им ради трех целей: чтобы очистить тело от лишних соков, чтобы напомнить постящемуся о природе голода и чтобы подвигнуть его отдать бедным то, что иначе он съел бы сам. Бог Израиля милостив, поэтому ошибочно и неблагодарно думать, будто бы он предписал поститься ради доказательства своей суровости или умертвления прекрасного тела, дарованного им человеку.

Иисус проповедовал, не отягощая слух слушателей скучным повторением разных толкований, а также не усложняя свою речь демонстрацией собственных познаний в Священном Писании. Он говорил просто и уверенно, как редко бывает в синагоге. Почти все мужчины и женщины, а в провинциальных синагогах мужчины и женщины могут сидеть рядом, почувствовали, будто бы их подлепили на крючок и держат на крепкой лесе, и решили вести более праведный образ жизни, чем раньше. Тяжелый вздох раскаяния огласил синагогу.

Под конец Иисус сказал:

— Представьте: в Капернауме постится богач. Его живот требует оленьего паштета и вина из Иерихона, потому что в горле у него пересохло, а во рту собралась слюна, а тут входит раб-ханаанеянин со словами: «Господин мой, у нас гости из Хоразина. Что. мне подать им?» Он плюет в лицо рабу и кричит: «Собака, какое мне дело до них? Скажи, что я пощусь. Пусть подождут до вечера!» Его брат пеняет ему: «Брат, ты поступаешь нехорошо. Выгнать гостя все равно что оскорбить Бога». Они начинают спорить и спорят до тех пор, пока богач не поворачивается к брату спиной. Он постится положенный срок, но какой ценой! Скажите мне, чего стоит его пост в глазах Господа?

При этих словах Иисуса один богатый зерноторговец, почтенный член общины, вскочил с места и, не помня себя от ярости, тыча в Иисуса пальцем, прорычал:

— Уходи, господин! Какое тебе дело до того, как мы тут в Капернауме живем и постимся? Сказано: «Не жди добра из Назарета!» Ты ведь из Назарета? Так возвращайся к себе и проповедуй тамошним грешникам!

Иисус ответил, обращаясь не столько к нему, сколько к злому духу, завладевшему им:

— Замолчи, дьявол! Изыди из этого человека!

Зерноторговец изменился в лице и жалобно захныкал голосом злого духа:

— Ах, теперь я вижу, кто ты… Да, да, я вижу, кто ты. Ты Божий Святой. Ты читаешь тайные мысли. Ты слышишь тайные беседы. Ты пришел погубить нас?

Говорят тебе, изыди!

Зерноторговец завыл, словно волк, и упал, корчась в судорогах. Те, кто стоял рядом с ним, схватили его за руки, чтоб он не покалечил себя, но он вырвался и стал биться головой о массивные скамьи.

— Изыди и никогда больше не приходи мучить его! Зерноторговец затих, а потом к нему вернулся прежний голос. Служба продолжалась. Иисус же вывел зерноторговца на улицу и там говорил с ним. Зерноторговец впал в отчаяние, испугавшись, что его грехи никогда ему не простятся, но Иисус заверил его в Божьем прощении. Огромная тяжесть спала с души зерноторговца, и все в синагоге поразились, как изменился этот суровый человек.

После службы Иисус отправился обедать в сарай к Петру и Андрею, где они держали лодку и спали. Там он увидел тещу Петра, жалобно стонавшую в темном углу на сложенных парусах. Петр извинился перед Иисусом за непредвиденную неприятность и объяснил, что у старой женщины приступ лихорадки, но Иисус пошел прямо к ней, взял ее за руку и что-то зашептал ей на ухо. Потом он помог ей подняться и громко сказал:

— Женщина, у тебя нет лихорадки!

И он сказал правду. Жена Петра очень досадовала из-за того, что Петр и Андрей неделю не ловят рыбу, и начала было выражать свое недовольство: мол, как они будут жить? Но упрекать Петра впрямую она не смела, зная его характер и видя, что он всем сердцем прилепился к Иисусу, поэтому скандал затеяла ее мать. По ее причитаниям Иисус понял, что она недовольна не только Петром, но и своей дочерью, приготовившей богатую трапезу, чтобы ублажить Петра и его гостя. Тогда она решила испортить всем настроение, улеглась в постель и притворилась больной. Иисус же прошептал ей вот что: «Матушка, если ты хочешь спастись, прости своего сына, приветствуй гостя и не позорь свою дочь!»

Петр и Андрей изумились свершившемуся на их глазах чуду. Старуха ела и пила от души, больше не пыталась их учить, и ее враждебного отношения к Иисусу как не бывало. К тому же ей было приятно, что он говорит с ней гораздо ласковее и уважительнее, чем ее зять.

Слух о двух чудесных исцелениях распространился по городу, и, когда стало прохладнее, когда подошел к концу субботний день, больные во множестве собрались у сарая, но Иисусу это не понравилось. Он сказал, что не целителем пришел в Капернаум. Однако больные требовали исцеления. Некоторым уже нельзя было помочь, и Иисус только говорил им слова утешения, других он подбадривал обещанием, что, когда они сами перестанут себе вредить, им будет легче, ибо он без труда определял диагноз, если болезнь происходила от излишеств, а двоих или троих он тут же поставил на ноги. Корень их болезней был в душевных переживаниях, даже у того, кто мучился с парализованной ногой. Иисус успокаивал людей, внушал им, что они здоровы, и они в самом деле уходили от него здоровыми.

Но самым замечательным было то, как он исцелил проказу, правда, не настоящую проказу, но все равно лицо у того человека было все в язвах и болячках, когда он пришел и встал перед ним на колени:

— Спаси меня, господин. Я знаю, это во власти сына твоей матери.

Иисус коснулся его лица, прошептал какое-то слово, а потом сказал громко:

— Очистись!

Пять учеников смотрели, как пять слоев кожи слезли со щек и со лба прокаженного.

— В четырнадцатой главе Книги Левита ты прочитаешь, что тебе делать дальше, — сказал Иисус. — Покажись священнику и строго выполняй его указания. Ты увидишь, он возьмет веточку майорана, падуба и кедра и омочит живую птицу в крови птицы, заколотой над бегущей водой. Знай же, что проказа не дала тебе согрешить и вступить в греховную связь с женой твоего брата. Сначала твой грех был маленьким, как майоран, потом вырос с падуб, а потом закрыл небо, как кедр.

— Господин, я повалил кедр и вижу сапфировое небо.

— Это трон нашего Отца. А теперь иди. с миром и никому, кроме священника, не говори, что тут было.

Больной обещал и, счастливый, убежал прочь, однако священник не сумел удержать язык за зубами, и вскоре Иисус был осажден прокаженными, молящими его о помощи. У некоторых из них чуть не все лицо было съедено болезнью. Иисус ласково говорил с ними, но ничего не мог для них сделать Его положение становилось затруднительным. Если бы он помогал всем, кто приходил к нему, у него не было бы времени ни на еду, ни на сон, ни на молитву, ни на раздумья. А что чувствовали ученики, когда, отказывая, говорили людям:

— Наш господин не может вас принять. Люди все равно шли, даже по ночам.

Как-то вечером Иисус молился в синагоге за закрытыми дверьми, а снаружи кричала, выла, шумела толпа. Вдруг кто-то вскочил на крышу и принялся ее долбить, пока не образовалась дыра, в которую опустили циновку с паралитиком. Все, кроме Иисуса, удивились и обозлились. Иисус же улыбнулся и сказал:

— Сын мой, твои грехи прощены! Ученые мужи разинули рты от изумления. Иисус знал, что они подумали: «Только Господу Богу и Мессии подвластно прощать грехи». Он спросил:

— Вы хотели бы, чтоб я ему сказал: «Сверни свою подстилку и убирайся прочь, бесстыжий». Но ведь он не может этого сделать. Он парализован, а парализовало его по его собственной вине. Не узнай он, что прощен, вам бы пришлось на руках выносить его отсюда. Но я не сказал: «Я прощаю твои грехи». Никто, кроме Бога, не может прощать. Я только сказал ему правду: Бог простил ему его грехи, ибо достаточно наказал за них. Наши отцы говорят нам: «Боль смывает грех». Ну же, господин, сворачивай свою подстилку и уноси ее отсюда! Не место тебе тут лежать.

Паралитик поднялся на ноги, свернул подстилку и вышел с ней из синагоги. Иисус же как ни в чем не бывало продолжал молиться, не обращая внимания на то, что пораженные свидетели чуда никак не могут прийти в себя.

Перед рассветом он покинул Капернаум и пошел помолиться в пустынное место в нескольких милях от города, однако следом за ним шла целая толпа немощных, мешавшая ему сосредоточиться. Он всем помог, кому был в состоянии помочь, а потом, сделав большой крюк, пересек Иордан и вошел в Старую Вифсаиду, куда его пригласили прочитать проповедь в синагоге.

Слава бежала впереди него, и возле дверей в синагогу его ждало столько людей, что он поспешил свернуть на дорожку, которая привела его к дому председателя общины. Вскоре толпа осадила дом и, барабаня в дверь и окна, требовала к себе Иисуса. Председатель общины растерялся.

— Они сорвут с дома крышу и всех нас перережут.

Иисус подошел к окну в верхнем этаже и сказал толпе:

— Отойдите от дверей, чтоб я мог выйти, и не смейте трогать меня, иначе вы поплатитесь за это.

Толпа подчинилась. Иисус пошел на причал, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Несколько часов он говорил с толпой из лодки.

Вечером он объявил своему ученику Иоанну:

— Дьявол, который владел зерноторговцем, требует, чтоб я возвратился в Назарет, и я должен пройти через это испытание. Отправимся завтра.

Они выплыли на лодке на середину озера, потом пристали к пустынному берегу и пешком направились в Назарет. В городах, через которые им пришлось пройти, их никто не знал, и они добрались до Назарета без приключений. Иисус стал жить в доме Марии.

Плотника Фому он нашел за работой и предложил ему стать шестым учеником. Фома согласился.

— Конечно же, я пойду с тобой, — сказал он. — Как же не пойти? А куда ты держишь путь?

— Сын Адама должен всходить на горы и спускаться в долины, пересекать реки и равнины, и его путешествие закончится в будущем году во время Пасхи.

— Куда же оно приведет нас?

— Туда, где закончился путь Адама.

Известие о чудесах, обойдя сад Галилейский, достигло Назарета. Соседи очень удивились, и один из них прямо заявил:

— Не может быть, чтобы это был Иисус, сын Иосифа-плотника, которого мы звали Египтянином.

Другой возразил ему:

— Кто знает? В нем всегда было что-то странное. Помните, как он управлялся с ядовитыми змеями? И пугливые птицы без страха садились ему на плечи.

А третий сказал:

— Он уже прославил нашу деревню. К тому же если он умел исцелять в Капернауме, то почему бы ему не исцелять у себя дома? Что до меня, то я рад был бы, если б он избавил меня от ревматизма, а то ведь я каждую зиму мучаюсь.

Вновь заговорил первый:

— Коли так, то у меня после еды вечно болит печень. Хоть бы Иисус мне помог, а уж как он это сделает, не все ли мне равно, хотя, говорят, его чудеса не совсем законны.

Разгорелся спор.

— Ходят слухи, что он научился своим чудесам в Египте, когда там жил, и сумел унести из школы колдунов самое тайное колдовство, записанное на пергаменте.

— Как же ему это удалось?

— Вроде он заранее сделал себе надрез на голове наподобие кармана и туда спрятал пергамент. Иначе ему бы ни за что не пронести его мимо золотых псов у входа.

— Похоже на правду. Из десяти мер колдовства Египет взял девять.

— А вдруг все это чистейшая выдумка? Так или иначе, рыбари в Капернауме пригласили его в свою синагогу, и он достойно толковал им слова пророка Исайи. С нашей стороны было бы неразумным не последовать их примеру. Если человеком завладел злой дух, вряд ли он осмелился бы взять в руки священные свитки.

После долгих споров к Иисусу отправили гонца сообщить, что он удостоен чести быть приглашенным в ближайшую субботу читать и толковать вторую заповедь. Петр попросил гонца подождать, пока он переговорит с Учителем, отдыхавшим в это время, но вскоре возвратился и объявил:

— Учитель с удовольствием исполнит вашу просьбу.

В субботу Иисус пришел в синагогу со своими учениками, но без матери, которая все еще сердилась на него из-за Марии Клеоповой. Назаретяне удивились, что их бывший деревенский плотник захромал, исхудал от поста и стал еще бледнее, чем когда бы то ни было. Кое-кто принялся перешептываться и даже хихикать, но Иисус не обратил на них внимания. Он помолился и стал слушать, как семеро старейших по очереди читают Моисеевы заповеди и теturgaтап (переводчик) перелагает их на местный арамейский язык. Подошла очередь второй заповеди. Иисус попросил подать ему свиток с Книгой Исайи, нашел шестьдесят первую главу и громко прочитал первые три стиха:

Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы,

проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих,

возвестить сетующим на Сионе, что им вместо пепла дастся украшение, вместо плача — елей радости, вместо унылого духа — славная одежда, и назовут их сильными правдою, наслаждением Господа во славу Его.

Он сказал сначала несколько слов о деревьях праведности, о семи деревьях, из которых Мудрость построила свой храм. Назвал их все по очереди и рассказал о каждом в отдельности, а потом назвал семь охраняющих их архангелов и объяснил, что для каждого дня недели есть свое дерево, с первого дня — дня ракиты — и до седьмого дня — дня гранатового дерева.

Он спросил:

— Где же искать мудрость? И сам ответил:

— Нигде, кроме как под яблоней, деревом любви, иначе говоря, в Боголюбимых размышлениях.

И еще он сказал:

— Насыщайте ее плодами свои сердца. Господь уже помазал одного благовествовать нищим, исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать освобождение пленным и узникам. Но не тем пленным, на которых видимые оковы и которые заключены в каменные тюрьмы, — к ним придут другие посланцы, а тем мужчинам и женщинам, что связаны цепями собственной вины и заключены в тюрьму собственного бессердечия. Под яблоней любви их грехи простятся им, и они возрадуются свету и свободе.

Он замолчал, а вокруг него поднялся глухой ропот раздосадованных людей, не посмевших сказать ему, что они думают.

Иисус отложил свиток.

— Пророчество Исайи исполнилось. Чего еще вы хотите от меня? Разве я не знаю, о чем вы думаете? Еще два дня назад я слышал, как в этой самой комнате вы говорили обо мне, хотя двери были заперты на замок. Неужели для моих трудов в Галилее мне нужно египетское колдовство? Египетское колдовство сильно только в египетской земле. А на земле Израиля есть лишь власть Господа. Да и не пришел бы я сюда, если б хотел стать деревенским целителем, ибо один уже есть в Назарете. Зачем мне отнимать у него хлеб? Платите ему больше, и он будет исправно готовить для вас снадобья, облегчающие боль в спине и в животе, только несчастливым он не поможет. Что же до меня, то как был я для вас чужой, так чужим и остался. Вы презирали меня, когда я был одним из вас, и возненавидели, когда я ушел от вас. Вы смотрите на мою искалеченную ногу и насмехаетесь: мол, лекарь, излечи сначала себя. Вы потеряли всякий стыд, ибо не надо мной насмешничаете, а над великим предком нашим Иаковом, который боролся с Ним, повредившим ему бедро в Пенуиле. И над Моисеем, который в честь Иакова объявил эту часть священной на все времена. Вы спрашиваете: «Почему он не делает в Назарете того, что делал в Капернауме?» Потому что в Капернауме мне верили, и не только евреи. Сидонянин из стражи попросил сына Адама: «Пожалуйста, излечи моего слугу Стефана. Этот еврей из Иерусалима хороший человек, но он так болен, что не может сам прийти к тебе». И сын Адама ответил ему: «Если я буду ходить по всем домам в Капернауме, где есть немощные, на другое у меня не останется времени, а я пришел ко всем, не только к немощным!» И тогда он сказал: «Ты только скажи одно слово, и мой слуга поправится, пусть даже его отделяет от тебя целая миля». Вот так Стефану простились его грехи, и он исцелился. — Тут Иисус внезапно оборвал себя и, помолчав, крикнул: — Родичи мои и друзья! Ни один пророк не был принят своим народом, пока смерть не умеряла ревность его соплеменников и не возбуждала в них гордость за него. Поэтому скажу вам так. Во времена Илии, когда голод мучил Израиль три года с половиной и много истощенных вдов было в Израиле, ни к одной из них Господь не послал Илию, а послал его к вдове в Сарепту Сидонскую. Много было прокаженных в Израиле при пророке Елисее, и ни один из них не очистился, кроме Неемана Сириянина. Слушатели синагоги пришли в ярость от этих слов, и шесть учеников Иисуса испугались за него, ибо назаретяне — народ, известный своим скорым судом. В Иерусалиме и в других больших городах южной части Иудеи легко любопытствовать о сущности Бога, толковать Закон Моисеев так, что от него камня на камне не остается, и провозглашать себя кем угодно, рискуя навлечь на себя лишь укоризненные замечания или, в крайнем случае, наказание плетьми. Не то в Назарете, где, подобно многим горным деревням Верхней Галилеи, держатся старых обычаев. Чуть в стороне там была скала, которую называли «Скалой отступников», и всякого, кто проповедовал что-то новое, занимался колдовством или провозглашал себя кем-то, кем он не был на самом деле, сбрасывали с нее.

Едва кончилась служба и Иисус покинул синагогу, как жители деревни схватили его и потащили на скалу. Сохраняя спокойствие, он приказал ученикам:

— Дети мои, возвращайтесь домой. Скажите моей матери, что я тоже скоро приду.

Иисус не сопротивлялся своим мучителям и шел с ними с самым безразличным видом. Вскоре у них занемели пальцы, и они отпустили его. Иисус негромко беседовал с соседями о насущных делах — об урожае фруктов, о высокой арендной плате, о поведении чибиса. Все мало-помалу замолкли, а его голос звучал все громче и громче, пока назаретянам не показалось, что еще немного и у них лопнут перепонки. Потом он снова стал говорить тише, но они уже совсем ничего не понимали. Цепляясь друг за друга, они продолжали упрямо лезть на скалу, хотя уже едва слышали его голос, как при сильном ветре едва слышно пение птиц. Чем ближе подходили они к цели, тем глубже засыпали, словно впряженные в повозки старые мулы.

Неожиданно их оглушил крик:

— Стойте! Стойте, отступники из Назарета! Или вы все умрете!

Они остановились, выстроившись в шеренгу и глупо таращась в бездонную пропасть. Еще три шага, и они разбились бы. Из зарослей справа до них донесся голос Иисуса, приказывающий им мирно разойтись по домам.

Назаретяне в ужасе развернулись и бросились бежать обратно, словно за ними по пятам гнались злые духи.

Глава двадцать первая

ПОЭТ И МУДРЕЦ

Обо всем, что делал и говорил Иисус, сначала было написано по-арамейски, однако для прихожан нееврейских церквей делали перевод на греческий язык, и читать его нужно не без осторожности. Во-первых, есть несколько вариантов перевода. Во-вторых, занимались переводом люда часто невежественные, иногда лицемерные, а бывало, просто мошенники, тем не менее он служит для привлечения новых верующих и борьбы с властями, не делающими различия между хрестианами и иудеями. Как бы то ни было, у нас всего-навсего остов жизнеописания Иисуса, обрамленный всякими историями, которые втайне рассказывают посвященным по мере того, как те заслуживают доверия.

С хрестианством я столкнулся случайно. Во время гонений в Александрии в моем доме нашел пристанище старый и больной епископ-евионит, который решил доверить мне, как он считал, единственное истинно хрестианское учение.

— Почему ты решил оказать мне честь своим доверием? — спросил я его. — Ведь я не хрестианин.

— Потому что, хотя ты и не хрестианин, ты оказал мне истинно хрестианское гостеприимство. К тому же ты изучал наш Закон и наших пророков гораздо прилежнее, чем многие иудеи, а я сегодня, подобно пророку Илии, могу лишь пожаловаться Богу: «Довольно уже. Господи, возьми душу мою».

— Что ты имеешь в виду под хрестианским гостеприимством?

— То, что ты рисковал вызвать осуждение и не искал себе награды.

— Мне бы хотелось быть достойным твоего доверия, — сказал я.

Однако я видел сомнение на его лице, и он бы наверняка ничего мне не рассказал, если б не боялся, что его тайна умрет вместе с ним. Он с горечью воскликнул:

— Предатели из Рима и Сирии оскверняют святую истину и изображают чудовищем того, чью память я сам чту превыше прочих и хочу, чтобы ее не меньше меня чтил весь мир.

Я не мог согласиться с его осуждением всех язычников-хрестиан, да и разыскания, которые я с тех пор предпринял, доказывают, что сегодняшние верующие, не зная, на каком зыбком фундаменте стоит их вера, не должны, если по чести, называться предателями. Более того, во время гонений они выказали замечательную стойкость, а когда вспоминаешь, с какого дна они поднялись, — в Александрии немногие из них были бы допущены к участию в мистериях и даже к членству в самом простеньком питейном клубе, — то просто не верится, как им удалось создать себе такую благопристойную репутацию. Однако, как цели, так и содержание проповедей Иисуса нельзя по-настоящему понять вне той власти, которую он имел над людьми. Кстати, совершенно очевидно, что смысл его миссии остался недоступен основателям языческих церквей, поэтому они сделали из него центральную фигуру культа, от которого, будь он жив, он бы отвернулся с отвращением и ужасом. Они представляют его евреем сомнительного происхождения, отступником, отменившим Моисеев Закон и связавшимся с греческими гностиками, к тому же претендующим на Фебово величие, причем на основаниях, в которые требуется слепо верить, думаю, потому что иначе их не принял бы ни один разумный человек. Однако, как мы уже знаем, Иисус не только был законным наследником царского титула, но и тщательно соблюдал Закон Моисея, не хуже любого из евреев. Всю жизнь он старательно убеждал своих соплеменников и сограждан, что никогда не было и не будет другого бога, кроме Бога Израиля. Однажды он возмутился, когда учтивый чужеземец назвал его «всеблагим учителем», потому что Всеблагим может быть только Бог.

Как царь милостью Божией и последний законный представитель одной из древнейших династий, он открыто выражал намерение исполнить все имевшие к нему отношение пророчества и довести историю своего дома до полного и окончательного завершения. Демонстрируя свою едва ли не беспредельную власть и бесконечную веру в Бога Отца, он хотел покончить с хвастливой пышностью царской жизни, с армиями, сражениями, налогами, торгашескими расчетами, женитьбами на чужеземных царевнах, роскошью двора, пошедшей от царя Соломона, и нищетой народа, и в то же время он хотел покончить с жалкой цикличностью рождения, произведения потомства, смерти и опять рождения, в которую его народ был втянут со дней Адама. Попросту высказать свои притязания на временную власть ему было недостаточно. Он твердо решил победить смерть, претерпев вместе со своими подданными так называемые страдания Мессии, которые должны были предшествовать царствию Божию на земле. И оправданием его решения было пророчество в двадцать пятой главе Книги Исайи: «Поглощена будет смерть навеки». В сказочно богатом и небывало мирном царстве все израильтяне, признавшие за ним три права — право царя, право пророка и право целителя, стали бы его подданными и жили бы не меньше тысячи лет, не зная заблуждений, болезней, бедности и страха смерти.

По-видимому, в этом царстве должно было быть несколько сословий в зависимости от степени просвещенности. Во главе стал бы он сам, царь от рождения, подчиняющийся только Богу Отцу и властвующий над коленом Иудовым. Под ним двенадцать правителей, двенадцать гилгальских столпов, по одному на каждое из оставшихся колен Израилевых. Это его шесть учеников, уже названных, — Иуда, Петр, Иаков, Андрей, Иоанн, Фома и еще шесть, избранных в саду Галилейском, после его пребывания в Назарете, — Филипп, Варфоломей, Симон Кананит, еще один Иаков, Матфей и Фаддей. Вместе с тремя тайными учениками — Никанором-ессеем, членом Синедриона, Никодимом, сыном Гориона, и его единокровным братом Иаковом-евионитом — они должны были составить Внутренний Совет, поделенный на три группы по пять человек, то есть целителей, пророков и законодателей. Избранными целителями предназначалось стать Петру, Иакову, Иоанну, Андрею и Фоме, избранными пророками — Иуде, Филиппу, Варфоломею, Симону Кананиту, избранными законодателями — Матфею, Фаддею, Ни-канору, Никодиму и Иакову-евиониту. Все они были израильтяне. В помощь им был бы учрежден Большой Совет из семидесяти двух человек, тоже израильтян, который стал бы центральной духовной властью над пятью районными синодами, представляющими синагоги.

Хотя не предполагалось допускать женщин к правлению, все же в этом царстве они бы обрели уважение к себе и возможность создавать религиозные хоры по обычаю ессеев-терапевтов в Египте, что не противоречит фарисейской традиции: «Ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе». Другим народам дали бы статус союзников, или зависимых союзников во всемирной империи, в которой главную роль играло бы Израильское царство, однако израильтянам предназначалось стать не высокомерными хозяевами, а нравственным идеалом, следовательно, они должны были бы строго исполнять Моисеев Закон. Предполагалось, что союзники признают основные положения новой морали, а также высшую власть Господа, однако это требование не должно было быть предъявлено незамедлительно даже тем, кто был ближе всего к израильтянам, у кого был с ними общий предок Ной, то есть армянам, киприотам, ассирийцам и киммерийцам из Северной Британии, не говоря уж об арабах, едомитянах, дорийцах, которые вполне могли претендовать на происхождение от Авраама. Но до конца тысячелетия свирепые мавры и каннибалы-финны тоже прошли бы через обрезание, признание Закона и стали бы Детьми Света.

Многие, кого Иисус избирал себе в ученики, под тем или иным предлогом отказывались от этой чести.

— Я приду, когда умрет мой старый отец, — сказал один.

На это Иисус ему ответил:

— Предоставь мертвым заботиться о мертвых, говорят египтяне.

— Нет, я не могу. Не могу.

Иисус не сомневался в близости царства Божия, хотя о дне и часе его прихода мог знать только Господь. Он не сомневался, что все люди, которым он проповедует, будут подвергнуты ужасным испытаниям, но не узнают смерти.

Когда минет тысяча лет, придет конец физическому миру, воскреснут мертвые и настанет Судный день. Царство Божие превратится в Небесное царство, или царство Божьей славы. В своей религии он захотел собрать все лучшее, что есть в теории и практике разных иудейских сект: саддукеев, еесеев, зилотов и анаверян, то есть мессианских мистиков, — и соотнести это с человеколюбивой, но уж слишком тщательно расписанной доктриной фарисеев. Сам Иисус постоянно ездил бы по Святому царству из конца в конец как приглядывающий за своим стадом пастух и даже посещал бы Самарию, где крестьяне были по происхождению израильтянами, а священники и аристократы — чужеземцами, когда-то ради выгоды принявшими иудаизм.

В одной из версий «Деяний и речений Иисуса», принятой католической церковью, отважное появление Иисуса в Самарии приписывается, что весьма характерно, Иерусалиму. Дурацкая фальшивка! Мы читаем о том, как Иисус спасает женщину, которую фарисеи готовы побить камнями за прелюбодеяние, произнеся всего одну фразу: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». Однако уже лет за сто до этого закон о прелюбодеянии стал мертвой буквой среди иудеев. Где бы ни согрешила женщина, ее должны были доставить на суд в Иерусалим, а ей стоило только заявить Высшему суду фарисеев, что она не знала этого закона, и оправдание ей было обеспечено, хотя суд обязал бы ее развестись с мужем и предупредил бы в присутствии двух свидетелей, что она больше никогда не должна видеться со своим любовником. Даже ее права, оговоренные брачным контрактом, остались бы при ней. Если же прелюбодеяние не было доказано, а лишь подозревалось, женщине давали выпить «горькой воды». Умри она, и ее объявили бы виновной, но поскольку «горькая вода» была всего лишь сильным слабительным, то женщина всегда получала оправдательный приговор. Только в Самарии неверную жену и ее любовника наказывали с первобытной жестокостью.

В Евангелии есть еще одно не менее странное место. Согласно оригинальной арамейской версии, Иисус в споре с саддукеем приводит рассказ о самарянине, который шел из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников, раздевших и избивших его. Той же дорогой шел священник и не остановился. Левит тоже подошел, посмотрел на беднягу и пошел дальше. Самарянин же, проезжая мимо, сжалился над ним, перевязал ему раны, посадил на своего осла, привез на постоялый двор и там позаботился о нем. Мораль очевидна. Простые израильтяне, учившиеся в фарисейских синагогах, более религиозны, чем храмовые священнослужители. Поэтому когда на земле установится царство Божие, в нем будет мало религиозных вождей Израиля. «Многие же будут первые последними, и последние первыми». Веками саддукеи отказывали самарянам в праве входить во внутренний двор Храма. Они считали их нечистыми, и это объясняет нежелание священника и левита помочь раненому. Иисус, хотя ему были известны провинности самарян, заявлял, что пропасть между ними и иудеями, которая стала неодолимой за двадцать лет до того, как произошло осквернение Двора священников, должна быть немедленно уничтожена, и уничтожена по-доброму. В римской же версии текст был намеренно исправлен так, чтобы подчеркнуть неприязнь язычников-хрестиан к иудеям вообще и к фарисеям в частности. История изложена в виде диалога между Иисусом и фарисеем.

Национальность жертвы не указана, а добрый богобоязненный израильтянин уже не израильтянин вовсе, а самарянин. Тоже глупость несусветная! Весь рассказ стал бессмысленным, как если бы написать «гражданин» вместо «карфагенянин» в какой-нибудь римской истории о сенаторе, всаднике и гражданине в определенной социальной ситуации, ведь священник, левит и израильтянин — такие же три сословия у иудеев, как сенатор, всадник и гражданин у римлян. Более того, в обеих версиях первая фраза Иисуса: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На вопрос саддукея: «А кто мой ближний?» — он отвечает: «Человек, к которому израильтянин был милосерд», что в римской версии изменено противно всякой логике на: «Человек, который был милосерд к израильтянину».

В одном-двух случаях Иисус действительно порицал отдельных фарисеев, но он ни разу не сказал плохо о фарисеях вообще. Его речи были направлены против тех, кто оказался недостоин своих моральных притязаний, или против тех, кто не имел права называться фарисеем, а особенно против римлян и слуг Ирода, которые, играя на его диалектическом методе обучения, не раз пытались загнать его в ловушку и выудить из него что-нибудь революционное.

Как проповедник Иисус был прямым наследником знаменитых учителей этики, из которых самый гуманный и просвещенный — фарисей Гиллель, поэтому он не утруждал себя записыванием своих мыслей на бумаге. Фарисеям была хорошо известна тираническая власть написанного слова. Моисеев Закон, созданный изначально для управления полуварварским народом, живущих в горах пастухов и земледельцев, ко времени Иисуса напоминал уже ворчливого прадедушку, который пытается управлять семейными делами, сидя в инвалидном кресле и не имея ни малейшего представления об изменениях, происшедших в мире с тех пор, как он перестал выходить из дома. Его авторитет не подвергается сомнению, однако его не соответствующие времени приказания следует как-то интерпретировать, чтобы не обанкротиться. Например, если старик говорит: «Пора женщинам молоть на ручных мельницах просо», — это следует понимать, как: «Пора отвезти зерно на мельницу».

Гиллель и другие фарисеи настаивали на точном соблюдении Закона, насколько это было возможно и не обидно для их просвещенного восприятия Божественной милости. Однако их толкование Закона было устным, и, таким образом, его легко можно сбросить со счетов, если доказать, что оно было неточным или неправильным. Это фарисеи рекомендовали ввести десятину на все плоды земли, а не только на зерно и фрукты, и в то же время они смягчали закон в тех случаях, когда подчинение его букве оскверняло его дух. Например, в отношении нарушителей семейной верности фарисеи рассуждали так: «Или женщины самостоятельны и могут принимать такое же участие в религиозной жизни, как мужчины, или они не самостоятельны и их деятельность должна быть ограничена». В маленьких провинциальных местечках случается, что образованные и добродетельные женщины служат в синагогах, однако в основном они не показывают себя способными к религиозному образованию, да их никто к тому и не понуждает. Во Второзаконии о заповедях Божьих сказано: «Учите им сыновей своих». О дочерях там ни слова нет. Но необразованные женщины не могут нести ответственность за свое невоздержание, а вот мужчины, согрешившие вместе с ними, наверняка Закон знают. Хорошее знание Закона за женщинами признавал Моисей, и потому он считал правильным карать их смертью за прелюбодеяние, правда, тогда женщины были более ответственными за свои поступки, чем теперь, ибо пустыня давала им меньше искушений, чем город и даже деревня, к тому же сам Моисей учил их заповедям Господа. Значит, надо побить камнями мужчину и отпустить женщину? Нет, это тоже несправедливо, потому что тогда слабый мужчина будет целиком зависеть от сильной женщины, а ведь даже наш отец Адам не устоял перед призывной улыбкой женщины. Лучше всего предоставить обоих собственному покаянию и суду Господнему, ибо Он сотворил нашу праматерь Еву, и Он один в силах понять сердце неверной жены. Разве не сказано: «Блудница ведет себя так: она ест, потом вытирает рот и говорит: «Я не совершила ничего дурного».

Но яснее всего терпимость фарисеев в их отношении к субботе. Они категорически запрещали заниматься в субботу делами, которые можно сделать в другой день недели. Но если приписываемая Моисею заповедь, что человек должен возлюбить ближнего своего как самого себя, лишалась всякого смысла запретом нарушать субботу, когда, например, горел дом ближнего и оттуда неслись крики о помощи, — то суббота субботой, а людей надо было спасать. Гиллеля тоже однажды спасли от смерти, нарушив субботу. Он был еще совсем юным и, полузасыпанный снегом, стоял под окнами Академии, слушая дискуссию ученых мужей, потому что из-за крайней нужды не мог внести входной платы. Надо сказать, что ученые мужи поработали на совесть, когда растирали закоченевшего юношу, приговаривая: «Для него не грех нарушить субботу!» Иисус в точности соблюдал Закон, но, говорят, когда он увидел человека, который, нарушая субботу, помогал соседу, то сказал ему: «Если ты не знаешь, что делаешь, то священник должен отругать тебя, а если знаешь, то похвалить!»

Не только царем и проповедником был Иисус, но еще и пророком, лекарем и чудотворцем, таким, как Илия, Елисей, Исайя, Иеремия, Иезекииль, Даниил, Осия, Амос, Захария, Софония, Михей, Енох и другие. Пока он с миссионерскими целями обходил Галилею, в руках у него был пастушеский посох, а на плечах точно такой же плащ, какой носили все древние пророки, и позже он всех своих учеников одел в такие же плащи. Из его пророческих высказываний многие были умышленно искажены язычниками-хрестианами. Небезызвестно, что пророк считал себя устами Иеговы. Все, что он говорил, исходило не от него, а от Бога. Поэтому он всегда начинал со слов: «Так сказал Господь»; или: «Слово Божье снизошло до меня». А чтобы рот его всегда был чистым, он из опасения ложного пророчества не пил вина, разве что на своей свадьбе, получив освобождение от обета. Когда Иисус, бывало, говорил: «Я есмь воскресение и жизнь»; или: «Я есмь путь и истина, и жизнь», — то понимать это надо как речи от имени Иеговы и возвращать в текст опущенное начало. Любая другая интерпретация с исторической точки зрения немыслима. Обычно он начинал с дважды повторенного «аминь», которое означает: «Он был точен», а сам он произносил его в смысле: «Иегова в точности так объявляет». Язычники не хрестиане, желая сотворить Бога из Иисуса, перевели бесконечно повторяющееся «аминь» как «истинно», к тому же и его частенько опускали. Они приписали ему некоторые высказывания Гиллеля, Шаммая и Симеона Справедливого, а также других знаменитых иудейских моралистов, всего-навсего убирая слова глубокого почтения Иисуса к этим людям. Например: «Разве не знаете вы, что услышал Атигон Сахоский из уст Симеона Справедливого?» А Симеон сказал ему: «Не будьте рабами, которые служат господину за подарки, но будьте рабами, которые служат не за подарки, а из страха Божия». Или: «Разве вы не слыхали, что многоученый Гиллель — вечная ему память — ответил зубоскалу, который попросил преподать ему все заветы Божий, пока он будет стоять на одной ноге?» «Как не хотите, чтобы с вами поступали люди, так не поступайте и вы с ними. В этом весь Закон, а остальное — внешний блеск». Такое же утверждение, но без отрицания есть и в письме Аристея: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Он был учтивым царем и со своими подданными разговаривал на их языке. С пророками, такими, как Иоанн Креститель, он был поэтом, с учеными мужами — ученым мужем, с купцами и ремесленниками переходил на более простой язык, а со всеми остальными, не сведущими настолько, чтобы понимать высокую поэзию или непростые религиозные доктрины, говорил на языке, песен и притч.

Некоторые из его песен сохранились до наших дней. В основном в них содержится совет мужчинам и женщинам не позволять, чтобы тщеславие или занятость повседневными делами уводили их от размышлений о царстве Божием. Например:

Взгляни на воронов —

Они не сеют, не жнут,

Запасы зерна

В житницу не кладут,

Но Бог их пасет,

Как овец пастухи пасут.

Взгляни на лилии —

Нет у них ни прях, ни швей,

Но и сестра Соломона

Во славе своей

Не носила одежд

Пышней и белей. {12}

В прозаическом переводе в «Деяниях и речениях Иисуса» написано «Соломон» вместо «сестра Соломона», хотя именно царица Савская восхищалась великолепным Соломоном, и это изменение нарушает поэтическое равновесие между воронами-мужчинами и цветами-женщинами. К тому же разрывается связь между этой песней и псалмом — песней любви «Вся слава дщери царя внутри», ибо царь здесь отец Соломона царь Давид, а его дочь — «сестра и супруга» Соломона — Суламита из «Песни песней». В переводе непонятно, почему выпали еще две строфы:

Вороны в очах Бога

Благодать обрели,

Во Илию Фесвитянина

В пустыне оберегли,

Хотя мясо их слыло нечистым

По уставам его земли.

Иже лилии с ними,

Бо луговину багрят

В память, что Авеля

Заклал нечестивый брат,

Они же первые по весне

Восставшим Авеля зрят{13}.

Возможно, что странная похвала нечистым воронам из уст Иисуса таит в себе намек на известную вражду между вороном и совой, как говорят греки: «Сова — это сова, а ворон — ворон». Ворон был птицей целителя и пророка Илии, и, даже нечистый, он считался счастливой птицей, а сова была птицей Лилит, первой Евы, которую Иисус должен был уничтожить.

Еще проще, чем эта песня о вороне и лилиях, другая, которая начинается словами:

Оставьте стенанья:

Я вам облегчу мытарства. Блаженны бедные,

Яко тех есть Вечное Царство.

Блаженны дарящие милость —

Много будет дано им. {14}

Блаженны чистые —

Бога узреть суждено им.

Блаженны кроткие,

Ибо стол накрыт.

Блаженны голодные:

Трапеза предстоит…{15}

И еще одна о милости Господней:

Проси — и тебе дастся.

Ищи — и обрящешь свой срок.

Стучи — и дверь отворится,

Потому что милостив Бог {16}.

Песня «Когда неправым зришь себя» предлагает покорно принять внешнее давление, но с гордостью противостоять внутреннему. А в «Суди о дереве» утверждается критерий моральной оценки:

Суди о дереве по плоду —

Не суди по листку. {17}

Некоторым своим притчам Иисус придавал форму народной баллады, как, например, притче о богаче и нищем в загробном мире, или вот этой:

Сеятель утомленный идет на сев,

Кожаная сума обок закреплена.

Вдоль веселых борозд видно, как он идет

Разбрасывать вдаль и вширь добрые семена. {18}

Считается, что он сочинял стихи, вполне сравнимые со стихами Исайи и Иезекииля, но до нас они не дошли,

Иногда он преподавал своим ученикам уроки морали, совершая нечто символическое, как, например, в Кане, когда на свадьбе его племянника Палти кончилось вино, которое из-за. позднего часа уже нигде нельзя было купить. Расстроенный распорядитель празднества подошел к Иисусу и попросил у него совета, на что Иисус велел служителям наполнить сосуды водой, которой любой благочестивый иудей пользуется для мытья рук до и после еды, и нести ее на столы, словно это вино. Сначала они вроде не поверили ему, но его мать, которая была самой старшей, настояла, чтоб они делали, как им велят. Иисус первым отпил из чаши, похвалил вкус вина и его цвет и вообще вел себя как большой знаток.

— Такое вино Адам пил в раю, — сказал он.

Распорядитель последовал его примеру и тоже поклялся, что никогда не пробовал лучшего вина. Он хотел сказать, что согласен с утверждением Иисуса: «Чистота, то есть праведность перед Богом, лучше, чем чрезмерное питие, ибо Адам в дни невинности знал более чистые радости, чем его потомок Ной, когда изобрел вино, хотя в самом вине нет ничего плохого, однако чрезмерное его потребление привело Ноя к позору, а его сына Хама к греху и рабству». Евионит же, просвещавший меня, сказал, что Иисус имел в виду гораздо большее. Адам и Ева в раю не знали плотской любви — в «Песне песней» ее символ вино, — а когда, пав, предались ей, то родили Каина, первого убийцу, приведшего на землю смерть. Только вернувшись к невинной любви и отказавшись от опасных плотских радостей, человечество может рассчитывать на возвращение в рай.

Иисус и распорядитель празднества так убедительно разыграли свои роли, что пьяные гости поверили, будто они на самом деле пьют вино. Вот так язычники-хрестиане, не отказавшиеся ни от вина, ни от плотских утех, приписали Иисусу бесполезное балаганное чудо, из тех, которыми сирийские фокусники ублажают народ на ярмарках! Точно такими же чудесами они представили и другие его символические действа, например, когда он сделал вид, что насытил множество своих приверженцев пятью хлебами.

Это случилось на берегу моря Галилейского, когда Иисус удалился на лодке в пустынное место, а народ, всего около пяти тысяч человек, пошел за ним из города пешком и настиг его в окрестностях Тивериады. Иисус медленно проплыл еще несколько миль вдоль берега, пока не осталось около тысячи человек, а остальные, озлясь от голода, не вернулись домой. Тогда он вышел на берег, довольный, что все зеваки ушли и с ним лишь искренние искатели истины.

— Из пяти тысяч четыре тысячи ушли. Что нам делать с остальными?

Петр сказал:

— Господи, четыре тысячи человек ушли поесть хлеба, отпусти остальных, чтоб они тоже поели.

— Нет. Я накормлю их. Как говорится: «Правой отгоняй, а левой приглашай».

— Да нам бы и двух сотен драхм не хватило, даже если б тут вдруг оказалась лавка.

— Я дам им хлеба.

Что случилось дальше, записано в «Деяниях и речениях Иисуса», однако изначальный смысл происшедшего забыт из-за путаной записи.

Иисус сел на камень, а народу велел возлечь на траву.

— Для шести рядов по пятьдесят человек, — сказал он, — хватит пяти хлебов. А остальных я накормлю потом.

— Есть ли у кого хлеб? — спросил Петр, и вышел мальчик, у которого в одном мешке было пять хлебов, а в другом — несколько вареных рыбешек.

Иисус сказал ученикам:

— Будьте раздатчиками и возьмите каждый по корзине. В них положите хлеб, которым будете кормить людей. А ко мне призовите шесть раз по пятьдесят мужчин и женщин и усадите их передо мной так, чтобы с южной стороны оставалось пустое место. Но сначала пусть они все вымоют в Озере руки.

Когда это было сделано, он произнес проповедь о животворном хлебе, то есть о слове Божьем, и о том, как хорошо вкушать его день за днем круглый год. Он напомнил людям, как пророк Елисей накормил сто человек двадцатью хлебами, сказав: «Так сказал Бог, они все насытятся хлебом, и хлеб еще останется!» Ибо хлеб Елисеев был не простой, а первый хлеб с первых выращенных в Бет-Шалише снопов, который с благодарностью приносят в жертву Богу, ибо в нем пребывает дух страды, в этом хлебе из Дома Хлеба.

— Принесите мне пять хлебов, чтобы я освятил их!

Ему принесли пять хлебов, и Иисус освятил их, произнося слова, которые обычно произносят священники над приношениями первых плодов земли, потом разделил хлебы на куски и разложил поровну по корзинам.

— Ученики мои, — сказал он, — станьте все по правую руку каждого полуряда.

Они подчинились.

— Дайте каждому по хлебу!

Он сам пошел по движению солнца по кругу, беря у своих учеников корзины, давая каждому по несуществующему хлебу и возвращая корзинки, когда они якобы опустели.

— Ешьте с аппетитом! — крикнул Иисус. — Еще никогда не пекли хлеба вкуснее этого и сытнее!

И он показал пример, вонзив зубы в воображаемый хлеб и с удовольствием пережевывая его.

Одни смеясь, другие серьезно, но все последовали его примеру.

Когда же он вернулся на место, с которого начал обход, то подозвал к себе учеников. Они бросились на его зов. И он крикнул:

— Хлеб еще остался. Выложите его на траву. Они сделали это, и он сказал:

— Смотрите, здесь целых пять хлебов. Позовите еще пять человек, пусть они сядут тут.

Подошли еще пять человек и получили по воображаемому куску хлеба. После этого Иисус освятил вареную рыбу и раздал ее всем словно по целой рыбине.

— Четыре тысячи человек ушли, одна тысяча осталась. У кого есть глаза, чтобы видеть, пусть видит!

Сказав так, он попросил всех сидевших в кругу уступить место еще не вкушавшим хлеба. Когда перед ним расселись другие люди, он и им сказал проповедь о животворящем хлебе. Он напомнил им об Иосифе, который, провидев семилетний голод, построил в Египте семь огромных амбаров и по одному заполнял в каждый богатый год.

Он сказал:

— Иосифов отец Иаков с одиннадцатью сыновьями пришел в Египет за хлебом, и Иосиф назначил своих братьев раздавать хлеб людям так, чтобы каждый трудился неделю в очередь с остальными и хлеб брал из семи амбаров по очереди.

С этими словами он разделил большую кучу хлеба на семь маленьких и разложил их по семи корзинкам.

— Вот наши амбары, — сказал он и назвал двенадцать своих учеников по именам патриархов, а так как ему нужен был еще один человек, чтоб он стал Вениамином, то он вызвал в круг юношу, который поделился с ним хлебами и рыбой.

Иисус сказал ему:

— Возвращайся на свое место в кругу, Вениамин. Пять хлебов в этих корзинах по праву твои, ибо сказано: «Доля Вениамина была впятеро больше». Псалмопевец тоже говорил: «Там Вениамин-младший — князь их».

И он громко крикнул:

— Имеющий глаза да увидит. Четыре тысячи ушли, одна тысяча осталась. И еще один Иосиф под рукой!

Все насытились, вымыли руки, и Иисус, благословив людей, вернулся на свое место на корме лодки. Подняли парус, немного отплыли от берега, и Иисус спросил учеников:

— Сколько хлебов я разделил между страждущими в первый раз?

— Пять.

— А сколько было корзин?

— Двенадцать.

— А сколько хлеба осталось?

— Еще на пять человек.

— А во второй раз?

— Столько же хлеба, только в семи корзинах. Пять хлебов осталось, и их все отдали одному человеку.

— Хороший ответ. В первый раз были четыре тысячи человек, которые ушли, во второй — одна оставшаяся тысяча. Кто понял, как я считал?

Только Матфей и Фаддей сказали, что поняли.

— Фаддей, объясни, что такое четыре тысячи, которые ушли.

— Это четыре тысячи лет, что минули со дня сотворения Адама, о которых ты говорил нам.

— А двенадцать корзин?

— Это двенадцать знаков зодиака и двенадцать египетских месяцев, по тридцать дней в каждом, о которых ты тоже говорил нам.

— А пять хлебов?

— Это пять времен года, по семьдесят два дня в каждом, о которых ты тоже говорил нам и которые вместе составляют триста шестьдесят дней египетского года.

— А пять хлебов, которые остались?

— Это пять дней, что добавляются к году, и в каждом из них заключена великая сила.

— Хороший ответ. Матфей, разгадай другую загадку.

— Тринадцать раздатчиков — это тринадцать месяцев, и в каждом месяце четыре недели, как ты учил нас. В году триста шестьдесят четыре дня, о чем можно прочитать в Книге пророка Ионы. Один день — день сострадания — добавлен как день Хреста, Искупительного Младенца. Ему же посвящены пять дней и подчинены пять сил.

— Кто этот Младенец?

— Зерно, посаженное в добрую землю, как ты учил нас, дает первые плоды, посвящаемые Богу.

— Кто эта тысяча, которая осталась?

— Тысяча лет наступающего царствия Божия.

— Хороший ответ. Кто скажет мне о рыбах? И Петр сказал:

— «Мы помним рыбу, которую в Египте ели». И Иисус укорил его:

— Ох, Петр, Петр, ошибся ты.

После недолгого молчания заговорил Филипп:

— Иисус был сыном Навина, то есть сыном рыбы. И ты тоже зовешься Иисус. Только имена ваши пишутся по-разному на разных языках. А сын рыбы тоже рыба. Иисус означает: «Иегова спасет». Ты, рыба, раздал Иисуса голодным, подразумевая, что Бог спасет их, если они прислушаются к твоим словам и подчинятся Закону Моисееву, ибо Моисей тоже рыба.

— Как так?

— Его вытащили из воды.

Иисусу понравился ответ Филиппа, и до наших дней тайный пароль хрестиан — это рыба, нарисованная носком башмака на пыльной дороге, или голова рыбы, сложенная из пальцев левой руки.

Мой рассказчик, однако, сказал, что это еще не все. Иисус, как то свойственно поэту, соединил простое со сложным. Простое — то, что Бог Израиля будет каждый день давать. людям хлеб насущный, если они посвятят себя служению Ему, вкушая слова, которые Он говорил Моисею и пророкам. Сложное состоит в том, что Моисей следовал египетскому календарю, в котором тридцать дней, три недели по десять дней в месяце и еще пять дней сверх всех месяцев, но ни в этом календаре, ни в другом, на который он был заменен во времена рабства, — двенадцать месяцев, зависимые от луны, и одиннадцать дней, добавляемые через определенные промежутки, — не было священной семидневной недели.

Среди множества великих деяний, которые должен был совершить Мессия, сын Иосифа, было и изменение календаря. Иисус еще не признал себя Мессией, так что, хотя его намерение перестало быть тайной, он удовлетворился извлечением морали без лишних свидетелей. Год делился на тринадцать месяцев, в каждом месяце двадцать восемь дней (этим календарем пользовались иудеи до прихода в Египет), в каждом месяце четыре недели, и только один день добавляется сверх этого — день зимнего солнцестояния, день рождения Иисуса, день, в который закладывается в землю священное зерно. Таким образом, последняя семидневная неделя становится восьмидневной. Восемь — традиционное число, именно поэтому на храмовых хлебах восьмиконечный крест. В новом календаре вместо лишних пяти дней, которые в Египте посвящены Осирису, Хору, Исиде и Нефтиде, есть только один, посвященный Сыну Человеческому, о котором пророчествовал Даниил. Ему все времена года платят день. Вениамин значит «Сын моей Правой Руки». Сын Человеческий должен восседать по правую руку от своего Отца, Вечного Бога, но еще правая рука у иудеев означает юг, где, кстати, в кругу других слушателей сидел юноша.

Иисус уклонился от объяснений, и язычники-хрестиане неправильно поняли его. Им показалось, что он имел в виду: «Во мне исполнение всех пророчеств, относящихся к Таммузу, богу злаков». К тому же он родился в день рождения Таммуза в Вифлееме, то есть в Доме Хлеба, в пещере Таммуза, и качали его в веялке-корзине Таммуза. Еще они помнили о намеке, прозвучавшем в Кане: «Во мне исполнение всех пророчеств, относящихся к богу вина Ною, или Дусару, или Дионису. Я из Назарета, из Дома Вина». К тому же позднее он сказал своим ученикам: «Я есмь лоза, а вы ветви», — однако он имел в виду Иегову, а не себя и предварил свое пророчество двумя «аминь», «аминь». А еще через некоторое время он все-таки дал ученикам более солидное основание для заблуждений, но об этом мы поговорим в свое время. Некоторые хрестиане сотворили себе такой культ из Иисуса, что надели на большой палец кольцо с буквами «Jota Eta Sigma»{19}, что значит «Распорядитель Живой Воды», то есть Дионис, но это также три первые буквы имени Иисуса на греческом языке.

Иисус был весь поглощен близким царством Божиим, о чем говорит неожиданное пророческое озарение, сошедшее на него, когда он сидел в лодке на море Галилейском с Петром и Андреем, которые за весь вечер не смогли поймать ни одной рыбешки. Он им посоветовал забросить сеть в другое место, а потом подсчитать улов. Они так и сделали, и в сетях оказались сто пятьдесят три рыбины. Вряд ли стоило бы обращать на это внимание — иногда на дураков снисходят куда более ошеломительные озарения, — если не знать, что сто пятьдесят три — символическое число. Таково было количество языков на земле. Иисус сказал: «… чтобы взыскали Господа прочие человеки и все народы».

Глава двадцать вторая

ЖЕНИХ

Матфей, сын Алфеев, был таможенником в Капернауме, и хотя, когда его позвал Иисус, он оставил службу, он не забывал прежних друзей, и Иисус, частенько находивший приют в его доме до того, как тот был продан, успел познакомиться со многими сборщиками податей. Во всей Палестине это была самая презираемая работа, и не только простые люди, но и Высший суд приравнивал мытарей к ворам и разбойникам. Никакие деньги, предлагаемые ими Храму или на благотворительность, у них не брали, ибо все заранее были уверены, что они добыты мошенничеством. Точно так же они не могли свидетельствовать в суде, потому что считалось, что ни один сборщик податей никогда не говорит правду. Короче говоря, в этом отношении сборщики податей были приравнены к продажным женщинам, и, правда, модные блудницы часто вступали со сборщиками податей в выгодные деловые отношения, которые не исключали шантаж и содержание борделей.

Подати в Галилее были разорительные. Тетрарх Антила, следуя примеру отца — царя Ирода, облагал ими землю, скот, фруктовые деревья, дома и вообще все, что можно было продать, да еще взыскивал подушную подать, дорожную, на предметы вывоза и ввоза. Хотя подвластная ему треть была чуть больше пятидесяти миль в длину и тридцать в ширину, он не меньше, чем за двести золотых талантов в год отдавал право сбора податей банде откупщиков, которая с выгодой для себя продавала его более мелким откупщикам, а те уж нанимали сборщиков. Сборщики призывали на помощь стражников и тоже платили им приличную часть своих доходов, а стражники нанимали шпионов выслеживать должников и неплохо наживались на шантаже. Таким образом, налог в пять процентов увеличивался до десяти, двенадцати и пятнадцати процентов с помощью откупщиков всех видов и сборщиков, и чуть ли не до двадцати, если считать доходы стражников. А так как налоги тяжелым бременем ложатся на бедняка и легким — на богача, то чуть ли не половина всего заработанного ремесленником или крестьянином отнималась у них под тем или иным предлогом, отчего жизнь в Галилее была дороже, чем в Неаполе, известном своей дороговизной.

Матфей был откупщиком низшей категории и, подобно любому израильтянину, взявшемуся за это дело добровольно или унаследовавшему его от отца, из-за всеобщей ненависти к себе не имел возможности строго следовать Моисееву Закону, отчего, родившись левитом, на деле стал полугреком. Однако благодаря своей чувствительности и проницательности, а также искренней восприимчивости к учению Иисуса он вскоре обогнал других учеников в понимании самых запутанных текстов Закона.

Старейшины в синагоге Капернаума были изумлены дружбой Иисуса со сборщиками податей. Двое из них пришли к нему и попросили прекратить визиты в дом Матфея и тем не давать повод к соблазну. Когда-то эти двое были рыбарями, жили на доходы от дела, то есть ловли и продажи рыбы, в которое они вложили деньги и которое вели их сыновья.

Иисус объяснил, что считает сборщиков податей и продажных женщин больными людьми, нуждающимися в лекаре, который не должен отворачиваться даже от самых неприятных болезней, или заблудшими овцами, которых хороший пастух всегда пойдет искать, оставив стадо в надежном месте.

— Но, встречаясь у входа в синагогу, люди шепчутся, мол, он ходит в этот дом для того, чтобы принять участие в нечистых греческих обрядах, или для того, чтобы взять деньги у мошенников-откупщиков и воровок-шлюх, устраивающих там свои свидания.

— Вот, значит, о чем они шепчутся. А еще о чем?

— О том, что с помощью сборщика податей Матфея ты и других своих учеников направляешь на путь порока.

Иисус улыбнулся и, не скрывая иронии, сказал ученикам:

— Дети мои, старайтесь поближе держаться к мошенникам-откупщикам и воровкам-шлюхам на случай, если вы прогорите. Может быть, они уговорят пророка Еноха пустить вас через заднюю дверь в царство Божие, где они уже заимели для себя местечки поудобнее. Эти дети тьмы гораздо разумнее тех, кто живет при свете Закона.

Все покатились со смеху. Иисус же вновь обратился к старейшинам и неожиданно спросил их:

— А вы слышали о богатом человеке и его мошеннике управителе?

— Ходили всякие слухи. О чем-то таком наши жены шептались на кухне. Но этот управитель — грек, и мы не стали ничего слушать.

— А напрасно. Эта история заслуживает вашего внимания. Управителю было приказано подготовить отчет, и он, зная, что после этого будет немедленно изгнан без всякой надежды найти другую работу, решил еще раз смошенничать, чтобы не оказаться в нищете. Поскольку у него было право говорить и действовать от имени хозяина, он обошел всех его должников и уменьшил их долги кому вполовину, кому на четверть. Представляете радость хозяина, когда он обо всем узнал!

— Что нам этот несчастный управитель?

— Управители дома Божьего в Капернауме не только плохо ведут его дела, но и отваживают его должников — сборщиков податей, продажных женщин и вообще всех, кого несчастье сделало нечистым. Они не взимают с них долга любви и еще осмеливаются прикрываться Его именем. Разве вы не читали пророчество в заповедях Моисеевых?

— Но это не канонический текст.

— И все равно слушайте: «В свое время — теперь это время наступило — будут править злые и нечестивые, прикинувшиеся праведными. Именем закона станут они отбирать последнее у бедняков, жалуясь, обманывая, хуля Бога, с восхода и до заката греша и нарушая закон. «Мы будем пировать и веселиться, есть и пить, — скажут они. — Потому что мы сами себе цари». Они будут прикасаться к нечистому, и мысли у них будут нечистыми, и все же они будут говорить: «Уходи, Господи, с дороги, уходи, не загораживай меня своей тенью!»

Тут один из стариков крикнул:

— Осторожнее, господин! Некоторые твои- ученики ходят в нашу синагогу, и ты недостойно поступаешь, пороча нас перед ними. Если мы согрешили, пусть наш грех ляжет у порога рая, но никто не может обвинить нас в нарушении Закона, данного нам нашими отцами, а в нем нам строго предписано держаться подальше от нечистых и грешников.

Иисус вновь повернулся к ученикам.

— Старейшины вашей синагоги заняли место Моисея и сами творят закон. Их закон — это буква. Даже кусочек буквы. Они возложили на вас тяжелое бремя ритуальной чистоты, но ведь для них самих это бремя ничто. Они богатые люди, поэтому у них есть слуги и рабы-кананиты и им не надо своими руками зарабатывать себе на хлеб, а вы делаете, как они вам говорят, даже если они извращают дух Закона. Я вовсе не хочу порочить их. Делайте, как они говорят вам, как бы нелепы ни были их распоряжения, как бы ни уводили они вас от простого выполнения долга перед Богом. Делайте, как они говорят, но не как они сами делают! Ибо верна пословица: «Нечистого комара в супе не пропустит, а нечистого верблюда съест и не подавится».

С детства приученные к покорности и терпению, старейшины хранили молчание, но с трудом сдержали гнев, когда Иисус сказал:

— Проповедник, сын Сирахов, говорит: «Не говори: «Ради Господа я отступил», ибо, что Он ненавидит, того ты не должен делать. Не говори: «Он ввел меня в заблуждение», ибо Он не имеет надобности в муже грешном». А я говорю: Аминь, аминь: из закона, священного и справедливого, сделали камень преткновения для бедных. Нет, вы грешники, богатые люди, потому что это вы принудили бедняков отказаться от надежды на спасение, объявив их нечистыми и запретив им входить в синагогу. Ваше богатство ввело вас в грех, ибо богатство порождает праздность, праздность — нечистую совесть, а нечистая совесть порождает излишне мелочное следование Закону, а излишне мелочное следование Закону порождает самонадеянность, а самонадеянность иссушает источники сердца. Поэтому, если в завете Моисея сказано: «Они будут прикасаться к нечистому», — то это значит: «Богатый бездельник едет на шее бедняка и заставляет его есть нечистое, отчего он оскверняет себя». В Судный день вам придется отвечать за грехи ваши, и тогда тяжело вам придется.

— Не хочешь ли ты, — спросили они его, — надругаться над памятью просвещенного Гиллеля, от которого мы научились «нелепостям», как ты говоришь, и извращению Закона?

— Гиллель был плотником, и до конца своих дней он зарабатывал хлеб своими руками. Если сегодня кто-то нищетой оправдывает несоблюдение Закона, его спрашивают: «Разве ты беднее, чем был Гиллель?» Он истолковывал Закон в духе любви и не возлагал на других бремени, какое сам бы не нес с радостью. Сказано, что, когда умер Моисей, все мужчины Израиля оплакивали его, а когда умер Гиллель, то его, как Аарона, оплакивали не только мужчины, но и женщины и дети. Чтя его память, я говорю: Продайте, торговцы, ваше выгодное дело, раздайте деньги бедным, вернитесь к лодкам и сетям, которые вы по глупости забросили, и когда вы будете ловить рыбу в море Галилейском, вспомните о своем долге по отношению к ближнему! Разве не сказано: «Шесть дней работай»? И просвещенный Шаммай, переняв сие от Симеона, сына Ситахова, сказал: «Любите труд и ненавидьте власть». И другие мудрые говорили: «Лучше наняться в слуги чужеземцу, чем праздно проводить время, лучше убирать мусор на улице, зарабатывая себе на пропитание, чем повторять: «Я священник» или «Я великий и ученый человек».

— Тебя называют Иисусом-плотником. Где же твои инструменты?

— Я был плотником, а стал пастухом. — Иисус показал на посох и плащ. — Пусть никто не завидует моей тяжелой работе.

— А это твои праздные ученики?

— Пусть никто не завидует их тяжелому ученичеству.

Не сказав больше ни слова, старейшины ушли, и с тех пор Иисуса не приглашали в синагогу в Капернауме.

Подозрение насчет позорных денег возникло из-за двух сестер-евреек, часто бывавших в доме Матфея и дававших Иисусу деньги. Одна из них — Иоанна — была женой Хусы, управителя Антипы, а другая — Сусанна — женой такого же, как Матфей, сборщика податей в Нижней Галилее. Иисус всегда с радостью принимал от них деньги, зная, что они чистые — из их приданого. Сусанна брала деньги и у своих подруг, строго проверяя, чтоб их происхождение не было сомнительным. Денег требовалось много, хотя ученикам редко приходилось самим покупать себе еду, более того, они часто испытывали смущение из-за чрезмерно гостеприимных поклонников Иисуса. Но из них всего один был богат, а вот семьи, которые надо было кормить, имели все, так что их не покидали заботы о хлебе насущном и о налогах.

В свободное время они садились в лодку Петра и Андрея и ловили рыбу в море Галилейском. Однако даже самых бедных из них все равно мучило сознание, что они вроде увиливают от своих обязанностей, и от этого не спасали даже новые добродетели, приходившие на смену прежним грехам. Заметив, что кое-кто из учеников незаконно, как считал Иисус, наслаждается своим особым положением при знаменитом целителе и учителе, он напоминал ему слова Гиллеля: «Имя, ставшее знаменитым, умершее имя». Лечить он стал меньше, делал это обычно втайне и свои проповеди больше не сопровождал загадочными символическими действиями.

Вот тут-то на всех рынках и пошли судить да рядить о том, что Иисус-де потерял свою чудодейственную силу, что он был бледным аскетом, когда пришел к Морю, а пируя у всяких нечестивцев, понемногу растерял свой дар. Поначалу-то его встретили с радостью. Еще бы! Пророк, который ничего не требует от людей, по крайней мере, не требует строгого соблюдения Закона и чрезмерного самоотвержения! А потом все загрустили, что он не пламенный Иоанн Креститель, прожигавший словами до костей, словно огненный ветер пустыни. Разве уже пришло время для ласковых слов, для еды, питья и беззаботного смеха? Правда, Иисус тоже говорил о Мессии, но ученики Иоанна голодали и отрешались от плотских радостей в ожидании Мессии, чтобы предстать перед ним его священными телохранителями, а ученики Иисуса веселились и радовались жизни, несмотря на окружавшее их нечестие.

— Разве вы не знаете, — отвечал на обвинения Иисус, — что в течение семи дней брачного пира дружки жениха избавлены от поста и даже от молитвы? Пусть постятся до, пусть постятся после, но в эти семь дней они должны плясать, петь и смеяться. Я прошу Божьей милости для тех, кто ищет Его, а не мщения для тех, кто отворачивается от Него.

В капернаумской синагоге нашлись любопытные, обратившие внимание на то, что казначей Иисуса — Иуда из Кериофа — в определенные дни ходит за деньгами к управителю Антипы. Они объявили Иисуса ложным пророком и предателем и отказались с ним знаться, перестав снабжать едой и одеждой. Им не понравилось, что он сравнил себя с женихом. Почему с женихом? Уж не по поговорке ли: «Жених что царь»? Не намекает ли он на что? И они послали к нему двух старейшин.

— Ты говоришь, что ты жених, — сказали те. — Что это значит?

Но он ответил, что имел в виду жениховство, к которому приглашают самых ученых мужчин — священников, землевладельцев, книжников, старейшин в синагогах, — однако они отказываются, поэтому их места занимают сборщики податей, продажные женщины, бродяги и больные.

Тогда старейшины попросили его дать им знак, что он неподвластен обычному суду.

На это Иисус ответил, что никогда не был колдуном, завлекающим толпу дурацкими фокусами. Ждать знаков и чудес — разве не значит впадать в духовное блудодейство?

— Даже царь Соломон ни разу не показал царице Савской, когда она приехала к нему, свою власть над демонами, а явил лишь духовную мудрость. Я тоже дам вам не больше того, что Иона дал жителям Ниневии, а он проповедовал им покаяние. Если не покаетесь, то будет вам то, чего и они не избегли, а они не избегли разрушения своего города, — продолжал он. — Я слышал, вы хотите восстановить в мраморе и позолоченной бронзе надгробие Науму. Благочестивые мужи, ваши предки убили Наума. Будь он сегодня жив и проповедуй против притеснителей, как он проповедовал против Ниневии, разве вы не убили бы его еще раз? Или, чтобы не запачкать руки, не предали бы его тетрарху?

Старейшины убедились, что Иисус сделался опасен, и они стали ревниво следить за ним, надеясь поймать на каком-нибудь нарушении Закона. Иисус же предупредил учеников, что они должны быть всегда настороже, дабы не совершить ничего предосудительного. Их обвиняли в жадности и беспричинном веселье, а они не обижались, потому что Иисус рассуждал так:

— Любите ближнего, когда он прощает вам, но и врага, когда он проклинает вас, благотворите тем, кто ненавидит вас за проступки ваши, и молитесь за беспричинно обижающих вас.

Однажды, когда Иисус и ученики на берегу Галилейского моря ели вареную рыбу, Симон из Каны посетовал на то, что рыба несоленая и, пока римляне не уберутся из страны, соли не будет.

Он был прав. Налог на соль вместе с другими налогами сделали соль дорогой, и ее стали смешивать с мелом и землей, однако Иисус напомнил Симону, что римлянам разрешено наказывать израильтян только потому, что они нарушили свой долг перед Богом. Манипуляции же с солью должны им постоянно об этом напоминать, ведь ни одно жертвоприношение не допускалось без соли, ее насыпали даже в курильницу.

— Соль — добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль, и мир имейте между собой. А когда-нибудь я приведу вас в Иерусалим осолить тамошнюю соль.

Язычники-хрестиане излишне упростили первое высказывание Иисуса: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас», — которое или призывает добиваться невозможного совершенства, или побуждает к безбожию, когда (как в случае с Иисусом) человек не признает никаких врагов, кроме врагов Бога. Есть еще одно неправильно записанное суждение Иисуса, о котором нельзя не сказать. Первоначально оно гласило: «Аминь, аминь: Кто не со мной — тот против меня, кто не против меня — тот со мной». Две искусно уравновешенные половинки этой антитезы были восприняты дураками редакторами как противостоящие друг другу, и даже разгорелся и не утихает спор, какая из них верна! Одни за первую часть, другие — за вторую. А ведь нет ничего очевиднее. Иисус хотел сказать, что между двумя крайними суждениями всегда есть пассивная середина, и пассивность не означает безразличие. Другими словами: «Настало время, когда каждый должен решить, стоит он на стороне добра или зла, когда даже «не против» противостоит «не со мной», в сущности, определяя выбор».

В конце концов старейшинам удалось поймать Иисуса на нарушении, с их точки зрения, Закона. В субботу он позволил себе исцелить человека с парализованной рукой, хотя Закон совершенно определенно запрещает выполнять в субботу какую-либо работу. Единственное исключение возможно, если речь идет о человеческой жизни. Рука же была неподвижна много лет, и ее хозяин никаким образом не подвергался опасности умереть. Почему же Иисус не исцелил больного в пятницу или не подождал до воскресенья? Обычного лекаря закон субботы связывает по рукам и ногам, и если смертельная опасность от вовремя не обработанной раны еще может быть принята во внимание, то лечить парализованную руку обычным массажем — все равно что сажать в субботу капусту.

Иисус выслушал возмущенных старцев и спросил:

— Запрещено или нет в субботу спасать человеку жизнь?

Они ответили:

— Ты не хуже нас знаешь, что не запрещено.

— Тогда, может быть, запрещено спасать жизнь быка или осла, если они провалились в овраг или сухой колодец?

— Не запрещено. Но чью жизнь спасал ты?

- Жизнь правой руки человека, — сказал он, — которая дороже ему, чем жизнь быка или осла, потому что без правой руки он не может исполнять то, что предписано делать в субботу.

— Но рука — всего лишь часть человека, и у нее нет своей отдельной от него жизни, хотя бы она была его правой рукой!

— Кто не знает пословицу: «Пусть правая рука не знает, что делает левая»? Одни ведь делят душу, и по справедливости. Правая рука отвергает, зато левая принимает; левая работает стамеской, зато правая — молотком; правая водит пером, зато левая держит бумагу. Разве не сказано мудрецами: «Суббота для человека, а не человек для субботы»? Разве Отец наш не исцеляет в Свой день? Разве вы не слыхали о том, как Он вытаскивает колючки и лечит головную боль с начала субботы и до конца ее?

Будь эти слова произнесены ученым мужем в Иерусалимской академии, им бы несомненно аплодировали и они были бы занесены в Комментарии. Капернаум же — маленький провинциальный городок и поэтому гораздо менее свободен, чем Иерусалим. Тотчас поползли слухи, что Иисус взялся за пастырство после того, как исполнил на горе Фавор обряды, подчинившие его демону Вельзевулу, и чудеса-де он творит его властью. Вельзевул — одно из «ругательных имен», которых много в священных книгах евреев, ведь стоит немного изменить написание слова, и почетный титул превращается в презренный. Так вождь кармелитян, вдову которого царь Давид взял в жены, звался добрым именем Лавал — «белый человек», а потом его изменили на Навал — «дурак». Точно так же статуя олимпийца Зевса, поставленная АнтиохомГУ Епифаном в Храме Иерусалимском, называется не «Статуя Бога Небесного», а «Отвратительность одиночества». Вот и имя Вельзевул (повелитель мух) превратилось в ругательное из Ваал Зевулона, то есть «повелителя Зевулонов», или Атавирия, которого царь иудеев Охозия призвал к себе лечить внутренние раны, когда выпал из верхнего окна.

Иисус высмеял обвинителей.

— Ваал Зевул, или Царь Демонов, — сказал он, — совсем сдурел, если помогает чудодеям гнать своих подданных из облюбованных ими жилищ!

Приближалась Пасха, и Иисус с учениками и тысячами паломников из Галилеи отправился в Иерусалим. Зная о своем законном происхождении, он смело вошел в Храм и множеству людей, в основном галилеянам, толковал во Дворе язычников стих из сто тридцать четвертого псалма: «Благословен Господь, живущий в Иерусалиме». Для него это было очень важно, ибо он впервые проповедовал в Иерусалиме, да и мысль, которую он излагал, была новой и дерзкой: Бог скорее живет в сердцах людей, которые взыскуют Востока, чем в Храме. Неужели, когда Храм разрушили, Бог остался бездомным? Неужели он, как демон, поселился на вершине горы, вместе со своими людьми? Или он вместе со своими людьми ушел в изгнание, чтобы утешать их? Храма, построенного Соломоном, больше нет. Храм, построенный Зоровавелем, стал святилищем Зевса. Неужели сам Иегова приказал построить теперешний Храм? Или его построили, чтобы удовлетворить тщеславие царя Ирода? Кстати, того самого Ирода, который осквернил храм Зоровавеля, взяв его приступом и убив многих священников и благочестивых мужей.

— Неужели без святилища вы не можете обратиться с молитвой к Господу и вам надобны для этого роскошные дворцы? Разрушьте Храм, и Божьей милостью я в три дня построю для вас другой, потому что ваш слуга — плотник. Израиль был велик, когда Господу поклонялись, будто он живет в ковчеге из акации, а потом ковчег стал идолищем, и по велению самого Господа пророк Иеремия убрал его с глаз людей. Тот же Иеремия сказал его именем: «И было слово Господне ко мне: иди и возгласи в уши дщери Иерусалима: так говорит Господь: Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестою, когда последовала за Мною в пустыню, в землю незасеянную. Израиль был святынею Господа, начатком плодов Его».

— Что скажете, мужи Израиля? Разве не стала эта гора идолищем? Разве ее камни не забрызганы невинной кровью, начиная с первого пастуха Авеля и кончая Захарией, сыном Варахии, кровь которого пролилась на жертвенник людской подлости. Пророки бранили гору Фавор, что в Галилее, когда на нее возносили идолов. Но теперь тех идолов нет, и гора Фавор очистилась. А на горе Сион идолы остались. Это вы из башен и ворот сотворили смеющихся над нами золотых идолов.

Слушая смелые речи Иисуса, галилеяне одобрительно кивали, но больше потому, что он льстил их провинциальной гордыне, чем принимая его туманного Бога. Иудеи же усмотрели в сказанном одно богохульство, отчего возмущенно свистели и показывали Иисусу язык. Опасаясь драки или чего-то в этом роде, начальник Храмовой стражи явился во Двор с небольшой группой левитов, но посох и тяжелый плащ давали Иисусу права пророка, да и никакого нарушения порядка не случилось.

Иисус сам не стал есть пасхального барашка и удержал от этого своих учеников. Ессеи говорят:

«Проливающий кровь жертвы убивает Авеля». По легенде, пастух Авель на этой самой горе принес Богу овечьего молока и дикого меду, и Иегова принял его жертву, отвергнув зарезанного Каином рабочего вола, из-за чего Каин, взревновав, убил Авеля. Сомнения Иисуса имели своим источником речи Амоса против кровавых жертвоприношений. Вечером он пошел в Вифанию съесть пресного хлеба и горькой травы в доме своего шурина Лазаря, и там он в первый раз после коронации встретил свою царицу.

Мария чувствовала себя неловко. Ее брат Лазарь, которого она очень любила, часто произносил хвалы духовному браку и уверял ее, что только в таком браке муж и жена могут избежать смерти и прожить обещанную тысячу лет в мессианском царстве.

— Желание вступить в брак, чтобы плодить потомство, — это старое заблуждение, навязанное людям Божьим врагом, — говорил он, — который убедил их, что только так они могут не допустить окончательного торжества смерти. «Я умру, — говорит человек, — но будут жить мои дети и внуки». Однако, совершая смертное деяние, люди делают уступку смерти, ведь если не будет смерти, то зачем вообще нужны дети? Иисус, ты и я будем жить, не старясь, в райской любви.

— Я хочу детей. Так почему мне нельзя их иметь? Разве мои дети не могут жить вместе со мной в царстве, о котором ты рассказываешь?

— Потому что свершившие смертное деяние должны познать смерть. Ты же счастливее всех невест на свете, потому что, удержавшись от наслаждения твоим телом, твой муж посвятил тебя вечной жизни.

— Наша сестра Марфа говорит: «Ему важно только его спасение, Мария, а твой позор ему безразличен. Он вернул тебя в этот дом, словно нашел в тебе тайный порок или недоволен твоим поведением».

— Она плохо говорит, а ты должна защищать честь мужа от наветов. Он любит тебя чистой любовью.

— Мне сказали, что у него двенадцать учеников и они все, кроме двоих-троих, женаты, а у некоторых даже есть дети. Что ж, он обещает царство Божие уже погибшим людям?

— Он придет и сам ответит на твой вопрос.

— А пока его нет, мне лучше помолчать.

Едва Иисус переступил порог дома, Мария вышла к нему, омыла ему ноги, а, потом, пока он говорил с Лазарем и другими мужчинами, молча сидела, не отводя глаз от его лица. Иисус же с ласковой сдержанностью поздоровался с ней и больше не обращал на нее внимания, пока Марфа не принялась громко жаловаться на то, что Мария забыла о домашних делах.

— Оставь ее, — сказал Иисус. — Она избрала благую часть.

Позднее Иисуса и Марию ненадолго оставили одних, и она немедленно приступила к нему с вопросами.

— Мой господин, среди твоих учеников есть отцы семейства? Они тоже обречены смерти?

— Кто я такой, чтобы выносить смертный приговор? Судья им — Небесный Отец.

— Сказано, что пророк Енох избегнул смерти. Но он участвовал в смертном действе и родил сына, долго жившего Мафусаила.

— Нет, Енох и Елисей избегли смерти не навсегда. Они должны еще вернуться на землю, умереть и ждать всеобщего воскресения.

— Почему, мой господин, ты не взял меня с собой, когда шел пророчествовать в Галилею? Сегодня вечером ты и твой ученик Иоанн обменивались любовными взглядами, а от меня ты прячешь свою любовь. Разве я не красива? Разве я не твоя жена?

— Есть красота плоти и красота духа. Красота плоти подобна анемону, который быстро вянет, и тогда его выбрасывают на сеновал или в печь пекаря. Красота Иоанна духовная. Помнишь, как царь Давид плакал над телом своего кровного брата Ионафана: «Ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской».

— Я люблю тебя, и только одного тебя. И помню, как Суламита говорила Соломону: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».

— Соломон вложил эти слова в уста Суламиты, желая сказать о любви кающейся души к Богу.

— И все же Соломон, хотя, возможно, он и говорил о душе, не отказывал себе в любовных радостях. Мало ему было семисот жен, он еще завел себе триста наложниц и все-таки всех царей превзошел мудростью. Ты говорил, Господь будто бы не желает, чтобы человек изнурял голодом свое прекрасное тело. Почему же надо вечно соблюдать любовный пост? Любовь так же естественна и приятна, как еда, а если б это было не так, вряд ли Господь научил бы людей, как насыщаться ею. Мой господин, я требую, чтобы ты ответил мне, ибо я женщина и тебе не скрыть от меня желания твоего тела соединиться с моим в любви. Он ничего ей не ответил.

— Не сердись на свою служанку, только ответь прямо на мой вопрос, потому что я имею право его задать.

Иисус вздохнул и, не глядя ей в лицо, произнес:

— Иосия, сын Иоханана из Иерусалима, верно сказал: «Не дли разговор с женщиной». И мудрецы знали, что он имел в виду: «Даже с собственной женой». Они говорили: «Каждый раз, когда мужчина нарушает сей завет, он делает зло себе, забывает Закон и в конце концов готовит себе преисподнюю».

— Почему же? — переспросила Мария. — Неужели женщина — это только зло? Зачем же тогда ты взял меня в жены?

— Да нет, женщины — это не только зло, ибо Господь наш сотворил женщину, чтоб она была помощницей мужчине. И все-таки правильно сказано: «Муж к женщине, что разум к чувству, что высшее к низшему, что левое к правому, что Божественное к человеческому».

— Но, мой господин, что станет с разумом, если его отделить от чувства? И что станет с верхним этажом дома, если не будет нижнего? Разве осел стоит на двух ногах? И кто прославит Господа на земле, если не будет людей? Прикажи своей служанке следовать за тобой, и она исполнит твою волю.

В великом смущении Иисус покинул Марию.

В Вифании к Иисусу тайно пришел Никодим, сын Гориона, который, услыхав, как Иисус проповедует во Дворе язычников, был совершенно покорен им. Один из трех самых богатых людей в Иерусалиме, он держал монополию на чистую воду во время праздников и был также членом Великого Синедриона и старейшиной Храмовой синагоги, в которой все другие синагоги на земле искали себе поводыря в вере и обрядах, то есть был самой большой рыбой, когда-либо попадавшей в сеть Иисуса. Учитель принял его, но решил, что он слишком робок и будет более полезен ему как тайный ученик.

В Вифании же, в доме Семиона, Иисус открылся свободным ессеям. Он постучал в дверь и сказал:

— Я — тот, кого они ждут!

— Как тебя зовут?

— Иешуа, сын Иосифа, а не Есу, сын Оса. Тотчас старый ессей открыл перед ним первую дверь:

— Докажи, что тебя так зовут.

— Разрубишь дерево и найдешь меня. Поднимешь камень, и я явлюсь Тебе.

— Какое дерево, господин?

— Вереск, но не из Библа.

— Какой камень, великий господин?

— Алтарный камень, но не из Тира.

Дрожа от радости, старик пригласил его во внутренние покои, где Иисус предстал перед посвященными.

— Великий господин, как рубить дерево? Иисус сделал знак руками:

— Давид раскалывает его.

— Кто осмелился поднять камень? Иисус опять подал знак, но другой:

— Телмен осмелится, не Теламон и еще не Ури-Тал.

— Кто явит тебя?

— Халев явит меня, не Калипсо. Знаки же, которые он делал, были такие:

ДАВИД DAVIZEI.

ТЕЛМЕН ТОLМАЕI.

ХАЛЕВ APOCALYРSЕI {20}

— Где тебя научили нашим тайнам?

— В Каллирое. Еще я посетил Дом Спиралей и бросил вызов Сириусу.

— Ты вышел невредимым из Дома Спиралей?

— Я — царь, сын старшего сына старшего сына, и моя мать — младшая дочь младшей дочери.

— Где ты был коронован?

— Где когда-то ревели быки и растет священная мальва. Я ношу на себе семь знаков царя и восьмой тоже. — С этими словами он обнажил плечо и выставил левую ногу.

Они склонились перед ним в поклоне и спросили его:

— Господин, господин, когда же ты въедешь в Иерусалим через Восточные ворота?

— Не в этот месяц ивы, а в следующий, когда я опять приду к вам. Однако я хочу положить конец чудесам, а не длить их. Передайте мои слова тем, кто в Каллирое и Енгеди, и Миддине. Еще скажите им. Когда Ирод умер, было сказано: «Лев мертв». Но из него еще будет добыт мед.

— То, что Лев Едома мертв, — давно не новость. Пусть наш господин скажет об Орлах Рима.

— Сказано: «Где труп, там соберутся орлы», — но живые люди не должны бояться птиц, питающихся мертвечиной.

Глава двадцать третья

ЦАРСТВО БОЖИЕ

Иисус спросил учеников:

— Вы готовы принять крещение, какое я принял из рук Иоанна?

— Иоанн уже крестил моего брата Андрея и меня, — ответил ему Петр, — и Филиппа, и Симона Кананита.

— Он многих крестил. Но разве он смыл с вас мужскую гордыню? Некоторые рождаются, уже лишенные мужества, другие лишаются его на рынке рабов, но есть такие, что в преддверии Судного дня сами отказываются от него во имя царства Божия. Судный день придет неожиданно, как вор, и все тогда будет, как во дни Ноя. Люди ели и пили на свадебных пирах и нежно любились в свадебных покоях, но неожиданно полил дождь, затопило землю, и никто не спасся, кроме Ноя и его сыновей. Отрекитесь от радостей плоти, дети мои, или не будете допущены в царство Божие. Тот, кто хочет принять второе крещение, пусть примет его.

Первым опомнился Петр.

— Господин, я хочу.

Следом за ним, правда с меньшей готовностью, потянулись другие.

А Филипп спросил:

— Если нам нельзя любить наших жен, то почему бы нам не развестись с ними и не отправить их к их отцам? Мы теперь не те мужчины, с которыми они вступали в брак, и по Закону это было бы справедливо.

— Моисей разрешил развод поколению, погрязшему в грехах и обреченному умереть в пустыне. Просвещенный Шаммай установил его на вечные времена, но сказал: «Нет другой причины для развода, кроме прелюбодеяния». Потом Гиллель — светлая ему память — сказал так: «Для тех, кто еще чтит этот Закон, прелюбодеяние не могло остаться его единственной причиной. Жестокосердные мужчины так его повернули, что муж вполне может оправдаться перед Судом за развод с женой, если она плохо сварила обед или потеряла свою красоту. Остерегайтесь этого Закона. Жена, подавая мужу плохой обед или забывая прихорашиваться, или прелюбодействуя, обвиняет его в недобром отношении к ней. И чем серьезнее ее проступок, тем тяжелее обвинение. Пусть он осознает свою вину и простит ее, если хочет, чтобы Господь простил его, и хорошенько подумает, прежде чем развестись с нею».

— Что ты нам скажешь на это?

— То, что сказал Гиллель. Пусть тот, кто любит Бога, воздержится исполнять Закон, даже если было совершено прелюбодеяние. Когда мужчина берет в жены женщину, они становятся одной плотью, ибо соединены Богом и никем не могут быть разделены. Если виноват он, то он и ее делает виноватой; если виновата она, то он отвечает за ее вину, как если бы она была его собственной. Недаром Соломон говорил: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов». И я говорю вам: только отказавшись от плотской любви, муж и жена соединятся в любви к Господу. Живущие во плоти о плотском помышляют.

Из Иерусалима Иисус повел учеников на юг, в Аин-Риммон, где его настигла весть от Иоанна. Там же в реке, протекающей в гранатовой роще, Иоанн крестил их всех и нарек пророками. Подобно Иисусу, ученикам пришлось отказаться от вина. Иисус благословил их и сказал:

— Любите друг друга. Иоанн спросил:

— По какой дороге пойдем, господин?

— По земле, пораженной бесплодием, и по земле, пораженной мором, а там, если Господь пожелает, к Северной Горе.

— Я пойду вперед.

— Иди и жди нас на Горе.

— Все услышат меня — от восседающего на троне царя до последнего бродяги.

Иоанн поручил своих учеников Симону из Гитты, самому усердному из них, и, не мешкая, направился в Галилею, взывая ко всем и к каждому:

— Раскайтесь! Раскайтесь! Царь идет!

На третий день он пришел в Сепфору, где жил Ирод Антипа, бесцеремонно отстранил стражника, ворвался во дворец и, потрясая своим посохом перед носом слуги, потребовал, чтобы его немедленно провели к Антипе.

Антипа в это время вершил суд, и его жена Иродиада сидела рядом с ним, когда Иоанн вбежал в залу.

— Я — Иоанн, сын Захарии! Пророк Господа! Эхо прокатилось по мрачным коридорам дворца. Все, кто был в зале, принялись укорять его.

— Веди себя пристойно перед царем! — В пределах дворца все называли Антипу царем. — Пади ниц!

— Тетрарх — не царь. Я верен царю Израильскому! Антипа не спеша перевел взгляд с изможденного лица Иоанна, с его налитых кровью глаз, с рыжей бороды и спутанных волос на плащ из верблюжьей шерсти, такой старый и рваный, что непонятно было, чем он еще держится. Он не испугался, но очень удивился:

— Разве мой отец Ирод вернулся из царства мертвых, что ты так расшумелся?

— Твой отец был царем иудеев, а не царем Израиля. Идем со мной. Ты преклонишь колени перед царем Израиля. И пошли за своим братом Филиппом, чтоб он тоже явился к нему.

— Кто этот царь?

— Я скажу тебе на ухо, — ответил ему Иоанн, поднялся по ступеням трона и прошептал: — Он — тот, кто не был убит фракийцами.

Антипа побледнел.

Иоанн помахал посохом и опять во всеуслышание обратился к нему:

— Вот тебе слово Господа. Оставь эту женщину, тетрарх, иначе постигнут тебя горе и изгнание. Отошли от себя порочную едомитянку или имя твое не очистится во веки вечные!

Антипа тридцать лет назад так же нарушил закон левирата, как его брат Архелай. В Александрии, на пути из Рима, он уговорил Иродиаду развестись с его братом Иродом Филиппом и стать его женой, хотя у нее уже была дочь.

Иродиада разгневалась:

— Мой господин, почему ты разрешаешь этому сумасшедшему кричать тут, что ему вздумается? Разве он не оскорбил меня, тебя и нашу дочь? И ты будешь не царь, а сын шестидесяти псов, если не бросишь его сейчас же в тюрьму.

Антипа судорожно сглотнул слюну, кивнул, но от страха не мог промолвить ни слова. Иродиада приказала двум стражникам увести Иоанна в тюрьму, но потребовалось еще десять стражников, чтобы надежно заковать его в кандалы.

В тот же вечер Антипа пришел к Иоанну и, оставшись с ним наедине, сказал:

— Поверь, я очень огорчен, но у меня гордая жена. Прошу тебя, скажи, как зовут нового царя и где его найти.

— Освободи меня, и я с радостью провожу тебя к нему.

— Завтра?

— Если сегодня ты отошлешь от себя свою жену.

— Значит, сначала я должен лишиться жены, а потом и трона?

— Лучше лишиться жизни, чем надежды на спасение.

Антипа вновь потребовал, чтобы Иоанн открыл ему местопребывание Иисуса.

— Я напишу письмо Филиппу, если ты скажешь. Но Иоанн покачал головой:

— Ты все узнаешь в свое время. Ты все узнаешь в свое время.

Антипа пригрозил Иоанну пытками, но Иоанн рассмеялся ему в лицо.

Тем временем Иисус, не торопясь, шел по Иудее, жестоко пострадавшей во время беспокойного правления Архелая и еще не восстановившей своего скромного благополучия. Нищие деревни могли бы достойно принять одного Иисуса, но тринадцать ртов не воодушевляли даже самых гостеприимных хозяев. Надо было дожить до нового урожая, а запасы подходили к концу. К тому же все ученики Иисуса, кроме Иуды, были галилеянами, а в Иудее всегда недолюбливали галилеян за вспыльчивость и упрямство. Старейшины заявляли, что закон гостеприимства обязывает кормить одного странника, а не много странников сразу, и с вежливыми благословениями выпроваживали их. Один, правда, вспомнил слова проповедника, сына Сираха: «Накорми семерых или даже восьмерых, потому что не знаешь, что ждет тебя самого». И от души сказал:

— Будь вас семь или восемь, я бы с радостью исполнил сей завет.

В Кириаф-Иариме Иисус предложил ученикам разделиться и идти по двое, а через три дня ждать его в Ливоне на границе с Самарией.

По дороге он несколько раз пытался проповедовать, но его не слушали, и он сказал сопровождавшим его Иакову и Иоанну:

— Помните видение пророка Иезекииля? Скажите мне, когда в Великий день Господь начертает кровью букву Тав на лбах верных, чтобы спасти их, разве остальные не будут кричать: «Я — иудей с гор, что между Иерусалимом и равниной»?

Иаков и Иоанн печально покивали в ответ. В тот же день какой-то бедняк во имя Господа поделился с ними пригоршней плодов рожкового дерева, а на другой день бедная вдова дала им кусок заплесневевшего сыра и немножко хлеба. Воды в колодцах всегда хватало.

Когда они пришли в Ливону, там уже собрались все ученики, которые помогли богатому крестьянину собрать урожай, и он им хорошо заплатил. Во всей Самарии крестьяне жалели даже воды, и Иисус с учениками спешно направился в Галилею, пока не наступила суббота. Поздно вечером накануне субботы они были в Ен-Ганниме, но там собралось так много паломников, что Иисуса с его учениками никто не накормил, и они ночью едва не теряли сознание от голода.

Утром они пошли в поле, которое было частью большого землевладения. Филипп и Иаков-младший немного обогнали остальных и, сорвав несколько колосьев, растерли их в ладонях, но попались на глаза управляющему, который с двумя соседями шел в синагогу. Мудрецы когда-то называли это действие молотьбой и нарушением субботы, и управляющий пригрозил Иисусу, что непременно донесет о его учениках.

— Из какого города твои негодяи?

— Это голодные люди из Капернаума.

— Очень хорошо, — сказал управляющий. — Я обязательно сообщу о них в Капернаум. И сам буду свидетельствовать против них. Из-за самарян, греков и бродяг я бы не стал утруждать себя и терять два дня в самый разгар работы, но эти двое своими плащами и посохами обманывают людей, ведь они молотят зерно в субботний день. Совесть не позволяет мне скрыть их преступление, а посохи сломает о колено судебный чиновник.

— Мы тоже пойдем с тобой, — сказали соседи. — И тоже будем свидетельствовать в суде.

В тот вечер управляющий досыта накормил Иисуса и его учеников.

— Пока вас не признали виновными, — сказал он, — вы не виноваты, и я не хочу, чтобы вы плохо говорили о моем хозяине. Теперь ешьте, ешьте, пока у вас слезы не польются из глаз.

Тем не менее управляющий не изменил своего решения идти в Капернаум.

Старейшины синагоги в Капернауме поблагодарили его за то, что у него хватило духу довести дело до конца, таким оно показалось им серьезным. Однако Иисус потребовал, чтобы они прежде судили его, ибо он учитель и отвечает за своих учеников.

Его требование удовлетворили, и Иисус в первый раз предстал в качестве обвиняемого, однако вскоре все поняли, кто на самом деле судья и кто обвиняемые.

Иисус признал, что два его ученика сделали то, в чем их обвиняли, но заявил, что это была необходимость, и напомнил о другом случае:

— Разве вы не знаете, как поступил царь Давид в Номве, когда едва не умер от голода? Он попросил у священника Авимелеха, отца Авиафара, пять священных хлебов с алтаря и разделил их между своими людьми.

— Твои люди не умерли от голода.

— Неужели нужно умереть, чтобы показать, как ты голоден.

— И ты не царь Давид.

— Но мои ученики не ели священного хлеба. Они лишь воспользовались древним правом на колоски.

Если бы наши обвинители из Ен-Ганнима позвали нас к себе, как велит им долг, и поставили перед нами еду, эти люди не сделали бы того, что они сделали. Долг каждого человека — накормить странника, и если была нарушена суббота, то нарушили ее наши обвинители.

— Еды у них вдоволь, потому что сначала они нас опозорили, а потом все-таки накормили, — сказал Петр. — Я давно знаю жителей Ен-Ганнима, знаю, как они ставят вооруженную охрану у ворот в поле, чтобы возвращающиеся после Пасхи паломники не могли сорвать свои законные колоски.

Тогда заговорил один из судей:

— Все так, да не так, сын Ионы. Если ты не рвал колосья перед субботой и не надеешься сорвать после, то это не значит, что ты можешь нарушать субботу. Надо было взять еду с собой!

Иисус ответил вместо Петра:

— Так и Авимелех мог бы ответить царю Давиду. Но человек для субботы или суббота для человека? Разве суббота не должна быть днем отдыха и радости? Зачем же делать из нее день голода и печали? А как радоваться и отдыхать голодному?

Зерноторговец, которого Иисус исцелил, когда в первый раз приходил в Капернаум, тоже был среди судей. Он сурово произнес:

— Царь Давид советовал нам полагаться на Господа и говорил, что ни разу в жизни не видел благочестивого человека брошенным в несчастье, а его детей просящими кусок хлеба. Кто соблюдает Закон, не ходит в субботу голодным.

— Это ты в похвалу себе? Мол, я богат и не желаю якшаться с бедняками. Они-де не соблюдают Закон. Но ведь виноват ты. Неужели пастух или пахарь должны лишиться Божьего благословения, если, работая до упаду, не в состоянии заслужить для себя спасение? Разве они могут по тридцать раз на день надевать и снимать молитвенные одежды, молиться столько же, сколько ты, и по сто раз мыть руки? Закон для тебя в удовольствие, и ты добровольно налагаешь на себя обязательства, о которых Моисей и не помышлял. Закон действительно создан, чтоб его исполняли с удовольствием, но то, что для тебя удовольствие, — для бедняков горе. И ты еще говоришь: «Этот человек нечистый, его нельзя пускать к нам».

— Мудрецы предупреждали нас: обнесите Закон забором, чтобы защитить его от посягательств и нарушений.

— Мудрецы говорили: «Огороди Закон и стань на страже его, но только не внутри ограды, иначе не увидишь, что делается за твоей спиной. Лучше стань за оградой и тогда все увидишь». Тот, кто оказывается внутри, превращает ограду в неприступную стену, защищающую вроде его личную собственность, из которой изгоняются бедняки.

— Ты хочешь соединить нас с теми, кто ест нечистое?

— Не только то, что входит в человека, грязнит его, но и то, что выходит из него. Чистое превращается в нечистое в теле человека. Вы едите сладкую пищу Закона, как сказано: «Приятная речь — сотовый мед», — но изрыгаете злые мысли, гордыню и глупость.

С этими словами Иисус указал пальцем на зерно-торговца и поведал собравшимся притчу о человеке, который, избавившись от нечистой силы, приводившей его в самые опасные места, решил возвратиться домой, но в выметенном и убранном доме он заскучал от одиночества и вновь, призвал к себе семь злых духов.

Председатель совета старейшин спросил Иисуса:

— Неужели ты, юноша, ставишь себя выше нас, поседевших над изучением Закона?

— Пусть вместо юноши, который должен молчать, когда старик изрекает глупость, скажет пророк Иеремия: «Как вы говорите: «мы мудры, и закон Господень у нас»? А вот лживая трость книжников и его превращает в ложь».

На этом суд закончился, и судьи, посоветовавшись, выразили Иисусу и его ученикам порицание, но не назначили никакого наказания. Тем не менее они отправили старшим братьям Иисуса — Иосии, Иуде и Симону — письмо, предупреждая, что если Иисус не вернется к плотницкому делу в Назарете, то его объявят сумасшедшим и за него возьмутся стражники Ирода Антипы.

Через два дня испуганные братья явились в Капернаум в сопровождении матери Иисуса. Узнав, что Иисус проповедует в доме сборщика податей толпе не очень добродетельных бедняков, Иосия послал мальчика сказать: «Твои мать и братья желают немедленно видеть тебя».

Несмотря на это («Чти отца и матерь твою»), Иисус не прервал проповедь и не вышел к матери, как сделал бы любой благочестивый еврей на его месте, ибо он понял, что не мать а братья приказывают ему выйти к ним.

Он ответил:

— У пророка нет ни отца, ни матери, ни братьев, а есть только его ученики. Сам Моисей благословил колено Левия такими словами: «Они слова Божьи хранят и завет соблюдают, но ни на отца, ни на матерь свою не смотрят и братьев своих не признают, и сыновей не признают». Так и вы все отрекитесь от отца и от матери, и от братьев, и от детей, если они мешают вам соединиться в любви с Господом.

Иосия пересказал ответ Иисуса старейшинам синагоги в Капернауме и со вздохом добавил:

— Увы, больше мы ничего не в силах сделать. Наш брат с самого детства был нахален и бесстыден, и мы умываем руки. Отдавайте его кому следует, ибо сказано: «Кто восстает на родителей своих, должен умереть». Разве сказанное нашим братом его матери не восстание?

Однако Мария, повернувшись к Иосии, спросила:

— Кто это восстает против матери? Только не мой любящий сын. Ты говоришь так, потому что лишил его законного наследства? Ты говоришь так, потому что он помирил тебя с Иудой и Симоном? Вспомни о порванной упряжи и устыдись. — И она повернулась к старейшинам. — Ни один сын не мог бы сделать для матери больше того, что сделал он. Ведь он отдал мне свой дом и все, что в нем есть, перед тем как уйти к ессеям в Каллирою. Да и не было такого, чтоб он не исполнил мое приказание. Это Иосию он не послушался, а не меня. Господь свидетель, мне не на что жаловаться.

Старцы жалостливо покачали головами:

— Вот они, матери Израиля! Матери Израиля! Всегда готовы отречься от себя ради недостойного сына.

Несмотря на протесты Марии, было решено, что Иисус оказал ей неуважение, поэтому, когда он вышел из дома сборщика податей, один из старцев набросился на него с руганью. Иисус же сказал:

— Успокойся, человече! Если я обидел мою мать, пусть она сама мне это скажет, и я у нее попрошу прощения. Но я знаю человека, и ты знаешь человека, который кричал: «Корвáн» {21}, — и на самом деле посвятил оливковую рощу Богу. Однако не было ли это сделано назло отцу, который хотел купить у него эту рощу, но, как ему показалось, за слишком малую цену.

Старец побледнел и задрожал от стыда.

Через некоторое время Иисус получил письмо от трех председателей общин трех синагог Капернаума, в котором говорилось, что из-за его любви ко всему нечистому он отлучен от общины и если будет продолжать проповедовать, то его сдадут стражникам Ирода как смутьяна.

Иисус отправился в Хоразин, где с еще большим жаром проповедовал приход царства Божия, которое представлялось ему чем-то вроде возвращения к Золотому Веку. Однако он не забывал снова и снова призывать своих учеников не заботиться о еде, одежде и деньгах, потому что Господь всегда заботится о тех, кто Его любит, и отрешаться от всего земного ради полноправного гражданства в царстве Божием, подобно тому как ювелир иногда продает все свои камни ради приобретения какой-нибудь необыкновенной жемчужины.

— Слушайте книжников, — говорил он, — но не думайте, будто они своим дотошным изучением Закона приведут вас в царство Божие.

— Кто же тогда приведет нас в царство Божие? — спросил Иуда.

— Птицы, рыбы, змеи, все сущее на земле. Они никогда ничего не замышляют заранее. Один день жизни для них все равно что тысяча, и они славят Бога так же, как в Книге Даниила три отрока. Потому Даниил назвал троих своих соплеменников отроками, что царство Божие для невинных и простодушных, для тех, кто ест бобы, а не купается в богатстве.

И еще он сказал, что в Иерусалиме неправильно служат Богу Израиля как гордому и капризному тирану, Храм которого из мрамора и золота, а слуги надменны, ревнивы и жадны. Еще Гиллель говорил: «Чем больше слуг, тем больше воровства». На самом деле, Бог Израиля — добрый отец бесчисленных сыновей и дочерей, но Его царство не наступит, пока простые люди не признают Его своим отцом и не откажутся от фальшивой помпезности, созданной деньгами и мечом. Однако это не значит, как объяснил Иисус, что людям должно вовсе отказываться от ремесел и землепашества. Пусть землепашцы еще не освобождены от проклятия, постигшего Адама: «В поте лица твоего будешь есть хлеб», — но они могут освободить себя от проклятого стяжательства, если все деревни будут зависеть только от себя и деревенские жители сообща владеть плугами, животными, постройками и, беря воду из собственного источника, будут отдавать от своего избытка тем, кто просит, но не брать за это деньги. Что же богач? Пусть работает вместе с остальными, а иначе пусть голодает среди ненужных мешков с золотом.

Фома спросил:

— Разве легко это исполнить?

— Не мир пришел я принести, но меч, потому что меч поднимут те, кто станет защищать теперешний мир. Но разве победит меч, когда простые люди помнят Бога? Резня же между господами ускорит их конец. Они подожгут собственный дом, если уже не подожгли его! Ибо, как говорит пророк Малахия: «Придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома, и попалит их грядущий день». Страдания Мессии, которые есть преддверие тысячелетнего мира, начнутся войнами и резней.

Научив таким образом учеников тому, что такое царство Небесное, Иисус разделил их на пары, чтобы один из пары проповедовал, а другой исцелял, внушая раскаяние и надежду тем, кто больше всего в них нуждался, — бродягам, нищим, больным, грешникам, — однако заходить им было позволено только в израильские города и деревни и ничего не предпринимать там, где их встретят без радости. У них не было ни денег, ни еды, ни котомки, ни запасной одежды, но каждое утро они должны были преклонять колени и молиться о скорейшем приходе царства Божия, о прощении своих грехов и о хлебе насущном.

Иаков-младший сокрушался:

— Жаль, что мы плохо знаем Закон.

— Тот, кто имеет силы блюсти Закон, узнает его.

Иисус научил их исцелять больных словами: «Надейся на Бога, он спасет». Произнося эти слова, нужно было мазать пораженные члены маслом — тем самым оливковым маслом, которым ученики были помазаны в пророки. Иисус советовал им стать простодушными, как голуби, и хитрыми, как змеи, и строго наказывал им:

— Если кто спросит вас, чьей властью вы творите то, что творите, отвечайте прямо, не опускайте глаза, не дрожите и не мямлите: «Иисус из Назарета послал нас». Говорите смело: «Властью Господа Бога Израиля, благословенно имя Его. Мы — его пророки». Хороший пастух гордится своим царем.

Сам Иисус отправился в Самарию и, насколько известно, встречался там со священниками на горе Гари-зим. Перед Пасхой он призвал их к себе, сказав нужное слово служительнице голубки возле источника Сихор, но об этом не сохранилось никаких свидетельств. Еще до возвращения в Хоразин, где он назначил встречу ученикам, до него дошла печальная весть о смерти Иоанна Крестителя. По требованию Иродиады и ее дочери Саломеи Антипа приказал отрубить ему голову.

Тридцать дней Иисус оплакивал Иоанна, и ученики, придя в Хоразин, не узнали своего отощавшего, с провалившимися глазами учителя. Сами они между тем были довольны собой. Они удачно целительствовали и проповедовали, и их слова пустили корни в сердцах людей. К тому же они привели с собой множество обращенных, желавших видеть учителя таких учеников. С ними пришли и ученики Иоанна, которые спросили Иисуса:

— Ты ли тот Великий, о котором пророчествовал наш учитель, или нам надо искать другого? Мы слышали много замечательного о том, как ты исцеляешь, как хромые у тебя начинают ходить, слепые видеть, глухие слышать, а прокаженные очищаются.

— Кто послал вас ко мне?

— Симон из Гитты, сменивший Иоанна.

Иисус знал его. Это был сын отступника саддукея, ставшего важным чиновником госпожи Ливии в Сирии. Конечно, Симон был усердным, красноречивым и храбрым человеком, но власть интересовала его больше добродетели. Он уже сделал себе обрезание, чтобы взять в жены девушку из семьи почитаемых священников, но когда его отец неожиданно впал в немилость и потерял свои деньги, с ним не подписали брачный контракт, и девушка вышла замуж за другого. Симон сначала было отчаялся и возмечтал о мести, но, испытав несколько приключений на службе у араба — хозяина каравана, — пошел в ученики к Иоанну, желая от него научиться тайнам пророческого искусства. После смерти Иоанна он решил прилепиться к Иисусу, перед которым Иоанн всегда благоговел, и от него узнать то, чему его не смог научить Иоанн.

Петр отвел Иисуса в сторону и с неудовольствием сказал ему, что Симон произносил целительную фразу, которую Иисус открыл только им, однако Иисус ему ответил, что эта фраза доступна всем, потому что в ней нет тайного колдовства. Тем не менее он не поверил Симону и так наказал Петру:

— Скажи ему лишь, что я проповедую милость Божью к бедным и счастлив, если ничем его не обидел.

(Позднее Симон из Гитты порвал с иудаизмом и принял от Досифея руководство новой сектой, провозгласившей синкретический культ, основанный на культе Геракла-Мелкарта и Богини-Луны, его возлюбленной. У него было двадцать восемь учеников, по одному на каждый из двадцати восьми дней, а еще полтора дня, недостающие до лунного месяца, представлял он сам и женщина. Эта женщина — Иезевель, жрица из Иераполя, которую он взял в жены и которая впоследствии стала известна среди его последователей как Селена — Луна, в то время как самого Симона называли Тельхин, то есть «Постоянный, который стоял, стоит и будет стоять». Он как бы олицетворял собой Бога-Солнца. Симон объявил, что властен менять погоду, властен благословлять и уничтожать взглядом, а также принимать любое обличив. Ни один из учеников Иоанна не последовал за ним, и претензии Симона оказались гораздо больше его возможностей.)

Как-то вечером двое из старцев Хоразина пришли к Иисусу. Они запретили ему проповедовать в их городе и посоветовали покинуть Галилею, если он дорожит жизнью. Они сказали ему, что Антипа по требованию своего управляющего Хусы хочет подписать приказ об аресте Иисуса.

— От кого вы это слышали?

— От Иоанны, жены Хусы. Она не посмела послать к тебе своих слуг.

— А почему вы, ненавидящие меня, пришли ко мне?

— Потому что мы израильтяне и не можем отдать израильтянина в руки едомитянина.

— Однако вы запрещаете мне проповедовать в Хо-разине, и ваш запрет хуже его угрозы.

— Однако Хоразин еще не вся Галилея. Иисус, усмехнувшись, поблагодарил их:

— Если эта лиса спросит у вас обо мне, скажите ему, что я буду проповедовать, где мне нравится, что я не боюсь завладевшего им демона и когда-нибудь не миновать нам двоим встретиться в Иерусалиме.

Однако не в правилах Иисуса было, по его собственным словам, метать бисер перед свиньями, поэтому он никогда во второй раз не возвращался туда, откуда его изгоняли власти. Покинув Хоразин и перейдя Иордан, Иисус направился в Новую Вифсаиду, или Юлию, столицу Филиппа Четвертовластника, примыкавшую к Старой Вифсаиде. Он некоторое время проповедовал, хотя ему было запрещено привлекать к себе новых людей, но множество обращенных вопреки запрету подняли такой шум вокруг него, что тамошние власти приказали ему покинуть город. Иисус вышел за ворота и, символически отряхнув пыль с сандалий, объявил, что в день Суда отраднее будет Содому и Гоморре, что стояли на берегу Мертвого моря и были разрушены Небесным огнем, чем новой Вифсаиде, Капернауму и Хоразину.

Иисус призвал к себе учеников и потребовал, чтобы каждый из них отобрал шестерых вновь обращенных и по двое отправил их в разные концы страны проповедовать среди язычников, а сам отправился в Заиорданье к своему брату Иоанну-евиониту.

Возвратившись, Иисус узнал, что ученики все исполнили как нельзя лучше, и он послал их в Иерусалим на праздник кущей, но предупредил, чтоб его не ждали, на случай, если ему помешают обстоятельства. В Иерусалиме он объявился в последний день праздника, в день ив, когда Большой алтарь украшают ветками ивы. Каждый вечер из семи вечеров подряд священник, по обычаю, шел во главе праздничной процессии к Силоамскому пруду, держа в руках золотой кувшин вместимостью в три лога. Наполнив его, он при свете факелов и под звуки труб нес его на гору, потом через Водные ворота Храма — во Двор язычников. Там он отдавал кувшин другим священникам, произносившим нараспев слова Исайи: «И в радости будете почерпать воду из источников спасения», — которые подхватывались всеми присутствующими. Вновь вступали трубы. Левиты пели псалмы, махали ветками, плясали вокруг Большого алтаря, на который в это время лили воду из Силоамского пруда. И все пили молодое вино. С алтаря вода бежала в серебряный таз, а из него через трубу — в Кедрон. Этот обычай восходил к глубокой древности: «Господь Вседержитель сказал: «Лей воду в праздник, и дождь буду ниспосылать в свое время — это будут дожди благословения». Вечером последнего дня праздника кущей, дня ив, левиты не один раз, а семь раз обходили в пляске алтарь в память семидневной осады Иерихона.

Но в этот вечер произошло непредсказуемое. Когда священник ступил на берег пруда, громкий и приятный голос нарушил обычную тишину: «Жаждущие! Идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте… Приклоните ухо ваше и придите ко Мне: послушайте, и жива будет душа ваша…» Благочестивые мужи молча договорили сказанное пророком Исайей: «… и дам вам завет вечный, неизменные милости, обещанные Давиду. Вот, Я дал Его свидетелем для народов, вождем и наставником народам».

Чтобы не портить праздник, Иисуса, стоявшего в кругу своих сподвижников из Галилеи, даже не попытались взять под стражу, а потом, когда процессия двинулась к Храму, его и след простыл.

Однако на другое утро все члены Великого Синедриона знали о случившемся. Никто не сомневался в том, что говоривший был Иисус, но и никто не мог сказать это наверняка. В сумерках отличить в толпе Иисуса, не выделявшегося высоким ростом, было невозможно. Бывший первосвященник Анна предложил привлечь Иисуса к суду за нарушение порядка, усмотрев в его словах не экстатический порыв, а провокацию, ибо в них было прямое обещание стать во главе революционного народа.

— Самому стать, это уж точно, — сердито сказал Анна и, вызвав всеобщий хохот, добавил: — Еще один Давид, которому не надо прикидываться сумасшедшим и пускать слюни по бороде.

Никодим попытался было возразить Анне, мол, не стоит доводить дело до суда, даже если свидетели подтвердят, что слова принадлежат Иисусу, в них вряд ли можно будет отыскать провокационный смысл. Книгу пророка Исайи цитируют при передаче воды из рук в руки во Дворе язычников, так почему же ее нельзя цитировать, беря воду из источника? Анна как бы шутливо спросил его:

— Ты случайно не ученик сумасшедшего Галилеянина?

Вмешательство Никодима оказалось решающим. Он был признанным авторитетом во всех вопросах, связанных с возлияниями и омовениями, но Анна все-таки смутил его, и он пожалел о своей несдержанности.

Иисус с учениками вернулся на берег Галилейского моря. Он много проповедовал в пределах Магдалы, где жили в основном рыбари, но ни разу не появился ни на базаре, ни в синагоге. Приобретя известность как нахлебник продажных женщин и сборщиков податей, как отверженный семьей осквернитель субботы, он собирал вокруг себя только подонков общества. Да и эти были наперечет, так что стражники, которым было приказано не спускать с него глаз, ни в чем ему не препятствовали и говорили друг другу:

— Вроде он честный малый. А старцы из синагоги ненавидят его, потому что он не против Рима.

Иисус покинул Магдалу, вместе с учениками переплыл Галилейское море возле Старой Вифсаиды и пешком направился вдоль Иордана до горы Ермон, которая стоит на северной границе древней израильской земли. Они побывали в гроте Ваал-Гада, где берет начало река Иордан, а сам грот находится в нижней части красного известнякового утеса, увенчанного Кесарией Филипповой, и посвящен богу Гада, козлоногому богу удачи, которого греки называют Паном. Иуда из Кериофа, прочитав греческую надпись: «Пану и нимфам», — спросил Иисуса:

— Иоанн Креститель знал, где берет начало река, в которой он крестил нас?

— Ее воды Господь благословил для наших нужд, и они всегда будут чистыми, хотя бы извергались из пасти мертвого пса. Ведь и Закон Моисеев не становится нечистым, лиясь с языка грешников в синагоге.

Они сидели на берегу и бездумно бросали в воду камешки, когда Иисус вдруг спросил учеников:

— За кого люди принимают меня?

— Одни говорят, что плащ Иоанна Крестителя укрыл тебя, как плащ Илии — Елисея.

— Другие — что ты Елисей. Третьи, что Елисей мертв и поэтому ты — Илия.

— Я слышал, как тебя называли Енохом.

— И Исайей.

— А вы что говорите людям?

В голосе Петра прозвучали нотки осуждения: — Ты Мессия. О тебе Господь сказал устами Давида: «Мой Сын, сегодня я обрел тебя». Иисус стал молиться вслух:

— Отец Небесный, если Ты открыл правду своему сыну, спасибо Тебе, если же он сам не знает, что говорит, прости ему. Пусть я помазан, но судьба моя известна одному Тебе. Подобно царю Давиду, я взываю к Тебе: «Охрани меня от греха самонадеянности, пока он не завладел мной. Охрани меня в чистоте и невинности».

Он никому больше не позволил произнести ни слова.

Взяв с собой Петра, Иакова и Иоанна, Иисус стал подниматься по южному склону горы Ермон, тогда как все остальные отправились в ближайшие деревни нести слово учителя. Иисус вышел в путь на заре и в полдень был уже возле вершины, где неистовствовал холодный ветер и снег не таял в лучах слепящего солнца. Там он стоял неподвижно, но с изменившимся лицом, громко беседуя с двумя невидимыми существами, которые постепенно обрели человеческий облик: один — царственного вида старца, с белой бородой, в белых одеждах и в золотой митре, другой — рыжебородого юноши в пастушеском плаще и с агнцем на руках. Ученики далеко не все разобрали из их беседы, обрывки которой долетали до них как во сне, однако они поняли, что Иисуса уговаривали не идти в Иерусалим.

Рыжебородый дух сказал ему:

— Брат, эта дорога не ведет к воротам царства Божия, болота поглотят ее. Не иди по ней!

И белобородый подтвердил:

— Остерегись четвертого зверя, сын мой, или он подцепит тебя на рога и сбросит в бездонную пропасть!

— Должен я отказаться от своей, цели? — спросил Иисус. — Должен я бежать в пустыню, подобно Илии, спасавшемуся от распутницы Иезавели? Или выждать, подобно Моисею, когда он на берегу Меривы успокоил возмутившийся народ, и, ударив посохом из кермесоносного дуба о скалу, напоил его?

— Ты пострадаешь хуже, — сказал рыжебородый, — чем страдал мой отец! Знай! Женщина уже приготовила для тебя западню.

И белобородый добавил:

— Авдий сказал: «Близок день Господень на все народы: как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою. Но, как вы пили на святой горе Моей, так все народы всегда будут пить, будут пить, проглотят и будут — как бы их не было».

— Разве кто из израильтян, — вскричал Иисус, — кроме одного. непорочного Еноха, отдал последний грош в уплату долга Божьего? А я заплачу свой долг. Но смогу сделать это только в Иерусалиме. Как говорил Гиллель — вечная ему память: «Если не теперь, то когда?»

Он твердо стоял на своем. И все менее вразумительными становились доводы спорящих, пока Петр не прервал бессмысленный разговор первыми словами, что пришли ему в голову:

— Учитель, место здесь красивое, но ветер холодный и домов не видно. Разреши нам построить из снега три хижины: одну для тебя, другую для Моисея и третью для Илии.

Видение тотчас исчезло.

Позднее, когда Петр все рассказал Иуде, тот решил, что дух, ошибочно принятый Петром за Илию, был Иоанном Крестителем, а дух, принятый Петром за Моисея, — Симоном, сыном Боефа, и с тех пор забеспокоился об Иисусе, потому что духи честных людей приходят только к честным людям и никогда их не обманывают.

Глава двадцать четвертая

ДОЛГ

Не сразу пошел Иисус в Иерусалим, а сначала отправился на запад, в Сидонскую провинцию, где посетил еврейские общины. В Сарепте вдова-финикиянка, под чьим фиговым деревом он укрылся от солнца, попросила его исцелить от каталепсии ее дочь, но он отказал ей, заявив, что исцеляет только израильтян, однако спросил:

— Женщина, почему ты просишь меня об этом?

— Под моим фиговым деревом ты укрылся от солнца.

— За тень спасибо, но хлеб со стола детей нельзя кидать собакам.

Вдова не отставала.

— Не жалей собакам упавшие куски, — умоляла она его.

Тогда, вспомнив Илию, который за семьсот лет до него совершил чудо и дал вдове муку и масло, он смягчился и исцелил девочку, единственную неизраильтянку, ради которой он изменил своим правилам.

Надо понимать, его возможности были не безграничны. Опытные целители знают, что физически истощает даже один акт исцеления верой, пусть даже исполненный именем Господа, а если таких актов слишком много, то от дара вовсе ничего не остается. Однажды, когда Иисус был буквально осажден толпой в Хоразине, он почувствовал, как из него уходят силы, и крикнул:

— Кто коснулся меня?

Одна из женщин призналась, что дотронулась до его молитвенных одежд в надежде стать здоровой. Она страдала нарушением менструального цикла, отчего постоянно была нечистой.

— Воровка, ты хочешь сделать из меня фокусника?! — возмутился он и торопливо прошептал слова, препоручая лечение Господу.

Зимой он покинул Сидон и пошел через Галилею в Самарию. Желая отвлечь от себя внимание, он повсюду разослал своих учеников, куда по двое, куда по трое, а сам с Петром остановился в Капернауме, где его задержал казначей синагоги, потребовав уплаты Храмовой пошлины, которая еще во Второзаконии установлена в размере полшекеля, или двух драхм, на каждого взрослого еврея. От этой пошлины никто никогда не пытался уклониться, поэтому собирать ее было проще простого. Хотя Иисус считал, что собранные деньги тратятся неправильно, он тоже не отказался платить, правда, у него совсем не осталось денег, потому что мужья запретили Иоанне и Сусанне помогать ему. Он сказал Петру:

— Закинь уду и в первой же рыбе, которая попадется, найдешь шекель, а я пока подожду тебя тут.

Петр позаимствовал у кого-то удочку и устроился на утесе недалеко от берега. Ему необыкновенно повезло, и вскоре он поймал огромную рыбину, которая называется mouscos и дорого ценится на базаре. Не прошло и часу, как он продал ее за четыре драхмы слуге из дома казначея, а потом с издевательской серьезностью сказал самому казначею:

— С молитвой я насадил приманку на крючок и забросил крючок в Море. Посмотри, какой камень я нашел в пасти первой же рыбы!

Известно, что эта рыба, когда видит поблизости врагов, открывает пасть, чтобы укрыть своих мальков, и закрывает ее с помощью подобранного со дна камня.

Однако удача отвернулась от Петра, и когда он возвратился на утес, то ничего больше поймать не смог.

Постепенно ученики расхолаживались в своем рвении из-за того, что им стали меньше подавать, и, случалось, они неделями голодали. Одежда тоже начала изнашиваться, сандалии — рваться.

— Кто-нибудь еще примет нас за идущих к Иисусу гивионян, — сокрушался любивший принарядиться Филипп.

В Сунеме Иисус успокоил всех, пообещав, что ни один человек, оставивший дом, семью и работу во имя любви к Господу, не будет обойден вниманием в царстве Божием. Когда они на вспаханном под пар поле жевали стручки рожкового дерева, он им сказал:

— В Апокалипсисе Варуха написано: «Настанет день, и на всякой виноградной лозе вырастут десять тысяч веток, и на каждой ветке — десять тысяч веточек, и десять тысяч виноградных гроздей вырастут на каждой веточке, и в каждой грозди будет десять тысяч виноградин, и каждая виноградина под прессом даст двадцать пять мер вина. И едва житель сей богатой земли протянет руку к грозди, другая гроздь будет звать его: «Нет, сорви меня, я сочнее, и восславь мною Бога».

— Что ж, вина у нас будет вдоволь, — заметил Иоанн. — Если хватит кувшинов.

— И то же самое будет с зерном. Каждое посаженное зернышко вырастет в дерево с десятью тысячами колосьев, и в каждом колосе будет десять тысяч зерен, и каждое смеленное зерно даст десять тысяч фунтов лучшей белой муки. То же будет с финиковыми пальмами, и с фиговыми деревьями, и с айвой.

— И с маслом, и с медом тоже? — спросил Фаддей тонким голосом. На самом деле он был Леввей, а Фаддеем (Телеса) его прозвали из-за его толщины. — Моему животу уже надоели стручки и плесневелые корки.

— Исайя прорекал для Мессии в Божием царстве вдоволь и масла, и меду. Столько же, сколько теперь мы видим кислых взглядов и слышим грубых слов.

— Трудно представить, как земля это выдержит?

— Увидишь, — сказал Иисус. — Когда сын Давида займет царский престол, двенадцать мужей займут престолы пониже и будут судить двенадцать колен. От чего бы они ни отказались сегодня, в сотни раз больше возвратится им.

Глаза учеников загорелись надеждой.

— А те двенадцать царей не твои ли ученики?

— Престолы не в моей власти, и даже самый смиренный муж в царстве Божием должен для начала испить горькую чашу страданий Мессии. Не боитесь испить из нее?

— Не боимся, — ответили ученики, не зная, на что они обрекают себя.

— Оставьте страх, — сказал Иисус. — Господь накормит вас.

Когда они подошли к границе Самарии, Иисус послал первыми Иакова и Иоанна на гору Гаризим, где жил первосвященник Самарии. Они должны были сказать ему: «Царь и его свита на пути в Иерусалим. Готовься встретить его!» Однако в ответ они услышали: «Скажите царю, священники еще не готовы. Во время его триумфального возвращения из Иерусалима мы встретим его, как положено».

Иаков и Иоанн все в точности пересказали Иисусу и возмущенно завопили:

— Господи, позволь нам призвать огонь небесный на головы нечестивцев. Помнишь, как поступил Илия с пятидесятниками Охозии?

Но Иисус утихомирил их:

— Я пришел не судить мир, а спасти Это просто слабые люди, и со временем вы укрепите их. Теперь же нам нет пути через Самарию.

Они перешли Иордан и направились на юг, через лес, туда, где росли белый тополь, мальва и тамариск. Тамошние жители слышали об Иисусе от его брата Иакова-евионита и толпами приходили посмотреть на него, некоторые даже с маленькими детьми, чтобы он благословил их. Ученики гнали их прочь, ибо пословица гласит: «Два года миновало, из младенца свинья стала». Но Иисус благословлял всех младенцев, говоря, что только тот, кто беззаботен и доверчив, как ребенок, войдет в царство Божие. А о более старших детях он говорил: «Эти ясно видят Божие величие, ибо жизнь еще не затуманила им глаза и язык их не знает ругани».

Среди старших ребятишек был и я — Агав из Дека-полиса, сын отца-сирийца и матери-самарянки. Когда Иисус сказал так, сердце у меня вскричало: «Правда!» В то время все вокруг, как мне казалось, излучало неяркое и непонятное сияние, но, когда я стал мужчиной, это сияние исчезло. Меня Иисус не благословил, потому что я не посмел сказаться евреем, но я почтительно поздоровался с ним, и он мне улыбнулся. Это был первый и последний раз, когда я видел Иисуса, так что самое время рассказать, как он выглядел.

Мне он показался ниже среднего роста, широким в плечах, с глубоко посаженными и сверкающими, как бериллы, глазами, с бледным и морщинистым лицом, с полными, будто надутыми, губами и ровными зубами, с раздвоенной ухоженной бородой, в которой были и рыжие, и черные волосы, как и на голове, с огромными руками и коротко остриженными ногтями. Он хромал и опирался или на палку из миндального дерева, украшенную плодами и цветами, или на другую, с очень простым рисунком. Когда он садился, то клал палки по обе стороны от себя прямо на землю, и, что я хорошо запомнил, — это удивительное разнообразие и не менее удивительная красота его движений. Руками он говорил почти так же, как губами.

Мой отец о чем-то долго вспоминал, когда Иисус уже ушел в другую деревню, и то и дело повторял:

— Чем-то мне его лицо знакомо. Или не знакомо? Где я мог его видеть? Наверно, только во сне, да и то вряд ли. А тебе, моя милая Антиноя, его лицо не показалось знакомым? Может быть, незнакомым и в то же время знакомым?

— Оно похоже на лицо человека, — сказала моя мать, — который запросто беседует и с богами, и с демонами. Такую грусть и такую красоту я видела только один раз на лице одного знатного хозяина большого дома. Его звали Мелеагр. Он играл на лире и предсказывал будущее. И был эпилептиком.

Мой отец замахал руками.

— Нет, нет, это не то, жена. Я, правда, видел его когда-то очень давно… — Тут у него на лице появилась растерянность. Он вспомнил. — Царь Ирод. Я его видел в детстве, лет шестьдесят назад, еще до того, как у него поседели волосы. Да! Но как это может быть? Иисус из Назарета похож на нашего старого благодетеля больше, чем все его сыновья!

Иисус пришел в Иерусалим. И на фруктовом рынке, и на медном рынке, и у городских ворот он проповедовал с не меньшим успехом, чем во время своего первого посещения Капернаума. Люди узнавали властные нотки в его голосе, а его целительское искусство побуждало довериться ему. Хотя то, что он говорил, для многих звучало по-фарисейски, тем не менее его приглашали проповедовать в синагоги победнее, — в Иерусалиме их тогда было две или три сотни, — и всегда приходило много народу. Однако священники-саддукеи, поскольку он возвещал близкое царство Божие, постоянно следили за ним и готовы были взять его под стражу при малейшем подозрении в революционном призыве.

Унаследовавшие от древних пророков статус хранителей общественной морали фарисеи в свое время заключили с саддукеями молчаливое соглашение. Первосвященник был ставленником Рима и по долгу службы совмещал обязанности первосвященника с обязанностями председателя Великого Синедриона, так что за революционные идеи отвечал он, зато саддукеи согласились на то, что борьба с еретическими идеями — забота сопредседателей Высшего суда фарисеев, которые не только вершили суд согласно Моисееву Закону, но и по всему миру руководили синагогальной службой. Судьи из Высшего суда напрямую не соотносились с римским прокуратором и использовали в качестве посредника Великий Синедрион, в котором, кстати, были представлены, например, Никодимом, сыном Гориона, и Иосифом Аримафейским, однако, скорее всего, таким образом они помогали защищать учение саддукеев от неправильного понимания его римлянами как учения всего иудейского народа. Правило Шаммая: «Люби работу, ненавидь службу, и пусть не считают тебя другом власти», — сделало из фарисеев квиетистов. Они даже придумали поговорку: «Услышал звон мечей, ступай домой скорей». Но как бы глубоко ни расходились они с саддукеями в вопросах религии — особенно это касалось воскресения, — все же они поддерживали их в осуждении мессианства, особенно близко к сердцу принимаемого среди людей праздных, невежественных и нетерпеливых. Мудреца приход Мессии никогда не застанет врасплох, говорили они, но он зажмет уши и не станет бросаться на каждый крик, возвещающий о его приходе. Наступит час, явится Мессия, и неоспоримыми будут небесные доказательства того, что он — это он.

Председатели Высшего суда послали к первосвященнику Каиафе обсудить с ним вопрос об Иисусе своего велеречивого секретаря Иосифа Аримафейского. Иосиф попросил Каиафу не трогать Иисуса:

— Он простой и, мне кажется, благочестивый человек. Ему хочется спасти от гибели израильтян, которые по разным причинам или не были допущены в синагогу, или были отлучены от нее. Это преступники, сборщики податей, продажные женщины и всякий прочий сброд. Мне кажется, он делает нужное дело. В прошлом году, правда, у него были неприятности в Капернауме и Хоразине, но кто не знает этих тупоумных и нетерпеливых провинциалов. Будь я на их месте, я бы все ему позволил и еще благословил бы его. Конечно, ни одна уважающая себя синагога не пустит к себе людей с плохим прошлым, но у него так много последователей, что можно было бы на пожертвования построить для него отдельную синагогу. И Небесам это было бы любезно, и политикам спокойно.

— Нет, нет, друг мой Иосиф, по тому, что я слышал об Иисусе, твои лекарства не годятся. Он самым отвратительным образом науськивает нечистых на чистых, и мои симпатии всецело на стороне старцев Капернаума. Но вообще-то не могу с тобой не согласиться. Не будем его трогать, и толпе скоро надоедят его проповеди. Старцы же в синагогах, увидев, с кем он водит компанию, сами закроют перед ним двери. Передай своим просвещенным и благочестивым председателям мои поклоны. Пожалуй, я воздержусь от каких-либо действий в отношении этого чудотворца, если только в один прекрасный день он не забудется и не совершит что-нибудь противогосударственное. Тогда уж я вынужден буду принять меры. Кстати, ты не думаешь, что он немного сумасшедший? Неужели он вправду считает себя Мессией? Я спрашиваю об этом, потому что в прошлом году он позволил себе вмешаться в торжественную церемонию в день ив.

— Бывает, что пророки, именем Господа предсказывающие наступление царства Божия, сходят с ума. Это опасная профессия. Иоанн Креститель тоже очень странно вел себя перед смертью. И все же не думаю, что Иисус лелеет какие-то грандиозные планы: ведь обычно они выдают себя любовью к воинской славе, громким приказам, флагам, фанфарам… Я благодарен тебе, святой отец, за доброе отношение.

— А я — твоим просвещенным и благочестивым председателям за то, что ты навестил меня.

Иисус много времени посвящал отверженным, и кое-кто из язычников-хрестиан решил, будто чем человек грешнее, тем его покаяние предпочтительнее и тем больше ему воздается в царстве Божием, то есть стоит кому-то в будущем наспех покаяться и представить небесному писцу Еноху отчет в своих ужасных преступлениях, как этому человеку в Божием царстве будет обеспечено место выше любого набожного фарисея, который ни разу ни на волосок не отклонился от Закона. Трудно придумать более глупую пародию на учение Иисуса, который посвящал себя отверженным, потому что они были отверженными, а не потому, что ему нравились их грехи. С его точки зрения, царство Божие не могло прийти, пока не раскаются все израильтяне, но у него не вызывало сомнений воскресение благочестивых евреев.

— У них есть Закон и есть пророки, и им только надо не пропустить, когда наступит Божий день, чтобы принять участие во всеобщем покаянии. Отверженным же не от кого узнать Божью волю. Гиллель — благословенна его память — считал: «Невежественный человек грешит с чистой совестью».

Нигде не сказано, что Иисус относился к грешникам с любовью, хотя один раз, говорят, он с любовью посмотрел на богатого юношу, который с младенчества свято следовал Закону. Ему он сказал:

— Продай имение и раздай нищим.

Юноша ушел, печально размышляя о том, не потеряет ли он своих друзей и не навредит ли тем, кто зависит от него, если примет совет Иисуса, а Иисус вздохнул и спросил учеников:

— Вы когда-нибудь видели в Иерусалиме чужестранца, пытающегося провести нагруженного верблюда через игольное ушко? Вот так будет с богатым в царстве Небесном.

А одному старцу в синагоге, который упрекнул его в том, что он растрачивает свои душевные силы на подонков города, он сказал:

— У вас тут в Иерусалиме вошло в обычай раз в год обращать в истинную веру одного человека из какого-нибудь чужого города или из чужого народа и устраивать по этому поводу всеобщее ликование, чтобы весь мир знал: Закон дан всем, кто хочет служить Богу. Но почему Богу должно нравиться, как вы рыскаете в пустынях Мавритании или на берегах Каспийского моря, ловите там и обрезаете какого-нибудь разрисованного дикаря, чтобы выставить его на следующий год на обозрение, когда вы совсем не обращаете внимания на множество ваших же братьев израильтян, которым в первую очередь должны отдать свою любовь.

Декабрь и январь Иисус провел в Иерусалиме, втайне получая деньги от Никодима и ни разу не появившись в доме Лазаря из-за враждебности Марии. Лазарь тяжело переживал это якобы пренебрежение Иисуса и не пытался встретиться с ним на рыночных площадях. Зимой, во время праздника освящения Храма после осквернения его Антиохом Епифаном, Никодим послал к Иисусу своего сына, чтобы он тихонько спросил его: «Если ты Мессия, то почему не скажешь об этом? А если нет, то, кто ты?»

Иисус ответил ему:

— Передай своему отцу, что я пастух, заботящийся о своем стаде, и мне нет дела до всяких «если», потому что «если» — это волки, разоряющие нерадивого пастуха.

К концу зимы первосвященник Каиафа с неудовольствием узнал от своих шпионов, что влияние Иисуса со временем не слабеет, а крепнет, и в начале февраля его даже посетили представители иудейского храма в Леонтополе, которые потом спешно возвратились в Египет. Каиафу это сообщение обеспокоило, хотя он затруднился сделать из него какие-то выводы, поэтому, не ставя в известность председателей Высшего суда, он призвал к себе начальника Храмовой стражи и приказал ему:

— Пусть твои левиты не забрасывают камнями чудодея из Назарета. Я обещал Высшему суду не трогать его.

Начальнику стражи не надо было объяснять дважды. Он сообщил о пожелании первосвященника имеющим власть левитам, и те отправились в старый город к иевусеям:

— Первосвященник больше не опекает Иисуса из Назарета. Если сегодня вечером у Рыбных ворот его забросают камнями и погонят прочь из города, никто не будет взят под стражу. Однако следует обойтись без убийства.

В тот же вечер банды иевусеев пришли к Рыбным воротам, и едва появился Иисус, как они забросали его булыжниками и протухшей рыбой. Иисус не выказал испуга, и, хотя он не уклонялся, ни один камень и ни одна рыбина не попали в него. Он лишь сказал ученикам:

— Камни, брошенные в проповедников, возвращаются, и каждый камень — это проклятие тому, кто его бросил.

Он, не торопясь, вывел своих учеников из города через Рыбные ворота и вместе с ними направился к Иордану.

На какое-то время он поселился в Беф-Нимре, что в Заиорданье, и проповедовал в окрестных деревнях, однако в середине марта началось несчастливое время его жизни, и он принужден был возвратиться.

Царица Мария, дочь Клеопова, прислала к нему человека с известием: «Иди в Вифанию. Мой брат Лазарь заболел. Только ты можешь его исцелить».

Иисус отослал гонца:

— Скажи женщине, что я не лекарь. Разве нет лекаря в Вифании? Или в Иерусалиме?

Гонец вернулся через три дня.

«Поспеши. Мой брат Лазарь смертельно болен. Только ты можешь его исцелить».

Но он опять отослал его:

«Я не лечу. Если твой брат болен, пусть призовет Бога, и Он спасет его».

Когда-то он решил больше не видеться с Марией и заподозрил, что она использует болезнь брата как предлог заполучить его обратно. Он сказал Иуде из Кериофа:

— Я чувствую руку Женщины.

— Как это?

— Она убивает мужчин с помощью тех, кого они любят.

— Кто же колдунья? Мария-цирюльница?

— Все женщины — дочери Женщины, и Женщина — мать всех колдуний.

На другой день опять явился гонец, но уже в траурном одеянии.

— Лазарь умер, — сказал он.

— Нет. Просто заснул, и это похоже на смерть. Лазарь спит.

— Он умер, — повторил гонец. — От его дыхания не шевелится даже перышко голубя. Теперь только труба Гавриила его разбудит.

Иисус долго молчал. Потом сказал:

— Дети мои, придется нам возвратиться в Вифанию.

— Вифания рядом с Иерусалимом, — напомнил ему Матфей. — Камни были предупреждением.

— Ты боишься, Матфей? — вмешался Фома. — Я иду с учителем, даже если придется умереть.

Но и после того Иисус не очень торопился с возвращением. Один день он провел в молитвах и еще один день в проповедовании.

В Вифании они были лишь к вечеру третьего дня. Иисус остался в саду примерно в миле от города и послал Иуду привести к нему Марфу, сестру Лазаря. Когда она пришла, он как ни в чем не бывало спросил ее:

— Мой брат Лазарь еще не проснулся? Марфа очень рассердилась.

— Почему ты не пришел, когда мы тебя звали? Теперь слишком поздно. Мой брат мертв и уже четыре дня как похоронен. О, Иисус, Иисус, остерегайся моей сестры. У нее есть тяжелое обвинение против тебя.

— Приведи ее ко мне.

Марфа бегом бросилась домой и там шепнула Марии на ухо:

— Он прислал за тобой.

Мария извинилась перед родственниками, заполнившими дом во время траура:

— Не обижайтесь на меня. Мне хочется поплакать одной на его могиле.

Вместе с Марфой она пришла в сад и, задыхаясь от гнева, сказала Иисусу:

— Если б ты был в Вифании, мой брат не умер бы. Он ничего не ответил, только подал знак ученикам оставить их ненадолго одних. Мария продолжала:

— Ты отказал мне в своей любви. Ты отказал мне в ребенке. Ты всех нас кормил надеждой на скорый приход царства Божиего, в котором Лазарь, ты и я будем вместе наслаждаться блаженством, если не изменим твоему целомудрию. А теперь он умер. Но ты и я еще живем. В твоем сердце нет любви, иначе ты бы не отказал мне в моем сокровенном желании, которое ничем не отличается от сокровенного желания любой доброй израильтянки. И все-таки тебя называют справедливым человеком. Если ты справедливый, то плати свои долги. У тебя есть долг перед Богом. Этот долг ты платишь, и платишь с радостью. Но у тебя есть еще долг передо мной — долг плоти и крови. Заплати его новой жизнью или старой жизнью. Или дай мне ребенка, чтоб я забыла о своем позоре, или верни мне брата. Почему бы тебе не оживить его? Мне сказали, ты знаешь Тайное Имя.

Иисус тяжело вздохнул и ничего не ответил. Упав на колени, он долго-долго молился. Когда же он поднялся с колен, то торжественно прорек Марии:

— Так сказал Господь: «Я есь воскресение и жизнь. Кто верит мне, никогда не узнает вкуса смерти».

— Значит, ты мне вернешь моего брата Лазаря?

— Не я, а Господь, если будет милостив.

— Если назвать его по имени, то мертвый воскреснет. А как насчет выкупа? Пророк Илия, когда благодаря ему восстал из мертвых сын вдовы, заплатил выкуп множеством воинов из войска царя Охозии. И пророк Елисей за жизнь сына сунамитянки заплатил жизнью царя Сирии — Венадада, хотя Венадад любил его как брата.

— Кто преподал тебе тайное знание?

— Разве я не права? А если права, то кто будет жертвой?

— Я пришел не брать жизнь.

— И все-таки выкуп должен быть заплачен. После долгого молчания Иисус ответил:

— Нет более великой любви, чем та, которая принуждает человека класть свою жизнь за жизнь друга. Пойдем, Мария, покажи мне, где твой брат.

Она привела его к пещере, вырубленной в скале, возле которой рос кипарис и вход в которую преграждал большой камень. Обычно после окончания траура вход замуровывают. Ученики шли за ними, не зная, что на уме у Иисуса.

Похолодало. Солнце уже почти зашло за горизонт. Над пещерой сидели три огромные собаки и заходились в злобном лае. Иисус заплакал. Среди греков был распространен обычай платить жизнью за жизнь. Царь Адмет Ферский был выкуплен из Аида женой Алкестидой, предложивши за его жизнь свою. Асклепий, ожививший Главка Эфирского, тоже отдал Зевсу, по требованию Аида, свою жизнь. И евреи втайне придерживались того же обычая.

Иисус воскликнул:

— О Господи, доколе Ты будешь позволять Женщине убивать мужчин?

Он стонал так, словно у него вот-вот разорвется сердце.

Возле них уже собрались несколько человек, среди которых были друзья Лазаря. Не зная причину стенаний Иисуса, они говорили друг другу:

— Смотрите, как он любит покойного!

Иисус сделал знак ученикам отодвинуть камень. Когда они это исполнили, он вошел в пещеру и упал на колени:

— О Господи, будь милостив ко мне в Великий день. То, что я делаю, я делаю в Твою честь и плачу полный выкуп. Только отпусти душу моего заблуждавшегося брата Лазаря из тьмы, куда ее отправили колдовством. Ибо сказано: «Преисподняя обнажена пред Ним, и нет покрывала Аваддону».

Помолчав немного, он сказал:

— Лазарь, сын Клеопы, именем твоего Создателя я заклинаю тебя, иди прочь из преисподней, иди прочь именем ЯХВЕ, иди прочь и живи!

Он назвал тайное имя Бога и, сделав шаг назад, протянул вперед руки. Все вокруг задрожали от ужаса не в силах оторвать глаз от черной дыры.

Некоторое время ничего не происходило. Потом во тьме появилась белая фигура, неуверенно продвигавшаяся вперед. Ужасный крик разорвал тишину, и все бросились врассыпную. Только Мария, Петр и Иуда остались стоять на месте.

Лазарь, осторожно ступая, вышел из пещеры.

Нижняя челюсть у него была подвязана салфеткой, а от его одеяния сильно пахло мирром.

— Бери своего брата, — сказал Иисус Марии. — Долг заплачен. — И повернулся к Петру и Иуде. — Переоденьте его и отпустите с миром!

Тяжело опираясь на посох, украшенный цветами, он повернулся и, хромая, пошел прочь.

Приказав ученикам возвратиться в Беф-Нимру, он направился в Восор и там проповедовал гордым и горячим жителям Едома. Сопровождал его один Иуда, и одному ему Иисус рассказал, что произошло между ним и Марией.

— Учитель, Господь милостив. Он не потребует твоей жизни. Кто-нибудь заменит тебя.

— Никто не знает путей Господа. Пусть исполнится Его воля.

— Кто же будет царствовать, если не ты?

— Не спрашивай. Пусть только Господь воскресит меня в Судный день.

И он печально прочитал стихи из тридцать первой главы Книги пророка Иеремии:

Долго ли тебе скитаться, отпадшая дочь? Ибо Господь сотворит на земле нечто новое: жена спасет мужа.

Глава двадцать пятая

КРЮК МЯСНИКА

За шесть дней до Пасхи Иисус провел своих учеников через Иордан по знаменитому броду. Это недалеко от Иерихона, где в стародавние времена другой Иисус вел вооруженных израильтян на Землю обетованную. На берегу, как было уговорено раньше, его с превеликими почестями встретили брат Иаков и многие евиониты-аскеты. Они целовали ему руки, щеки и край его одежды. Когда же они было направились в ближайшую финиковую рощу, желая поговорить без свидетелей, Иисус услышал крик слепого нищего:

— Сын Давидов, помилуй меня.

— Чего ты хочешь?

— Учитель, дай мне прозреть.

Иисус подошел к нищему, взял его за подбородок и внимательно посмотрел в глаза. Довольный тем, что глаза у него здоровые, он погрузился в молитву, а помолившись, залепил ему глазницы глиной, согнанной со слюной.

— Иди отсюда, сын веры, встань на колени на берегу реки и трижды повтори «Услышь, Израиль», а потом очисти лицо и умойся проточной водой.

Нищий сделал все, как ему было сказано, и вскоре, радостно крича, прибежал обратно, чтобы возблагодарить Иисуса. Зрение вернулось к нему, хотя он еще не мог отличить человека от дерева.

— Благодари Господа, — сказал Иисус.

Уже к вечеру слепец видел все, а до этого двадцать лет не видел ничего.

Слухи о чуде быстро распространились среди паломников Заиорданья.

— Кто этот святой пророк, исцеливший слепого? Правда, что слепой назвал его сыном Давида?

На другое утро Иисус пришел на окраину Иерусалима и, послав Иакова и Иоанна в ближайшее селение, приказал привести к нему молодого осла, на которого еще никто не садился и который стоял привязанный возле постоялого двора. Если кто скажет им плохое, предупредил Иисус, пусть они ответят: «Он надобен Господу». Однако им никто ничего не сказал, и они без всяких помех привели осла к Иисусу, который сидел под пальмой в новых алых одеждах, втайне ото всех принесенных из Восора Иудой. На голове у него был венок из виноградных листьев, а в руке он держал цветущую ветку граната. Все в изумлении воздели руки и радостно закричали, подобно слепому нищему.

Иисус ничего не сказал. Не было нужды. Наконец настал долгожданный час, когда он должен был объявить о себе, час ликования, предсказанный пророком Исайей:

Кто это идет от Едома,

в червленых ризах от Восора?

И пророком Захарией:

Ликуй от радости, дщерь Сиона,

торжествуй, дщерь Иерусалима:

се Царь твой грядет к тебе,

праведный и спасающий,

кроткий, сидящий на ослице

и на молодом осле, сыне подъяремной.

Ученики покрыли спину осла своими одеждами, как сотни лет назад жители Рамофа Галаадского, когда они провозгласили царем Ииуя. Иисус сел на осла и по-царски въехал в город через Золотые ворота. При этом ученики во весь голос распевали псалом: «Славьте Господа»:

Отворите мне врата правды; войду в них, прославлю Господа.

Вот врата Господа; праведные войдут в них.

Славлю Тебя, что Ты услышал меня и соделался моим спасением.

Камень, который отвергли строители, соделался главою угла:

это от Господа, и есть дивно в очах наших.

Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!

О, Господи. СПАСИ ЖЕ! О, Господи, споспешествуй же!

Благословен грядущий во имя Господне!

Они расстилали перед ним свои плащи и весело плясали по обе стороны дороги. Самые юные и шумные из толпы, захваченные их радостью, устилали дорогу перед Иисусом пальмовыми ветками, которые они несли в Иерусалим на растопку пасхальных печей. Они сдвигали чаши и, вытягивая губы, подражали громогласным фанфарам.

Было бы неправдой сказать, что Город взволновался, как он взволновался бы, если бы безудержные погромщики евиониты изменили своему вечному флюгерству. На сей раз все, за исключением Иакова, брата Иисуса, бросили Иисуса в Иерихоне, обидевшись, что он провел ночь не с ними, а в доме главного мытаря в округе и притеснителя людского Закхея. Тем не менее было много шума и музыки. Жители Иерусалима, стоя на крышах и в воротах, с любопытством смотрели на шествие, и сосед спрашивал соседа:

— Кто это в алых одеждах на белом осле?

— Пророк Иисус из Назарета, которого недавно иевусеи забросали у Рыбных ворот камнями и тухлой рыбой!

— Великий человек! Он еще всем покажет!

— Говорят, вчера у брода он вернул зрение слепому.

— Поэтому он великий? Значит, на ярмарках одни великие. Целители, возвращающие старцам молодость, приставляющие носы безносым, мановением рук сводящие бородавки и угри.

— Еще говорят, месяц назад он оживил в Вифании молодого ессея, которого колдунья-кенеянка Мария-цирюльница повергла в такой сон, что все приняли его за мертвого. Четыре дня он пролежал в могиле, и его дух уже достиг самых глубин преисподней, когда пророк призвал его обратно.

— Мало ли что говорят. Если дух дошел до преисподней, то он выйдет оттуда не раньше Судного дня, когда Гавриил протрубит Тайное Имя Господа.

— Да нет, пророк сказал Его имя.

— Иисус осмелился? Но ведь его в наказание до смерти забьют камнями!

— Кто что знает? В городе ходят всякие слухи. Ясно только, что Иисус не похож на других людей.

— И все другие тоже не похожи друг на друга. Если он великий, то почему его так плохо встречают? Какая-то дюжина сумасшедших да кучка мальчишек-сорванцов?

— ОСАННА! СПАСИ ЖЕ! — вопили ученики. — Спаси нас, яви милость Божескую!

«Спаси нас!» — предписал кричать пророк Иеремия в Судный день, когда он наступит. У Восточных ворот Иисус сошел с осла, положил на землю венок и ветвь, переменил алые одежды на белые, снял сандалии и тотчас был поглощен огромной толпой паломников и внесен ими в Храмовый двор. Крики «Осанна!» потонули в общем радостном шуме и пении псалма:

Входите во врата Его со славословием, во дворы Его — с хвалою.

Весь день, опираясь на посох, Иисус простоял с учениками во Дворе язычников, оглядывая толпу и предоставляя ей глядеть на себя. Никто не оказал ему царских почестей, и он тоже воздержался от царского слова. Вечером он не торопясь пошел в Вифанию, в дом Симона Прокаженного. Там обычно собирались свободные ессеи, и он обещал провести с ними ночь.

Вот там-то и случилась беда. Когда он вместе с хозяином сидел за ужином, к дому подошла женщина с безумными глазами и трижды громко постучала в дверь. Ее спросили, кто ей нужен.

— Я хочу видеть Иисуса из Назарета.

— Сюда нельзя входить женщинам.

— Тогда пусть Иисус из Назарета выйдет ко мне.

— Кто ты?

— Третья Мария.

Ученик пошел было предупредить Иисуса, но Мария-цирюльница проскочила мимо него в столовую, неся в руках алебастровый кувшин с терпентинным маслом. Скользнув к Иисусу, она разбила кувшин о стол и полила маслом голову, бороду и тунику Иисуса, наполняя дом благоуханием. Она стояла на коленях и плакала, и ее слезы катились ему на ноги. Тогда она распустила волосы и отерла их.

— Горе Адаму! — прорыдала она. — Горе Адаму в его хождении от ковчега к ковчегу!

У Иисуса побелело лицо, и он спросил женщину:

— Кто прислал мне этот подарок?

— Вторая Мария.

— С радостью принимаю его даже из твоих рук, хотя пренебрегаю твоей госпожой.

Женщина встала и быстро вышла вон.

Ессеи были в ярости. Они не допускали женщин на свои собрания и считали непристойным во время трапезы умащиваться благовониями.

Один из них спросил Иисуса:

— Кто эта женщина? Зачем она напрасно растратила столько мирра?

Они принялись подсчитывать стоимость мирра и сколько денег можно было бы выручить за него, чтобы раздать бедным.

Ученики с горячностью защищали Иисуса.

Иуда сказал Симону Прокаженному:

— Бедные всегда толпятся у твоих ворот. Почему же ты завидуешь тому, кто отказался от земных благ? Разве ты так же беспокоишься о бедных, как он? Быть гордым саддукеем — одно, быть смиренным евиони-том — совсем другое. Каждому воздается по заслугам. Свободный же ессей без пользы торчит на мосту, наблюдая за гибельным потоком.

— Это была Мария-цирюльница, — сказал Иисус. — Она пришла помазать меня перед погребением. Не забудьте о ней. Она приходила с миром. Любовь погубила ее. Из ревности она стала колдуньей.

Услыхав имя Марии, ессеи торопливо поднялись из-за стола и вышли вон, чтобы очистить себя. Они кричали друг другу в изумлении:

— Как нас обманули! Неужели этот сумасшедший и есть тот, кого прорекали нам Иоанн Креститель и почтенный блюститель горы Хорив?

Никого не осталось с Иисусом, кроме его учеников. В печали сидел он за столом. Галилея отвергла его. Горная Иудея не приняла его. Не приняло и Заиор-данье. Самаряне, едомитяне, иудеи из Леонтополя выжидали. Иерусалим отверг его правой рукой иевусеев и левой рукой левитов. Женщина замыслила убить его. Сначала евиониты покинули его, теперь ессеи. Но он все еще царь Израиля. Последний из древней династии. Пусть непризнанный, но царь. Он все еще верит в милость Иеговы и в честность пророков. Его против воли заставили ступить на дорогу Адама, но он пройдет по ней по-своему.

И Иисус прочитал нараспев прекрасные и непонятные стихи Исайи:

Кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня?

Ибо Он взошел перед Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему.

Он был презрен и умален перед людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что не ставили Его.

Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас.

Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих.

От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь.

Ему назначали гроб со злодеяниями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его.

Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления. Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его.

На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет.

Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть; и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем.

Иисус оглядел недовольные лица двенадцати учеников, тяжело вздохнул и ничего больше не сказал. Никто не смел пошевелиться, даже подвинуть локоть, чтобы не нанести ему обиду, таким невыносимым было с виду его горе. Неожиданно все обратили внимание на его тяжелое дыхание и изменившееся лицо, словно он стал больше и величественнее с виду, и поняли, что надо ждать пророчества.

Прошло немного времени, и с его уст с пугающей силой полились слова.

— Аминь, аминь, я не буду пасти стадо! — громко крикнул он, схватил свой увесистый посох, украшенный цветами, и, напрягая все силы, переломил его о правое колено.

Ошеломленные ученики не сводили с него глаз.

— Аминь, аминь, дети мои, зачем делать то, что не принесет плоды? Зачем обижать чистых ради нечистых? Пусть овцы бьются в колючих кустах, пусть отставшая овца блеет в болоте, уходите все, забудьте о вашем долге передо мной! Возвращайтесь в загон, становитесь хозяевами, пойте весело, пляшите, пируйте с богатыми!

Петр подобрал с пола обломки палки из миндального дерева и печально уставился на них, словно ребенок, который не в силах оторваться от сломанной игрушки. Ничего не сказав, Иисус взял другую палку с вырезанными на ней полосами и, разломав ее, выкинул в окно.

— Учитель, где ты возьмешь посох? — с упреком спросил его Петр.

— Завтра утром отправляйся на бойню и принеси мне крюк мясника и его веревку.

Но тут пророческий дар отпустил его, и, усевшись поудобнее; он ласково улыбнулся ученикам. Все в нем переменилось. И его вид, и его настроение. Ученики робко улыбнулись ему в ответ.

Иисус похлопал Петра по плечу.

— Смелее, Петр, — сказал он. — Еще не конец! — Он заметил полные чаши, которые ессеи оставили нетронутыми. — Друзья, что мешает нам сегодня выпить и повеселиться? Я освобождаю вас от ваших обетов, если вы сегодня выпьете со мной как честные люди.

Иисус взял ближайшую чашу и осушил ее одним глотком, потом с размаху поставил ее на стол и весело запел галилейскую свадебную песню. Ученики тоже выпили, захлопали в такт в ладоши и тоже запели. Потом кто-то из них стал плясать на столе, щелкая пальцами и прислушиваясь к непристойным шуткам Фаддея и Симона Кананита.

— Слеза горя, слеза ярости, слеза веселья — нет, слеза веселья всегда лучше! Отдохните от проповедей, дети мои, и посмейтесь над этим миром.

Великую тяжесть он снял с их сердец. Не надо больше притворяться благочестивее, чем они есть на самом деле. Они были верны Иисусу и в хорошие, и в плохие времена, но теперь, когда он разрешил. терзав-шее их уже несколько месяцев сомнение и позволил им веселье, из-за которого они втайне ругали себя предателями, они любили его больше, чем когда-либо! Нет, это еще не конец! Израиль еще не готов к спасению. Можно ослабить путы на сердце.

Только Иуда, сославшись на болезнь, отказался от вина и около полуночи был единственным учеником, который мог стоять на ногах. Он успокаивал себя: «Не может быть. Я хорошо знаю Учителя. Он не из тех, кто поддается внезапному унынию, как это, кажется, с ним случилось. Он — царь. Царь по праву рождения. Он пойдет до конца. Значит, он притворяется? Притворяется, чтобы испытать нас? Завтра все станет ясно».

Однако на другое утро Иисус продолжал пребывать в том же странном настроении. Он напомнил Петру о поручении и выпил неразбавленного вина, которое настойчиво предлагал и ученикам. Иуде вспомнились слова Исайи: «Горе тем, кто с раннего утра ищут сикеры…» Когда Петр возвратился с крюком и веревкой, все вышли в сад и Иисус сказал Иуде:

— Я голоден. Залезь на смоковницу и сорви мне дюжину смокв.

— Они еще не созрели.

— Как? Нет ни одной?

— Нет, учитель, им еще не время.

Тогда Иисус, впав в ярость, вытянул вперед руку и торжественно призвал Червя, который сгрыз тыкву Ионы, точно так же поступить со смоковницей. Ее нежные листья начали вянуть, и к следующему утру она совсем засохла.

Тогда Иуда сказал:

— Учитель, а как же твоя притча о мудром крестьянине и смоковнице, что стала символом Израиля? Он не срубал ее, хотя она не плодоносила три года, а ты убил это дерево, не дождавшись даже положенного срока!

Иисус пренебрежительно рассмеялся.

— Ну и что? Разве ты не видишь кровь на моем новом посохе? Идемте со мной, дети скотобойни! Совершим сегодня великое деяние, благородное деяние, от которого вспыхнут сердца простых паломников. Очистим внешние дворы Храма и начнем с базилики царя Ирода.

И он повел их к Храму. Вино сделало свое дело. Удаль завладела сердцами и нетерпение — ногами. Еще раз учитель с учениками остановились выпить в харчевне возле городских ворот.

Иуда больше ничего не сказал, но в душе дивился больше прежнего: «Что бы это значило? Если Храм — идолище, то зачем чистить его? Особенно внешние дворы? Разве не он рассказал нам притчу о человеке, очищавшем внешнюю сторону чаши и блюдца, когда внутри была протухшая еда, и сравнил его с книжниками и фарисеями?»

У фарисеев строго блюли закон, запрещавший входить в Храм с деньгами, товарами или даже в обуви, но левиты нарушили его, признав истинно святыми только само святилище и внутренние дворы, в отличие от Двора Израиля и Женского двора, а Двор язычников вовсе приравняли к любому кварталу в старом Иерусалиме. Что же до базилики, построенной Иродом в южной части Двора язычников, то к ней давно уже относились как к входному коридору, где торговали для удобства паломников, почитавших за тяжкий труд карабкаться на Масличную гору, чтобы на рынке под кедрами купить голубей, агнцев и других животных для жертвоприношений. Эта торговля повела за собой другую, и в базилике стали менять деньги. Конечно, для этого тоже нашлась веская причина. Римляне оставили за собой право чеканить золотые и серебряные монеты с изображением императора и надписью: «Тиберий Цезарь Август, первосвященник, сын бога Августа», которые по закону нельзя было приносить в Храм, так что евреи, собиравшиеся купить что-нибудь в базилике и имевшие при себе только нечистые деньги, должны были сначала обменять их на чистые. За чистые принимались некоторые чужеземные и медные монеты, чеканившиеся при Ироде, с еврейской символикой.

В базилике Иисус стал у входа, хлопнул в ладоши, призывая к тишине, и попросил учеников сделать то же самое. Возле него собралась толпа любопытных. Тогда он громким чистым голосом прочитал им из Книги пророка Иеремии:

Слово, которое было к Иеремии от Господа: стань во вратах дома Господня и провозгласи там слово сие и скажи: слушайте слово Господне, все иудеи, входящие сими вратами на поклонение Господу. Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: исправьте пути ваши и деяния ваши, и Я оставлю вас жить на сем месте. Не надейтесь на обманчивые слова: «здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень». Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое?

Вот, Я видел это, говорит Господь. Пойдите же на место Мое в Силом, где Я прежде назначил пребывать имени Моему, и посмотрите, что сделал Я с ним за нечестие народа Моего Израиля.

И ныне, так как вы делаете все эти дела, говорит Господь, и Я говорил вам с раннего утра, а вы не слушали, и звал вас, а вы не отвечали, — то Я так же поступлю с домом сим, над которым наречено имя Мое, на который вы надеетесь, и с местом которое Я дал вам и отцам вашим, как поступил с Силомом. И отвергну вас от лица Моего, как отверг всех братьев ваших, все семя Ефремово.

Ты же не проси за этот народ и не возноси за них молитвы и прошения, и не ходатайствуй предо Мною, ибо Я не услышу тебя.

Три раза он повторил это, а ученики стояли рядом и призывали народ прислушаться к нему. Толпа увеличивалась, Торговые ряды опустели. Тогда Иисус сказал:

— Иудеи из времени Иеремии не прислушались и не покаялись, и слова Божьи стали правдою. Храм был разрушен. В девятый день месяца Ав он был разрушен огнем. Но люди очистились в водах Вавилона, и Храм восстал вновь, еще более прекрасный, чем прежде, но и прежние мерзости возродились тоже. Народ Израиля, Господь наш обесчещен в Его собственном доме! Чья это вина? Виноваты сыны Левия. Слишком много они берут на себя, беря себе всю святость за счет остальных израильтян. Разве не сказано в четырнадцатом псалме, что не может находиться на Святой горе тот, кто серебро свое дает в рост? И разве это место не часть Святой горы? И все же долгое время сыны Левия оскверняют его, лишь свои покои держа в неприкосновенности. Они закрывают глаза на зло и говорят: «Мы ничего не видим», — хотя грузчики с нечистыми товарами уже давно превратили внешние дворы в переходы из одного квартала города в другой. Сколько же еще терпеть? Оглянитесь вокруг. Посмотрите на Господень дом! Пока вы медлите, от него ничего не останется, ни одного камня. — Говоря так, он привязал веревку к крюку, и все смотрели на него. А потом он крикнул: — Кто со мной? Кто? Этой плетью я очищу дворы от грязи!

И все ученики, кроме Иуды, завопили:

— Господи, мы с тобой! Толпа тоже воодушевилась:

— Мы с тобой!

Иисус двинулся к торговцам и менялам.

— Прочь, прочь отсюда или на всю жизнь попомните мою плетку!

Торговцы принялись торопливо складывать свои товары, ибо они знали поговорку: «Один паломник — не беда, а беда-то — толпа». Зато председатель гильдии менял смело выступил вперед и, суя в лицо Иисусу бумагу, стал кричать:

— Читай здесь, господин, если ты умеешь читать! Это разрешение от самого казначея Храма, зятя самого первосвященника! Он дал нам его за то, что мы четыре раза в год платим ему тысячу шекелей в законных деньгах. Ты, что же, считаешь себя выше казначея?

— Ах, ты не ставишь Бога Израиля над казначеем и первосвященником? — возмутился Иисус. — Так узнай же мою плетку.

Он принялся крушить столы менял, и деньги посыпались на пол — золото, серебро, медь. Менялы в отчаянии бросались за своими деньгами, вытаскивали их из-под ног толпы и кричали, как женщины при родах. Ученики Иисуса открыли клетки и выпустили на волю всех голубей. Барашки, натыкаясь на людей, с блеянием бегали по базилике. Паника охватила торговцев, потому что в толпе все-таки нашлось несколько человек, которые со смехом хватали деньги и ловили птиц, хотя никто не потерял стыд настолько, чтобы отобрать у испуганных менял сразу много денег, правда, это не помешало их председателю сокрушаться потом, что гильдия лишилась за один день месячного дохода.

Иисус на этом не остановился. Он разогнал торговцев в других дворах тоже, пока не остановился перед чертой, за которую мог зайти только левит. С ним было уже несколько сот людей, которые подхватили его крик:

— Разве Храм — это вертеп разбойников?

Все получилось так, а не иначе, потому что большую часть сторонников Иисуса составили галилеяне, уже давно возмущавшиеся менялами и торговцами в базилике, а еще больше грабительскими ценами, которые те заламывали, чтобы не разориться из-за установленных казначеем высоких налогов.

Когда слухи о беспорядках дошли до первосвященника, он воспринял их довольно спокойно.

— Паломники — люди горячие, — сказал он казначею, — да и торговцы в базилике, наверно, перестарались, вот и получили за свою жадность. Так или иначе, очищение внешних дворов Храма неплохо говорит о религиозных чувствах населения. Зато хуже некуда — о его уме. Никто серьезно не пострадал, и теперь, когда что случилось, то случилось, мы должны воспользоваться великолепием Храма и достойным поведением левитов, чтобы предотвратить будущие беспорядки. У меня нет ни малейшего желания пускать в ход дубинки. Если призвать стражу, они совсем обезумеют и возьмутся за ножи, а нам придется обратиться за помощью к римлянам. Тогда уж точно быть великой беде.

— Однако, святой отец, — спросил казначей, — что нам делать с торговцами? Пускать их завтра в Храм?

— Лучше не надо.

— Они понесут большие убытки. И Храм тоже. Честные паломники рассердятся, если не смогут поменять деньги или купить птиц.

— Зато торговцы научатся довольствоваться малым. а паломники, у которых не хватит сил взбираться на Масличную гору, вскоре поймут, как невыгодно иметь слишком чувствительную совесть. Нет, пожалуй, я прикажу запретить всякую торговлю в Храме до конца Пасхи.

— А что ты. сделаешь с Иисусом из Назарета? Ведь это он зачинщик всего дела.

— С Иисусом из Назарета? Тот самый Иисус? По моим донесениям, это был едомитянин из Восора. Значит, упрямец не понял намека?

— Нет. И вообще о нем ходит много странных слухов. Самый странный, будто он несколько недель назад в Вифании, назвав Тайное Имя, оживил мертвеца!

— Поскольку известно, что мертвые не могут ожить, а Тайное Имя известно одному лишь первосвященнику — даже Высший суд хранит лишь неправильное имя, — то я не думаю, что нам надо обращать внимание на всякую ерунду. А что еще о нем слышно?

— Вчера он на осле въехал в город в. алом одеянии и с веткой в руке, а за ним с криками бежали мальчишки.

— Правда? Почему мне не доложили? Оказывается, дело серьезнее, чем я думал. Его безумие становится опасным, и мы должны принять решительные меры, чем скорее, тем лучше. Надо было взять его под стражу еще в праздник кущей, но тогда нам помешал Никодим, сын Торионов. Помнишь?

— Кстати, святой отец, еще кое-что важное… Забыл, кто… Кто-то сказал мне, что Иисус — тот самый человек, которому двадцать лет назад запретили появляться в Храме, пока он не очистится от подозрения в незаконном рождении.

Тут вмешался сын первосвященника, главный архивариус:

— Да, да. Я слышал эту историю, и она меня заинтересовала, так что я покопался в архивах. Там есть и более ранние записи, но, к несчастью, не все сохранилось. Нет брачного контракта его матери, а без него мы не можем обвинить Иисуса в нарушении Закона, ибо его предполагаемый отец и единственный свидетель умер, как я выяснил, несколько лет назад.

— Это опасный человек, — сказал казначей. — Он дерзок и необычайно одарен. Я не успокоюсь до конца Пасхи, если мы не возьмем его. Боюсь, сказался полученный им в юности щелчок, и он стал придумывать себе всякие несправедливости, а потом, подобно многим обнищавшим в провинции фарисеям, решил, что его страдания — это страдания всего народа. Святой отец, могу я теперь же передать начальнику стражи твое приказание схватить этого человека?

— Схватить в Храме? — вскричал Каиафа. — Сын мой, да все станет в тысячу раз хуже! Дождись темноты. Пусть он уйдет куда-нибудь. Пока этот пустозвон Иосиф Аримафейский обо всем сообщает Синедриону, придется нам вершить наши добрые дела в тайне.

— С твоего разрешения, — сказал главный архивариус, — я пошлю завтра в Храм кого-нибудь поумнее, чтоб он задал ему несколько вопросов. Пусть представит его дураком! Он не сможет на них ответить, не задев римлян или своих же приверженцев. Он не посмеет ответить. И нам не придется брать его под стражу.

— Делай как знаешь, сын мой. Но не лучше ли тебе самому задать эти вопросы?

Глава двадцать шестая

МЕЧ

В тот вечер Иисус возвратился с учениками в Вифанию. Он пошел было к Лазарю, но его не пустили на порог. Лазарь послал Марфу сказать Иисусу, что по решению свободных ессеев никому из них нельзя отныне говорить с ним, как нельзя приближаться к колдуну или самому творить чудеса. Тем не менее, не желая прослыть неблагодарным по отношению к человеку, перед которым он в неоплатном долгу, Лазарь предложил Иисусу свой дом, а сам решил уйти вместе с сестрами в другое место. Иисус молча выслушал Марфу, а ночью хорошо повеселился вместе с учениками. Утром он вновь пришел в Храм.

Слухи о том, что он учинил в базилике, разнеслись по городу со скоростью огня, пожирающего сухую траву. Мнения резко разделились. Саддукеи осуждали поступок Иисуса как бессмысленное нападение на законный промысел. Богатые фарисеи соглашались с ними и возмущались насилием, учиненным на Святой горе. Даже если торговцы виноваты, все равно Иисус непростительно самонадеян, если посмел наказывать за грех святотатства вместо Иеговы. А вот зилоты и ханаанеяне — люди невоздержанные, легко впадавшие в религиозный фанатизм и мало задумывавшиеся о его последствиях, — до небес возносили Иисуса за благочестие и смелость. Спроси их: «Не тот ли это Иисус, которого старцы изгнали из Капернаума и Хоразина?» — и они бы не замешкались с ответом: «Старцы это сделали из ревности. Там и придраться было не к чему, разве что он не слишком загордился и проповедовал таким же, как он сам, беднякам».

Рассказы о его целительстве расцвечивались немыслимыми подробностями. Один исцеленный прокаженный умножился до десяти, вместо одного ожившего рассказывали о трех-четырех в разных частях страны, не забыв и о единственном сыне вдовы-суна-митянки, очень похожем на того, которого оживил пророк Елисей. Говорили также, что он владеет искусством мгновенно исчезать и появляться и еще может ходить по воде, как по земле. Люди дали волю своим самым несбыточным мечтам. Неужели наконец пришел Мессия, предвосхищенный Илией под именем Иоанна Крестителя? Ведь нельзя отрицать, что Иисус въехал в город, как было предсказано пророком Захарией, в червленых ризах, помянутых Исайей, и недвусмысленно призвал Израиль к покаянию.

Стоя на мраморной лестнице в тенистой части Двора язычников, Иисус проповедовал пятитысячной толпе мужчин и женщин, слушавших его с неослабным вниманием. На этот раз он не говорил, как обычно, о страданиях Мессии, о страшных временах, о национальных бедствиях, о войнах и толках о воине, о народах, поднимающихся на другие народы, и о царствах, поднимающихся на царства, о землетрясениях, голоде и несчастьях, каких не было со дня Творения. Вместо этого он красноречиво повествовал о славных подвигах Давида и его тридцати семи избранных соратников в борьбе за свободу против филистимлян, а также в походах против моавитян и сирийцев, и о том, что соратники были достойны царя. Об Исбосефе Ахаманитянине, который поднял копье на восемьсот человек и поразил их в один раз, о Шаме Гараритянине, который на засеянном чечевицей поле отразил шесть нападений филистимлян и убил их всех, о Ванее из Кавпеила, который в снежное время голыми руками убил льва во рве. Но разве перевелись герои в Израиле?

И словами, и жестами он оживлял стародавние предания.

— Обретите воинскую гордость, смиренные сердцем! Шагайте гордо, слабые на ноги! Здесь, в Иерусалиме, был избран на царствие Давид, и здесь, на этой самой горе, славили его вольные сердцем соратники!

Он говорил о великолепном царствии Соломона, сына Давидова, чьи корабли избороздили все моря, в чьем воинстве было двенадцать тысяч всадников и тысяча четыреста колесниц. Таков был Соломон, царь Израиля, превзошедший всех царей на земле своей мудростью и любовью к нему Господа. Торжественно он повторил молитву, сказанную Соломоном на этой самой горе, когда закончилось строительство Первого Храма, при всех призывая Иегову исполнить обещание, данное Им Давиду: «Не прекратится у тебя пред лицем Моим сидящий на престоле Израилевом, если только сыновья твои будут держаться пути своего, ходя предо Мною так, как ты ходил предо Мною». «Имеющий уши, да услышит».

Заиграли трубы. Двадцать почтенных священников в белых одеждах вышли из Внутреннего двора и направились к лестнице, с которой проповедовал Иисус. В середине процессии шагали рядом главный архивариус и начальник стражи в парадных одеждах. Толпа почтительно расступилась.

Главный архивариус вежливо поздоровался с Иисусом, который ответил ему с не меньшей вежливостью.

— Господин, не ты ли Иисус из Назарета?

— Да, меня так зовут.

— Ты израильтянин?

— Да.

— Разве двадцать лет назад те, кто строил Святая Святых Храма, не говорили тебе, чтобы ты не преступал здешнего порога, пока не снимешь с себя обвинения в незаконном рождении?

— Я — законный сын и родился в Вифлееме..

— Наверно, ты говоришь о деревне в Галилее — Вифлееме в Завулоне?

— Нет, я говорю о Вифлееме в Иудее, на который указывали пророки.

— Откуда нам знать, что ты не незаконнорожденный? Кто из достойных людей мог бы подтвердить это?

— Ессеи в Каллирое. Вскоре после того, как римляне стали править здесь, я пришел жить в их общину.

— Кто мог бы засвидетельствовать это?

— Симеон и Осия, свободные ессеи из Вифании. Оба они люди достойные. Мы были там вместе.

Главный архивариус не ждал ничего подобного. Он думал, что Иисус смутится, промямлит что-нибудь противоречивое и выставит себя на посмешище перед своими последователями. Тогда он переменил тактику.

— Симеона и Осию мы спросим, — хмуро сказал он. — А ты яви милость, ответь нам, по какому праву ты подстрекал людей изгонять из базилики царя Ирода почтенных торговцев священной птицей и меновщиков нечистых денег?

— Ты задал мне четыре или пять вопросов, на которые я уже ответил. Будь добр, ответь мне всего на один вопрос. Ты, конечно, слышал о моем родиче Иоанне Крестителе, или Иоанне из Аин-Риммона, которого галилейский тетрарх Ирод Антипа обезглавил в крепости Махерон? Он крестил моих учеников и меня и помазал нас пророками. Настоящий ли он пророк Господа или самозванец?

Главный архивариус попал в затруднительное положение. Он знал, что галилеяне, заиорданцы и жители горного юга почитают Иоанна как великого пророка, и признать его самозванцем — значило оправдать ненавистного Антипу, навлекая дурную славу на священство. В то же время признать его пророком значило признать самого Иисуса, потому что со всех сторон только и слышалось: «Иоаннов плащ укрыл его родича Иисуса».

Он повернулся, напрасно ища помощи у начальника Храмовой стражи. В конце концов он сказал:

— Пророк он или самозванец, откуда мне знать?

— Тогда как мне ответить тебе, по какому праву? Толпа радостно загудела, захлопала в ладоши, а ученики даже засветились от гордости, и один только Иуда из Кериофа удивился и опечалился. Почему Иисус отказался от того, в чем строго приказывал следовать им? Почему, когда его спросили о правах, он сослался на Иоанна? Почему он не сказал, что говорит именем Иеговы? И самое ужасное. Зачем он, квиетист и пророк мира, внушает зилотам и ханаанеянам буйные мысли о военной славе?

Иисус поднял руку. Призвав всех к молчанию, он рассказал священникам притчу:

— Был некий хозяин дома, который насадил виноградник, выкопал в нем точило и, отдав его виноградарям, отлучился. Через три года по условию он послал слугу взять плату, но виноградари прибили слугу и выгнали ни с чем. Тогда он послал другого слугу, и они разбили ему голову, и третьего слугу тоже чуть не убили. Хозяин, узнав об этом, рассердился и послал к виноградарям собственного сына, которого очень любил, чтобы он взял плату и потребовал возмещения за побои, ибо решил, что они постыдятся его сына. Но виноградари сказали друг другу: «Это наследник, пойдем убьем его и завладеем наследством его. Хозяин далеко, и нам ничего за это не будет». Сладкоречивый сын первосвященника, ты, который улыбнулся, услышав, что Божий пророк Иоанн был принесен в жертву прелюбодейке из Сепфоры, признайся, разве не злоумышлял ты вчера вечером убить сына Давида, рожденного в Вифлееме Иудейском?

Главный архивариус потерял дар речи и долго простоял с разинутым ртом, пока не пришел в себя.

— Пойдем, пусть этот сумасшедший говорит что хочет, — сказал начальник Храмовой стражи, дергая архивариуса за рукав.

Когда же они повернулись, чтобы уйти, оставляя за Иисусом поле боя, он послал им вслед еще одну стрелу:

— Ты говорил, что строители Храма отвергли меня. Разве ты не знаешь псалом, в котором царь Давид сказал: «Сильно толкнули меня, чтобы я упал, но Господь поддержал меня»? И еще: «Сотворите мне врата правды: войду в них, прославлю Господа. Камень, который отвергли строители, соделался главою угла».

Толпа все увеличивалась, и Иисус еще долго проповедовал ей.

Приехавший на Пасху в Иерусалим Ирод Антипа был встревожен. Слуги донесли ему, что Иисус подстрекает паломников против него самого и против Иродиады, считая их убийцами Иоанна Крестителя, и он не знал, на что решиться. В Иудее у него не было никаких прав. К тому же он был в плохих отношениях с Великим Синедрионом, с Высшим судом и с римским прокуратором Понтием Пилатом, которого не очень давно обидел тем, что не поддержал его, когда в нарушение Закона Понтий Пилат повелел воинам в Иерусалиме носить щиты с именем императора. Но Иисус недаром звал его лисой. Ирод Антипа знал один вопрос, на который Иисус наверняка затруднился бы ответить, и знал человека, который мог задать его, — это был его злоязычный управитель Хуса.

Хуса не побоялся пойти в Храм. Он явился во Двор язычников, коленями и локтями проложил себе дорогу в толпе и, став неподалеку от Иисуса, прервал его криком:

— Вопрос! У меня есть вопрос к тебе!

Ученики постарались утихомирить его, но он продолжал кричать:

— Вопрос! Вопрос!

— Спрашивай, нетерпеливый человек, — сказал в конце концов Иисус.

— Скажи, Закон разрешает нам платить цезарю подушную подать?

Все сразу поняли, что для Иисуса приготовили ловушку. Он, только что говоривший о прошлой славе, должен был открыто противопоставить себя римлянам.

— Ох, — вздохнули все, кто был во Дворе язычников.

А Иисус, словно не поняв, переспросил:

— Подушную подать? А какими монетами евреи платят цезарю? У тебя есть хоть одна посмотреть?

Хуса достал завернутый в платок новенький серебряный динарий. Иисус долго рассматривал его, крутя так и этак, а потом опять спросил:

— Пожалуйста, скажи, кто этот печальный человек в лавровом венке?

Все громко захохотали, и прошло немало времени, прежде чем голос Хусы был услышан.

— Это Тиберий Цезарь Август, римский император.

Иисус с отвращением бросил монету.

— Как ты осмелился принести ее в Храм? — возмущенно воскликнул он.

Но Хуса не испугался его гнева. Подобрав монету и аккуратно завернув ее в платок, он громко ответил:

— Это твоя вина. Я хотел поменять ее в базилике, но ты разогнал всех Менял. Теперь же, когда ты видел ее и держал в руках, не медли больше и ответь мне.

— Не плати Богу цезарева и цезарю Богова.

Смысл этого утверждения не раз подвергался переосмыслению, хотя в тот момент оно могло иметь только одно значение: «Иегова — единственный твой господин, и, платя Ему долг за свою жизнь, ты не должен приносить Ему ничего, что несло бы на себе проклятие как нееврейское». Следовательно, все подати, кроме Храмовых, узаконенных во Второзаконии, были неправильные, а все евреи, желавшие прожить свою жизнь незапятнанно, должны были изгнать римлян со своей земли. Но так как в ответе Иисуса не было ничего такого, что позволило бы с полным основанием взять его под стражу, то Хуса, не терявшийся ни в какой ситуации, решил извлечь выгоду даже из его двусмысленности. Он прямо сказал:

— Хуса благодарит тебя, Хуса, управляющий тетрарха Ирода Антипы. Рад был узнать, что ты одобряешь, когда цезарю-отдают цезарево. Моя жена Иоанна, вопреки моему желанию, много платила тебе, чтобы ты мог проповедовать, увлеченная, без сомнения, твоим дешевым красноречием. Тем не менее я был рад узнать, что, каковы бы ни были твои добродетели, а моя жена говорила мне, что среди твоих сторонниц есть три или четыре всем известные продажные женщины, ты, по крайней мере, законопослушный подданный Рима. Если бы это было не так, мне пришлось бы взять палку и выбить из нее глупость… — Сказав так, он прорычал: — Дорогу! — и покинул Двор язычников.

Хуса все-таки преуспел там, где потерпел неудачу главный архивариус, потому что толпе всегда нравится смелый и злой человек, мысли которого отточены собственным несчастьем. Люди, внимавшие Иисусу, разделились на несколько горячо спорящих групп, а когда он попытался заговорить опять, то его забросали таким количеством вопросов со всех сторон, что он счел для себя унизительным отвечать на них. Коротко выразив свое презрение, он сошел с лестницы и в сопровождении учеников похромал, высоко задрав подбородок, сквозь расступившуюся толпу к ближайшим воротам.

Через час или около того он явился вновь, но его никто не узнал, потому что теперь он был одет в богатые одежды. С выражением нетерпения на лице он решительно проложил себе дорогу к комнате с очагом, где по стародавней традиции не гасили в ожидании Мессии огня и за низким позолоченным ограждением стоял убранный подушками трон. Петр и Андрей, добродушно поддразнивая левита-караульщика, ждали его у двери. Иисус кивнул им и ласково сказал левиту:

— Открывай дверь, привратник! Я сяду на трон. Левит улыбнулся, думая, что это шутка.

— Уж не лишился ли ты разума? Если ты войдешь туда и сядешь на трон, небесный огонь испепелит тебя. Это место помазанника Божия.

— О ком ты говоришь?

— Или ты дурак, или меня за дурака считаешь. Он — сын Давидов, который поведет войско Израиле-во против притеснителей. Только он может сесть на трон.

— Тогда почему ты стоишь у меня на дороге?

— Разве ты сын Давида?

— Сказано в псалме царя Давида: «Сказал Господь Господу моему, — тут речь о Мессии, — седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих». Так как же сын Давида может быть Мессией? Разве отец обращается к сыну: «Господь мой»?

Пока тупоумный стражник раздумывал над ответом, Иисус проскользнул мимо него внутрь комнаты, а когда он схватился за дубинку и хотел было бежать за ним, Андрей заступил ему дорогу, а Петр разоружил его, и вместе они заткнули ему рот платком. В комнате никого не было. Иисус перешагнул через ограждение и торжественно воссел на трон Мессии. Потом он сказал Петру и Андрею:

— Вытащите платок! И левиту сказал:

— Иди с миром! Скажи своему начальнику, что ты видел, как сын Давида воссел на трон Давида.

В полном помрачении рассудка левит, шатаясь, вышел из комнаты.

Тотчас Иисус сошел с трона, медленно пересек комнату, двор и, неузнанный, вышел из Храма. Левиты с дубинками все обегали в поисках Иисуса, и в толпе распространилась невероятная новость: «Иисус из Назарета посмел сесть на трон Мессии, и с ним ничего не случилось!»

В то же утро Иисус сказал ученикам:

— У меня есть большое желание съесть пасху, как едали наши отцы. Почему мы должны отказывать себе в мясе и есть только рыбу и пресный хлеб? Нет, будем есть мясо и жир.

Иуду послали к Никодиму, сыну Гориона, чтоб он нашел место для трапезы.

Был четверг. Пасха в тот год пришлась на субботу, поэтому, следуя предписанию ГПаммая, ученики не могли изжарить пасхального барашка в пятницу вечером, ведь его жарить надо на закате, а суббота, когда ничего нельзя делать, как раз начинается на закате. Шаммай решил, что праздновать надо в четверг вечером, и галилеяне, поддержанные левитами, одобрили его решение. Иудеяне же следовали предписанию Гиллеля, по которому Пасха выше субботы, так что трапезничать можно, не нарушая Закона, и в пятницу вечером.

Иуда явился к сыну Никодима, и он с разрешения отца, дал Иисусу комнату, а также барашка, вина и все остальное, что требовалось, однако при условии, что Иисус будет осторожен и, во-первых, никому не скажет, от кого получил дары, а во-вторых, постарается скрыть от домашних Никодима, кто он такой.

— Где находится комната?

— Пока не могу тебе сказать, но за час до заката один из моих водоносов будет поджидать вас на улице Бондарей ближе к Храму, и он проводит вас на место.

— Благодарю тебя от имени учителя. Однако, господин мой, если бы мне нужно было срочно поговорить с твоим отцом, а я боюсь, что мой учитель еще до конца дня окажется в большой опасности, как мне устроить это, не внося беспокойства в твой дом?

— Постучи в маленькую калитку возле хлева справа от ворот. Скажешь, что пришел переписывать, и тебя проведут к моему человеку.

Иисус оставил Храм, заполненный галилеянами с барашками, чтобы левиты-мясники могли сделать свое дело, и послал Петра и Андрея на улицу Бондарей, где их уже высматривал водонос. Он препроводил их на боковую улочку и, постучавшись в один из домов, спросил привратника:

— Приготовлена ли комната, чтобы наш учитель мог вкусить пасху?

Привратник показал им большую комнату на верхнем этаже, где они нашли все, что нужно, до последней мелочи: воду для омовения, тазы и полотенца, стол, накрытый на тринадцать человек, замес для пасхального хлеба, вино в бутылях, помытый и порезанный эндивий, все для сладкого соуса в надлежащих пропорциях и хорошего жирного барашка уже без шкуры, без потрохов и без священной лопатки, оставленной левитам. Сын Никодима позаботился даже о тринадцати дорожных посохах, выломанных из ограды, которые должны быть возле пирующих в память о спешном бегстве из Египта в стародавние времена.

Петр вышел на балкон, служивший также кухней, разжег огонь и в тот самый миг, когда с Храмовой горы донеслись звуки труб, взял барашка, насадил его, как положено, на гранатовую палку и стал жарить. Гранатовый вертел — это тоже наследие культа Риммона. Гранатового бога кананитов, который, как уже говорилось, во времена царя Саула был поглощен культом Иеговы. Барашек наверняка был однажды принесен в жертву богу Риммону вместо ребенка, заменявшего самого бога, но от этого обычая у евреев ничего не сохранилось. Точно так же дорожные посохи, вполне возможно, пришли на замену тем, что были в древности в руках служителей Риммона, когда они исполняли пейсах, спотыкающийся танец, которым призывали своего бога и от которого праздник получил еврейское название. Те, кто принимал участие в дионисийских мистериях, поймут, о чем я говорю, а благочестивые евреи, наверное, ужаснутся при мысли, что есть хоть малейшая связь между культом Диониса и культом Иеговы, ибо они, по обычаю, объясняют этот праздник исходом из Египта под водительством Моисея.

Слова Иисуса, о том, что он хочет вкусить мяса, прозвучали вдвойне странно для Иуды, ибо учитель не только сам отказывался от того, чего придерживался в юности, но и от того, что публично провозгласил Гиллель: пасхальным барашком не должно насыщаться, словно обычным мясом, на него надо смотреть как на символ вкушения евреями от милости Божией. Теоретически его надо было делить не меньше, чем на десять, и не больше, чем на двадцать человек, однако этого правила придерживались только в домах строго блюдущих закон саддукеев. Гостеприимство среди посещающих синагогу фарисеев было таково, что в Иерусалиме во всех домах двери были открыты, и любой мог зайти и занять место за столом, так что, бывало, один барашек мог быть поделен и на двести, и на триста человек. Закон гласит: «Празднующий Пасху должен съесть кусок не меньше оливы». Отсюда и пословица: «С оливку съешь пасхального агнца и Господу хвалу взнеси на небеса».

Служители Храма, несомненно, пошли бы против этого, чтобы увеличить свои доходы, если бы они были в состоянии разделать барашков для целой армии паломников, собирающихся на Пасху в Иерусалиме, но разделать по барашку на каждые двадцать человек, когда их двести, а то и триста тысяч, за один вечер совершенно невозможно. Левиты начинали работать в середине дня и работали, не разгибаясь, с удивительной сноровкой, в то время как священнослужители выстраивались в длинную цепочку между бойней и алтарем и передавали из рук в руки маленькие серебряные сосуды с несколькими каплями крови жертвы, выливали ее на алтарь и передавали сосуды обратно. Час за часом они двигались, как маятники, и, когда с вечерней трубой наступал конец их трудам, они были похожи на людей, проснувшихся после целой ночи кошмаров. То, что Иисус праздновал Пасху с учениками за закрытыми дверями и целый барашек был поделен всего на тринадцать человек, заслуживает упоминания.

Иоанн, помогавший Петру, вернулся на улицу Бондарей встретить Иисуса и остальных учеников. Вскоре все сидели, держа в руках посохи и не снимая обуви, за пасхальным столом с целым барашком, в котором не было ни одной раздробленной кости, горьким эндивием, сладким соусом и пресным хлебом печали. Иисус, сидевший во главе стола, сказал предписанные слова:

— Благословен будь Господь Вездесущий, Царь мира, освятивший нас Своими заветами и предписавший нам есть пасху.

Трапеза началась первой чашей, которую он благословил. И прибавил:

— Это последнее вино, которое я пью, пока не приидет царство Божие!

Буйное веселье охватило учеников. Запах жареного мяса после целого года поста возбудил их, как зеленый луг возбуждает рабочего осла, который при виде травы тотчас начинает выделывать немыслимые коленца и вопить в полный голос. Один только Иуда услышал горечь в словах учителя, только он заметил, что Иисус ест барашка, скрывая отвращение, и из любви к нему впал в отчаяние. Он с трудом пел «Славься, Господи…» — и только ждал, когда можно будет выпить вторую чашу, чтобы согреть сердце.

Иоанн как самый младший задал Иисусу положенные вопросы, и, после того как громко пропели «Когда вышел Израиль из Египта…» — Иисус взял в руки пасхальный хлеб — круглый, жесткий, тонкий, как бумага, и горячий, — разломил его на куски и раздал всем.

— Так враги съедят меня. И все же ешьте меня, ешьте, потому что я родился в Доме Хлеба. — Он взял бутыль и во второй раз налил вино. — Так враги выпьют меня. И вы пейте из чаши, пейте мою живую кровь, потому что я вырос в Доме Вина.

Ученики, кроме Иуды, ничего не замечая, ели и пили, что он давал им, только Иуда в ужасе спросил его:

— Что это значит? Неужели мы должны есть то, что не любим, в Божий праздник, словно греки, вкушающие плоть и пьющие кровь своего бога во время мистерий?

Он поднес чашу к губам и принял хлеб, но не стал ни пить вина, ни есть хлеба.

— Господи, — сказал Петр, — ты не дорассказал историю о виноградарях и хозяине. Неужели они осмелились убить его сына?

— Они схватили его, вывели вон и убили.

Тут, заметив, как он печален, все притихли, кроме Фаддея и Симона Кананита, сидевших дальше других и громко споривших о том, кому из них больше зачтется в обещанном царстве. В конце концов они тоже, смутившись, замолчали. Все, не отрываясь, смотрели на Иисуса. Но он еще долго ничего не говорил и только проводил пальцем по ободку чаши.

— Один из двенадцати убьет меня, — нарушив наконец молчание, сказал он.

Ученики в изумлении пооткрывали рты. Щеки у них запылали от незаслуженного оскорбления, и они недоверчиво переглянулись.

— Один из вас убьет меня, один из вас, бравший с этого блюда, как сказано в псалме: «Даже человек мирный со мной, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту».

Ученики стали спрашивать:

— Это я? Это я?

Иисус поглядел на них невидящими глазами и пробормотал непонятное:

— Высокую же вы дали мне цену!

При этих словах у Иуды упало сердце, и словно молния пронзила его мозг. Он понял.

Рассказ о пасхальной трапезе придется прервать, чтобы рассказать еще одну историю, без которой нельзя ничего понять. Ее можно найти, правда несколько туманно изложенную, в последних главах Книги пророка Захарии. Автор этих стихов жил во времена Селевкидов, и его не надо путать с автором первых глав, который жил вскоре после вавилонского пленения. Сначала он рассказывает о том, как, внезапно подчинившись пророческому зову, дал клятву служить Иегове, сменил городскую одежду на сельскую — обычную одежду пророков Иеговы — и смастерил себе два посоха, которые назвал Благословение и Узы. Вооружившись ими, он отправился пасти стадо, то есть проповедовать покаяние, как это делали его предшественники, прорекая людям милость Господню, если они повернутся к нему, и сильное недовольство, если нет. Издревле пророки были верными помощниками священнослужителей. В то время как те ловко и без помех служили в Храме, пророки, не жалея сил, бегали по всей стране и наставляли людей на истинный путь. Однако даже не все пророки, современники Захарии, сохранили культ Иеговы, ибо Селевкиды вовсю насаждали поклонение богам-олимпийцам и небесной царице, и Иегове пришлось уйти в тень. Захария остался чуть ли не в одиночестве и проповедовал глухим.

Разозлившись, он стал орать на рынках: Не буду пасти вас! Господь говорит: «Умирающая — пусть умирает, а гибнущая — пусть гибнет, а остающиеся пусть едят плоть одна другой».

Взяв в руки жезл Благоволения, он при всех переломил его надвое и отправился в Храм, чтобы стать Храмовым рабом и никогда больше не появляться на нечестивых улицах Иерусалима.

— Я пришел посвятить себя Богу, — сказал он священникам в Храмовой казне. — Какую плату вы мне дадите?

И они с насмешкой ответили ему:

Мужу в расцвете сил, решившему отдать себя Богу, Законом установлена плата в пятьдесят шекелей, а женщине — в тридцать. Однако, согласно восьмому стиху двадцать седьмой главы Левита, нам разрешено снижать плату низшим священнослужителям. Так вот, бесценный пастух, мы оцениваем тебя в тридцать шекелей, потому что ты болтлив, как женщина.

Они отвесили тридцать шекелей (которые были тяжелее финикийских шекелей того времени) из хранилища и отдали их ему со словами:

— Иди к первосвященнику, и пусть он занесет твои обет в книги.

— Высокую же вы дали мне цену! — разъярился Захария.

Он медлил в нерешительности, держа в одной руке тридцать шекелей, а в другой — остатки посоха, когда там же в Храме увидал гивеянина-горшечника, мявшего глину босыми ногами, потому что в то время гивеян — нечистую гильдию кананитов — приглашали работать в Храме. Поддавшись гневу, он бросил тридцать шекелей под ноги горшечнику, чтобы тот затоптал их в глину, — это символическое действо хорошо отражает его чувства, — и выбежал из Храма свободным человеком и пророком.

На базарной площади, криками собрав вокруг себя людей, он переломил второй посох, названный Узы, и воскликнул:

Именем Господа расторгаю братство между Иудою и остальным Израилем!

Здесь заканчивается пролог и начинается главная часть. Захария видит себя по воле Божией в страшной роли: он становится пастухом, который не ищет отставших овец, не заботится о больных, не спасает заблудившихся, то есть Негодным Пастухом, оставляющим стадо, но (словно левиты в Храме) едящим мясо тучных. Ужасное противоречие: он понимает, что лживо проповедует именем Господа, хотя из истинной любви к Господу берет все грехи людей на себя.

Там есть такие стихи (я приведу их, как они были изначально написаны, пока их не исказили греческим переводом):

Горе негодному пастуху, оставляющему стадо! меч на руку его и на правый глаз его! рука его совершенно иссохнет, и правый глаз его совершенно потускнеет. О меч! поднимись на пастыря Моего и на ближнего Моего… порази пастыря, и рассеются овцы. И Я обращу руку Мою на малых.

Он видит себя, лживо проповедующим во дворах Храма, пытающимся пробудить в людях стыд, но в конце концов слышит, как его собственные отец и мать кричат ему:

— Тебе не должно жить, потому что ты ложь говоришь во имя Господа.

Поразят его отец и мать, родившие его.

И злу наступит конец. Люди устыдятся и покаются. Господь явит им Свою милость. Благоволение Господне прольется на Иерусалим, и он очистится от грехов. Все идолы будут повержены, а все лживые пророки, служившие Небесной Богине, Таммузу, Дионису, Зевсу, изгнаны из города. Захария видит, как они селятся в ближайших деревнях и там выдают себя за простых земледельцев, показывая раны, которые они сами нанесли себе во время оргий, и жалуясь, что их били в доме любящих их. Тем временем жители Иерусалима будут смотреть на мертвого человека и в конце концов поймут, что он своей якобы ложью спас их от уничтожения, и они будут горько оплакивать его, как если бы он был их единственным сыном.

Но грядет День Господа. Все народы объединились против Иерусалима. Город взят, разграблен, жены обесчещены, половина жителей уведена в плен. Тут неожиданно является Сын Божий, становится ногами на Масличную гору, и она раздваивается. И верующие, спасшиеся от врагов, бегут в долину укрыться в тени. И будет в тот день: не станет света, светила удалятся. Лишь в вечернее время явится свет. И будет в тот день: живые воды (фарисеи эту метафору объясняют как «святая вера») потекут из Иерусалима, половина их к морю восточному и половина их к морю западному. Две трети людей погибнут, а третья часть останется. И она будет очищена, как золото или серебро очищаются в огне. Иегова говорит: «Это мой народ», и они скажут: «Господь — Бог мой!»

Спасши таким образом Иерусалим, Иегова поразит всех его врагов болезнями. Произойдет между ними великое смятение, так что один схватит руку другого, и поднимется рука его на руку ближнего его. Но потом все закончится, и все оставшиеся в живых будут из года в год приходить в Иерусалим на праздник кущей. И случится такое же поражение и коней, и лошаков, на которых окажутся медные амулеты в честь Небесной Богини. В городе выживут только чистые и святые. В Храме больше не будет горшечников, на колокольчиках коней и лошаков имя Иеговы, и колокольчики будут такими же. святыми, как колокольчики, нашитые на одеяние первосвященника.

Так заканчивается видение Захарии, которое он не осмелился претворить в жизнь, поэтому оно стало пророчеством, ожидающим своего исполнения.

«Иисус исполнит его! — воскликнул про себя Иуда. — Он стал негодным пастухом, лживым пророком, который забыл о своих пастырских обязанностях во имя Иеговы и ведет народ во дворы Храма».

Он вспомнил слова Амоса:

Из сыновей ваших Я избрал в пророки и из юношей ваших — в назореи… А вы назореев поили вином и пророкам приказывали, говоря: «не пророчествуйте». Вот Я придавлю вас, как давит колесница, нагруженная снопами, и у проворного не станет силы бежать, и крепкий не удержит крепости своей, и храбрый не спасет своей жизни… И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день, говорит Господь.

Все, что мучило и удивляло Иуду, наконец получило объяснение: и застолья, введенные Иисусом, и проклятие смоковницы, и насильственное очищение Храма, и отказ признать власть Иеговы, и нежелание нести истинную весть о вечном царстве Божием вместо лживой вести о восстановлении кровавой Давидовой династии! А теперь еще эта идольская евхаристия! Ясно, Иисус решил погубить себя и, став козлом отпущения, взять на себя все грехи человечества. Он собирается соединить пророчество Захарии о Пастухе и пророчество Исайи о Страдающем Рабе — муже скор-бей и болезней, который добровольно пойдет на смерть и причислен будет к злодеям. Чтобы быть причисленным к злодеям, надо совершить тяжкий грех, и Муж Скорбей тяжко согрешит, чтобы взять на себя злодеяния всех людей: в этом суть тяжкого греха, который сделает из Иисуса — Мужа Скорбей.

Но откуда же взяться отцу с матерью? И Иуда вспомнил, как Иисус сказал в доме мытаря в Капернауме: «Нет у пророка ни отца, ни матери, а только такие же пророки, как он сам». Значит, он побуждает своих учеников пойти против него и убить его как лживого пророка, чтобы жители Иерусалима, увидев его пораженным, наконец все поняли, раскаялись и таким образом приняли участие в Страданиях Мессии?

Изумленный Иуда обхватил голову руками и заплакал. Он постарался было внушить себе, что ошибся, но тут Иисус сказал слова, которые положили конец его сомнениям. Он спросил учеников, сидевших по другую сторону стола:

— Дети мои, когда я посылал вас к людям по двое без посоха, без котомки и без сандалий, нуждались вы в чем-нибудь?

— Никогда, учитель.

— Те дни остались позади. Теперь вам не надо рассчитывать на Божескую заботу. Пусть у каждого будет посох, а также котомка и кошель, если он у него есть. А если в кошеле нет денег, пусть тот продаст пастушеский плащ и купит меч. — Потом он повернулся, посмотрел прямо в глаза Иуде и тихо продолжил: — Ибо сказано: «К злодеям причтен был», — и пусть через меня придет Конец.

Петр подошел к Иоанну, сидевшему рядом с Иисусом, и прошептал ему на ухо:

— Я не могу больше выносить это. Милый брат, спроси, кто тот предатель, что убьет его.

Ни Петр, ни другие ученики не поняли, что Иисус приказывает, а не обвиняет. Один Иуда понял.

Иоанн ласково прислонился головой к груди Иисуса и тихо спросил его. Вместо ответа Иисус окунул кусок хлеба в сладкий соус и подал его Иуде со словами:

— Что делаешь, делай скорее!

Иуда, побледнев от ужаса, встал и вышел из дома. Все было ясно. Он должен был купить меч, которым убьют его учителя. Но как же послушаться его? Как лишить жизни человека, которого он любит больше других? Почему Иисус избрал его убийцей? Почему не своего любимца, юного Иоанна? Не решительного Иакова? Не Петра, который первым назвал его Мессией? Не послушного близнеца Фому? Не потому ли, что он единственный понял лживость нового учения, единственный не стал пить вина за трапезой и гнать торговцев из Храма, единственный отказался от идольской евхаристии, и потому единственный остался верен его делу? У Захарии отец и мать впали в заблуждение и поразили якобы лживого пророка. Иуда же не заблуждается, в душе он знает: что бы ни говорил Иисус, он верен Богу. Как же он может поразить его? «Не убий!» Убить Иисуса, не впав в благочестивое негодование, означает совершить обыкновенное убийство. Как же Иуде совершить убийство?

Ничего не видя вокруг, Иуда шел по залитым лунным светом улицам, пока не заметил, что находится недалеко от дома Никодима. Тогда он быстро, как горный заяц, побежал и через несколько минут уже стучал в маленькую калитку.

— Я переписчик, — с трудом выдавил он из себя. Его тотчас провели к Никодиму — толстенькому человечку с розовыми щечками и короткой бородкой, который в это время проверял в своем кабинете счета.

Никодим вскочил с кресла и тревожно спросил:

— Ничего не случилось? Ты бежал. Вас выследили?

Не в силах произнести ни слова, Иуда печально покачал головой и жестом отказался от предложенного вина. В конце концов он взял себя в руки и еле слышно сказал:

— Дело в другом. Он назначил меня своим палачом, а я не могу убить друга. Не могу убить Иоаннова помазанника. Лучше я себя убью, как оруженосец на горе Гелвуе, когда Саул приказал ему заколоть его.

Никодим ужаснулся:

— Почему он решил умереть? Какой злой дух обуял его?

Пока Иуда коротко излагал ему события последних двух дней, Никодим не отрывал от него глаз и внимательно слушал его, то сочувственно качая головой, то прищелкивая языком. Это был умный человек, и стоило только Иуде упомянуть стихи Захарии, как он все понял. Иуда еще говорил, а Никодим уже знал ответ, и когда наступил его черед говорить, ему не пришлось испытывать терпение гостя.

— Успокойся, честный Иуда, я знаю тайну рождения учителя. О ней мне рассказал Симон, сын Боефа. И я понимаю тайный смысл, когда ты сравниваешь себя с оруженосцем Саула. Ессей Никанор говорил мне о коронации Иисуса. Поэтому я поддерживал его все эти месяцы. Но я не позволю тебе сделать то, к чему он побуждает тебя. Мне не нравится его новый путь, потому что он похож на капитана, нарочно направляющего тяжело груженный корабль на скалы. Он сам хочет вести руку Господа и\торопит время. Мы знаем: «Мессия придет только к народу, в котором все виноваты или все не виновны». Это время еще не наступило. В Иерусалиме соседствуют великое добро и великое зло. Более того, в Академии нас учили, что торопить время значит вызывать неудовольствие Господа. — Спасение Израиля, как нас учили, может сравниться с четырьмя вещами: с жатвой, со сбором винограда, со сбором пряностей и деторождением. Жатва. Если поле сжато раньше времени, тогда даже солома будет плохой, а если вовремя, то и солома, и зерно будут отборными. Как сказал пророк Иоиль: «И наполнятся гумна хлебом». Сбор винограда. Если виноград собрать раньше времени, то даже уксус будет плохим, а если вовремя, то и сам виноград, и вино — отменными. Как сказал пророк Исайя: «Воспойте о возлюбленном винограднике». Теперь пряности. Если их собрать зелеными…

— О господин мой Никодим, — не выдержал Иуда, — прости меня, но нельзя терять время! Когда он поймет, что я не в силах убить его, он уговорит кого-нибудь из учеников занять мое место.

Никодим был вынужден прервать свое рассуждение.

— Да, да, — согласился он. — Мы не должны медлить, ведь он — единственная надежда Израиля, а Израиль — надежда всего человечества. Мы не должны допустить его смерти. Слишком быстро он отчаялся и совершил ошибку, но совершил ее из любви к Богу, и потому она поправима. Я сам займусь его спасением. Более того, я одним ударом добьюсь для нас всего, чего мы так хотим. Доверься мне, муж из Кериофа, и я все сделаю. Но мне нужна твоя помощь, потому что действовать надо весьма ловко.

— Что мне делать?

— Ты должен сейчас же пойти к первосвященнику и предложить ему свои услуги, если он желает взять Иисуса под стражу. Тебе только надо попросить у него плату, иначе он заподозрит тебя. Как только учитель окажется под стражей, все волнения будут позади. Однако я тебе ничего не скажу, иначе ничего не получится.

Никодим построил свой план на том, что Иисус никогда ни слова не сказал против Рима и ни разу, разве играя Негодного Пастуха, не предпринял никаких революционных действий.

— В конце концов, — уговаривал он себя, — зачем Риму и Израилю ссориться между собой? Когда-то Израиль был подвластен и Египту, и Ассирии, и Персии, но даже пророки были довольны, пока в обмен на плату он получал от чужеземных царей военное покровительство, ничем не нарушая своих обязательств по отношению к Иегове. Достаточно вспомнить, какими похвалами осыпал пророк Исайя персидского царя Кира! Почему же Иисусу не подружиться с Римом, мирно заявив свои права на престол Ирода, и в то же время не вступить во владение Святым Царством для всех евреев? Сначала император, наверное, удивится столь неожиданному притязанию, но он разумный человек и быстро поймет, что ему же выгодно иметь такого человека, как Иисус, во главе евреев. Гражданин Рима, квиетист, человек, обладающий невероятной властью; к тому же законный наследник Ирода по завещанию, хранящемуся у весталок.

Согласно его плану, когда Иуда, позволив Каиафе взять Иисуса под стражу, спасет его от мечей учеников, он сам отправится к Пилату, с которым в добрых отношениях, и расскажет ему, что Каиафа взял под стражу римского гражданина, да еще тайного претендента на трон Ирода. Пилат наверняка потребует доказательств, за которыми Никодим посоветует ему обратиться к самому Иисусу, и спросит: «Что он за человек?» Вот тут Никодим не пожалеет красок. Он скажет ему: «Правитель, это единственный человек, который может решить все проблемы здешнего правления и гарантировать римлянам мир и большие доходы без увеличения расходов на армию».

Потом он скажет, что целью Иисуса в последние два года было усилить партию фарисеев и привлечь в нее низшие слои еврейского общества, чтобы привести весь народ, за исключением Храмовых служителей, во власть одной синагоги. Иисус-де проповедовал упрощение обрядов в Храме и отмену кровавых жертвоприношений, и если ему помочь, то вместо двадцати тысяч священнослужителей и левитов, содержать которых дорого обходится провинции, будет всего несколько десятков, а крепких левитов можно использовать как стражников вместо римских воинов. Более того, будут восстановлены древние святыни Силом, Фавор и Аин-Кадиш, чтобы во время трех великих праздников уменьшился поток паломников в Иерусалим. Даже вопрос с самарянами отпадет сам собой, ибо евреи и самаряне воссоединятся под властью священной особы царя, признанного и теми, и другими. Довольная страна (евреям по душе монархия) с такой же легкостью будет платить налог Риму, с какой платит Храмовый налог, и больше не потребуются ни мытари, ни продажные стражники. Не будет ни нищих, ни преступников. Свержение четвертовластников Антипы и Филиппа и объединение всех земель в единое государство устранит дорогое удовольствие в виде ненужных границ и местных судов. Безусловно, римляне сохранят право беспрепятственного прохождения войск к их гарнизонам за Иорданом.

Не может быть, чтобы Пилат не счел эти доводы убедительными, но в любом случае он не замедлит с ответом. Ему придется вызволить Иисуса из тюрьмы первосвященника, который не имеет права судить римского гражданина, и сделать подробный отчет императору Тиберию.

Никодим был очень возбужден и, как ни странно, ни разу не задумался о том, придется ли эта роль по душе Иисусу.

Глава двадцать седьмая

ТРИДЦАТЬ СЕРЕБРЯНЫХ ШЕКЕЛЕЙ

Тем временем Иисус с нетерпением ждал возвращения Иуды. Почему он так долго? Неужели не нашел никого, кто продал бы ему меч? Мирным жителям правда, запрещено носить мечи, но их всегда можно купить в галилейском квартале. Наверно, с ним что-то случилось. Или его благочестивое возмущение погасло из-за нежелания проливать кровь, и он просто-напросто сбежал, чтобы уклониться от исполнения долга? Если он не вернется в ближайшее время, удар нанесет более решительный ученик.

Он сказал так, чтобы его поняли:

— Сказано, поражу пастыря, и рассеются овцы стада. Дети мои, скоро мы с вами расстанемся.

Они ничего не поняли.

— Куда ты пойдешь, учитель? — спросил Петр. — Разреши мне идти с тобой.

— Тебе туда нельзя.

— Я пойду за тобой всюду и буду делать все, что скажешь, даже если мне придется умереть из-за этого.

Иисус внимательно оглядел его и сказал:

— Прежде чем кончится эта ночь, вы все отречетесь от меня. Вы все устыдитесь своих видений и пастырских плащей. Вас спросят, и вы ответите: «Я не пророк, я земледелец, потому что некто сделал меня рабом от детства моего».

— Нет, учитель, — возразил ему Петр, — я не отрекусь от тебя, только не я!

— В эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня.

— Нет, не отрекусь.

Иисус вздохнул и напомнил стихи Исайи:

Не знают и не разумеют они:

Он закрывал глаза их,

чтобы не видели, и сердца их,

чтобы не разумели.

Уже были съедены пасхальный агнец до последнего кусочка и хлеб, осушены третья и четвертая чаши и спет последний гимн «Хвалите Господа, ибо Господь благ». Иоанн вновь развел огонь и сжег кости. Уже пустили по кругу таз, и все омыли в нем руки и вытерли их о полотенца. Пора было уходить. Иисус встал, снял с себя все одежды, кроме набедренной повязки, обвязался большим полотенцем, налил в таз воды и, словно он был банщиком, принялся мыть удивленным ученикам ноги.

— Учитель, зачем ты так шутишь? Или ты стал нашим рабом?

— Люди — рабы друг друга, и царь — раб своего народа, и все вместе — рабы Бога. Что до меня, то я раб, в котором соединились злодеяния всего Израиля.

— Ты грешник? Что еще за загадка?

— В свое время вы решите ее.

Поначалу Петр не разрешил Иисусу мыть ему ноги, но Иисус пригрозил, что прогонит его, если он не подчинится, и тогда Петр воскликнул:

— Но тогда не только ноги, а еще руки и голову!

— После Иоаннова омовения тебе этого не надо. Только ноги надо вымыть из-за грязи, в которую их завел враг Бога, а ведь сегодня им стоять на святой земле.

— На какой земле?

— Мы пойдем на Масличную гору, на которую Сын Человеческий должен сойти с неба.

Они вышли из дома, и, когда они шли по улице, Иисус спросил их:

— Кто из вас послушен мне?

— Я послушен, — гордо ответил Петр. — Пока остальные собирались, я, не выходя из дома, купил два меча. В конце концов я догадался, что с ними делать.

— Не спеши, богобоязненный сын Ионы! Оставь один меч себе, а другой отдай Иоанну. Двоих достаточно для исполнения мести Господа. Увы, разве не сказано: «Но беззакония ваши произвели разделение между вами и Богом вашим, и грехи ваши отвращают лице Его от вас, чтобы не слышать. Ибо руки ваши осквернены кровью и персты ваши — беззаконием; уста ваши говорят ложь, язык ваш произносит неправду».

Они вышли через Восточные ворота из города, спустились к Кедрону, перешли его по мосту и поднялись на Масличную гору. Тропинка привела их прямо к высокой ограде Гефсиманского сада, где была маслобойня, которой Никодим разрешил Иисусу воспользоваться, если он попадет в беду. По дороге им никто не встретился, найти ворота оказалось нетрудно, а отпереть еще легче — ключом, который Иуда достал за два дня до этого. Оливы были старые и самой причудливой формы. Четыре-пять из них считались посаженными еще при царе Соломоне, когда закончилось строительство Храма. Крестьяне говорят: «Купи вола, купи осла, и они будут тебе рабами, пока живы, но купи оливу, и ты сам станешь рабом до конца жизни». В саду были маслобойня, каменный очаг и хижина, где на грубых подстилках спали сборщики урожая, когда наступал сезон сбора олив.

Иисус привел всех к хижине в дальнем конце сада и открыл дверь.

— Петр, Иаков и Иоанн пойдут со мной. Они из вас самые решительные. А вы будьте здесь, пока вас не позовут. Если устали, можете спать.

Когда Иисус с избранными учениками удалился от хижины, Иаков спросил его:

— Где Иуда? Почему он не с нами?

— Боюсь, он оказался предателем и не захотел исполнить возложенное на него.

— Пусть хоть все станут предателями, я не предам тебя! — воскликнул Петр. — Ничто не помешает мне на глазах всего Иерусалима направить меч против опозорившего всех нас злодея, даже если мне придется умереть.

— Я тоже буду сражаться, не зная страха, — сказал Иоанн, — хотя я любил его. Но другого я всегда любил больше него. Разве я не должен ненавидеть врагов нашего Господа?

— Когда вы заподозрили неладное? — нетерпеливо спросил Иисус.

— Когда ты в первый раз решил повеселиться.

— Хорошо. Идите со мной к воротам и не спите до утра, пока я буду говорить с Отцом, которого обидел. Острые у вас мечи?

— Как жертвенные ножи.

— Не спускайте с меня глаз. Если любите меня, пуще глаза стерегите меня, а если придется разить, разите без промаха!

Скрытый смысл этого диалога, как его сохранили в памяти евиониты, вряд ли смог бы лучше передать даже самый искусный сочинитель трагедий с берегов Аттики.

Иисус оставил своих учеников под дуплистой оливой, а сам отошел к каменному очагу, возле которого стал на колени и принялся молиться. Они слышали, с какой болью он говорил:

— Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты.

Уставшие после трудного дня, разморенные вином и сытной едой, ученики завернулись в плащи и заснули. Но не прошло и получаса, как с них сдернули плащи, и они открыли глаза. Держа в руках оба меча, над ними стоял Иисус.

— Смотрите, как просто мне было отнять у вас мечи. Сторожите же и молитесь, чтобы не впасть в искушение и исполнить свой долг. И за меня молитесь, чтобы я не поддался желанию бежать от вас в Галилею.

Он отдал им мечи, и они, устыдившись, стали на колени, а он вернулся на прежнее место. Но они опять заснули, и он опять разбудил их.

— Петр, разве не можешь ты не спать всего один час?

— Учитель, дух мой бодр, плоть же немощна.

В третий раз, отойдя, помолился Иисус, и в третий раз заснули ученики. В это время до него донесся шум голосов и скрип ворот. Он увидел сначала мелькавшие между деревьями фигуры, а потом большую толпу одетых в белое людей. Тогда он, хромая, побежал к ученикам и с силой потряс Иакова за плечо:

— Скорее! Просыпайся! Предупреди остальных, что пришли враги. Пусть они бегут отсюда и спасаются, как могут.

Но Иаков лишь бурчал что-то и не просыпался.

— Спите! — в гневе крикнул Иисус. — Все равно уже поздно!

Почуяв опасность, проснулись Петр и Иоанн, принялись будить Иакова и тычками привели его в чувство, когда множество левитов с алебардами уже стояли рядом. Во главе их были Иуда и один из левитов.

Иуда шепнул левиту:

— Кого я поцелую, того возьмите.

Он подошел к Иисусу и поцеловал его, сказав на ухо:

— Все в порядке. Доверься Никодиму. И громко крикнул:

— Вот он! Иисус из Назарета! Иисус спросил его:

— Иуда, ты целуешь того, кого предаешь? Как будто на разбойника вышли вы, сыны Левия, с мечами и кольями. Каждый день я проповедовал в Храме, и вы не брали меня.

— Стойте! — приказал начальник-левит. — Не смейте применять оружие, пока он не сопротивляется.

Тогда Иисус грозно прокричал:

— Горе Негодному Пастуху, оставляющему стадо! меч на руку его и на правый глаз его! рука его совершенно иссохнет, и правый глаз его совершенно потускнеет. О, меч! поднимись на пастыря Моего и на ближнего Моего, порази пастыря, и рассеются овцы!

Крюк, который он до тех пор не выпускал из рук, упал на землю, и он простер руки, ожидая удара.

Пока Иоанн раздумывал, что делать, Петр подхватил меч и, громко вопя, бросился вперед.

— Спаси его! Спаси его! — кричал Иуда. Но Петр бежал не к Иисусу, а к Иуде.

Один из левитов стал у него на пути, чтобы алебардой отразить удар, а Иуда спрятался за оливой. Тогда Петр направил свой меч против левита, но сумел лишь отсечь ему ухо. Алебардщики поспешили на помощь своему товарищу, однако Петр, обнаружив, что он один против пятидесяти, обратился в бегство. Иоанн бросил меч и последовал за Петром.

Иакова едва не схватили. Кто-то уже держал его за подол туники, но он вырвался и, оставив в руках преследователей одежду, нагой и раненный в плечо, бежал прочь. Так сбылось пророчество Амоса.

Смиренно возвратился Иуда на то место, где стоял Иисус. Он нагнулся, поднял крюк и спросил его:

— Учитель, он тебе нужен?

— Это твое. Оставь себе.

Тем временем все, кто был в хижине, благополучно скрылись. Заслышав шум, первым проснулся Андрей и разбудил остальных. Они вышли в сад и, помогая друг другу, незаметно перелезли через стену.

— Нам не надо бояться за учителя, — успокоил всех Фома. — Если он сумел днем, да еще на открытом месте спастись от стражников, когда был в Назарете, то ночью и среди олив ему это легче легкого.

Однако Иисус даже не пытался бежать. Из сада его повели к дому бывшего первосвященника Анны, где гостили первосвященник и его зять Каиафа. Это был самый большой и роскошный дом на Масличной горе и всего в нескольких сотнях шагов от Гефсиманского сада.

Петр шел за Иисусом на безопасном расстоянии. Ночь была тихая, и он каждую минуту ожидал встретить спустившихся с небес светлых ангелов. Разве не на Масличной горе Иезекииль увидел славу Господа? Разве не здесь должен стоять Мессия в Великий день?

— Хорошо, что я омыл ноги, — сказал Петр. — Я готов ко всему.

Но ничего особенного не происходило. Только собаки громко лаяли за Кедроном. Во время Пасхи городские собаки безумеют от запаха жареной баранины, поднимающегося от тысячи очагов в галилейском квартале. Тем не менее им не достается ни косточки.

Когда Иисуса привели в дом Анны, то Петр, стоя в тени с мечом в руке, услышал, как начальник-левит отчитывается перед начальником Храмовой стражи, и тот отвечает ему:

— Ладно! Хорошо! А как же все-таки вооруженные разбойники умудрились сбежать? Надо было сначала окружить сад. — Левит что-то пробормотал в свое оправдание, однако начальник Храмовой стражи прервал его: — Пошли доносчика к казначею и проследи, чтобы он получил свои кровавые деньги. Сто двадцать драхм. (Иуда, когда его спросили о плате, вспомнил Захарию и назначил тридцать шекелей, каждый из которых был равен четырем драхмам. Сначала они не согласились: «Слишком много». «Не так уж много, — настаивал Иуда. — Столько стоит по закону раб-кана-нит, а я продаю свободного израильтянина».)

Петр не мог прийти в себя от невыносимого ужаса. Как Иуда, его товарищ Иуда, которого он считал самым добрым и честным из всех двенадцати учеников, посмел продать своего учителя за кучку жалких сребреников? Наверняка его обуял враг Божий.

Прокричал первый петух, лживый провозвестник утра, и Петр, спрятав под плащом меч, проскользнул внутрь. Обогреваясь у костра, он заметил, что руки у него в крови. Он порезал их о свой собственный меч, когда карабкался на оливу, чтобы с нее перепрыгнуть через садовую ограду. Повариха спросила его:

— Где ты порезал руку?

— У моих друзей, когда там случилась драка.

— А кто ты такой?

— Крестьянин. И никогда не был никем другим. Я совсем недавно пригнал с севера первое стадо.

— Я знаю тебя, деревенщина, — сказала другая служанка. — Я видела тебя в базилике, когда оттуда изгоняли торговцев. Разве ты не из назореев? Разве тебя не было с Иисусом?

— Никогда там не был.

— Клянусь, что ты врешь. По тому, как ты говоришь, и то ясно, что ты из Галилеи.

— Сорок ящиков толстых распутниц! Да я в глаза не видел вашего Иисуса!

— Это ты выпустил всех голубей! Я бы узнала тебя, где угодно.

— Ведьма, ну почему враг Господа не напустит на тебя свору чертенят! Еще нет двенадцати часов, как я пришел в Иерусалим.

— А зачем ты явился на Масличную гору?

— Я уже тебе сказал. Ел с друзьями пасху. Потом началась драка.

— А здесь тебе что надо?

— Как ты думаешь? Грею руки. В Галилее, если человек видит открытые двери и огонь внутри, он входит и греет руки, а ему еще подносят вино, хлеб и рыбу. Здесь же, как я посмотрю, ничего не получишь, кроме оскорблений. Приходи когда-нибудь в Галилею, дочь шестидесяти верблюдов, и мы научим тебя, как надо себя вести!

Так он, переругиваясь, простоял там около часа, а потом вышел на улицу. Опять запел петух, и Петр, услыхав его, горько заплакал.

Тем временем Иисуса привели на допрос в зал суда, где, вполне вероятно, за тридцать три года до того допрашивали Захарию, ибо и мебель, и все остальное было здесь таким же, только Синедрион оказался менее многочисленным. Не были извещены ни Иосиф Аримафейский, ни Никодим. Никто из возможных заступников Иисуса. Присутствовали только саддукеи из правящих родов, которые во всех своих действиях руководствовались одним принципом — единение с Римом. И Пилат, и его предшественник внушили Синедриону, что Храм действует, пока на его деятельность смотрят сквозь пальцы, а любые беспорядки в провинции тотчас станут сигналом к его закрытию, следовательно, ни одно религиозное выступление, которое могло бы внести раздор в отношения с Римом, не должно оставаться безнаказанным.

Глава саддукеев Анна девять лет был первосвященником, став им в тот год, когда сместили этнарха Архелая. И вот уже одиннадцать лет Каиафа не принимал ни одного мало-мальски важного решения, не посоветовавшись с ним. У Анны было пять сыновей, и один из них уже был первосвященником до Каиафы, а остальные собирались стать первосвященниками позднее.

Эти семь даровитых мужей, правившие в Синедрионе, постоянно сокрушались о том, что члены Высшего суда мешают миру между римлянами и евреями, и отсутствие у них политического здравомыслия когда-нибудь приведет евреев к национальному позору. Высший суд фарисеев, заявляли они, даже не делает вид, что хочет понять позицию Рима, и обо всем судит с точки зрения Моисеева Закона, ни на пядь не отступаясь от него, словно римлян не существует вовсе. Более того, из-за непонятной терпимости Высшего суда от него совершенно невозможно добиться осуждения даже известных преступников. Поэтому Синедрион взял на себя обязанность рассматривать политические дела прежде, чем они попадали в Высший суд, и если в них было хоть что-то оскорбительное для прокуратора, они со свидетельскими показаниями и предварительным заключением отсылались прямо к нему.

— Суд начинает работу, — сказал Каиафа.

На самом деле его звали Иосиф, но все уже давно называли его Каиафа, «предсказатель», за его весьма развитую интуицию. А Пилат называл его «образцовым слугой» за его угодничество перед высшими, чванство с низшими, ловкость, любезность и лживость.

— Сначала позвольте мне искренне поблагодарить членов уважаемого Синедриона, которые откликнулись на срочный вызов, чтобы судить Иисуса из Назарета. Я боялся, что из-за нашей удаленности от города нам не удастся собрать нужное число членов Синедриона, а то, что это было необходимо именно сегодня, вам скоро станет ясно. По соображениям безопасности мы не могли взять Иисуса под стражу днем из-за его влияния на толпы галилейских паломников, однако и оставлять его на свободе в канун Пасхи было невозможно. Любое происшествие, способное оправдать вторжение римской армии, губительно для нашего народа, но что об этом долго говорить? Наши стражники безрезультатно прочесали галилейский квартал, где, как нам было известно, он ел раннюю пасху, и донесение, благодаря которому он все же был взят под стражу недалеко от нашего дома, мы получили уже после полуночи. Я вызвал вас сразу же, как мне сообщили, что узник находится там, где ему должно быть.

Дело это необычное. Суд удивится, когда узнает, что фанатичный галилеянин Иисус из Назарета не так давно считался квиетистом и в его деле, которое я только что получил от наших людей из ведомства охраны порядка в Галилее, сказано, что он «друг правительства». Из него следует также, что он порицал отдельных притворно благочестивых фарисеев, чем заслуживает нашу благодарность, и пытался примирить население с таможенниками и сборщиками податей. По нашим сведениям, он находится в самых дружественных отношениях с наиболее влиятельными сборщиками податей в стране, например с Закхеем из Иерихона. Но, кажется, злой дух не дает ему покоя, когда он приходит в Иерусалим. Теперь ему уже мало купаться в пруду Силоамском, как это было во время праздника кущей, он хочет быть Великим, для чего в одиннадцатый день месяца Нисан, облаченный якобы в царские одежды, он въехал в Иерусалим на белом осле, а сегодня, после страстных речей перед толпой паломников о царствовании Давидовом, он силой пробился в комнату с очагом и сидел на троне Мессии. К несчастью, лишь один стражник-левит был свидетелем сего, и мы должны с оговоркой отнестись к его словам, особенно потому, что никто более не видел, как узник входил в комнату или выходил из нее, а он не оставил там никаких следов своего пребывания. Возможно, однако, что удастся получить подтверждение от осведомителя, который помог нам взять его под стражу.

Надо сказать и о том, что произошло вчера утром в базилике и что мы уже с вами обсуждали. Признаю, я отнесся к происшедшему с меньшей серьезностью, чем оно заслуживало, к тому же не могу не пожалеть, что мой сын, главный архивариус, и начальник Храмовой стражи не сумели обуздать дерзкого во Дворе язычников. Как бы то ни было, теперь он под стражей, и, надеюсь, нам будет нетрудно приговорить его к бичеванию за невиданное нарушение порядка в городе. Если же мой почтенный отец Анна или кто другой из вас считает, что мы должны назначить ему более тяжкое наказание, я буду последним, кто сие оспорит.

Один из старейшин поднялся с места и спросил, не было ли в базилике убитых.

— Нет, судя по нашим сведениям. Лишь Фалеронг глава гильдии менял, пострадал, да еще сегодня один из учеников узника, когда его брали под стражу, напал на нашего доносителя. Алебардщик-левит защитил его, но сам лишился уха. Нападавшему удалось в суматохе скрыться.

— Был ли узник вооружен?

— Нет. Мы не нашли у него оружия.

— Ладно, пусть его еще раз обыщут, — проворчал Анна. — Накануне Пасхи всегда очень устаешь, и мне хочется как можно быстрее вернуться в постель.

— Приведите узника, — приказал Каиафа. Тотчас вошел Иисус в сопровождении безоружного стражника, проводившего его на свидетельское место.

— Ты Иисус из Назарета?

— Из Вифлеема.

— Ты говоришь о Вифлееме Галилейском?

— Нет, о Вифлееме-Ефрафе.

— Думаю, так оно и есть, — торопливо подтвердил главный архивариус. — К тому же это не имеет значения.

Чиновник зачитал первое обвинение:

— Иисус из Назарета, ты обвиняешься в нарушении порядка, в полдень двенадцатого дня месяца Нисан, в подговаривании толпы переворачивать столы менял, а также отпускать на волю голубей и баранов в базилике царя Ирода. Ты обвиняешься в нанесении оскорблений, а также в избиении плеткой Фалерона, отчего несчастный меняла пребывает в тяжелом состоянии.

Каиафа спросил:

— Ты признаешь себя виновным?

— Я видел мезузу на двери в эту комнату.

От злости кровь бросилась в лицо Каиафе. Иисус напомнил ему, что, хотя он и первосвященник, суд, который он созвал, ничего не значит в глазах любого благочестивого еврея.

Каиафа повторил вопрос:

— Ты признаешь себя виновным? Иисус не ответил.

— Он ведь из Галилеи, а не из Иудеи. Галилейские разбойники всегда молчат.

Позвали трех свидетелей, которые подтвердили участие Иисуса в беспорядках в базилике, и суд признал его виновным в нанесении ущерба имуществу торговцев и, благодаря небольшому перевесу голосов, невиновным в подстрекательстве к убийству.

Второе обвинение, будто Иисус подстрекал учеников бить алебардщика Малха, состоящего на службе у первосвященника, при исполнении его обязанностей, хотя Иисус не произнес ни слова, было отклонено. Сам Малх, явившийся с перевязанной головой, свидетельствовал, что ему не в чем обвинить Иисуса. Он даже сказал:

— Этот человек, Иисус, был очень огорчен. Он прикоснулся к моему уху и прошептал какие-то слова, которые я не разобрал.

— Как ты думаешь, Малх, зачем он это сделал?

— Он хотел исцелить меня.

— В самом деле? Ну и как, удачно?

— Оно сразу перестало болеть, а теперь хорошо заживает, как говорит лекарь. Он еще говорит, что у меня необыкновенная кожа, так она быстро срастается.

— Досточтимый отец, — сказал Каиафа Анне, — с твоего согласия я предлагаю не торопиться с самым главным обвинением в осквернении трона Мессии.

— Хорошо.

Следующее обвинение касалось речей Иисуса. Можно ли считать их подстрекательскими? Первые трое-четверо из вызванных свидетелей подтвердили, что он прославлял царя Давида и царя Соломона в несколько необычных выражениях и призывал своих слушателей быть достойными отцов. Один вспомнил еще, как Иисус сказал, чтоб не платили Богу цезаревым и цезарю — Боговым, однако и Каиафа, и Анна вынуждены были признать, что, какой бы смысл ни был заложен в этих словах, в них самих не было ничего противозаконного.

Еще один свидетель заявил, будто в прошлую Пасху Иисус сказал во Дворе язычников: мол, разрушьте Храм, а я в три дня возведу колдовством другой, еще лучше этого.

Тут не выдержал вызванный свидетелем и дожидавшийся своей очереди Иуда. Не мешкая, он стал на свидетельское место и рассказал, как все было на самом деле:

— Разрушьте Храм сей, а я с Божией помощью построю Ему достойную обитель в три дня, ведь ваш слуга — плотник. Израиль был велик, когда поклонялись Богу, обитавшему в ковчеге из акации.

Из слов Иуды было ясно, что Иисус не собирался колдовать, тем более, что, не называя саддукеев, он восхвалял именно их, и Каиафа вынужден был признать недоказуемость обвинения из-за противоречивых показаний свидетелей. Он решил уже перейти к последнему пункту, но в зал вошел со срочным известием стражник.

— Секретарь господина прокуратора желает видеть господина первосвященника.

Постукивая каблуками и благожелательно ухмыляясь, вошел секретарь и поздоровался сразу со всеми небрежным взмахом руки. Это был фатоватый, изнеженный очень молодой человек по имени Луций Эмилий Лепид, возвышенный благодаря тому, что приходился правнуком императору Августу. Громко и несколько медленнее обычного, ибо был пьян, он зачитал послание:

— Привет вам от прокуратора Иудеи. Нам стало известно, что некий Иисус из Назарета по приказанию Синедриона взят под стражу и теперь находится под судом. Прокуратор желает, чтобы судьи знали о личной заинтересованности прокуратора в этом деле и ничего не предпринимали без его ведома.

Каиафа испугался. Он спросил у Лепида, каким образом прокуратору стало известно о том, что произошло всего два часа назад. Лепид рассмеялся:

— Пусть это останется между нами, первосвященник, но есть некто, кого ты не счел нужным пригласить сюда, и я делаю вывод, что он заподозрил тебя в желании убрать с дороги верного друга императора. Имей в виду, я не называю имен, и прокуратор только намекнул мне, но, клянусь святым прадедушкой, будь осторожен, если соберешься куда-нибудь идти сегодня. Может, я гляжусь дураком, но соображаю не хуже других. Старый Пилат вряд ли стал бы вытаскивать меня из постели в такой час и посылать сюда, если бы не имел чего на уме. А? Тем более он знал, что я сплю не один. Короче говоря, что-то его в этом деле интересует, уж не знаю что. Может, деньги, может, женщина, а может, вы взяли под стражу одного из его лучших соглядатаев или… Нет, с прокуратором никогда ничего не знаешь наверняка.

— Господин прокуратор может быть уверен, — стараясь сохранять достоинство, ответил Каиафа, — что ни в этом, ни в каком другом случае ему не надо сомневаться ни в нашей справедливости, ни в нашем благоразумии, ни в нашей преданности.

— Надеюсь, так оно и есть, — сказал Лепид. — Не этого ли беднягу вы судите?

— Этого.

— Красивый. Только, кажется, немного испуган? А? И похож на египетских колдунов, о которых мне рассказывал мой учитель. Он говорил, что они медленно махали своими палочками, и человек засыпал, а проснуться мог в пруду с крокодилами. Ладно, прежде чем я вас всех усыплю своей болтовней, отправлюсь-ка я сам спать, не то еще попаду в переделку с… с кем-нибудь. Спокойной ночи, и не забудьте, что сказал прокуратор.

Иудеи поклонились. Лепид помахал рукой, послал всем воздушный поцелуй, ухмыльнулся и, стуча каблуками, зашагал к двери.

— Никодим! — вскричал Каиафа. — Это Никодим! Вспомнив о посторонних, он оборвал себя и приказал зачитать последнее обвинение.

— Ты обвиняешься в надругательстве над троном благословенного Мессии, сына Давида, совершенном вечером одиннадцатого дня месяца Нисан, несмотря на сопротивление стражника. — Ты признаешь себя виновным?

Иисус не ответил.

Первым свидетелем был стражник, который все рассказал довольно правильно, только в два раза увеличил число своих противников.

Вторым свидетелем был Иуда, который заявил, что ничего не знает, и никакие увещевания судей не. смогли заставить его изменить показания.

Каиафа обвел взглядом присутствующих и, когда этого уже никто не ждал, обратился к Иисусу, рассчитывая вырвать признание, которое вполне могло скрасить его разочарование. С издевательской учтивостью он сказал:

— Если ты был столь любезен и ответил на вопрос о том, кто ты есть, вероятно, ты сделаешь нам одолжение и ответишь еще на один вопрос. Не ты ли благословенный Мессия, сын Давидов?

Иисус ответил:

— Ты узнаешь это еще до скончания дня, когда увидишь Сына Человеческого среди небесных облаков по правую руку от Всемогущего. На сей Святой горе останется след от его ноги.

Каиафа вскочил с места и, разорвав оскверненные одежды, вскричал:

— Не нужны нам свидетели! Разве мы сами не слышим, как он богохульствует?

Судьи удалились решать, что делать дальше.

— Если бы это было обычное дело, — сказал один из них, — я бы предложил передать его в Высший суд, потому что у него право выносить смертный приговор за богохульство, а Синедрион может только назначить тридцать девять ударов бичом. Досточтимый Каиафа справедливо заметил, что нам не удалось вменить узнику ни насилия, ни подстрекательства к насилию за то, что он восхвалял древний Израиль и побывал в комнате с очагом. У меня только один довод против. Как нам убедить Высший суд в его виновности?

Каиафа ухватил суть его речей.

— Мой просвещенный друг прав. От него не укрылось, что суд не считает хулу серьезным преступлением, если она не связана с именем Бога. Проще говоря, узник произнес слово «Всемогущий» как синоним Имени, не объявив себя ни Благословенным, ни Мессией, поэтому он виновен только в том, что наказуемо тридцатью девятью плетьми. Очень неприятно. Вы можете что-нибудь посоветовать или предложить?

— Мы можем только, — сказал Анна, — передать его дело прокуратору. Не знаю, как серьезно нам надо отнестись к словам его шута о том, что узник — тайный осведомитель Рима. Еще во времена старого Ирода было ясно, что от провокаторов, я не говорю о шпионах, нет никакого толку, так что Пилату не стоило бы терять на них время, однако, если этот человек действительно его осведомитель, его надо судить еще строже. Мы представим прокуратору доказательства, что он нарушал порядок и претендовал быть Мессией. Конечно, с точки зрения Моисеева Закона, этих доказательств, к сожалению, недостаточно, но прокуратора они должны удовлетворить. Полагаю, мы также не забудем об ответе узника на последний вопрос, тсоторый для любого иудея, кроме хитрых фарисеев, является богохульством и заслуживает смертного приговора. Мы будем просить прокуратора, чтоб он позволил казнить его по обычаю наших предков, то есть забить камнями, конечно же, за стенами города. Господин прокуратор, надеюсь, снизойдет до наших пожеланий, поскольку доказано, что узник — смутьян, а я через секретаря по восточным делам сообщу ему, что мы отказываемся от некоторых законов фарисеев во имя мира и Моисеева Закона. Казнь можно устроить у Рыбных ворот. Тамошние жители уже побили его однажды; кажется, тогда он тоже подстрекал к беспорядкам. И последнее: если мы сейчас не примем решение, то не сможем закончить дело до завтрашнего вечера, когда начнется Пасха, да еще и суббота. Вряд ли мне надо напоминать вам, что смертный приговор не будет вынесен Высшим судом в один день, а держать узника под стражей весь праздник не решится ни один еврейский суд. Римское же правосудие действует гораздо быстрее.

Предложение Анны было принято: против оказались только три человека, не состоявшие с ним в родстве.

— Суд постановляет, — объявил Каиафа, — передать дело прокуратору Иудеи. Свидетели должны быть готовы предстать перед прокуратором, если потребуется. Суд не считается распущенным до окончательного вынесения приговора. Стража, уведите подсудимого.

Глава двадцать восьмая

ТРИДЦАТЬ ЗОЛОТЫХ ТАЛАНТОВ

Не сумев убить Иуду, Петр кинулся обратно в город. Он прибежал в галилейский квартал и, постучавшись к местному председателю партии зилотов — борцов-националистов, сообщил ему, что Иисус взят под стражу. Обнажив меч, он потребовал, чтобы все, кто не считает себя трусом, последовали за ним брать дом Анны приступом, освобождать Иисуса и рвать на куски Иуду ради спасения честного имени Галилеи. Он убедил зилотов в том, что Иисус скинул в конце концов маску робости и взял в руки меч ради освобождения Израиля. Вскоре были оповещены все зилоты, и пришли человек двадцать, осмелевших после пасхальных возлияний. Они прятали под плащами мечи и клялись освободить Иисуса или погибнуть.

Петр повел их на улицу, и, хотя он просил их соблюдать осторожность, они тотчас принялись выкрикивать угрозы и махать над головой оружием. Кто-то затянул известную в народе балладу, и все с удовольствием подхватили ее, шагая по узким пустынным улочкам:

Проклятие Боефам

И жезлам их проклятье, Проклятье дому Анны,

Интригам их проклятье!

Проклятие Канфере.

Проклятье перьям их, Проклятье Фиави,

Их кулакам проклятье!

Священникам проклятье,

И их сыночкам тоже! И их зятьям проклятье,

Вельможным их зятьям! И слугам их, и страже,

Проклятие левитам!

На углу они неожиданно столкнулись с римским патрулем из девяти человек, и, хотя зилотов было больше, они не справились с опытными римскими вояками, хотя одного римлянина все же убили. Он умер от удара мечом. Из зилотов погибли пятеро, остальные бросились бежать, но троих схватили и среди них Петра, которому на сей раз изменили ноги. Двое были пьяные галилеяне Дисмас и Гестас. Всех тотчас отвели в тюрьму, избили и заперли после короткого допроса, во время которого их сначала настойчиво, под страхом пытки, уговаривали признать себя виновными, а потом приговорили к распятию. Петр, не желая свидетельствовать против Иисуса, скрыл свое настоящее имя и назвался Вараввой, то есть «сыном моего отца».

Едва рассвело, Иисус под охраной левитов был препровожден в Резиденцию, как теперь назывался дворец Ирода, где останавливался Пилат, когда три раза в год приводил войска из Кесарии, чтобы не допустить беспорядков в Иерусалиме во время великих праздников. Каиафа и пятеро сыновей Анны следовали за ним на некотором расстоянии во главе довольно большой процессии из сподвижников и слуг. Они отправили Пилату послание, в котором требовали немедленно принять их.

Бывший офицер преторской стражи, Пилат был обязан своим прокураторством пользовавшемуся дурной славой Сеяну, правой руке императора Тиберия. Храбрый, жадный и беспринципный Пилат очень любил жестокие розыгрыши. В пространном письме к императору Калигуле Филон называет его упрямым и безжалостным, но все же главным в нем был его черный юмор, а самое большое наслаждение он испытывал, когда получал возможность унизить жестоких, умных, но совершенно лишенных чувства юмора вельмож Великого Синедриона! Он послал известить, что будет счастлив, если первосвященник разделит с ним и госпожой Варватой завтрак. Вкусные запахи еды витали в коридорах дворца. С трудом сдержав дрожь отвращения, Каиафа ответил посланцу:

— Поблагодари своего господина, однако уведомь его, что Закон запрещает евреям есть пищу, подаваемую ему на стол. Мы подождем на крыльце во внутреннем дворе, пока он не найдет время принять нас.

Около получаса Пилат не спешил закончить завтрак, с удовольствием испытывая терпение первосвященника. В конце концов он вытер салфеткой губы и вышел на крыльцо. Обменявшись с Каиафой учтивыми приветствиями, он сказал:

— Ты пришел рано, как я понимаю, чтобы обсудить со мной дело Иисуса прежде, чем я примусь за прочие дела.

— Узник передан страже господина прокуратора.

— В чем его обвиняют?

— В беспорядках в базилике Ирода, порче имущества и угрозе жизни людей.

— Кажется, он никого не убил? Из-за чего же шум? Разве претор занимается подобными делами?

— Есть отягчающие обстоятельства: подстрекательство к мятежу и богохульство. Твой узник выдает себя за Мессию, за Святого Царя. Он осквернил Имя Бога, за что его по Моисееву Закону полагается побить камнями. Мы пришли за твоим позволением предать его в руки народа у Рыбных ворот.

— Я простой римлянин, и мне непонятны ваши штучки. Как это человек называет себя Святым Царем и одновременно оскверняет Имя Бога, милостью которого собирается править? Почтенный член Синедриона Никодим, сын Гориона, уверял меня, будто этот человек верный друг римлян, а он, оказывается, притязает на царство? Ты считаешь узника вменяемым, иначе не беспокоил бы ни меня, ни себя этим делом, а попросту приказал бы его бичевать и отпустил на все четыре стороны. Нет, я не могу удовлетворить твою просьбу и отдать его толпе, потому что это может быть опасно. Казни его по всем правилам, если он совершил тяжкое преступление!

Каиафа начал объяснять, но Пилат не стал слушать.

— Ладно, господин первосвященник, это не имеет значения. Я сам допрошу его. Никодим уверяет, что он хорошо говорит по-гречески, так что мне не придется просить у тебя переводчика… или, вернее сказать, цензора?

— Прислать тебе свидетелей?

— Не трудись. Вряд ли я буду заниматься столь незначительным делом, как беспорядки в базилике, тем более что, насколько мне известно от моего секретаря по восточным делам, по Закону там не должно быть ни менял, ни торговцев. Кстати, проследи, чтобы немедленно расторгли с ними договоры. Я не потерплю никаких обид религиозным чувствам галилейских паломников. Клянусь, это ты виноват в том, что разрешил своему казначею превратить священную гору в базарную площадь. Что же касается богохульства, то тут решать Высшему суду, а не тебе и не мне.

Напевая, он направился в Мозаичный зал, где Ирод судил своего сына Антипатра.

— Развяжите его, — приказал он, когда офицер и четыре воина доставили к нему Иисуса. — Принесите для него удобное кресло и пошлите кого-нибудь за кипрским вином и хлебом. Потом уходите и держитесь подальше от дверей. Я хочу говорить с ним с глазу на глаз.

Офицер, не выразив ни малейшего удивления, сделал все, как ему было приказано, и возвратился к другим стражникам.

— Кажется, ловкач первосвященник сел в лужу, — сказал он. — Ставлю десять драхм против трех, он взял под стражу тайного осведомителя самнита. Ну, а он сейчас пьет вино и отчитывается перед ним. По крайней мере, похоже на то.

— Да, похоже, ты прав. Видел, как он заставил всю компанию прохлаждаться на крыльце, пока сам ел свинину и почки? Ну и смеялся же я, хотя, должен сказать, первосвященник держался отменно.

Пилат ласково спросил Иисуса:

— Ты не пьешь вина?

— Я назорей и давал обет.

— Понятно. Не буду настаивать. Удачно получилось, что ты говоришь по-гречески. Кстати, тебе бы надо показать ногу хорошему костоправу, если только рана не очень старая. Гиппократ в своем трактате о вывихах дает точные указания, как ставить на место головку бедра. Если не принять мер, то формируется ложный сустав, и в старости тебя замучает ишиас. Могу показать тебя моему костоправу, если желаешь, он весьма искусен. Операция, правда, не из легких, но стоит потерпеть. Однако об этом мы еще успеем поговорить, а пока я задам тебе пару вопросов, если не возражаешь. Ограничимся теми, которые касаются только тебя лично.

— Говори.

— Тебя зовут Иисус?

— Да.

— Ты родился в Вифлееме-Ефрафе Иудейском?

— Да.

— Ты из дома Давидова?

— Да.

— Скажи, ты тот самый Иисус, имя которого упоминается здесь? Это перепись Квириния, проводившаяся двадцать два года назад. Я вырвал из нее кусок.

— Да, это я.

— Так я и думал. Согласно записи, ты родился в Вифлееме за три месяца до смерти царя Ирода. Кстати, Иисус из Вифлеема… — Пилат стремительно развернулся в своем кресле. — Ты Царь Иудейский?

— От себя говоришь или другие сказали обо мне? Пилат с наигранным прямодушием отмахнулся от вопроса.

— Разве я иудей, чтобы ловить тебя в западню и предъявлять обвинения? Я простой римский чиновник и прямо, по-римски, задаю тебе вопрос. Очень простой вопрос. Ты действительно законный наследник Ирода? Были ли твои отец и мать соединены законным браком?

Иисус неохотно ответил:

— Да.

И добавил:

— Царство мое не от мира сего.

— Я тебя хорошо понимаю. Ты был с младенчества отлучен от короны и отказываешься претендовать на нее, потому что у тебя нет ни денег, ни сторонников. Тем не менее, зная о своих царских правах, ты позволил себе поразвлечься, проехав на осле по улицам Иерусалима и ненадолго заняв Давидов трон.

Иисус не ответил ему.

— Ты претендуешь на вечную духовную власть и пренебрегаешь властью временной. Однако, друг мой, что мешает тебе насладиться обеими? Ты должен понимать, что царь, не имеющий земной власти, не может рассчитывать на полноту духовной власти. Твой верный сторонник Никодим, сын Гориона, говорил со мной о тебе, и я заверил его, что, если ты поручишь мне ведение своих дел, главные проблемы твоего несчастного народа будут решены ко всеобщему удовольствию. Согласно последнему законному завещанию твоего деда, которое император одобрил и отдал на хранение весталкам, ты наследуешь трон после твоего дяди Филиппа Боефийского, а так как он уже давно отказался от всяких притязаний, ты имеешь неоспоримое право на все владения твоего деда и на царский титул. Вот тебе мое предложение. Я отправляю императору послание, в котором поддерживаю твои притязания, особенно подчеркиваю твою верность ему, а также упоминаю о твоем осуждении Храмовой роскоши и того пренебрежения, с каким фарисеи относятся к офицерам стражи, сборщикам податей и прочим правительственным чиновникам. Я предлагаю ему дать тебе полную свободу в духовных делах вместе с титулом царя-союзника при том условии, что ты обязуешься забыть о взаимонепонимании между нашими странами, обязуешься децентрализовать богослужение, поощрить торговлю и земледелие и вообще вывести Иудею в один ряд с другими развитыми странами империи. Сейчас император отдыхает от трудов на Капри, и он, конечно же, не станет читать послание, но мы будем действовать через моего друга и благодетеля Луция Элия Сеяна, совершенно полагающегося на мое мнение, когда речь идет о Палестине. Эй, господин, ты меня не слушаешь? Тебе нехорошо?

— Царство мое не от мира сего.

— Ты уже говорил. Значит, ты не принимаешь мое предложение? А ведь твой отец был царем. Как ты думаешь, зачем, если не править, ты был рожден в этот мир?

— Свидетельствовать об истине.

— Что такое истина? — насмешливо переспросил Пилат. — Каждой так называемой истине противостоит другая истина, столь же логически обоснованная. Юмор — вот соль жизни. Сознание того, что — хвала Господу! — ничто не имеет особого значения. Неужели ты никогда не отдыхаешь от своей мономании святости?

Иисус молчал.

— Знай, господин, со мной шутки плохи. Ты должен понять, что власть над жизнью и смертью в этой провинции в моих руках. Я даже могу распять тебя, если пожелаю.

Иисус молчал.

Пилат вдруг успокоился и даже хмыкнул, осознав фантастическую несообразность ситуации.

— Честное слово, я не могу тебя понять. Ты не Христос, а хрестос (Он имел в виду не «помазанный царь», а «простолюдин».) Ладно, подумай еще, а я пока пойду поговорю с моим лакеем-префектом.

Он вышел на крыльцо и небрежно бросил Каиафе:

— Не знаю, какую вину ты за ним нашел.

— За этим подстрекателем и мятежником? Да он всех перебаламутил от Галилеи до Едома!

Пилат ответил ему широкой улыбкой.

— Благодарю тебя за подсказку. Может быть, его затребует к себе Ирод Антипа из Галилеи — он ведь его подданный? — за политические преступления, совершенные на его территории? Я немедленно соотнесусь с ним. Как раз сегодня утром он приехал в Иерусалим. Все еще не может простить мне, что я самолично приказал распять галилеян, разрушивших в Вифлееме мой новый акведук. Если этот Иисус уже известен там, тогда все в порядке. Будь добр, подожди меня еще немного на крыльце, если не хочешь посидеть в моих нечистых покоях и послушать приятную музыку.

Каиафа достаточно долго знал Пилата и часто терпел от него унижение, чтобы не испугаться его как бы шутливых речей. Наверняка у него в голове сложился план, как шантажировать Синедрион, и Иисусу в нем тоже отведена роль, хотя, что это может быть за план, Каиафа пока не имел представления.

Пилат вернулся в Мозаичный зал.

— Итак, царь Иисус, ты больше не можешь оставаться простолюдином, каким прикидывался до сих пор. Я готов забыть твое в высшей степени неучтивое молчание и дать тебе еще один шанс обрести славу для тебя и твоего потомства и установить Золотой Век для твоих несчастных подданных. Я готов поставить Элия Сеяна в известность о твоих притязаниях, предварительно заручившись поддержкой прокуратора Сирии. Не буду скрывать, мое предложение связано в основном с моим отношением к тетрарху и тем крысам из Синедриона, которые сейчас прохлаждаются у меня на крыльце. Безусловно, я надеюсь также, что ты не забудешь обо мне, когда возьмешь власть в свои руки. Твоя растерянность меня не удивляет, особенно если учесть твою прежнюю нищету и твое малопонятное будущее. Однако соберись, пожалуйста, и постарайся вести себя, как подобает царю. Твой подлый дед заплакал бы от стыда, если бы мог покинуть Гадес и взглянуть на тебя сейчас. Вот тебе моя правая рука. Я предлагаю ее тебе в знак моей искренней дружбы. Ты ее принимаешь?

Иисус тяжело вздохнул, улыбнулся Пилату и едва заметно покачал головой. Пилат вскочил.

— Хорошо же. Хочешь отказаться, отказывайся, и да поможет тебе Бог! Если ты не царь Иисус Иудейский, значит, ты просто Иисус из Назарета, подданный своего дяди Ирода Антипы, к которому я и отошлю тебя. Искренне надеюсь, что он поступит с тобой так же нелюбезно, как с твоим родичем по матери Иоанном из Аин-Риммона.

Он хлопнул в ладоши. Вбежал офицер стражи.

— Юкунд, принеси чернила, перо, пергамент. И отведи этого галилейского придурка обратно.

Иисус вышел, а Пилат взялся за письмо.

«Царевичу Ироду Антипе, тетрарху Галилейскому, от Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, — привет.

Посылаю к тебе презанятного человека. По секрету сообщаю, что он, согласно последнему завещанию, законный наследник твоего отца Ирода. Будь добр, проверь его притязания, которые у меня не вызвали сомнений. Ему удалось не попасть под нож во время резни, устроенной по приказанию отца твоими братьями Архелаем и Филиппом. Он жил в Египте, как ты поймешь по его произношению, а потом на твоей территории. Поскольку я вынужден признать в нем римского гражданина, пока не доказано обратное, будь добр, веди себя с ним соответственно и остерегись подвергать его пыткам. Думаю, на тебя так же, как на меня, произведет сильное впечатление его сходство с Иродом. Не сомневайся, пока я ничего не буду писать императору, тем более ничего не скажу кому-нибудь другому. Мне было бы весьма неприятно поставить под угрозу дружеские отношения, связывающие нас с тобой, представив на рассмотрение Риму документы, которые приведут к выселению тебя из очаровательного дома на берегу озера.

Прощай».

— Я думаю, — запечатывая письмо, пробормотал Пилат и улыбнулся, поздравляя себя с победой, — я думаю, что я умный человек, и это письмо принесет мне не меньше тридцати талантов в наше скудное время. Однако не забыть бы купить жене самое красивое в Иерусалиме ожерелье. После ее сна, который чуть не испортил нам завтрак, она не переживет, если кого-нибудь повесят. Сам виноват, не надо было рассказывать ей, что узнал от Никодима. Слишком много ты стал говорить, умный человек. Это твоя самая большая слабость.

Он приказал отвести Иисуса к Антипе, который по давней договоренности занимал западное крыло резиденции, когда приезжал в Иерусалим на праздники.

Антипе и Иродиаде было явно не по себе, но они изо всех сил старались скрыть волнение, когда в комнату ввели Иисуса. Антипа отпустил офицера и предложил Иисусу сесть к столу и выпить вина.

Иисус отказался.

— Я дал обет, — сказал он.

— Я не обижаюсь, — сказал Антипа. — Жаль только. Вино — незаменимый посредник в делах, а мой друг прокуратор послал тебя сюда, если я правильно понял из его письма, с деловым поручением. Предположим, что ты — тот, за которого себя выдаешь, и прокуратор не шутит со мной свои обычные шутки… Предположим, что, как бы это сказать, кто ты такой, может быть доказано в сенате, тогда встает естественный вопрос…

Тут со свойственной ей грубой прямолинейностью вмешалась Иродиада:

— Сколько ты хочешь? Иисус не ответил.

— Мой единокровный брат Ирод Филипп примерно в такой же ситуации принял от меня ежегодную ренту, которую я обязался ему платить в обмен на документы, подтверждающие его право на наследство нашего отца. Этнарх Архелай, мой брат Филипп, наша тетка Саломея и я выплачиваем ему в Александрии тридцать талантов…

Иродиада опять не выдержала:

— Чепуха. Двадцать пять.

— Ты права, моя дорогая. Теперь я тоже вспомнил, что двадцать пять, из которых я и Архелай платим по девять, мой брат Филипп пять, а Саломея остальное. И, конечно же, серебряных талантов, а не золотых. Сейчас он получает мои девять и пять Филиппа, потому что Саломея сделала своей единственной наследницей госпожу Ливию, а Архелай по глупости все потерял. Его часть теперь принадлежит императору. Однако четырнадцать серебряных талантов и три процента по ним — очень неплохие деньги, тем более что он тратит их, не имея ни забот, ни неприятностей. Пойми меня правильно. При моих теперешних доходах я не могу предложить тебе такой суммы. Может быть, мне удастся уговорить Филиппа раскошелиться еще на пару талантов. У него дела идут хорошо. Но должен предупредить: Пилат не так сговорчив, как мы. Тебе надо было сразу прийти ко мне, а не заинтересовывать сначала его своими притязаниями. Он потребует себе половину твоей ренты, если не больше, в качестве навара со сделки. Но это уже твое дело. Скажем, три таланта? И я обязуюсь вырвать еще три у Филиппа.

Иисус беспокойно заерзал в кресле.

— Мало? Ладно, как насчет четырех? В Александрии на проценты с четырех талантов можно очень хорошо жить.

Иисус отвернулся.

— Мне бы хотелось, чтобы ты был так любезен и ответил мне. Я знаю, ты ремесленник и не приучен к придворной жизни, но язык-то у тебя есть?

Постепенно Антипа довел плату до десяти талантов, после чего в отчаянии поглядел на Иродиаду. Глаза у нее горели огнем. Она хлопнула в ладоши и, когда вошел слуга, сказала:

— Филемон, достань из сундука, что возле комнаты с оружием, побитые молью алые царские одежды. Еще достань дудочки из папируса и театральные котурны. Одень этого упрямца, как царя, дай ему в руки дудку, к ногам привяжи котурны, на голову водрузи медный котел и отправь его обратно к прокуратору с самыми добрыми пожеланиями от его величества. А Иисусу она сказала:

— Будь царем, и пусть тебя сожрут вороны!

Антипа испугался. Когда дворцовая стража под дикое улюлюканье потащила Иисуса мимо колонн, он поспешил к Пилату, который успел уже разобраться с двумя преступниками и несколькими прошениями, и попросил его не обращать внимание на выходку Иродиады.

— Убери его с моей дороги, и я дам тебе десять талантов.

— Прости мне мой невежливый смех.

— Пятнадцать.

— Попытайся еще.

— Двадцать!

— Двадцать золотых талантов? Мало. И двадцать пять мало за медный котел!

— Двадцать пять! Моя Иродиада никогда не простит мне, если я дам тебе столько!

— И моя Варвата не простит мне, если я столько возьму.

Антипа застонал:

— Тридцать. Мое последнее слово.

— Тридцать? Неплохо. Хорошо бы, если б ты мог заплатить больше, но не будем торговаться. Твоя дружба мне дороже денег.

— Я заплачу тебе, как только увижу распятый труп.

— Но ты прямо сейчас напишешь мне долговое обязательство на половину этой суммы.

— Откуда мне знать, что он не самозванец?

— Это решит мой друг Элий Сеян, если ты не решишь сам.

Антипа протянул ему правую руку.

— Трудно иметь с тобой дело.

— Твоя щедрость, мой милый царь, совершенно изгладила из моей памяти легкое недовольство, которое зародилось во мне, когда ты поддержал Высший суд в деле со щитами. Знаешь, я отдал бы половину заработанного мной сегодня, чтобы посмотреть, как ты и царица Иродиада кричали, словно торговцы дынями, на своего немого провинциального родича. Это наверняка было лучше лучшей из ателлан.

— Искренне надеюсь, что шутовство господина прокуратора не обернется в один прекрасный день против него самого.

— Сожалею, что твой неверующий братец Филипп не приехал на праздник, а так как мы должны в неприлично короткий срок покончить с этим делом, то у тебя нет возможности содрать с него его часть. Клянусь Гераклом, мне жаль тебя.

— А тебе не жаль, что ты не можешь содрать с него еще тридцать талантов?

Пилат расхохотался.

— Как же мы понимаем друг друга! Да, должен признаться, отвратительное изобилие в его городах — Иппе, Пелле, Герасе — ужасно раздражает меня. Но ты умеешь проигрывать, мой милый царь, и если мы будем действовать заодно, нам удастся вырвать несколько перьев из его оперения и украсить ими свои гнездышки.

Первосвященник все еще ждал на крыльце. Пилат вышел и извинился за то, что заставил его и его собратьев потерять так много времени впустую в столь важный для евреев день.

— Твой хромой царь, — сказал он, усмехаясь, — доставил мне много забот. У меня нет оснований для казни. Поведение его не вызывает у меня тревоги, да и мой друг Никодим, сын Гориона, просил сделать ему одолжение и отпустить его. Что скажешь? Почему бы тебе не проявить милосердие и не простить его богохульство? Тебе известно, что как раз сегодня тот самый единственный день в году, когда император наделил меня властью прощать одного преступника еврея, что бы он ни совершил. Конечно, выбирать должна толпа, но твои слуги, несомненно, направят ее, куда надо. — Он кивнул в сторону левитов. — Итак, я прощаю твоего царя? Или ты предпочитаешь, чтоб я простил Симона Варавву, предводителя банды галилейских разбойников, которая убила сегодня утром одного из моих воинов?

— Варавву! — в один голос выкрикнули вельможи.

— Варавву! Варавву! — подхватили левиты.

— Как, распять вашего законного царя? Неужели мне придется участвовать в таком варварстве?

— Ты будешь врагом императора, если не сделаешь этого! — крикнул Каиафа. — Этот человек задумал религиозную революцию, и, если мы его не остановим, она станет прелюдией национального взрыва. Ни минуты не сомневаюсь, что выступление зилотов было организованным протестом против его задержания.

— В самом деле? Это так серьезно? Почему же ты мне раньше не сказал? Ладно… не знаю… может, правда, делай, как хочешь. Но тогда ты должен взять на себя всю ответственность. Я же умываю руки, следуя вашей пословице. Убивайте его, отпускайте, делайте, как вам заблагорассудится, но если ты приговоришь его к смертной казни, он должен быть распят по всем правилам, и никакого «народного суда».

— А если его обезглавить? Распятие означает проклятие, а нам не хотелось бы понапрасну будоражить галилеян. Ведь все его ближайшие сподвижники галилеяне.

— Ты недооцениваешь мои познания в Моисеевом Законе. Сначала ты просишь, чтобы я разрешил тебе побить его камнями за богохульство, прекрасно зная, что потом тело должно быть повешено на дереве и проклято, а потом совершенно непоследовательно хочешь избежать проклятия.

— Наш обычай вешать труп, — пояснил первосвященник, — уже давно забыт, а камнями в последний раз побили кого-то лет тридцать назад.

— Мне казалось, вы сохраняете ваш Закон в первозданном виде. Жаль, вы разрушили мою самую любимую иллюзию, и теперь я просто не знаю, во что верить. У меня такое чувство, будто я похож на сатира из басни Эзопа, который смотрит, как крестьянин дышит на руки, чтоб их согреть, и дует на кашу, чтоб ее остудить. Как бы то ни было, если наказание должно пугать, пусть будет распятие.

— Мы не отказываемся от ответственности, — сказал Каиафа, не умея скрыть недовольства. — Он опасный преступник, и мы не против, если его кровь падет на нас.

Пилат приказал принести таз с водой и при всех с карикатурной важностью вымыл руки, подражая еврейскому обычаю, когда городские старейшины снимают с себя вину за необъяснимое убийство, случившееся на их территории.

— Если ты решил распять своего царя, я дам тебе людей, — сказал он Каиафе. — Но это все, что я могу для тебя сделать.

— А твое подтверждение? Без него казнь будет незаконной, ведь я не имею права подписи, тем более что распятие не в обычае у евреев. Ты должен хотя бы подписать подтверждение, что он преступник. Это ты должен сделать.

— Хорошо. Подожди еще немного, и ты получишь его. Однако пока мы с тобой разговаривали, я вспомнил еще о двоих зилотах, кроме Вараввы, которым сегодня вынесли приговор. Я вспомнил, что должен подписать и его тоже. Пусть они будут все вместе.

Сгоравшие от нетерпения судьи в конце концов дождались своего. Приговор был подписан. Латинский текст сопровождался переводом на греческий и еврейский языки.

Приговор Дисмасу и Гестасу гласил:

«Злодейство, а именно: нарушение порядка в провинции».

Однако приговор Иисусу удивил и расстроил Каиафу.

Он был совсем не таким. Ожидалось:

«Государственная измена, а именно: притязания на царский престол Иудеи».

Вместо этого:

«Иисус Назорей, царь Иудейский».

Каиафа попросил Пилата изменить написанное, но он наотрез отказался.

— Что написано, то написано. Ты берешь на себя полную ответственность за распятие своего царя. Если в последний момент передумаешь, дай мне знать, я не буду на тебя в обиде. Мне жаль этого человека. Я даже восхищаюсь им. Итак, прежде чем мы расстанемся, напоминаю тебе, что мое благосклонное внимание ценится недешево, а сегодня утром ты заставил меня потратить два часа драгоценного и не принадлежащего мне времени на малосущественное дело. Я обещал госпоже Варвате отвезти ее на прогулку, а теперь, боюсь, уже поздно. Единственное, чем ты можешь достойно возместить ее потерю, — это собрать нужную сумму и поднести ей самое красивое ожерелье, какое только найдешь в Иерусалиме. Больше всего она любит изумруды, но если у них желтоватый оттенок, она не будет на них и смотреть, и пусть их огранит лучший александрийский мастер. — Мы не забудем.

Иосиф Аримафейский, узнав от слуг, что Иисус взят под стражу и передан римлянам, тотчас отправился к Гамалилю, внуку Гиллеля, который был незадолго до этого избран сопредседателем Высшего суда. Вместе они поспешили в Резиденцию, еще надеясь спасти Иисуса, и встретили выходящего оттуда Каиафу:

Каиафа изобразил удивление, почему, мол, почтенные мужи заинтересовались делом Иисуса, который, как он сказал, не только подстрекатель и мошенник, но еще и отъявленный богохульник.

— Его обвиняют в подстрекательстве или в богохульстве? — спросил Иосиф.

— Что тебе до этого?

— Я член Синедриона и не хотел бы участвовать в несправедливом деле. Если его обвиняют в подстрекательстве, пусть этим занимаются римляне, если в богохульстве — то Высший суд.

— Он говорил ужасные вещи в присутствии всего дома Анны.

— Если так называемое богохульство, — резко возразил Гамалиль, — не отмщено Небесами, оно ничего не значит, пока Высший суд не признает его богохульством. Неужели Синедрион настолько впал в неистовство, что принялся собирать камни для скорого суда в духе варваров-самарян, не думая о том, что он бесчестит и себя, и Высший суд. Предать же богохульника римлянам, чтоб они его распяли, — значит обесчестить Всемогущего Бога Израиля, да будет Он благословен во веки веков!

— Не так громко. Нас люди слушают.

— Пусть хоть весь Иерусалим!

— Просвещенные мужи, прошу вас, отойдем в сторону, и я все объясню. — Каиафа чуть не потащил их к крытой аркаде и стал им втолковывать: — Нами играет прокуратор. Он не хуже нас знает, что Иисус мятежник, публично объявивший себя благословенным Мессией, сыном Давида. Если мы не докажем свою верность императору, избавившись от Иисуса до праздника, он пройдет этим делом, как плеткой, по нашим спинам. Он даже пригрозил нам отпустить его, несомненно, в надежде, что он легко подобьет на восстание зилотов. Пилату надо найти повод влезть в наши дела и положить конец не только паломничеству из Галилеи и Заиорданья, но и Храмовым службам тоже. Стоит Иисусу поднять восстание, как придет конец нашим свободам. Пусть лучше погибнет один человек, чем весь народ. Прошу вас, не вмешивайтесь вы в это дело.

— Отдать невинного человека на распятие в канун Пасхи значит вызвать на себя гнев Божий!

— Если бы ты слышал его богохульства, ты бы поостерегся назвать его невинным.

— С каких пор дом Анны стал Высшим судом?

Не пожелав продолжать разговор, Каиафа сердито зашагал прочь.

Гамалиль был достойным наследником своего деда Гиллеля.

— Тебе надо поскорее побывать у всех десяти судей-фарисеев Синедриона, — сказал он Иосифу, — и заставить их пойти с тобой к прокуратору с просьбой о помиловании. Ты должен им сказать, что первосвященник сегодня ночью вершил несправедливый суд в доме своего тестя, ибо решение этого суда противоречит взглядам большинства членов Синедриона. Сам я отправлюсь на поиски моего сопредседателя и еще двух-трех красноречивых судей. Я уговорю их стать порешительнее по отношению к римлянам, и мы вместе тоже явимся к Пилату. Ради того чтобы спасти невинного, я готов нахлебаться грязи.

Гамалиль и Иосиф разошлись в разные стороны, чтобы через некоторое время опять сойтись у входа в Резиденцию, однако Пилат и Варвата в сопровождении чиновников и их жен уже уехали праздновать победу роскошным обедом у Вифлеемских прудов. Управитель сказал, что его хозяин намеревался вернуться поздно, и предложил обратиться к представителю Пилата, начальнику войск, расквартированных в Кесарии.

Расстроенный Гамалиль вместе с сопредседателем, членами Великого Синедриона и членами Высшего суда отправился в Дом из тесаного камня просить Иегову о милости. Признавшись в своей слабости и греховности, пропев покаянные псалмы, они стали на колени и принялись плакать и молиться, чтобы Всемилостивый спас невиновного человека, который должен быть предан проклятью, и если нельзя спасти его жизнь, то пусть хотя бы спасет его душу.

В конце концов Гамалиль сказал:

— Братья, мы вместе молили Всемилостивейшего о заступничестве. Теперь разойдемся по своим домам и со своими семействами будем молиться, пока не настанет время вспомнить наш двойной долг и воспрянуть к веселью, как должно быть в субботу и на Пасху. Может быть, поверив в нашу любовь, Господь смилостивится над нами и не будет звать Израиль продажной женщиной, потому что только продажные женщины продают своих детей в рабство, и только продажные женщины презирают любовь.

Все согласились с ним. Книжники возвратились в свои дома, где они весь день оплакивали Иисуса и взывали к Богу — к огорчению своих домашних и гостей, которые вынуждены были делать то же самое, и вновь взвеселились, когда на город сошел вечер. Таким образом (евиониты уверены в этом), сбылось еще одно пророчество Захарии — великое оплакивание в Иерусалиме убитого пророка:

И будет рыдать земля, каждое племя особо: племя дома Давидова особо, и жены их особо; племя дома Нафанова особо, и жены их особо;

племя дома Левиина особо, и жены их особо; племя Симеоново особо, и жены их особо.

Все остальные племена — каждое племя особо, и жены их особо.

Иуда, вместе с остальными свидетелями все утро прождавший возле Резиденции, то тешил себя надеждой, то впадал в отчаяние, пока наконец не узнал, что план Никодима не сработал и Иисуса приговорили к распятию. Едва его отпустили, он бросился в Храм. Ворвавшись к казначею, кинул тридцать шекелей на широкий стол перед ним.

— Это плата за невинную кровь! — крикнул он. Чиновник, представлявший главного казначея, холодно сказал:

— А мы тут при чем? Деньги твои. Если ты согрешил, сам улаживай свои дела со Всемилостивейшим.

— Высокую же вы дали цену за пророка! Брось это проклятое серебро горшечнику, чтоб исполнилось пророчество!

Он выбежал из Храма и, встретив на мосту сына Никодима, уговорил его идти с ним за город. Там Иуда выбрал место и принялся уничижать себя перед Богом, громко крича:

— О Господи Израиля, яви милость к несчастному, повинному в грехе гордыни и трусости, который по своей великой глупости предал Помазанника Твоего на большее, нежели просто смерть. Пусть случится так, как во времена отца нашего Авраама, когда его сын Исаак послушно пошел к алтарю с дровами на спине, и как теперь идет Помазанник Твой. Тогда Твое сердце смягчилось, и Ты принял в жертву барана. Господи, возьми мою жизнь вместо жизни учителя. Даже прокляни меня, пусть только на нем не будет проклятия. Ибо сказано: «Проклят пред Богом всякий повешенный на дереве». Спаси ему жизнь, и пусть тот погибнет, кто слишком сильно любил его! — Тут Иуда поцеловал своего плачущего спутника и сказал ему: — Сын Никодима, настало время исправить ошибку твоего отца. Ты должен меня повесить, ибо я не могу быть столь неблагодарным Всемилостивейшему, чтобы сохранить себе жизнь. Если ты откажешь мне, я убью тебя. Жизнь за жизнь.

Не видя другого выхода, сын Никодима взял у Иуды пояс, сделал из него петлю и повесил Иуду на уродливом терне подальше от людских глаз.

Главный казначей не мог допустить, чтобы вдвойне оскверненные серебряные монеты попали в Храмовую казну. Поэтому он «отдал их горшечнику», то есть купил на них ту самую землю, на которой был найден мертвый Иуда, и она стала называться Горшковым полем, потому что на ней было множество битых горшков и стояла развалившаяся печь для обжига. Потом ее переименовали в Акелдама, что значит «земля крови», и оставили в запустении на веки вечные.

Позволь мне не высказывать собственных суждений об Иуде, достаточно того, что я пересказал его историю, как ее услышал. Александрийская секта хрестиан, называющих себя каинитами, прославляет Иуду на том основании, что, не предай он Иисуса, не было бы ни распятия, ни поглотившей смерть победы. Евиониты же отвергают эту точку зрения как зловредную. Они говорят: «Иуда был учеником, давшим обеты, и он должен был исполнить волю учителя, основанную на заветах и предсказаниях пророков. Недаром Иисус цитировал Моисея, где он воздает хвалу левитам за то, что они подняли меч против идолопоклонников. Все было бы в порядке, если бы Иуда подчинился приказу вместо того, чтобы предаваться жалости к себе, а потом нахально прятаться за спину учителя, по-дурацки пытаясь спасти его жизнь. Царство Божие, о котором его учили денно и нощно молиться, обязательно наступило бы, как это было предсказано Захарией». Но была ли вина Иуды, его трусость, уходящая корнями в его же разумность, тяжелее вины Петра, чья воинственность уходила корнями в неразумие, и искупил ли он ее своей смертью, пусть решает Господь, ведь это Он предопределил смерть Петра на кресте. Мы знаем только то, что Иуда и Петр отсрочили приход Великого дня.

Глава двадцать девятая

ВЛАСТЬ СИРИУСА

В древности, кажется, во всех странах Средиземноморья распятие ежегодно было уготовлено Священному Царю в кругу необработанных камней или на терпентинном дереве, или на королевском дубе, или на фисташковом дереве, или на гранатовом дереве, в зависимости от обычая племени. Говорят, нечто подобное сохранилось еще в Северной Британии и в Галлии. Там приближенные царя привязывают его ивовыми ветками к дубу, обрубленному так, чтобы он был похож на букву Т. Потом царя украшают зелеными ветками, надевают ему на голову белый терновый венок и начинают бить его и издеваться над ним самым немыслимым образом, а потом сжигают живым. И все это время его приближенные, надев бычьи маски, пляшут вокруг него. Душа царя покидает тело, поднимается орлом в небо, как это случилось с душой Геракла, вырвавшейся из огня на горе Эта, и становится бессмертной, а люди-быки пируют на ее телесных останках. В Греции распятие частично сохранилось, но в несколько театрализованном виде — в так называемом ежегодном побивании камнями Зеленого Зевса в Олимпии. Нечто весьма близкое к галльской традиции можно найти в Малой Азии, Сирии и Палестине, особенно это относится к великому принесению в жертву дерева в сирийском Иераполе, а фригийский вариант император Клавдий перенес в Рим через двадцать лет после описываемых событий. Во всех этих случаях Священный Царь приносится племенем в жертву Богине-Матери.

Израильтяне во времена судей ежегодно распинали царя в Хевроне, в Силоме, в Фаворе и вообще повсюду, а Тав-крест как отличительный знак татуировали на лбу тех мужчин, из которых избирался Священный Царь. Как знак касты его еще можно найти у кенитов в Иудее и Галилее, а также в священных древнееврейских писаниях, но там у него два противоположных смысла. В Книге Бытия это знак убийцы Каина, эпонимического предка кенитов, а в Книге пророка Иезекииля — это святая печать на челе всех праведников, отличающая их в день мщения Иеговы.

Первая израильская династия Саула покончила с каннибализмом, и возник обычай каждый год, чтобы продлить власть царя, приносить в жертву дод, то есть того, кто его заменял. Так продолжалось до восшествия на престол доброго царя Иосии, во времена которого в жертву стали приносить барана, нарушая это правило только в случае засухи или другого стихийного бедствия, и это как бы было оправдано мифом об Аврааме и Исааке. Иосия отменил распятие, введя в обновленный им закон, так называемую Книгу Второзакония, статью о том, что распятый — не благословен, а проклят. Как только она, приписанная Моисею, была принята в качестве боговдохновенной, ее немедленно стали использовать для устрашения. Тело побитого камнями человека, повинного в богохульстве или каком-нибудь другом тяжком преступлении, прибивали к дереву, спиленному в виде Тав-креста, как бы объявляя, что этот человек проклят и не заслуживает нормальных похорон.

У других народов Священного Царя тоже в конце концов перестали распинать, находя ему замену, дод, поначалу сына царя или племянника по женской линии, которому временно вручались знаки царской власти (таким образом можно объяснить принесение Зевсом в жертву Диониса), но постепенно жертвами становились дальние родичи, а потом и царственные пленники, взятые в бою. В мирное время, когда царственных пленников не было, распинали пленников более низкого ранга, и в конце концов дошли до преступников. Тогда из распятия сделали просто-напросто наказание за преступление, что мы видим и теперь, но кое-что от традиционного ритуала сохранилось, хотя все уже забыли о его священном происхождении. Римляне ломают жертве на кресте ногу, поскольку Священный Царь изначально был хромым. Трудно сказать, сколько в римской традиции своего, а сколько взято у кананитов, ибо вначале римляне ставили кресты в виде буквы X, и только во время войны с Ганнибалом появилась современная форма креста, заимствованная у карфагенян, потомков кананитов. Как бы то ни было, парадокс заключается в том, что распятие, которое в Палестине когда-то было колдовским средством для добывания бессмертия, теперь превратилось для евреев в страшное наказание, разъединяющее душу и тело, отчего римляне с удовольствием используют его для устрашения своих политических противников. И вот Иисус, Священный Царь в традиционном значении этого титула, несмотря на вызов, брошенный им Небесной Царице и всем ее делам, несмотря на собственные усилия избежать участи, уготованной ему рождением и женитьбой, или, можно сказать, в результате всего этого, должен был обрести бессмертие по древнему обычаю.

Все еще одетого по-царски Иисуса отвели в цитадель Ирода, в башню Фазаила, занятую римскими воинами. Там, раздев догола, его били плетьми, как били всех перед распятием. Офицер стражи не пожалел сил и остановился только, когда сам устал. Потом он передал его воинам, которые натянули на его окровавленное тело одежду и заставили сначала играть в «Отгадай, кто ударил», а потом в жестокую игру «Царь и придворные», для чего увенчали его колючей акацией, однако Иисус был слишком слаб, поэтому не прошло и получаса, как они оставили его в покое и сели играть в кости.

В их выборе венка была воистину поэтическая насмешка, ибо из куста акации Моисей слышал голос, из акации был построен ковчег Ноя, а также ковчег Моисея, ковчег армянского Ксисура и египетского Осириса. По всему Ближнему Востоку акация посвящена Божественной Матери, независимо от ее имени, а также, независимо от его имени, ее Божественному Сыну. У акации совершенно белые цветы, острые колючки, и она не гниет в воде.

Офицер, которому пришлось командовать церемонией распятия, не был злым человеком. Он сказал воинам:

— Вам приказано всячески издеваться над узниками и выставлять их на посмешище, пока они идут по городу, но это всего лишь мера предосторожности против возможных беспорядков. Как бы ни были эти люди любимы народом, толпа в Иерусалиме боится насмешек и не станет подвергать себя опасности из-за того, над кем смеются. Делайте что хотите с обоими зилотами, но этот калека, кажется, совсем безобиден, и если вы посмеете еще хоть раз дотронуться до него, клянусь Вакхом, я вам устрою такое представление, что вы будете мечтать о галерах. Когда же мы выйдем из города, повесьте себе по замку на рот и ведите себя как на марше.

Он построил воинов перед башней на площади, где уже собралась покорная воле властей толпа, в которой было больше женщин, и послал за крестами, сложенными на телеге. Тем временем из подвала привели Дисмаса и Гестаса и поставили их рядом с Иисусом. Оба выглядели хуже некуда: Дисмас был совсем без зубов, а Гестас ослеп на один глаз.

Осужденным повесили на шеи таблички с названием совершенного преступления и вручили поперечины креста, которые они должны были сами нести и которые каждый раз заново прибивали к столбам ближе к вершине. Столбы везли на телеге. Иисус узнал дерево, из которого была сделана поперечина. Это было терпентинное дерево. С ним не работал ни один плотник в Галилее. Считалось, что оно приносит несчастье, так как принадлежит Богине Смерти, как черный тополь в Италии.

Наконец офицер дал команду. Процессия двинулась с места и без всяких происшествий вышла из города через ближайшие Иоппийские ворота. У Иисуса в руке был посох, но так как ему приходилось обеими руками поддерживать поперечину, то он все время сбивался с шага. Младший офицер попытался было его поторопить, отчего он совсем потерял равновесие и упал, вызвав громкий смех у воинов, которые стали подбадривать его пинками. Собрав остатки сил, он все-таки поднялся на ноги, но когда упал во второй раз, офицер остановил крепкого паломника, направлявшегося в город, и приказал ему нести поперечину.

Этот ливанский еврей, слушавший Иисуса в Капернауме год назад, с радостью принял его крест.

— Жители Иерусалима! — крикнул он. — Я с радостью беру на себя ношу истинного пророка. Может быть, мне удастся очистить мой народ от упрека Наума. Когда он пророчествовал против Ниневии, обвиняя ее в продажности и колдовстве, он сказал: «Копты и ливийцы приходили на помощь тебе». Моя мать из коптов, из ливийцев мои братья, но я не злодей и не хочу помогать новой Ниневии, которая позволяет грязному безбожнику распинать наших пророков.

Не зная арамейского языка, офицер не обратил внимания на слова паломника.

Пройдя вдоль городской стены, толпа повернула на северо-восток к пещере Иеремии, что в трех четвертях мили от города. День был жаркий, и ноги идущих утопали в пыли. С севера шла большая толпа паломников, которых обыкновенно называли «ленивыми», потому что евреи приходили в Иерусалим, как правило, за два-три дня до Пасхи. Они пели от радости при виде стен и башен Иерусалима, но псалом замирал у них на губах, едва они замечали зловещую процессию. Паломники останавливались и не сводили с нее глаз, пока она не скрывалась из виду.

Когда показалась пещера и высокая раскидистая пальма Иеремии, заплакали женщины. Слухи об аресте Иисуса быстро разнеслись по городу, но мало кто из мужчин посмел проводить его до места казни. В толпе шли Иоанна и Сусанна, и Мария, мать Иисуса, опиравшаяся на руку Силом, и царица Мария, и ее сестра Марфа, и их бабушка Мария, жена Клеопова, и Мария-цирюльница с раавитянками.

Иисус обернулся к ним и, с трудом переводя дыхание, сказал:

— Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Он говорил о благоговейном страхе, с которым относятся в Палестине к пальме и к терпентинному дереву, потому что под ними отдыхали патриархи и пророки. И хотя с других деревьев всегда спиливали ветки, чтобы развести огонь, этих деревьев не касались из страха. Они даже в пустыне вырастали высокими и зелеными возле оживленных дорог, тогда как остальные деревья стояли ободранные и засохшие. Иисус хотел сказать: «Если распинают даже пророков то что ждет остальных?»

Возле пещеры был небольшой холмик Голгофа, где в стародавние времена побивали провинившихся камнями, а теперь римляне распинали своих врагов. Он возвышался над главной дорогой, что шла в Иерусалим с севера, а свое название «холм-череп» получил не только за форму, но главным образом благодаря легенде, рассказывающей о том, что когда царь Давид перенес свою столицу из Хеврона в Иерусалим он взял череп Адама из пещеры Махпел и захоронил его в Голгофе, чтоб он охранял город. От этой легенды не стоит просто так отмахиваться, ибо известно, что голова царя Еврисфея, которому Геракл был обречен повиноваться, захоронена на дороге возле Афин для зашиты Аттики от вторжений. И можно назвать еще не один подобный пример в истории Греции и Рима Иисус правильно сказал Фоме, что его путь закончится там, где закончился путь Адама.

Офицер подал команду остановиться. Из толпы вышли две старухи, которые принадлежали к гильдии благочестивых ладанщиц, разрешенной фарисейским Высшим судом, и поднесли осужденным немного ладана, который они должны были проглотить как обезболивающее. Дисмас и Гестас с благодарностью приняли ладан, а Иисус отказался от него.

— Лучше сожгите ладан, — сказал он, — как сладкую жертву Богу. Ибо Сын Божий должен пройти свой путь до конца.

На Голгофе воины сняли с него одежды и разделили их между собой, хотя по еврейским законам они принадлежали его ближайшему родичу. Младший офицер вывернул одежды наизнанку и разорвал их по швам на четыре части для своих подчиненных, а на те что были без швов, данные Иисусу Симоном, сыном Боефа, солдаты бросали жребий.

Они установили столбы в укрепленные цементом ямы и заставили всех узников по очереди лечь на спину возле своего столба. Под головы им положили поперечины, привязали их за руки к ним да еще прибили длинными плотничьими гвоздями, чтобы они не сорвались. Потом с помощью веревок и блока каждую поперечину подняли вверх, пока она не вошла в вырезанное, в столбе отверстие, после чего они были накрепко соединены. В каждом столбе на расстоянии футов трех под поперечиной было несколько углублении для ног. Когда несчастный находил удобное положение для себя, ноги тоже накрепко привязывали к столбу и тоже прибивали гвоздями возле ахиллесова сухожилия. Кстати, это связано с легендой об Ахилле, сыне морской богини Фетиды, который был смертельно ранен стрелой как раз в это самое место. Табличка с указанием преступления прикреплялась над головой распятого.

Иисусов столб стоял посередине. Справа от него был Дисмас, слева — Гестас. Когда Иисуса подняли на крест, он сказал последнюю молитву, но в ней он просил не за себя. Он понял, что его жертва была напрасной и он сам навлек на себя гнев Иеговы. Надев маску Негодного Пастуха, он впал в грех самонадеянности и вверг своих учеников в то же заблуждение, из-за которого заслужил упрек пророка: «Кто соблазнит одного из малых сих… тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». И молитва его была о них: «Отец мой Небесный, прости их! Не ведают они, что творят!»

Он увидел в толпе свою мать и снявшего плащ пророка Иоанна и, пожалев ее, поручил ее заботе Иоанна.

Солнце поднялось высоко в небе, и боль стала такой мучительной, что все его тело содрогалось в конвульсиях, но ни один стон не сорвался с его губ. Мухи облепили его израненную спину, пот заливал лицо. Кричал и неистовствовал, обвиняя Иисуса в своих несчастьях, Гестас, на которого не подействовал ладан, а Дисмас словно забыв о близкой смерти, монотонно повторял:

— Учитель, не забудь обо мне в своем царстве. Дай мне службу в новом царстве.

Иисус успокоил его, ибо не понимал он, что говорил:

— Когда сегодня я войду в другое царство, ты будешь по правую руку от меня.

Напуганные, недовольные собой и совершенно растерянные прибежали на Голгофу ученики Иисуса. Не прибежали только Иаков, Петр и Андрей. Иаков — из-за ран. Петр тоже. Он был до бесчувствия избит римлянами и брошен голым на улице, где его нашел Андрей и отнес к себе домой, но Петр до ночи не пришел в сознание.

Мария-цирюльница подошла к Силом.

— Сестра, — сказала она, — ты помогла сыну Адама выйти на дневной свет. Теперь мой черед вернуть его во тьму.

— Кто ты, женщина? — спросила Силом.

— Я откроюсь тебе. Четвертый зверь, зверь южной четверти круга, в котором он сидел на горе Хорив, — бык торопливости. Его вина в том, что он поторопил судьбу, объявив войну Женщине. А Женщина выжидает, ее нельзя торопить.

Силом в отчаянии подняла глаза на Иисуса, но его спокойствие укрепило ее, и она ответила Марии так, как ответил бы сам Иисус:

— Замолчи, женщина! Разве не сказано о царстве Божием: «Я, Господь, ускорю совершить это»?

Около полудня, когда воины собрались обедать, с востока подул горячий ветер и потемнело небо. Но это было не предвестие ненастья с молниями и раскатами грома, а была дымная тьма, которая приводит в ужас всякого, кто живет вблизи действующего вулкана. Туча закрыла небо на западе до самого горизонта, солнце исчезло, от земли поднялся омерзительный запах, а издалека донесся оглушительный грохот, когда от Храма отвалился огромный камень и скатился в долину. Все закричали, женщины бросились на колени и подняли к небу глаза, думая, что наступил День Возмездия. Однако Сын Человеческий не объявил о себе, и ангелы не слетелись спасти его.

Офицер попытался успокоить людей:

— Темно стало, потому что в Еламе ветер поднялся и в пустыне началась песчаная буря. Завтра весь город засыплет песком. Ничего страшного.

Иисус почувствовал, что его покидает царская гордость, и нет больше ничего, кроме измученной плоти и слабого сердца. С губ его сорвался хриплый стон:

— Боже мой, Боже мой! для чего Ты меня оставил? Воины подумали, что он стонет от жажды, и один из них, глумливо ухмыляясь, взял губку, смочил ее в уксусе и на палке подал ему. Но Иисус не стал пить.

— Вот и смерть идет, — пробормотал он и еще что-то пробормотал, но этого уже никто не слышал.

Те, кто не отводил от него глаз, ощутили, как их губы помимо воли повторяют стихи самого страшного псалма. Его обычно называют Плачем Распятого:

Боже мой! Боже мой! (внемли мне) для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего.

Боже мой! я вопию днем, — и Ты не внемлешь мне, ночью, — и нет мне успокоения.

Но Ты, Святый, живешь среди славословий Израиля. На Тебя уповали отцы наши; уповали, и Ты избавлял их;

К Тебе взывали они, и были спасаемы; на Тебя уповали, и не оставались в стыде.

Я же червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе.

Все, видящие меня, ругаются надо мною, говорят устами, кивая головою:

«Он уповал на Господа; пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден Ему».

Но Ты извел меня из чрева, вложил в меня упование у грудей матери моей.

На Тебя оставлен я от утробы; от чрева матери моей Ты — Бог мой.

Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет.

Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня;

раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий.

Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей.

Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной. Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои.

Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище;

делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий.

Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя, поспеши на помощь мне;

избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою; спаси меня от пасти льва и от рогов единорогов, услышав, избавь меня.

Буду возвещать имя Твое братьям моим, посреди собрания восхвалять Тебя.

Боящиеся Господа! восхвалите Его. Все семя Иакова! прославь Его. Да благоговеет пред Ним все семя Израиля,

ибо Он не презрел и не пренебрег скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его, когда сей воззвал к Нему.

Кенитам этот псалом известен в более ранней версии: «Ева, Ева, для чего ты оставила меня?» В последних четырех стихах — просьба к Матери всего сущего не отрекаться от стародавнего договора, во веки веков не допускать торжества Азазела и не лишать Адама бессмертия.

На девятом часу Иисус страшно закричал и в последнем содрогании испустил дух. Лицо его исказилось, взгляд остановился, нижняя челюсть упала, грудь больше не вздымалась.

— Как он быстро умер, — удивился офицер. — Рад за него. Хоть он и еврейский пес, а все-таки храбрый человек. Я знавал таких, которые висели по пять дней, а то и больше, но за это пусть благодарят того, кто их бичевал. Если он не жалеет сил, они потом мучаются куда меньше.

Постепенно небо расчистилось, и вновь ярко засветило солнце, хотя подземные толчки еще некоторое время продолжались.

Ближе к вечеру секретарь Пилата по восточным делам прискакал на гору напомнить офицеру, что по Закону Моисея распятые не должны оставаться на крестах после захода солнца, а в канун Пасхи тем более нельзя оскорблять чувства местного населения. Иисус и оба разбойника должны быть немедленно убиты. Офицер приказал:

— Перебейте двум живым ноги, а потом убейте их. Хромого не трогайте, он уже хромой, только удостоверьтесь, что он умер.

Обоим зилотам воины перебили молотком правую ногу, а потом копьем проткнули грудь под ребрами. Один из них, правда неохотно, ткнул заодно копьем и Иисуса с правой стороны груди. После этого должно было бы показаться легкое, не будь оно ужато водой, скопившейся в плевре после бичевания и хлынувшей наружу, когда воин вытащил копье.

Тела сняли, положили на телегу вместе с крестами и инструментами и повезли в покойницкую в башне Фазаила.

Иисус был мертв. По еврейским понятиям он умер в ту минуту, когда его распяли, потому что в ту минуту он выбыл из еврейской общины и стал «червем, а не человеком». Толпа же думала, что он умер, когда испустил последний крик на девятом часу казни и когда левиты-мясники принялись за свое предпасхальное дело. В официальной римской версии значится, что он умер после того, как его пронзили копьем, потому что из раны полилась кровь, которая не течет из мертвого тела. Именно этим временем удостоверили его смерть и офицер, и Антипа, пришедший в покойницкую опознать труп. Двенадцать же главных кенитов, которые короновали Иисуса и теперь стояли впереди толпы, решили, что он умер, когда его покинуло царское достоинство и он пробормотал: «Вот и смерть идет». В это мгновение умер Священный Царь, наследник Голубки.

Последней ушла с Голгофы мать Иисуса — Мария. По дороге домой ее ждали кениты, которые почтительно поздоровались с ней.

— Разреши нам, — попросили они, — предать земле тело нашего Царя.

— Спросите дочь Иосии Клеопы.

— Она разрешила, но нам нужно и твое разрешение.

— Неужели вы посмеете притронуться к тому, кто проклят, благородные сыны Раав?

— У нас древний Закон, и по нему распятие — священная казнь.

— Где вы похороните его?

— Где похоронен Первый Адам.

— Вы пойдете к римлянам просить, чтоб они отдали вам тело?

— Нет, такого права у нас нет. Ты его мать, и ты должна пойти к ним, потому что царица боится раскрыть себя. Только они не должны знать, кто просил тебя об этом.

— Я с радостью это сделаю. Я не забыла о дружбе, много лет назад выказанной мне вашими отцами, когда мне грозила смертельная опасность.

Она отправилась к Иосифу Аримафейскому и в полночь, когда пасхальная трапеза подошла к концу, попросила его помочь ей забрать у Пилата тело своего сына.

Иосифу было жалко ее, но он сказал:

— Увы, женщина, когда он был жив, я делал все, что в моих силах, чтобы спасти его. Теперь, когда он мертв, я ничего не могу сделать. Он невинен, но тело его проклято, и мне нельзя прикасаться к нему. Если я приду к Пилату с твоей просьбой, он поиздевается и откажет мне, только твои материнские слезы могут его разжалобить.

— Разве Пилат примет меня? Он ведь разговаривает только с важными господами. Но ты не бойся, я нашла чужестранцев, которые готовы отнести тело моего сына туда, где он будет похоронен, и, если правда, что ты не хотел его смерти, докажи это в последний раз. Я вдова, и он был моим единственным сыном.

Мария долго уговаривала его, и в конце концов он неохотно согласился.

На другое утро Иосиф пошел в Резиденцию и несказанно удивил Пилата своей просьбой.

— Ради всего святого, зачем тебе это, если тебе нельзя его трогать и пристойно похоронить? Или мне лучше не спрашивать?

Иосиф вздохнул, но все же не потерялся с ответом:

— Тебе должно быть известно, что в Иерусалиме издавна живут сирийские колдуны. Если твои воины продадут тело кому ни попадя, то нос, пальцы и все остальное будет использовано для колдовства, особенно пальцы, потому что в пальцах распятого великая сила. Отдай мне тело, и я распоряжусь им.

Пилат громко рассмеялся.

— Ах, Иосиф, Иосиф! Признайся, ты немножко колдун и тебе самому нужно тело хромого кудесника. Сколько ты мне заплатишь? Я отдам тебе его за пятьдесят драхм. Мне кажется, он столько и стоит. Еще заплати офицеру, который надзирал за казнью, ведь он распоряжается покойниками. Подожди, я напишу приказ. Нет, не буду ничего с тебя брать, у меня сегодня хорошее настроение.

Иосиф Аримафейский поблагодарил Пилата и с приказом в руке отправился в башню Фазаила, где все три трупа лежали на каменном полу. Офицер тоже не взял денег, но когда Иосиф объяснил, что не может забрать тело сразу, потому что в субботу всякая работа запрещена, за сто драхм согласился завернуть его в льняное полотно и положить на плиту в новой гробнице, которую Иосиф купил для себя возле пещеры Иеремии. Еще за сотню драхм он обещал поставить возле тела стражу до следующего утра.

Никодим, узнавший об этом, послал Иосифу много дорогой мирры и алоя и записку: «На похороны невинного».

Глава тридцатая

ПРОЩАНИЕ

Стражники, хотя я были выбраны за силу и опытность, не очень-то обрадовались приказу сторожить тело распятого колдуна на случай, если нагрянут ведьмы и разорители могил. Час шел за часом, и их беспокойство усиливалось, тем более что один из них, уроженец Лариссы, беспрерывно рассказывал байки о фессалийских колдунах. И каждый раз приговаривал:

— Знаете, приятели, все это не враки и не слухи, моя собственная мачеха была ведьмой, я вам уже говорил, дочерью Пана, и я сам мешал в котле, когда был маленьким.

Они боялись спать и жались как можно ближе к разожженному в нескольких шагах от гробницы костру, не забывая подливать в чаши вина.

Неожиданно на некотором расстоянии от них возникли неясные тени, не ответившие на требование назвать пароль.

— Вот, пришли, — пробормотал младший офицер, хватаясь за фаллический амулет из индийского коралла.

— Долго еще до рассвета? — спросил кто-то.

— В Лариссе они редко приходят в собственном обличье, — сказал фессалиец. — Намажут себя чем-то и превращаются в ласок или в кошек, чтобы пролезть в любую щель. У них нет с собой ножей, потому что они привыкли орудовать зубами и когтями. Сначала они их точат… Хорошенько смотрите, нет ли где ползучей твари, и кидайте в нее головешками.

— Чшшшш! — остановил его разглагольствования младший офицер. — Слышите?

— Что?

— Стон. В гробнице.

Все затаили дыхание, но было тихо. Когда пропел первый петух, земля вновь заколыхалась под ногами. Издалека до них донесся грохот, и они почувствовали себя словно на плоту, подхваченном высокой волной.

— Смотрите туда! Смотрите! — крикнул кто-то. Огромный валун, закрывавший вход в гробницу,

вдруг пошатнулся и покатился прямо на стражников, которые с воплями разбежались. Камень смял костер и раздавил кувшин с вином, что было слишком даже для видавших виды воинов, и они бросились что было духу в город, переведя дыхание только у Иоппийских ворот.

Тени, показавшиеся им вдалеке, были Мария, мать Иисуса, царица Мария, Мария-цирюльница, Иоанн, Петр и три кенитских вождя. Они не доверяли римлянам и сами наблюдали за гробницей с безопасного расстояния. Когда костер неожиданно погас, а римляне, надрываясь в крике, сбежали, они тоже немного испугались, и только Мария-цирюльница оставалась спокойной.

Они недоуменно спрашивали друг друга:

— Что случилось? Никто не видел? Что случилось? Притаившийся под терновым кустом недалеко от стражников, прибежал, дрожа от ужаса, Иоанн.

— Валун отвалился от гробницы и погасил костер.

— Теперь самая опасность, — сказала Мария-цирюльница. — Кто пойдет со мной сторожить до рассвета огонь?

Кениты отказались.

— Зачем нам костер? Луна светит ярко, и лучше нам не соваться туда до утра.

— Вы боитесь из-за камня?

— Разве камни катаются по земле сами по себе? Мария решительно двинулась к костру, собрала хворост, стала на колени и вновь раздула пламя. Потом она подошла ко входу в пещеру. Неровный свет костра смутно освещал внутреннее помещение. Возле камня, на котором она ожидала увидеть тело, стояла закутанная в белое фигура.

— О! О! — завопила она. — Смотрите, он стоит! Смотрите!

— Что там? — крикнул, не двигаясь с места, Петр.

— Безглавый дух. Тело исчезло.

Петр бросился к ней, но после бичевания ему трудно было бежать, и Иоанн обогнал его. Осветив пещеру головешкой, которую он выхватил из костра, Иоанн понял, что перед ним не дух, а штука погребального полотна.

— Римляне нас обманули, — сказал он подоспевшему Петру. — Кто-то уже побывал тут и оставил нам только погребальное полотно.

Петр, не раздумывая, вошел в пещеру. Его удивило, что грабители аккуратно свернули полотно и положили его на край плиты, не забыв о головной повязке.

Вскоре подоспели остальные и друг за другом, робея, вступили в пещеру. Никто не знал, что делать дальше, но так как стражники бежали, бросив оружие и посуду, то они решили дождаться их возвращения.

Те явились с первыми лучами солнца, и между офицером и Петром завязалась громкая перебранка. Каждый из них обвинял другого в грабеже. Петр предъявил приказ Пилата и пригрозил пожаловаться старшему офицеру.

В ответ младший офицер только рассмеялся:

— Эй, Симон Варавва, не мало тебе того, что ты уже получил?

Вмешались кениты, и мир был восстановлен. После долгих пререканий стало ясно, что ни один из присутствующих тело не уносил и его исчезновение можно приписать только потусторонним силам, а тут уж ничего не поделаешь.

Солнце светило вовсю, когда римляне и иудеи возвратились в Иерусалим. Царица Мария одна осталась поплакать возле пещеры.

Из сада вышел, завернувшись в плащ, босоногий мужчина. Он остановился рядом с Марией и спросил, почему она плачет.

— Украли тело того, кого я любила. А ты — смотритель здешнего сада? Может быть, ты знаешь, где мне его искать?

— Мария!

Она подняла голову и не поверила своим глазам. Перед ней стоял Иисус.

— Господи, неужели ты одолел смерть?

Она хотела обнять его колени, но он отступил от нее.

— Не касайся того, кто был распят. Оставь меня, любимая, возвращайся в город и скажи моим ученикам, что я жив.

Ничего не понимая, она побежала в тот самый дом, который на Пасху Никодим уступил Иисусу и его ученикам. Она распахнула дверь и крикнула:

— Он жив! Иисус жив! Петр, я его видела. На нем твой плащ. С заплатой на плече.

Петр сбросил плащ, когда Мария-цирюльница позвала на помощь, и совсем забыл о нем. Иоанн с упреком сказал Марии:

— Женщина, ты сошла с ума. Мы уже один раз приняли за призрак кучу тряпок.

— Но я правда видела его.

Никто не хотел верить Марии, и ее даже в сердцах попросили выйти из комнаты.

Мария ушла, а немного погодя Иисус сам тихонько вошел к ученикам, и они чуть не умерли от страха. Он стоял перед ними, держась рукой за дверь, и растерянно улыбался, как ребенок, который ночью пришел в заполненную гостями столовую, не зная, чего ему ждать от родителей. Петр смотрел на него и, не в силах произнести ни слова, то открывал рот, то закрывал. Фаддей вовсе упал без чувств.

Первым пришел в себя и подал голос Фома:

— Если ты Иисус, а не демон, позволь мне дотронуться до тебя.

И он коснулся израненных рук Иисуса.

— Дети мои, — сказал Иисус ученикам, — я пришел проститься с вами. Скоро вы увидите меня в последний раз, а потом будете видеть меня гораздо лучше, чем до сих пор.

— Учитель, куда ты идешь? — спросил Филипп.

— В доме нашего Отца много комнат. Симон, сын Ионы, ты все еще любишь меня? — спросил он, повернувшись к Петру.

— Да, учитель, я люблю тебя, — еле слышно проговорил Петр.

— Тогда корми моих овечек. Но, правда ли, ты любишь меня, сын Ионы?

— Учитель, ты сам знаешь, что я люблю тебя.

— Тогда корми моих баранов. Но, Симон, уверен ли ты, что любишь меня?

— Учитель, тебе все ведомо. И тебе ведомо, что я люблю тебя всем сердцем.

— Тогда корми овец и баранов, которых я увел с пути истинного.

— А как же царство Божие? Долго нам его ждать?

— В канун Пасхи я все понял. Это царство нельзя взять силой.

— Но можем ли мы надеяться прожить тысячу лет?

— Пока человек молод, он обряжает себя, готовясь к будущему, и идет туда, куда ведут его глаза, но рано или поздно его настигает старость, одолевают слабость и слепота. Другие обряжают и наряжают его, а ходить он может только на ощупь. В конце концов наступает час, и его ведут туда, куда он не хочет идти. Разве не сказано: «Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты».

Все еще не совсем избавившись от страха, Петр спросил:

— Иоанн тоже идет с тобой?

— А тебе что за дело до того, идет он или нет?

Иисус бесшумно спустился по лестнице, за ним последовал Петр, за Петром — остальные ученики. Они шли за Иисусом по темным узким улочкам, миновали Восточные ворота, спустились в долину Кедрон, по мосту перешли реку и ступили на Масличную гору. Им казалось, что, когда они идут медленно, он тоже идет медленно, а когда они убыстряют шаг, то и он делает то же самое, так что не в их власти ни подойти к нему ближе, ни потерять его из виду. Но самое удивительное было, правда, об этом они вспомнили гораздо позже, что он больше не хромал.

Они миновали Гефсиманский сад. Поднялись выше. Возле самой вершины на небольшом бугорке стояли рядом Мария, мать Иисуса, Мария, его царица, и очень высокая женщина с закрытым лицом. Все три разом махнули ему словно одной рукой, и он, улыбаясь, направился к ним. Но прежде чем он успел подойти, на гору упал туман, а когда туман рассеялся, Иисуса и трех женщин не было.

Ученики никогда больше не видели их, хотя Иисус частенько являлся им в снах, а иногда даже в видениях наяву. Как-то раз, когда они вернулись из Галилеи, они видели его, как живого, на берегу Мертвого озера возле костра, на котором варилась форель. Им даже показалось, что они слышат шум воды и чуют запах рыбы.

На этом история Иисуса обычно заканчивается, однако епископ-евионит сказал мне:

— Нет, это еще не конец. Иисус победил смерть и прочно связал себя с земной жизнью. Он избежал страданий в преисподней, но и не поднялся на небеса. В нем воплощена сила добра, и только он понуждает людей к покаянию и любви, тогда как все остальные земные силы (кроме Илии) воплощают зло и понуждают людей к греху и смерти. Тогда ни благочестие, ни беззаконие не торжествовали победу в Израиле, поэтому нельзя было установить царство Божие на земле, но придет время, и оно будет установлено. Он победит Женщину и будет царствовать тысячу лет, и весь мир подчинится ему. Тогда его коронуют во второй раз, и царица станет достойна его добродетелей. Она не будет чувственной и не будет украшать себя, как первая, но скромно обрядится в прекрасное белое полотно. Семь ламп мудрости будут постоянно гореть возле его трона, и четыре зверя с горы Хорив будут беспрерывно петь ему хвалы, стоя на страже возле его трона. Не будет больше пагубного моря. Народ же Израиля, несмотря на рассеяние и гонения, остается избранным народом до того дня, когда в Иерусалиме объединятся наконец все двенадцать колен.

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

Первый ключ к решению проблемы рождества Христова я нашел в главе XIII Деяний святых апостолов, в которой проконсул Кипра Сергий Павел «подивился» тому, что рассказали ему Павел и Варнава об Иисусе. У меня не было причин оспаривать правдивость этой истории в целом, несмотря на предположение Хильгенфельда, что в оригинальном тексте зловредным оппонентом Варнавы, то есть Бар-Иисусом или Елимой-волхвом, был на самом деле Павел. Еще я знал, как трудно было удивить упрямых прокураторов Клавдия, для которых главным законом был титул. Например, они бы с удовольствием объединили последователей человека, лживо провозгласившего себя царем Иудейским, с теми, кто крутился вокруг нового владельца краденого государственного добра. Павел вряд ли интересовался религиозными или философскими проблемами, да и в Деяниях нет упоминания о том, что он был крещен в христианскую веру. Размышляя дальше, я задумался, почему Пилат был столь милостив и удостоил Иисуса беседы с глазу на глаз, чего могли ждать от него только римляне или люди с необыкновенным титулом, подобным тому, что был начертан над головой Иисуса на его кресте. Подходя с точки зрения логики к этим взаимосвязанным вещам, особенно в свете некоторых пассажей в Проповеди египтянам и Протоевангелии, я был так поражен, что некоторое время просто не знал, что мне с ними делать. Своими мыслями я поделился с сэром Рональдом Сторрсом, специалистом по античности и Востоку. Его доброе отношение, хотя он не стал приверженцем моей гипотезы, подвигло меня на работу над книгой. Однако в настоящее время гораздо менее интересно, кто был Иисус по рождению, чем то, что он говорил и делал, и, я надеюсь, особое внимание будет уделено второй части, где речь идет о попытке Иисуса исполнить пророчество Второго Захарии, и которая, мне кажется, дает единственно обоснованное объяснение невероятным событиям, предшествовавшим аресту Иисуса.

Подробный комментарий, будь он написан, чтобы оправдать неортодоксальные взгляды автора, оказался бы раза в два-три длиннее самого романа и потребовал бы от меня нескольких лет упорной работы. Прошу меня простить. Возьмите для примера шестую главу, где речь идет об ужасном видении Захарии. Совсем недостаточно было бы цитировать Епифания по поводу потерянного гностического Евангелия «Происхождение Марии» («в котором есть ужасные вещи») в качестве обоснования истории, к которой до сих пор никто не относился серьезно и которая по обыкновению связывается с во многом ошибочным рассказом Тацита о тайном культе осла у левитов. Не помогла бы мне и помощь Апиона, чьи сочинения были моим единственным источником для истории о Завиде-едомитянине и золотой ослиной маске Доры, потому что никто не потребовал от Иосифа отвергнуть ее как противоречащую истории, хотя сам он бесчестно отрицал существование Доры в Едоме. Я же верю в это из-за мессианской идеи Ирода и его попытки вновь вызвать к жизни древний культ онагра, культ Сета-Тифона, и моя вера может быть оправдана, только если привести впечатляющее количество авторитетных трудов и комментариев к ним. Например, доктор М. Р. Джеймс считает, что история Захарии в «Происхождении Марии» — это клевета, берущая начало в graffiti распятого осла, тогда как я вижу в этом не карикатуру, а иудео-христианскую идентификацию Иисуса с Мессией, сыном Давида, чьим символом в раввинской литературе был осел, так же как символом Мессии, сына Иосифа, был бык.

Или взять Непроизносимое Имя, которое, согласно еврейской традиции, Tol’doth Jeshu было незаконно произнесено Иисусом для воскрешения Лазаря. Мое написание имени основано на собственных моих разысканиях, начиная с происхождения алфавита, как об этом пишет мифограф Гигин (глава 227), и заканчивая разными взглядами на Имя Климента Александрийского, Оригена, Филона из Библа и других. Я считаю, что Имя и культ Иеговы не семитского происхождения, но не могу достойно доказать это, не исписав страниц сто. Итак, отказавшись даже от библиографии, которая была бы более впечатляющей, нежели полезной, я ручаюсь, что каждый значительный фрагмент моей истории основан на традиции, хотя бы и забытой, и я приложил множество усилий, чтобы исторический фон был более или менее достоверным. Разыскания завели меня в непредсказуемые дали. Например, мистическое значение, приданное мною золотому тельцу и семи колоннам мудрости, подсказано мне тайной любовью гностиков, в крайнем случае, ессеев, описание которой сохранилось в «Протоколах книжников» Калдера и других лирических произведениях ирландской поэзии, а также в «Llyfr Coch о Hergest» валлийцев XIII века. Они раскрываются полностью только для тех, кто знает вавилонскую астрологию, талмудистскую мысль, литургию эфиопской церкви, поучения Климента Александрийского, религиозные сочинения Плутарха и недавние археологические находки бронзового века.

Я писал, не имея ни малейшего желания обидеть ортодоксальных католиков, которые могут считать, что моя книга не имеет никакого отношения к их вере. Так как католицизм цельная логическая система, то множество непонятных фактов в Евангелии просто принимаются на веру. Сам я подобное принять не могу, тем не менее я уважаю Иисуса за То, что он был более прямодушен, более последователен и более верен своему Богу, чем это возможно для многих христиан.

Писать исторический роман восстановительным методом, то есть интуитивно восстанавливая забытые события, свободно обращаясь со временем, можно, только если автор приучил себя думать, используя тогдашнюю терминологию. Легче всего это сделать, став выдуманным автором — костюмированной фигурой, которую располагают на первом плане архитектурного проекта, чтобы скорректировать его размеры, время и географическое положение. Мне захотелось выступить в роли Агава из Декаполиса, который писал в 93 г. н. э., а не современников Иисуса, потому что существуют различия между синоптическими евангелиями и тем, что называется правдивой историей, требующие многих объяснений по поводу политики Церкви после падения Иерусалима.

Вероятно, величайшее препятствие на пути здравого восприятия Иисуса заключается не в утрате большей части тайной истории, а во влиянии последнего, пропагандистского Евангелия, приписываемого Иоанну. В нем содержатся ценные сведения, отсутствующие в других Евангелиях, но оно должно быть критически переосмыслено, что доказывает хотя бы метафизический пролог, не имеющий никакого смысла в оригинальном тексте, и полное неведение автора в еврейских делах, а также александрийская греческая риторика, нечестным образом приписанная мудрецу и поэту, знавшему цену слову.

Мое решение проблемы рождения Иисуса предполагает отрицание мистической доктрины о Деве Марии и посему на верняка обидит многих даже не очень верующих христиан; хотя сама доктрина сложилась не раньше второго века и не может быть соотнесена ни с Посланием к Римлянам (I; 3), ни с Посланием к Евреям (VII; 14), ни с Посланием к Галатам (IV; 4) — документам гораздо более раннего происхождения, чем любой из текстов канонического Евангелия. Значение их как средства утверждения святости Иисуса и прославления его наравне с языческими богами впервые было отмечено мучеником Юстином в его «Защите христиан» (139 г.), а их значение в освобождении ранних христиан от всяких подозрений в попытке возродить династию Давида очевидно, если вспомнить гонения на дом Давида во времена императоров Траяна и Домициана. Однако христиане не были злонамеренными лжецами, и смелая теория чудесного рождения Иисуса никогда бы не появилась на свет, если бы тайна не коснулась уже его родителей. Это был единственный способ привести в соответствие явно противоречащие друг другу традиционные версии, будто Иосиф не был отцом Иисусу, хотя был законным мужем Марии (Матф. I; 18–19), и будто Иисус в своем рождении «подчинился закону» — был законным сыном — «чтобы искупить подзаконных» (Галатам IV; 4–5).

Не стоит придавать особое значение и самому раннему из сохранившихся тексту Матфея (I; 16), найденному совсем недавно, в котором «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, называемый Христос». Я считаю, что это вставка евионитов, подтверждавшая законность происхождения Иисуса в пику врагам христианства, которые лгали, подобно римлянину Цельсу, будто Иисус прижит Марией от римского солдата. Для евионитов трудность заключалась в том, что если Иосиф узнал о беременности Марии, уже подписав с ней контракт, то по еврейскому закону (Второзаконие XXII; 13–21) ее ребенок становился незаконным, даже если замужество еще не совершилось и в это время она состояла в тайном браке с кем-нибудь еще. Однако разрешение этого спорного момента столь же неудачно, сколь противоречива достоверная запись о смущении Иосифа двумя стихами дальше в каноническом тексте, и совершенно лишена смысла беседа Иисуса и Пилата. С другой стороны, идея матери-девственницы теперь, когда уже никто не верит, что бог Гермес был глашатаем Зевса, что Геракл и Дионис были его сыновьями, потеряла былое значение для религиозных полемистов. Превалирующей в протестантских странах стала точка зрения, что Иисус, помимо всего прочего, — нравственный идеал. Предположение, что он был не таким, как все в этом мире, и поэтому не мог ошибаться, как простой человек, может быть высказано только с целью отбить у людей охоту следовать ему в его добродетелях. Правда и то, что многие святые поддерживали доктрину о непорочном зачатии, и они бы не согласились с низведением Иисуса до положения простого человека, считая, что из-за этого очень падет его авторитет, но многие простые люди сегодня выбирают нормально рожденного Иисуса, а не сказочно рожденного, как Персей или Прометей.

Длинный диалог между Иисусом и Марией в девятнадцатой главе может привести в недоумение тех, кто не знает своей Библии или ее источника. Здесь я предлагаю новую компоновку давних исторических книг. Добавлены истории, основанные на довольно свободной интерпретации неких античных ритуальных икон, захваченных иудеями, когда они отняли Хеврон у «детей Хета», кем бы ни были эти люди. Такой же способ свободной интерпретации — назовем это иконотропией — был принят в Древней Греции для утверждения олимпийских религиозных мифов за счет минойских. Например, история противоестественной связи Пасифаи («та, что блистает для всех») и быка, от которой родился чудовищный Минотавр, по всей вероятности, основывается на иконе священного бракосочетания Миноса, царя Клосса (изображенного с головой быка), и представительницы Богини-Луны, во время которого приносился в жертву бык. Сюжет об овладении Европой («Круглоликой») Зевсом, обернувшимся быком, принадлежит похожей иконе, одна из копий которой была найдена в доэллинистическом захоронении вблизи Мидии. На ней изображена та же богиня верхом на быке. Кстати, вспомним историю Эдипа («Колченогого») и Сфинкс. Он покончил жизнь самоубийством, когда понял, что разгадал ее загадку, в основе которой икона, изображающая хромого царя (Гефеста), влюбленного в Тройственную Богиню Фив и уже убившего своего предшественника Лаэрта. Загадка: «Кто из живых существ утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» — имеет ответ: человек, который в младенчестве ползает на четвереньках, в зрелости не нуждается а опоре, а в старости ходит с палкой, но на самом деле ее смысл в том, что от колыбели до могилы Тройственная Богиня властвует над мужчиной.

В иконотропии иконы не искажены и не изменены, просто они интерпретированы противоположно первоначальному культу. Обратный процесс интерпретации олимпийских и иудейских мифов в терминах матриархальных мифов, место которых они заняли, приводит к неожиданным результатам. Малоприятная история изнасилования Лота его двумя дочерьми, которая отражает враждебность евреев к моавитянам и аммонитянам, племенам, как известно, происходившим от кровосмесительных союзов, становится совершенно безобидной, если восстановить ее иконографию. Мы увидим хорошо всем знакомую сцену плача Исиды и Нефтиды возле голого Осириса в увитой виноградом беседке, когда у ног обеих ползает по ребенку. История о Лоте и содомитах предполагает ту же старинную икону, с которой Геродот позаимствовал свой иконотропный сюжет о разрушении скифами храма богини любви Астарты в Аскалоне. Он пишет, что «на этих скифов и на их потомство богиня наложила страшное наказание, поразив их всех женской болезнью», то есть гомосексуализмом. Однако икона, скорее всего, изображает законную оргию служителя Сириуса на фоне священных воскурений. Чтобы покончить с содомскими оргиями в Иерусалиме, добрый царь Иосия Иудейский (637–608 гг. до н. э.) — или Хелкия, или Сафан, или кто-то другой из реформаторов — включил во Второзаконие, XXII, запрет мужчинам носить женскую одежду. Соляной столб, в который обратилась Лотова жена, на иконе наверняка был белым обелиском, известным всем алтарем Астарты, а дочь Лота, избитая толпой, — священной блудницей, из тех, что заставили Иосию запретить блудницам вносить плату в дом Господень.

Следует отметить, что многие предположения, высказываемые персонажами, не обязательно исторически обоснованы: например, теория о Золотом Веке и эпохах Феникса, высказанная Симоном, сыном Боефа, или предположение Манефона об основании Иерусалима изгнанными гиксосскими царями, или приписывание всех псалмов царю Соломону. Имеет значение только влияние всех этих предположений на события.

Я искренне благодарен моему другу и соседу Иошуа Подро, который помогал мне критикой и советами по иудео-арамейской истории, а также моей племяннице Салли Грейвз, которая делала то же самое, но только относительно греко-римской истории. Мне не удалось бы завершить мою работу без их поддержки. Также выражаю благодарность доктору Джорджу Симону за его замечания, относящиеся к физиологии в рассказе о Страстях Христовых.

Р. Г.

И. Свенцицкая

ЦАРЬ ИИСУС — РОМАН И ИСТОРИЯ

Послесловие

На протяжении почти двух тысяч лет образ Иисуса из Назарета, возвестившего в I веке н. э. новое религиозное учение, волнует сердца, умы, воображение людей разных стран и разных национальностей. Первые его последователи из иудеев почитали его как праведного человека, помазанника Божия, Мессию, на которого во время крещения сошел Дух Божий, провозгласивший Иисуса своим сыном; но затем для подавляющего большинства верующих он стал Богочеловеком, Сыном Божиим, воплощенным божественным Словом. Его противники называли его чародеем; материалисты XVIII века — великим обманщиком, а атеисты конца XIX–XX веков объявили, что Иисус вообще не существовал, что его образ — плод фантазии религиозных фанатиков, созданный под влиянием древних культов умирающих и воскресающих богов. Об Иисусе написаны теологические трактаты, научные исследования, романы, повести, созданы кинофильмы и даже рок-опера. Одни авторы строго следуют повествованию Евангелий, включенных в Новый Завет, другие выбирают рассказ только одного из них, третьи предлагают свою версию жизни Иисуса, заполняя лакуны в евангельских историях по своему усмотрению или заимствуя отдельные эпизоды из более поздних христианских сказаний.

Современная наука не сомневается в реальном существовании галилейского проповедника Иисуса, хотя сведения о его деятельности, находящиеся в распоряжении ученых, недостаточно полны. Основным источником этих сведений служат четыре Евангелия (Благовестия) Нового Завета, написанные учениками Иисуса (или записанные с их слов) и учениками его учеников. Созданы они были десятилетия спустя после его трагической гибели, во второй половине I века. В самом кратком и, по всей вероятности, самом древнем новозаветном Евангелии от Марка (по преданию, он был учеником и переводчиком апостола Петра) ничего не говорится ни о рождении Иисуса, ни о его родителях. Повествование начинается с рассказа об Иоанне Крестителе, проповеднике, призывавшем к покаянию иудеев и в знак очищения от грехов крестившем (по точному значению греческого оригинала — совершавшем омовение) в реке Иордан. К нему из Галилеи пришел Иисус и также принял крещение. Именно тогда на него сошел Дух Святой в виде голубя, и голос с неба возвестил: «Ты Сын Мой возлюбленный, в котором Мое благоволение». После крещения Иисус ушел в пустыню, где провел сорок дней, выдержав искушения Сатаны. Затем он возвратился в Галилею и начал свою проповедь, главным содержанием которой было возвещение скорого наступления Царства Божия. — В Евангелии от Марка описываются призвание Иисусом учеников (апостолов), главным образом бедных галилейских рыбаков, его странствия, творимые им чудеса исцеления. За Иисусом следовали и женщины (что было необычно для религиозных сект того времени). Против него выступили иудейские ортодоксы, поскольку он нарушал запреты, введенные и религиозную практику иудаизма, совершая исцеления в субботу, когда верующим предписывалось бездействие. Кроме того, он общался с людьми отверженными (например, с блудницами) и даже прощал им грехи. Хотя сам Иисус избегал называть себя Мессией (по-гречески — Христом), ученики воспринимали его именно так. Евангелист рассказывает, как, поднявшись с тремя учениками на гору, Иисус явился им преображенным, в сияющих одеждах, а рядом с ним были Моисей и пророк Илия.

Основные моральные проповеди Иисуса были направлены против стремления к богатству и земным благам («Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (10.25). Он выступал против внешнего соблюдения обрядов, установленных жречеством, утверждая, что правила эти противоречат «Слову Божию». По словам Иисуса, приведенным у Марка, «ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека» (то есть злые помыслы и деяния, исходящие из сердца, — 7.15–22).

Перед иудейским праздником Пасхи Иисус отправляется в Иерусалим и въезжает в город на осле. Таково было одно из предсказаний о появлении Мессии, и иерусалимцы, согласно рассказу Марка, приветствуют его как Царя-Мессию. Напуганные иудейские старейшины решают схватить его и предать суду. В это время Иисус и его ученики устраивают ритуальный предпасхальный ужин (Тайная вечеря). Во время этого ужина он говорит о грядущем предательстве одного из учеников и уподобляет себя жертвенному агнцу (ягненку). После вечери Иисус вместе с избранными учениками идет на Масличную гору (в окрестностях Иерусалима) и, предчувствуя свою страшную участь, молит Бога: «Авва Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня, но не чего Я хочу, а чего Ты» (14.36). Появляется отряд вооруженных стражников, которых ведет Иуда Искариот (его ученик); он подходит к Иисусу и целует его, тем самым подавая знак, кого именно нужно схватить. Дальше рассказывается, как суд иудейских старейшин — Синедрион — за святотатство выносит ему предварительный смертный приговор, который должен быть утвержден представителем римской администрации (Иудея в то время находилась под властью Рима) — прокуратором Понтием Пилатом. Беседа с Иисусом производит сильное впечатление на Пилата: не видя в нем политической угрозы, прокуратор предлагает отпустить его по случаю праздника, но толпа требует отпустить другого преступника, а Иисуса предать казни. После пыток и издевательств Иисуса распинают на кресте на горе Голгофе между двумя разбойниками. Марк приводит его последние слова (они содержатся и в Евангелии от Матфея): «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» (15.34). Эти слова — цитата из одного ветхозаветного псалма, но произнес их Иисус не по-древнееврейски, как в подлиннике, а на своем родном галилейско-арамейском наречии: евангелист записал их греческими буквами, а потом дал перевод на греческий язык (на нем написаны все новозаветные Евангелия). По просьбе одного из последователей Иисуса, лично знавшего Пилата, Иосифа из города Аримафея, тело Иисуса отдали ему, и он похоронил его в гробнице в пещере. Когда на третий день после казни ученицы Иисуса пришли, чтобы омыть и умастить благовониями его тело, они нашли гробницу пустой и увидели там юношу, одетого в ослепительные белые одежды. Юноша возвестил им, что Иисус воскрес и явится им в Галилее. Дальнейший текст содержится не во всех рукописях Евангелия от Марка: в нем кратко повествуется о явлениях Христа ученикам, который посылает их проповедовать Евангелие по всему миру. На этом заканчивается новозаветное Евангелие от Марка.

Повествования Евангелий от Матфея и от Луки в основном следуют рассказу Марка, прибавляя к нему ряд подробностей. В соответствии с верой иудеев в то, что Мессия — помазанный Богом царь Израиля — должен происходить из рода царя Давида, оба Евангелия содержат списки (не совпадающие друг с другом) предков Иосифа, мужа Марии, матери Иисуса. Согласно этим генеалогиям, плотник Иосиф оказывается обедневшим потомком царского рода. В этих Евангелиях содержится рассказ о чудесном зачатии девственницей Марией сына от Духа Святого и о рождении его в Вифлееме (где, по иудейским пророчествам, и должен был родиться Мессия). По Матфею, новорожденного приходят приветствовать восточные мудрецы, по Луке — пастухи. В Евангелии от Матфея повествуется о приказе иудейского царя Ирода, узнавшего от мудрецов о рождении чудесного младенца, убить всех маленьких мальчиков и о бегстве Иосифа, Марии и Иисуса в Египет (этого рассказа в Евангелии от Луки нет). Лука же говорит о встрече в Иерусалимском Храме старца Симеона и пророчицы Анны с родителями Иисуса, принесшими туда мальчика, и об их предсказаниях. Еще один эпизод из детства Иисуса также содержится у этого евангелиста: подросток Иисус, пришедший вместе с родителями в Иерусалим, обсуждал в Храме вопросы веры с иудейскими учителями. Никаких других сведений о детстве Иисуса в Евангелиях не содержится.

Четвертое по месту расположения в Новом Завете Евангелие от Иоанна существенно отличается от. первых трех. Здесь упомянуты другие события и чудеса, совершенные Иисусом. Он с самого начала объявляется воплощенным Словом Божиим, а после его воскресения апостол Фома прямо называет Иисуса «Господь мой и Бог мой!» (20.28). Изменено и место действия: все основные события происходят не в Галилее, а в Иудее.

В некоторых других ранних Евангелиях, основанных на той же традиции, что и новозаветные писания, содержатся дополнительные сведения: так, например, во фрагменте Евангелия от Петра, найденном в Египте, главная роль в суде над Иисусом отводится правителю Галилеи сыну царя Ирода Ироду Антипе, поскольку Иисус, происходивший из галилейского города Назарета, был его подданным (на участие Ирода в разбирательстве дела Иисуса указывает и Лука, есть упоминание об этом и в Деяниях Апостолов). В другом фрагменте неизвестного Евангелия, также найденном в Египте, рассказывается о столкновении Иисуса с фарисеем в Храме, где Иисус резко выступает против религиозной практики, установленной фарисеями, противопоставляя ей духовное очищение.

Об Иисусе имеются и свидетельства нехристианских писателей I–II веков. Наиболее важным для историков является свидетельство иудейского писателя Иосифа Флавия.

Он принимал участие в антиримском восстании в Иудее, попал к римлянам в плен. Он был отпущен на свободу императором, жил в столице империи и написал ряд исторических сочинений. В одном из них — «Иудейских древностях» — содержатся упоминания об Иисусе. Текст этот, дошедший в греческой рукописи, носит явные следы христианской правки, поэтому долгое время ученые не принимали его во внимание, считая поздней вставкой. Такой позиции, по-видимому, придерживался и автор романа «Царь Иисус», во всем остальном широко использовавший сочинения Иосифа Флавия. Но в 19 71 году была опубликована рукопись средневекового христианского епископа Агапия, написанная на арабском языке и предназначенная для пропаганды христианства среди арабоязычного населения Ближнего Востока. В ней приведен другой вариант сообщения Флавия об Иисусе, более соответствующий мировоззрению Флавия, верующего (но не фанатичного) иудея. Вот этот отрывок: «В то время был мудрый человек по имени Иисус. Его образ жизни был похвальным, и он славился своей добродетелью; и многие люди из числа иудеев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и смерть; однако те, которые стали его учениками, не отреклись от своего учителя. Они рассказывали, будто он явился им на третий день после своего распятия и был живым. В соответствии с этим он-де и был Мессия, о котором пророки предвещали чудеса…» (перевод С. С. Аверинцева). Ученые полагают, что перевод Агапия отражает подлинный текст Иосифа Флавия, сохранившийся в сирийских монастырях, где было много раннехристианских и античных рукописей. Отрывок этот, хотя он не слишком информативен, говорит о том, что Иисус действительно проповедовал широким массам населения Палестины, в том числе и неиудеям, что главным виновником его смерти был Пилат и что идея его мессианства возникла — или стала известна — уже после его казни. Но подробностей его жизни, которые могли бы заинтересовать романиста, в нем нет.

Когда христианство стало во II веке достаточно заметным и появились многочисленные Евангелия, содержащие жизнеописания Иисуса, противники нового учения создали свою. версию его деятельности. Такая версия, выдвинутая иудеями, содержалась в сочинении философа Цельса «Правдивое слово». Согласно рассказу Цельса, Иисус родился в иудейской деревне от местной женщины, нищей пряхи. Отцом его был римский солдат по имени Пантера. Муж прогнал ее как уличенную в прелюбодеянии. Когда Иисус вырос, он по бедности нанялся поденщиком в Египте и научился там приемам чародейства. Он собрал около себя кучку отпетых, как сказано у Цельса, «негодяев», лодочников и мытарей (сборщиков налогов). Согласно иудейской версии, иудеи осудили его, он скрывался в бегах, но был захвачен, преданный своими учениками.

Достаточно рано появилось среди противников христиан утверждение, что ученики украли тело Иисуса, поэтому его гробница оказалось пустой (на такое объяснение есть намеки в новозаветных Евангелиях и в Евангелии от Петра). Антихристианские рассказы мало что добавляют к нашим знаниям о биографии Иисуса. По существу это своеобразные «перевертыши», основанные на сообщениях самих христиан: эти сообщения или опровергаются, или высмеиваются, или иначе интерпретируются. Никаких конкретных фактов (за исключением, пожалуй, отцовства солдата) у языческих и иудейских авторов не содержится.

Приток в христианские общины бывших язычников, который был особенно интенсивен со второй половины II века, привел к тому, что эти люди привнесли в христианство свои вкусы и представления, воспитанные в них под влиянием сказочных образов и массовой литературы. Это было время, когда в Римской империи, стоявшей на пороге тяжелого кризиса, распространялись произведения, описывающие самые невероятные чудеса, творимые богами или чародеями; история реальных деятелей в них неузнаваемо преображалась. Так, например, в одном из таких рассказов Александр Македонский выступал как сын египетского фараона-чародея Нектанеба и одновременно был воплощением своего отца. Потребность веры в чудо — не только веры в чудо рождения и воскресения Христа, — но и в возможность повседневных чудес сочеталась с желанием узнать малейшие детали жизни Иисуса (наподобие деталей в жизнеописаниях античных деятелей), его матери, почитаемых проповедников. Со второй половины II века создаются произведения, дополнявшие ранние евангельские рассказы. Эти произведения (апокрифы) не были признаны Церковью священными, но оказали существенное влияние на массовые верования. Среди них главное место занимают рассказы о детстве и юности Марии и детстве Иисуса. Мать Иисуса не занимала сколько-нибудь существенного места в новозаветных произведениях. В первых трех Евангелиях она даже не названа среди присутствовавших при распятии женщин, хотя Марк перечисляет их поименно (она появляется там только в Евангелии от Иоанна). Почитание Богоматери, желание защитить ее от поношений противников христианского учения вызвало к жизни различные рассказы о ее жизни, предшествовавшей рождению Божественного Сына. Наиболее полный рассказ содержится в «Истории Иакова о рождении Марии» (в научной литературе это произведение принято называть Протоевангелие Иакова); оно было создано на рубеже II–III веков, вероятно, в Египте. Протоевангелие написано от имени Иакова, сына Иосифа от первого брака. В этом апокрифе к царскому роду возводится генеалогия самой Марии, а не Иосифа, дабы снять противоречие между учением о непорочном зачатии и идеей о происхождении Иисуса от отпрысков рода царя Давида.

В Протоевангелии Иакова названы по именам родители Марии; оно начинается с рассказа о том, как они скорбят о своей бездетности. Начало это перекликается с ветхозаветной историей Самуила в Первой Книге Царств. Затем описаны видения, предшествовавшие рождению Марии, ее появление на свет, детство, проведенное в Храме. Именно в этом Писании создается образ Иосифа-старца, с которым Мария обручается по велению свыше: жрецы призывают старцев, чтобы вручить одному из них Марию для своего рода опеки. На этом собрании происходит чудо: из посоха Иосифа вылетает голубка — символ Святого Духа, и он становится «обручником» Марии. Старость Иосифа позволяла объяснить отсутствие упоминания о нем в новозаветных рассказах о деятельности взрослого Иисуса (в Евангелии от Марка жители Назарета называют Иисуса «сыном Марии» — 6.3, а не Иосифа). Как и в канонических Евангелиях, Иосиф с Марией (добавлена деталь — и с сыновьями) отправляются в Вифлеем на перепись. Согласно Протоевангелию, Иисус рождается в пещере (по Евангелию от Матфея — в доме, по Евангелию от Луки — в яслях для скота). На этом, собственно, и кончается история самой Марии. Далее описываются преследования младенцев Иродом и гибель отца Иоанна Крестителя, убитого в Храме по приказанию Ирода за то, что он отказался назвать место, где его жена спрятала маленького Иоанна (рассказ, вставленный в Протоевангелие из какого-то другого сочинения, посвященного Иоанну). Как и другие произведения массовой христианской литературы, созданной в конце II–IV веков, оно изобилует рассказами о чудесах и знамениях (так, в нем описывается, как в момент рождения Иисуса вся природа и все живое — даже птица в полете — замерло и не двигалось). Примерно в то же время, что и «История Иакова о рождении Марии», был создан апокриф, оказавший большое влияние на формирование образа Иисуса — «Сказание Фомы, израильского философа, о детстве Христа», которое обычно называют Евангелием детства. В нем повествуется о чудесах, совершенных Иисусом в возрасте от пяти до двенадцати лет. Евангелие детства отражает прежде всего представления христиан из язычников, воспринимавших Христа как всесильное божество с самого рождения. Композиция этого произведения достаточно проста: каждый эпизод содержит рассказ о чуде, совершенном маленьким Иисусом: он лепил птичек из глины и отправлял их летать, а мальчик, который разбрызгал воду из лужицы, где играл Иисус, по его слову высох; замертво упал другой мальчик, толкнувший Иисуса. Описаны и дискуссии в школе: Иисус требовал, чтобы учитель разъяснил значение формы греческой буквы альфа (А); а когда учитель рассердился и ударил мальчика по голове, тот проклял обидчика, и учитель упал мертвым. Правда, после того как другой учитель признал мудрость маленького Иисуса, первый учитель был воскрешен. Для большинства чудес, совершенных согласно Евангелию детства, нет никаких оснований в рассказах ранних иудеохристианских и новозаветных Евангелий. Но оно послужило образцом для многочисленных средневековых сказаний о самом Иисусе, его родителях и родичах.

Таковы основные источники, повествовавшие об Иисусе Христе, которые были в распоряжении Р. Грейвза, когда он создавал свой роман «Царь Иисус». Внимательный читатель увидит, как умело соединил автор разнородные рассказы, почерпнутые им из Нового Завета и более поздних апокрифов, оценит он и смелую гипотезу о происхождении Иисуса, целиком рожденную фантазией автора. В историческом комментарии, написанном самим Грейвзом, он указывает кратко, на чем основаны его предположения. Нужно сказать, что, помимо рассказов об Иисусе, Грейвз использовал большое количество свидетельств древних историков (прежде всего Иосифа Флавия) о событиях в Палестине, отношениях с римскими властями; он включает в свой роман подлинные исторические персонажи, действовавшие как в Риме, так и в Иудее. Р. Грейвз был профессором, знатоком античной истории (что отразилось и в других его романах), через беседы и рассказы действующих лиц он вводит читателя в курс исторических событий, как предшествовавших сюжетным коллизиям романа, так и современных им. Образы императора Августа, его жены, римских наместников, царя Ирода, бывшего вассалом Рима, его детей основаны на прекрасном знании эпохи и тех характеристик, которые давали им древние писатели. Он не допускает ошибок и натяжек, за исключением, пожалуй, тех, которые необходимы ему по сюжету (это, в частности, касается происхождения царя Ирода), но и тогда рассказ о гипотетических событиях он вкладывает в уста персонажей, чьим словам читатель волен и не верить. Вся история Иисуса написана от имени, по собственному признанию Грейвза, «выдуманного персонажа» — некоего Агава из Декаполиса (Десятиградия — союза греческих городов, расположенных в Палестине), жившего в конце I века. Этот прием дает автору возможность высказывать субъективные взгляды, критиковать церковное предание, созданное, по его мнению, христианами из язычников.

Грейвз знакомит читателей не только с исторической обстановкой, но и с религиозной ситуацией восточных провинций Римской империи. На рубеже эр в восточном Средиземноморье, входившем в обширную Римскую державу, шли интенсивные религиозные поиски; распространялись культы богов-спасителей, происходило объединение в сознании верующих образов различных божеств, почитавшихся в разных областях империи. Грейвз попытался отразить эту напряженную религиозную жизнь, свойственную и Палестине. Но хотя сообщает все сведения как бы Агав, отражают эти сведения состояние и концепции религиоведения первой половины нашего века. Роман «Царь Иисус» вышел в 1946 году. Автор его воспринял все достижения и все недостатки в изучении древних верований, присущие науке 20-30-х годов. Это было время распространения сравнительно-исторического метода, когда ученые устанавливали связи между мифами и легендами различных народов, их типологическую близость и взаимовлияние. Особый интерес вызывали культы умирающих и воскресающих богов растительности, существовавшие у многих земледельческих народов древности, повлиявшие, по мнению исследователей, на образ Христа. Сравнительному изучению подвергались и свидетельства о культе женских божеств — Великой Матери (прародительницы), Матери-Земли и т. п. Характерен был и своего рода гиперкритицизм: стремление многие легенды и исторические предания объяснять как трансформацию древних мифов, причем порой для объяснения использовались мифы других народов. Такая «свободная» интерпретация, как ее называет Грейвз, игнорировала локальные и социально-психологические особенности мифотворчества определенной эпохи и определенного народа, устойчивость традиции в передаче преданий.

Оказались не всегда оправданными и попытки всюду находить изначальные культы Матери. В частности, это относится к культу Яхве, бога — покровителя израильских племен (имя Иегова, употребляемое Грейвзом, как доказано современными семитологами, вошло в христианскую литературу в результате ошибочного средневекового прочтения).

Женские культы существовали на территории Сирии и Палестины (Ханаана) до прихода туда еврейских племен. Некоторые из этих культов были заимствованы расселившимися в Палестине евреями, в частности, культ богини Аштарет, но, в связи с победой монотеизма, они не получили сколько-нибудь длительного распространения и не повлияли глубоко на верования этих племен. Женская ипостась Яхве появляется в средневековых мистических учениях каббалы и не прослеживается в древнем иудаизме.

Читатели, интересующиеся религиозно-общественным фоном, на котором проходила описанная Грейвзом деятельность Иисуса, должны иметь в виду, что автору еще не были известны некоторые научные открытия послевоенного времени, имеющие отношение к описываемым им событиям и учениям. Наиболее важное из этих открытий — находки на берегу Мертвого моря рукописей религиозной секты ессеев, а затем и раскопки их поселений, относящихся ко II веку до н. э. — I веку н. э. История находок, попытки вывезти их из Иордании (в ее территорию в то время входили места раскопок) сами могут служить основой приключенческого романа. Эти находки были сделаны в 1946 году; большинство рукописей к настоящему времени опубликованы и изучены. Религиозная секта, выбравшая местом своего пребывания пустынные районы побережья Мертвого моря, обычно называется в научной литературе Кумранской общиной (по названию местности Вади-Кумран, где впервые рукописи были обнаружены арабскими пастухами в пещере). Отождествление этой секты с ессеями сделано на основании сопоставления содержания рукописей с тем, что сообщают об ессеях древние писатели. Сами себя члены секты называли «нищие» — эвийоним (отсюда название одной из древних христианских групп — эбиониты), «сыны света», «простецы». Кумранская община представляла собой замкнутую организацию; кумраниты исповедовали иудаизм, но не признавали жречество Иерусалимского Храма, которое, по их мнению, исказило и осквернило истинную веру. Кумраниты порвали отношения с Храмом; они провозгласили свою общину «Новым союзом» (или «Новым заветом»), поскольку старый союз с Богом, его завет был нарушен жрецами и первосвященниками. Выступали они и против фарисеев. Кумраниты жили замкнутой общиной, для которой были характерны общность имущества, обязательный труд ее членов, совместные трапезы, изучение религиозных текстов — не только Библии, но и тех, что были созданы самими сектантами. В общине были приняты ежедневные ритуальные омовения, перед которыми требовалось внутреннее покаяние, духовное очищение (прообраз христианского крещения, которое проводится лишь один раз). Жертвоприношения были запрещены.

Жизнь кумранитов была подчинена основной цели: подготовке к решающей борьбе «сынов света» с «сынами тьмы», не разделяющими их верований. В ней конечная победа будет одержана «сынами света» с помощью Спасителя-Мессии, который осудит всех нечестивцев и установит Царство справедливости на земле. Особое место в учении Кумран-ской общины занимало почитание ее основателя, названного в рукописях «Учителем праведности». Ученые считают его реально существовавшей личностью; согласно кумранским рукописям, против него выступил некий «нечестивый жрец», преследования со стороны которого привели Учителя к гибели (какой — мы не знаем). Кумраниты верили, что во время войны «сынов света» с «сынами тьмы» их Учитель вернется на землю. Уже из этого краткого изложения основных идей кумранского учения видно сходство его с ранним христианством, гораздо большее, чем сходство последнего с древними языческими мифами. В раннехристианской литературе встречаются самоназвания, свойственные кумранитам, — «сыны света», «нищие». Выражение «нищие духом», употребленное в Нагорной проповеди Иисуса в Евангелии от Матфея, также восходит к кумранским рукописям. Если судить по сведениям, относящимся к Иоанну Крестителю, он был тесно связан с Кумранской общиной. Разумеется, между е е учением и проповедью Иисуса были существенные различия: Иисус выступал против замкнутости этой общины, призывал к широкой проповеди своего учения. Отдельные фразы Иисуса, содержащиеся в новозаветных сочинениях, звучат как прямая полемика с кумранитами: «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Матф. 5.14–15). Разделяла последователей Иисуса и кумранских ессеев вера первых в уже свершившийся приход Мессии. Но учение отшельников, живших в пустыне у Мертвого моря, сыграло своего рода посредническую роль между ортодоксальным иудаизмом и христианством.

Другое важное открытие, неизвестное Грейвзу в период создания романа, — находка библиотеки гностиков (значительная часть которых считала себя христианами) в 1945 году на юге Египта. Не разделяя учения ортодоксальной церкви, египетские гностики собрали наиболее чтимые ими сочинения, а во время гонений на них как на еретиков спрятали их. В этой библиотеке обнаружены догматические трактаты, диалоги, поучения, апокалипсисы и даже евангелия: Евангелие Фомы, Евангелие Филиппа, Евангелие Марии, Евангелие Истины. Тексты произведения, которые христианские писатели называли Евангелием египтян, оказались в составе сочинения «Книга великого невидимого духа». Написаны все они на коптском языке (восходящем к древнеегипетскому), но это, как правило, не оригиналы, а переводы более ранних греческих текстов. В гностических писаниях нет биографических данных об Иисусе, которого они воспринимали как Логос, Разум, исходящий от абстрактного абсолютного божества. В них нет и «тайной истории», о возможном существовании которой писал Грейвз в своем историческом комментарии. Но некоторые из текстов дают возможность более точно реконструировать древнейшую основу евангелий, прежде всего речения Иисуса (наиболее ценно в этом отношении Евангелие Фомы). Отражают они и расхождения между разными группами в первоначальном христианстве (так, в Евангелии Филиппа содержатся возражения против идеи непорочного зачатия Марией от Духа Святого: «Некоторые говорили, что Мария зачала от Духа Святого. Они заблуждаются… Когда бывало, чтобы женщина зачала от женщины?» В Евангелии Филиппа Дух выступает как женское начало: это слово в арамейском языке, на котором говорил Иисус и его первые последователи, — женского рода). В 1961 году найдена надпись на камне (который ранее стоял на площади, а позднее был вставлен в ступеньку лестницы), сделанная в Кесарии Понтием Пилатом, в которой говорится, что но построил для кесарийцев храм исператора Тиберия. Понтий Пилат назван там префектом Иудеи, то есть командующим военными силами. Вероятно, если бы Р. Грейвз знал все эти находки, он бы изменил отдельные описания и трактовки в своем романе, но сохранил бы основную сюжетную линию и образ Иисуса. Это право романиста. Мне кажется, что образ Иисуса, созданный Грейвзом, найдет путь к сердцу читателя, а введенные автором сюжетные ходы, связанные с рождением Иисуса, предательством Иуды, как бы к ним ни относиться с точки зрения строгой науки, не могут не возбудить интерес. Этот роман безусловно заслуживает того, чтобы с ним познакомился широкий круг наших читателей.

И. С. Свенцицкая

Комментарии

1

89–93 гг. н. э. (здесь и далее примечания автора).

2

Астрономический термин. (Примеч. пер.)

3

Перевод А. Шараповой.

4

На неопределенный срок (лат.).

5

Прозвище Деметры и Персефоны.

6

Мессия (древнеевр. — машиах), буквально: помазанник. (Примеч. пер.)

7

Перевод А. Шараповой.

8

Перевод А. Шараповой.

9

Мезуза — в еврейском доме прикрепляемый к внешнему косяку двери свиток из кожи чистого животного, содержащий часть стихов формулы Шма. На внутренней стороне свитка нанесены стихи двух из трех частей Шма (Втор. 6: 4–9 и 11: 13–21), а на внешней стороне — слово Шаддай (Всемогущий, или Охраняющий Двери Израиля).

10

Перевод А. Шараповой.

11

Перевод А. Шараповой.

12

Перевод А. Шараповой.

13

Перевод А. Шараповой.

14

Перевод А. Шараповой.

15

Перевод А. Шараповой.

16

Перевод А. Шараповой.

17

Перевод А. Шараповой.

18

Перевод А. Шараповой.

19

Йота — эта — сигма.

20

Давид рубит, Телмен поднимает, Халев открывает (греч.).

21

Жертвоприношение Богу (древнеевр.).

Content

Роберт Грейвс
Царь Иисус

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ПРОСТОДУШНЫЕ ЛЮДИ

Глава вторая ДЕТИ РААВ

Глава третья РОЖДЕНИЕ МАРИИ

Глава четвертая ОН

Глава пятая НАСЛЕДНИЦА МЕЛХОЛЫ

Глава шестая ВИДЕНИЕ

Глава седьмая МАРИЯ В АИН-РИММОНЕ

Глава восьмая СУД НАД АНТИПАТРОМ

Глава девятая КРОВЬ ЗАХАРИИ

Глава десятая РОЖДЕСТВО

Глава одиннадцатая БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двенадцатая В ЛЕОНТОПОЛЕ

Глава тринадцатая ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА

Глава четырнадцатая КНИЖНИКИ

Глава пятнадцатая ПЯТНО

Глава шестнадцатая СТРЕЛА И КИРПИЧ

Глава семнадцатая ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ ХОРИВ

Глава восемнадцатая ТЕРПЕНТИННАЯ ЯРМАРКА

Глава девятнадцатая ЦАРЬ АДАМ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцатая ЦЕЛИТЕЛЬ

Глава двадцать первая ПОЭТ И МУДРЕЦ

Глава двадцать вторая ЖЕНИХ

Глава двадцать третья ЦАРСТВО БОЖИЕ

Глава двадцать четвертая ДОЛГ

Глава двадцать пятая КРЮК МЯСНИКА

Глава двадцать шестая МЕЧ

Глава двадцать седьмая ТРИДЦАТЬ СЕРЕБРЯНЫХ ШЕКЕЛЕЙ

Глава двадцать восьмая ТРИДЦАТЬ ЗОЛОТЫХ ТАЛАНТОВ

Глава двадцать девятая ВЛАСТЬ СИРИУСА

Глава тридцатая ПРОЩАНИЕ

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

И. Свенцицкая ЦАРЬ ИИСУС — РОМАН И ИСТОРИЯ Послесловие

Комментарии