Ганцлер-13

Алексей Анатольевич Захаров

© Алексей Анатольевич Захаров, 2018

ISBN 978-5-4490-4461-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

1

Сегодня погибли рыбки из моего аквариума. Если выражаться точно, они не просто умерли, взяли вот так и сдохли, всплыв на поверхность вверх брюхом, и произошло это не в аквариуме с насыщенной кислородом водой и с искусственным освещением, нет… Они выбросились из настольного водоема на пол комнаты, все сразу, одиннадцать штук. Словно киты, завлеченные неведомой силой на каменистый берег Исландии. Два сома, три боция-клоуна и шесть суматранских барбусов. Я нашел их маленькие подсыхающие тела рано утром. Рыбки лежали на полу быстро тускневшими черно-красно-желтыми самоцветами, к ним прилипли пылинки и мелкие волоски, а по стене в их сторону хищно кралось жаркое летнее солнце. Я не мог им больше ничем помочь, все уже совершилось, мои рыбки были мертвы…

Я собрал с пола погибших рыбок, поднялся на ноги и перевел взгляд на аквариум. Забившись в стеклянном углу за причудливый коричневый камень, сквозь вздымающиеся со дна извивистые растения, на меня настороженно смотрел голубой кубинский рак.

* * *

В этом году исполнилось десять лет со дня окончания мной института. На встрече выпускников, которая прошла в начале мая за городом, присутствующие по очереди вставали со своих мест и рассказывали о себе. Они говорили о том, чем занимались все эти годы, кто каких результатов добился. Одни мои бывшие однокурсники, рассказывая об успехах на службе и количестве рожденных детей, изображали на лицах простоту и ложную скромность. Другие, напротив, с нескрываемым фанфаронством бахвалились должностями и званиями. Со стороны все это выглядело, как банальное надувание щек. Некоторые откровенно кичились своим положением. Когда выступали такие бахвалы, на их лицах была заметна печать превосходства и необуржуазной значительности. Они явно считали себя выше других. За минувшие годы мои недавние однокашники превратились в хватких деляг и слащавых пижонов. В руководителей фирм и заносчивых государственных чванов. А один из них даже сделал себе завидное продвижение по линии МВД и его взяли на должность в Москву. Они все были довольны собой, все знали, как правильно жить. И никто, ни один, не признался, что в чем-то за эти прошедшие годы ошибся, что что-то сделал не так…

Когда же, наконец, наступил мой черед объясняться, я поднялся из-за стола, покрытого кремовой скатертью и, ощущая в образовавшейся тишине любопытные взгляды, не знал, что сказать.

«Что же я все эти годы делал? – размышлял я. – Чем занимался? Чего я достиг? К чему стремился?» Я так и произнес тогда вслух, спрашивая самого себя в присутствии однокашников:

– Чем же я десять лет занимался?..

В ответ несколько человек хохотнуло…

Понемногу я работал в разных местах. Начиная с местной электрокомпании и заканчивая шарашкой, производившей изделия из пластмассы. Совки, ведра, тазы, прочая разность… Еще одно время я продавал лес и около года имел неприметную должность в конторе, занимавшейся стройматериалами. Никаких особых успехов я, конечно, на этих поприщах не достиг, да и, откровенно сказать, не было стремления добиваться. Я работал там-сям, потому что ведь нужно же было где-то работать, на что-то кормиться. И если выбросить из последних десяти лет моей жизни все эти ведра и стройматериалы, то вопрос, произнесенный на встрече выпускников, звучал вполне правомочно. Моя карьера в сравнении с победами однокашников выглядела так же, как выглядит пирожное «картошка» рядом с расставленными в освещенной витрине дорогими тортами. Вдумайтесь, одно название говорит само за себя, пирожное и вдруг: «картошка»!..

Нет, конечно, в моей жизни кроме тазов и стройматериалов, были еще и важные, заветные вещи. За минувшие годы я написал три сценария, а недавно снял свой первый фильм. Я всегда хотел делать кино, по-настоящему, однако возможности для этого долго не находилось. Она появилась лишь тогда, когда я продал доставшийся в наследство от деда гараж и на деньги, вырученные от сделки, купил камеру и неновый компьютер. Я как раз писал свой второй полный метр, когда состоялась эта дурацкая юбилейная встреча. В душе я рассчитывал получить главный приз на каком-нибудь статусном фестивале и прослыть культовым сценаристом. Я хотел заниматься творчеством и быть независимым, но об этом говорить однокурсникам, конечно, не стал. Я видел – собравшимся не было дела до моих киношных дерзаний. Их занимала только марка машины – которой, кстати, я не владел – и высота служебного кресла, а на все остальное им было плевать.

Мое семейное положение также не представляло собой ничего примечательного. Три года назад я развелся. После четырех лет невнятной жизни мы расстались без особой печали и денежных дрязг. Ни детей, ни объемных ярких воспоминаний, за которые могла бы зацепиться инертная память. Ничего выдающегося, кроме классного, иногда сумасшедшего секса. Наверное, это единственное, что у нас с моей бывшей женой получалось отлично. По крайней мере, другого я не припомню. Но, как после выяснилось, регулярных занятий любовью совсем недостаточно, чтобы долго жить вместе в пространстве общей квартиры. Когда постельные игры стали для нас обыденным делом, мы разбежались…

Позже я часто вспоминал наши секс-упражнения. Мы предавались плотским утехам везде. Дома, в машине тестя, в лесу, у друзей в ванной комнате – когда все сидели за накрытым столом, слушали Кейко Матсуи и пили вино, – в гостиничном номере. А однажды мы занялись этим даже в подъезде. В тот вечер мы вернулись с дачи родителей и когда попытались открыть квартирную дверь, обнаружилось, что замок отчего-то не поддается. Размышляя над тем, что предпринять, мы внезапно сошлись в неистовой страсти – сладкой, дикой, животной…

Да, в тот раз было действительно жарко. Тот случай – самый незабываемый эпизод в моей супружеской жизни. Вот что мне чаще всего вспоминалось при мыслях о женатых годах: СЕКС С МОЕЙ БЫВШЕЙ! Но я же не мог об этом рассказывать на встрече выпускников института. Они же все были все такие серьезные и дико успешные! Важные и благополучные до тошноты! Во многих из них не осталось теперь и следа от тех свойских парней, кого я знал и любил в прошлые годы. Это были уже не открытые и приветливые ребята в дешевых кроссовках, с полиэтиленовыми пакетиками в руках, в которых они таскали конспекты. Нет, теперь передо мною сидели чужие, незнакомые люди. Я понимаю, меняется все. Все понимаю… Но вот привыкнуть никак не могу.

Не знаю, однокурсники на меня так повлияли, или мне все обрыдло до чертиков, но вскоре я с работы ушел. Через неделю я доделал сценарий, поправил часть диалогов и отправил работу на большой фестиваль. После этого я не знал чем заняться. К другому проекту я был не готов. Нужно было выдержать паузу и избавиться от послевкусия прошлой истории. Кроме того, я не знал о чем писать – не мог себе даже представить. Я решил пока пожить наобум…

2

День за днем я шатался по пустынной квартире, доставшейся мне от деда. Бродил бесцельно из комнаты в комнату, выглядывал в окна, часами лежал на диване, дремотно прикрыв глаза, и старался ни о чем тревожном не думать. С утра до вечера читал книги, а когда чтение надоедало, примерно раз в два-три дня, выбирался на улицу за продуктами или просто пройтись. Иногда покупал газеты в торговом центре рядом с домом (они затем долго пылились на столике в зале, после чего при очередной уборке я от них избавлялся), разглядывал смешно копошащихся в древесных опилках ежей в зоологическом магазине, выкуривал в сыром от дождя парке, под козырьком летней сцены, несколько сигарет и возвращался назад, в тихую ненастную тишину. Жизнь в стиле блюз…

Сколько времени так продолжалось, я не задумывался, нужно было вспоминать и подсчитывать, но то, что прошло много дней, это точно. Наверное, минуло не менее полутора месяцев, а может, и больше. Я потерял счет неделям, мне незачем было за ними следить. Жизнь идет и идет – пусть идет. Ничего с этим не сделать. Так или иначе, песок из колбы течет, и он будет уходить до тех пор, пока сосуд не станет пустым. Жизнь всегда направлена в эту сторону – песок убегает. Его не остановить, а часы не перевернуть полной колбой вверх. После тридцати это сознаешь особенно ясно. До тридцати лет не думаешь о скоротечности времени. Тебе кажется, что жизнь чрезмерно длинная штука, а мир неизменен: старики – всегда старики, сорокалетние – сорокалетние, а двадцатилетние вечно юны. После тридцати твое мнение на этот счет круто меняется. Ты вдруг понимаешь: скоро тебе исполнится сорок, а затем пятьдесят, так же, как теперь благополучно стукнуло тридцать два. Ворот времени безостановочно крутится. Песок убегает…

Почти неслышно, словно хранитель музея, я перемещался из комнаты в комнату. Трогал пальцами корешки трепаных книг. Курил в кухне, выдувая в потолок сизый дым, лениво разглядывал на кончике сигареты огонь, покрывавшийся серым налетом, и старался не гадать о завтрашнем дне. Когда меня начинал терзать голод, я становился к плите и стряпал что-нибудь легкое. Чаще яичницу с сыром и колбасой, еще делал салаты, жарил оладьи и дважды пек пиццу, всякий раз отмечая рост своих кулинарных способностей, потом съедал приготовленное, выносил скопившийся мусор и драил посуду.

Если мне надоедало быть в тишине, я включал магнитолу и ловил подходящую станцию. Долго слушал выпуски новостей, современную музыку и надоедливый треп неуемных ди-джеев. Когда попса меня утомляла, я ставил кассету и садился к окну разглядывать дождь. Капли падали беспрерывно, время неспешно тянулось. Печальный голос Алишии Кис истекал из динамиков надрывным «Fallin»»…

Лето в моем родном городе выдалось мозглым. Дождь лил давно. Кажется, уже около пары недель. И до этого он тоже шел, только не сильно. Обычно взбрызнет слегка, распугает прохожих, а после, пробиваясь сквозь свинцовую толщу, опять принимается светить дразнящее солнце. И так несколько раз в течение дня. Теперь же непогода утвердилась надолго и прочно. От края до края над землею повисло мутно-серое полотнище, сплетенное из несчетного числа слюдянистых нитей. Временами его резко встряхивал порывистый ветер, и тогда нити стегали по стеклам злыми хлыстами и дробно били в карнизы. Мир превратился в аквариум, населенный людьми. И порой рождалось чувство, будто находишься в Индокитае во время сезона дождей: за границей города начинается стена гибельных джунглей, а по окраинам, тут и там, разбросаны затопленные бурой водой блюдца полей.

Мне такая погода была по душе. Я любил дождь. Я чувствовал себя уютно в теплой квартире, зная, что на улице нудно и слякотно, и что нет особой нужды выбираться наружу. Я садился на табурет у окна, складывал руки на подоконник, опускал на них подбородок и созерцал насквозь вымокший мир. Комнату в эти минуты заполняли то размеренные, накатами, то неожиданно ударявшие сильными всплесками, музыкальные волны. Рядом стояла чашка горячего чая, я протирал подернутое туманом стекло, ждал, когда чай подостынет, и не спеша пил его небольшими глотками. За окном хлестало без остановки. Здания стояли угрюмыми. Бетонные стены набрякли от избытка скопившейся влаги, и не было видно ни конца, ни края обрушившемуся на город ненастью…

Случалось, я не мог скоро заснуть. Читать не хотелось. Я выбирался из дома и долго бродил по обмершим улицам города. По пути заворачивал в круглосуточный магазин, покупал под томящимся взглядом охранника сигареты, одну выкуривал тут же, на крыльце магазина, и затем шагал дальше, под раскрытым куполом зонтика, задрав воротник адидасовской мастерки…

Самым удивительным было то, что ночью дождь почти прекращался. Ветер стихал, а сверху падали редкие капли. Будто кто выжимал остатки суточной нормы. Мне нравилось гулять в это время по городу. Я совершал обычный круг по изученному маршруту, возвращался в квартиру, умывался и засыпал. А утром опять наблюдал за окном привычную пелену нескончаемого дождя…

Иногда у меня появлялся гость. Не часто. Все время один и тот же. И всегда без предупреждения. Он приходил ближе к полуночи, ставил в угол распахнутый зонт и следовал в залу. Я вынимал из шкафа бутылку сухого болгарского, разливал его по низким стаканам, и мы принимались разглядывать улицу.

Мы могли долго молчать. Гость, который меня навещал, был моим давним товарищем. Когда наступало время беседы, кто-нибудь из нас произносил первую фразу или просто начальное слово. Мы неспешно тянули вино, курили и говорили о разных вещах. Внизу по пустынной дороге скользили глянцевые авто. Блестел черным лаком мокрый асфальт. Лампы уличных фонарей и фары машин отражались от него неясными желтыми бликами. Временами из мутной темени выныривали припозднившиеся прохожие. Временами по жестяному карнизу били тяжелые капли. Мы сидели почти неподвижно и ловили вибрации мира. Мир играл вместе с нами полуночный блюз…

В последний раз он пришел ко мне без зонта, с мокрыми спутанными волосами и с собственной бутылкой в руке. Я сидел в старом продавленном кресле и читал Генри Миллера. Тишина затопила квартиру. Я собирался вскоре лечь спать. Когда в дверь коротко позвонили, стрелки часов над диваном показывали начало второго. Внезапный звонок вернул меня с улиц Парижа в реальность, я нехотя встал и, шлепая босыми ногами, вышел в прихожую.

В подслеповатом мутном глазке виднелась знакомая мужская фигура. Я не стал спрашивать «Кто?», отворил и впустил друга в квартиру. В прихожей он скинул грязные туфли, снял мокрый плащ и не удосужился сказать мне даже «привет». И это тоже было нормальным.

Мы прошли в комнату, считавшейся в моей двушке гостиной. Он выложил из кармана сигаретную пачку и поставил на столик вино. Я без лишних вопросов сходил за штопором и стаканами в кухню, а возвратившись, нашел друга разглядывавшим в журнале рекламу дорогого фарфора.

Я подошел и взглянул через его плечо на яркую фотографию. Снимок был сделан сверху – искусно, с близкого расстояния. Над чайным сервизом, расставленным на дне живописного пруда, плавал розовый карп.

– Вопрос, конечно, избитый, но скажи все равно… Если бы у тебя был выбор – кем стать, – задумчиво, словно разговаривал сам с собой, произнес друг, – я имею в виду, человеком или кем-то еще… из животных… Ну вроде бы тебе, за некие немыслимые заслуги, дали возможность подобного выбора. Ты бы кем предпочел народиться? Желать быть человеком, уже раз побывав в этой шкуре, на мой взгляд, неумно…

Я решил не вступать с ним в мировоззренческий спор, отстаивая избранность человеческого обличья. Если вдуматься, какой-то резон в его словах был.

– Не знаю, – ответил я, коротко поразмыслив. – Честно сказать, я никогда не думал об этом. Возможно, я бы хотел быть перелетной птицей… Может быть, игуаной. Морской игуаной, – уточнил я.

– Почему игуаной? – он оторвал взгляд от страницы журнала и вопросительно в меня вперился. – То, что птицей, еще можно понять. Далекие страны, всегда только тепло, впечатления и возможность парить над землей. Красиво, романтично, возвышенно… Но игуаной? Они ж безобразные! Ты хочешь быть безобразным?

– Я думаю, мы для них тоже не пример красоты. Просто мне нравится, как эта тварь относится к жизни, – я сорвал с горлышка пластик и принялся вкручивать штопор. – Глубокомысленное созерцание мира на пустынном морском берегу, вдали от людской суеты и драк за кусок пирога. Меня бы такое устроило.

– А, вот оно что… А я хотел бы стать рыбкой в аквариуме. Плаваешь себе без тревог и забот. Мир, ограниченный стеклянными стенами, прост и понятен.

– И иллюзорен… В каком-то смысле мы и так аквариумные рыбки, – предположил я и плеснул вино по стаканам.

– Возможно… – он глубоко затянулся и, приблизившись к столику, стряхнул сигарету.

Я протянул вино. Мы опустились в кресла и какое-то время безмолвно сидели. Грели в ладонях стаканы. Иногда делали небольшие глотки и прислушивались к окружающим звукам.

Вскоре мы стали различать доносившиеся из-за стены приглушенные женские вскрики: кто-то в смежной квартире занимался любовью. Вскрики то совсем пропадали, то нарастали, становились отчетливей, а порой затихали, превращаясь в чуть приметные монотонные стоны.

Минут десять мы слушали звуки любви. Я подлил в стаканы и закурил. Неожиданно за стеной все смолкло без намека на финал и возможное продолжение. Я многозначительно поглядел на товарища. Тот сидел неподвижно и словно не замечал, что я смотрю на него.

Некоторое время мы безмолвно разглядывали стену перед собой, но там по-прежнему ничего не случалось.

– Странное дело, – протянул наконец друг, опустив руку, в которой держал стакан с недопитым вином, себе на колени. – Часто мы любим одних женщин, а трахать хотим других… Что это? Распущенность? Особенность вида?

– Мужчины полигамны, – откликнулся я.

– Насколько я знаю женщин, они тоже не очень-то целомудренны…

Я не стал возражать, тем более что был с ним согласен. Мы снова умолкли. По комнате плавали рваные ленты табачного дыма. Через минуту в открытую форточку влетел ночной мотылек и, ошалев от яркого освещения, стал истерично метаться под потолком, рядом с люстрой. За стеной по-прежнему царило безмолвие.

– Женщины… – тихо произнес друг, закинув ногу на ногу. – Да… странные существа… Сколько мы ни пытаемся их понять, у нас ни черта не выходит. Иногда тебе кажется, что ты понимаешь их, и достаточно хорошо, но потом вдруг случается что-то такое, что заставляет тебя усомниться и прийти к заключению – ничего ты не знаешь о женщинах. А все твое понимание – сплошная иллюзия и самообман. Мы их любим и ненавидим, нам хочется доверять им, и в то же время мы их опасаемся. Женщины – другие вселенные… Они и пугают, и одновременно влекут нас к себе. Они и губят, и дают силы жить…

Я глотнул из стакана, ничего не сказав, и вспомнил свой личный опыт. Еще подумал о китайском символе, изображающем взаимное перетекание двух энергий: Инь и Ян. Женское и мужское. Отрицательное и положительное. Древнеегипетское Ба-Ка[1]. Одно находится в другом, которое, в свою очередь, содержится в первом. Если дальше погружаться в размышления, голова пойдет кругом. У меня не было желания заниматься этим теперь, в два часа ночи. Я отпил вино и подержал во рту, ощущая, как оно медленно проникает в кровь.

Мы сидели и изучали пустую стену напротив. Точно безликий экран в кинотеатре за несколько минут до начала сеанса.

– Как у тебя с ними? – поинтересовался друг.

– С кем? – в первую секунду не сообразил я.

– Ну с кем, с кем, с женщинами, – поморщившись от моей бестолковости, пояснил он и переставил стакан с подлокотника на журнальный столик.

– Не знаю, как у меня с ними. Нормально… Живем параллельно друг другу.

– Ты когда в последний раз с кем-нибудь спал? – он лениво вытянул сигарету из пачки и прикурил. Потом уточнил: – Я имею в виду, когда в последний раз занимался сексом.

Я дернул плечами:

– Может, месяца два назад. Может, два с половиной… Нет, – сказал я, подумав, – два с половиной еще не прошло.

– Расскажи мне о ней, – попросил он.

Бабочка, наконец, утомилась и перестала биться об потолок. Она затихла и спряталась в углу, за трубой отопления.

– Что рассказать? – удивился я. – Как с нею спал?

– Да нет, – он опять сморщился, оторвал взгляд от стены и обобрал налет с сигареты о край фарфоровой пепельницы, – расскажи о ней. Конечно, если не против…

Нет, я был не против.

Я взглянул на книжный шкаф. За стеклом, поверх книг, лежала пустая деревянная рамка. Сам снимок я в конце мая запустил самолетиком в форточку. Чтобы напрасно не мучиться от навеваемых им воспоминаний.

Рассказать о ней?.. Что я мог о ней рассказать? То, что она была младше меня на семь лет, и мы встречались ровно два года. Что мне было с ней хорошо и ей со мной тоже. Ну, по крайней мере, так было в первые месяцы…

Она работала менеджером в крупной торговой компании и обожала вареники с вишней. Я дарил ей цветы и подарки, а она мне свои фотографии, на которых всегда выглядела отлично, была свежа и красива своей естественной, не рисованной красотой. Однажды подарила мне на день рождения кошку из белого плюша и написала письмо со словами любви… Весной мы ходили гулять в пробудившийся парк, ели мороженое и катались на каруселях. А летом я возил ее за город в лес. Там мы рвали цветы и ловили изворотливых ящериц… Когда же ей было плохо и одиноко в нашем большом странном мире, она всегда приходила ко мне, и я ей рассказывал сказки – успокаивал, как только мог. Мне было не трудно проявлять нежность и ласку… В постели я получал не совсем то, чего всякий раз ожидал, но не обращал на это внимания, потому что мне было с ней и так хорошо… После занятий любовью она засыпала, уткнувшись лицом в мою грудь. Я гладил ее длинные светлые волосы и дышал ее запахом. Еще… А еще она всегда делала обиженное лицо – как будто я смертельно ее оскорбил – если вдруг, забавы ради, заявлял, что она меня когда-нибудь бросит. По правде сказать, я просто дурачился, трепался впустую. Сам я в это не верил, потому что считал, что она действительно меня любит. Но потом она почему-то начала говорить, что мы похожи на старую семейную пару, что ей кажется, будто мы вместе уже сорок лет. Я не знал, что возразить. Я видел: ей нужен предлог. А этой весной она взяла и исчезла… Совсем. Просто перестала ко мне приходить и звонить, словно меня больше не было в мире… Я не пытался с нею связаться. Все и так было ясно. Мы расстались после сорока лет отношений. Хорошо хоть это случилось вот так. Хорошо, что на самом деле это были только два года. Было бы хуже, если бы сорок лет действительно растянулись на многие годы…

Я привык, что люди появляются в моей жизни и затем бесследно из нее пропадают. Словно их и не было вовсе. Только моя память продолжает хранить оставленные этими людьми следы наших встреч. О ком-то четкие, яркие образы, будто видеоролики, о ком-то совсем туманные, точно тусклое отражение в куске льда…

– Да… женщины… – сказал друг, выслушав мой рассказ. – Их не понять.

– Верно, их не понять… – кивнул я, и, скрестив, вытянул ноги.

Друг затянулся и погасил в чашке окурок.

– Я вчера был на похоронах, – все тем же ровным, бесстрастным голосом, без перехода сообщил он. Видно, такие вещи, как женщины и похороны, находились в его сознании где-то на соседних, близких местах.

– Кто умер? – поинтересовался я.

– Парень с моей работы… Он даже моложе нас с тобой был. На машине разбился. Ехали с братом вдвоем, что-то произошло с рулевым управлением, и машину выбросило в кювет. В итоге у брата левая рука пополам, а нашего парня совсем… вдребезги.

– Жизнь и смерть – две родные сестры, – произнес я сакраментальную фразу и посмотрел в темный квадрат между шторами. В этот момент ветер швырнул в окно пригоршню бусин, которые дробно ударили по стеклу и жести карниза – дождь, до того едва моросивший, расходился, занимался сильнее.

– Да, – кивнул друг, – только жизнь многих людей в результате напоминает название хроникальной колонки в провинциальной газете: «Родился, женился, умер»… Аминь!

Он поиграл зажигалкой и после добавил:

– Сколько бы у человека ни было родственников и друзей, все равно каждый встречает свою смерть в одиночку. Лицом к лицу с дамой в черном.

Он умолк. Не говорил и я. Дождь на улице лил вовсю. Оконное стекло покрылось снаружи сплошной влажной пленкой.

– Никогда бы не подумал, что ранняя смерть может случиться именно с этим парнем, – снова заговорил друг. – Спроси меня неделю назад – кто будет следующим, и я бы на нашего парня в последнюю очередь указал. Он всегда был таким благополучным, таким правильным. Никогда не попадал ни в какие истории. С ним никогда не происходило ничего дурного. Жил жизнью примерного члена общества. По барам не шлялся, жене не изменял, в сомнительные дела не впутывался. И тут на тебе…

Он умолк, но вскоре опять продолжил.

– На похоронах собралась уйма народа. Знаешь, я приметил, когда молодых хоронят, всегда бывает много людей… Рядом с гробом стояли жена и мать. Жена, вернее, уже вдова, держалась спокойно, ни слез, ни истерик. Было заметно, что она все приняла, со всем согласилась, смирилась. А вот мать… Мать постоянно всхлипывала и окидывала людей, пришедших проститься, пристрастным, ревнивым взглядом. Что вот, мол, ее сына уж нет, а вы все тут живы-здоровы… У гроба лежало много венков и цветов. У кого-то некстати зазвонил телефон. Трубка заиграла идиотское «Don’t worry, be happy». На человека зло покосились. Дурацкая жизнь, брат, все время что-нибудь случается невпопад.

Он задумчиво поднес стакан к губам и несколько секунд держал его так, точно забыл про вино, и только после отпил. Я опять закурил. Потом мы еще говорили. Я тянул вино, в основном, один. За все время нашей беседы друг с трудом осилил половину стакана. Я предложил ему кофе, но он отмахнулся. Что-то с его настроением было не так.

Перед самым рассветом, когда глухое мрачное небо принялось едва заметно сереть, а непогода, казалось, сделала передышку, друг решительно поднялся, забрал со стола сигареты и без долгих прощаний ушел, пожелав мне «любви и всех благ».

Проводив гостя, я возвратился в гостиную, собрал стаканы и бутылку в охапку и снес все на кухню. Умылся, раскинул в спальне диван, опять было взялся за Миллера, но, не осилив и половины страницы, выключил свет и провалился в беспамятный сон.

Спустя несколько дней, в нудноморосящий вторник, я тоже оказался на похоронах. Умерла моя бабушка. Папина мама. Последняя из моих прародителей. Честно сказать, я не выносил подобных мероприятий, но тут уж ничего не попишешь, нужно было идти.

Собравшись отдать дань уважения бабушке, я нарядился в свой единственный костюм, черного цвета, который как нельзя кстати подходил для подобного случая. Второй раз за год я облачился в него. Если бы не смерть бабушки, возможно, в следующий раз я надел бы костюм только на Новый год. В повседневной жизни мне некуда было в нем выйти. Черный костюм очень удобная вещь. Универсальная штука. Я уже побывал в нем на свадьбе у одноклассницы, встречал и последний год прошлого века, и наступление первых двух нынешнего. А теперь облачился в него, чтобы проводить в последний путь бабушку. На похоронах я выглядел так, как выглядят в фильмах профессиональные работники похоронных контор – скорбные джентльмены. На свадьбе же одноклассницы меня по внешнему виду можно было бы запросто спутать с самим женихом. Мы все хотя бы немного друг на друга похожи, правда, не всегда помним об этом…

На кладбище я стоял рядом с родителями, под зонтом, у которого одна спица была переломлена. Ожидая окончания погребения, я рассматривал столпившуюся у могилы малочисленную кучку понурых людей. В основном, это были разные родственники. Близкие и не очень. Некоторых я не видел несколько лет, кого-то и вовсе не знал. В раскисшей глине топтались неизвестные мне престарелые дамы и линялые старики. Они перешептывались, вспоминая минувшие годы, и ежеминутно утирали платками дряблые рты. Никто не убивался от горя. У покойницы был не тот возраст, чтобы спрашивать Бога, почему он ее к себе призвал. Бабушка умерла в те лета, при которых смерть не вызывает жалости. Восемьдесят четыре года – вполне приличный срок жизни для нашего времени, вполне логичный финал. Я стоял в измазанных грязью, вымокших туфлях, чуть в стороне от могилы, и терпеливо ждал, когда все закончится.

– Если бы она не сидела на месте, а двигалась, шлепалась потихоньку, прожила бы минимум лет девяносто, как Маруся, ее родная сестра, – произнесла мама уверенным голосом, подразумевая, что последние годы бабушка совсем не выходила из дома.

Я покосился на маму. Я знал, почти все время бабушка проводила в своей загроможденной старой мебелью, сумрачной комнатке, уставившись в телевизор и разговаривая с героями сериалов, точно с живыми людьми.

Отец никак не отреагировал на мамины слова. Он бросил в сторону догоревший окурок и, переложив зонт в правую руку, сдержанно кашлянул.

– Почему ты думаешь, что бабушка желала бы дожить до девяноста лет? – спросил я у мамы вполголоса, продолжая разглядывать пеструю стайку нахохлившихся старушек. – Если ты стремишься прожить так долго, это не значит, что и другие хотели бы.

– Я сто двадцать лет проживу, – сразу же поправила меня мать стальным тоном, не терпящим возражений, одновременно зорко наблюдая за тем, как могильщики формуют лопатами свеженасыпанный холм. Сырые комья налипали на поверхность штыков, поэтому мужики с силой шлепали лопатами по могиле, стараясь освободить их от приставшей земли.

На эту мамину фразу мне сказать было нечего.

Похороны всегда собирают всех родственников. Если бы не смерть бабушки, я бы увиделся с родителями не раньше чем через месяц. Месяц – средний временной промежуток между нашими встречами. Почему-то каждый раз, как мы бываем вместе, у меня неизменно происходят споры либо с отцом, либо с матерью. Чаще с матерью, так как отец по природе неразговорчив и преимущественно молчит. Наши споры основываются на расхождениях во взглядах на жизнь. Все как всегда. Вечный конфликт отцов и детей. Даже можно было бы заявить: революционная ситуация. Старое поколение уже не способно, молодое – не согласно, не хочет. Теперь, заранее предугадывая назревающий спор, я предпочитаю благоразумно смолчать, оставшись при своем мнении. Все равно ведь он ничем не закончится. В споре ведь победителей нет. Я замечаю: постепенно я все сильнее, значительней отдаляюсь от родителей. От этого мне становится грустно…

Я почувствовал, что начал замерзать на сквозном промозглом ветру, поднял воротник, достал сигарету и, оберегая пламя ладонями, прикурил. Наконец все необходимые похоронные действия были совершены. Вереница угрюмых промокших людей, поскальзываясь на влажной тропинке, начала торопливо пробираться меж могильных оградок к маленькому автобусу, ожидавшему в стороне. Я еще раз посмотрел на свеженасыпанный холм и побрел вслед за всеми. Прощай, милая бабушка…

Домой я вернулся опустошенным. Скинул раскисшую обувь, вынул из холодильника оставшееся после визита друга вино и, не снимая костюм, устало упал на диван. Ослабив галстучный узел, я расстегнул ворот рубахи, вытащил зубами пробку и попытался точным броском закинуть ее в хрустальную вазу, что стояла на журнальном столе. Не угадал. Отскочив, пробка залетела куда-то под кресла. В бутылке еще было изрядно вина. Я посмотрел стекло на просвет и принялся цедить прямо из горлышка.

Мое настроение было серым как хмурое небо над городом. Нет, не плохим. Оно было безликим. Без красок, без звуков, без запахов. Было порожним. Словно мутно-прозрачным студнем, заполнено равнодушием. Не сказать, что я был сильно удручен смертью бабушки. Все к этому шло. Естественный ход вещей. Просто, когда такое случается, ты поневоле задумываешься над течением жизни. Над ее устройством и над финалом. Моя жизнь сейчас катилась неизвестно куда, как запущенный кем-то товарный вагон. Куда он бежит? Где и на каких стрелках свернет? Какие полустанки и станции проедет, не останавливаясь? Закончит свой путь в теплом депо или опрокинется набок в кювете, где будет медленно гнить, обрастая травой и молодыми деревьями? Я не знал. Мне ничего не хотелось. Живу и живу, что будет дальше – увидим. Как бы я раньше ни пытался планировать жизнь, из этого мало что получилось, а по правде сказать – ни черта толком не вышло. Жизнь – странная штука. Я свою пока отпустил. Как писали в прошлых романах: «положившись на Провидение». Порою мне кажется, что все процессы в моей жизни затихли, и даже время затормозилось. И оно замедляется все больше и больше. Так же, как постепенно останавливаются стрелки настенных часов, в которых изработалась батарейка. В моей жизни наступил Сезон Дождей, Большая Полярная Ночь. Я старался ни о чем серьезном не думать, я просто ждал. Все равно ведь когда-нибудь что-то изменится, что переведет мой вагон на нужный мне путь, и тогда все наладится, и моя жизнь станет совершенной и полной. Мне только и оставалось, что в это верить. И я верил, верил и ждал…

Я сделал подряд два приличных глотка и опять посмотрел на просвет бутылку. В ней плескалось еще где-то на полстакана. Я поднялся и подошел к окну. За последние дни снаружи ничего не переменилось. Я посмотрел на часы, допил вино, отнес пустую бутылку в кухню и с книгой в руках устроился в кресле. Я дожидался прихода ночи, чтобы можно было лечь спать.

Читал я до позднего вечера. За все время только три раза отвлекся – курил и пил чай. Ничем не нарушаемое безмолвие плавало по квартире огромной прозрачной медузой. Оно мягко обволакивало стены гостиной, не замечая меня. Когда за окном густо стемнело, я поднялся из кресла и, потянувшись, расправил суставы. В спальне снял изрядно измятый костюм и повесил на плечики в шкаф. До Нового года. Зевая, застелил простынею диван и, присев на корточки возле стола, минут пять следил за сновавшими в аквариуме рыбками.

Рыбки не замечали меня. Я кинул им корм, выключил свет, лег и натянул одеяло.

Всю ночь я ворочался, несколько раз просыпался, а во сне мне все время что-то являлось. Сны состояли из череды быстро сменявших друг друга событий, которые, как представлялось, ничем между собой не были связаны. Утром я почти ничего не помнил из своих смутных видений. В памяти застрял только образ странного мальчика, четкий и очень живой. Как настоящий… Ребенок был аккуратно подстрижен «канадкой» и носил синюю форму с эмблемой. Ту, в какой в эпоху Союза ходили все школьники. Мальчуган смотрел на меня – оттуда, из сна – и было что-то странное в нем. Да, что-то странное было… Я долго не мог осознать, в чем эта странность, но после понял: необыкновенным был взгляд мальчугана – взрослый, пронзительный, очень сквозной. Для столь малого возраста взгляд был удивительным. Разница представлялась чересчур неестественной и поражала сознание. Так же примерно выглядят лилипуты – взрослые люди с телами детей, – но мальчик им не был…

Из сна о мальчике я помнил только одно: какое-то время он безмолвно смотрел на меня, а после сказал скрипучим старческим голосом: «Твои рыбки скоро умрут». «Почему?» – спросил я во сне мальчугана. «Они выпрыгнут и задохнутся», – ответил мне он. Потом был темный, ничем не заполненный отрезок безвременья… И еще я помнил, что после этого таинственный школьник сказал: «Он смотрит на мир тысячью лиц». Вернее, я не видел, что эту фразу произнес именно он, я вообще никого и ничего не видел. Тем не менее, я был твердо уверен, что слова сказал именно мальчик. Все остальное я позабыл. Я и про странного школьника вскоре не думал. Мало ли какие сны могут присниться. Да еще после похорон бабушки…

Образ мальчугана всплыл из глубин моей памяти только сегодня, через три дня. Произошло это вмиг, разом, как де жа вю. Будто внутри кто-то включил экран, и на нем замелькали сцены уже виденной когда-то картины.

Накануне я до поздней ночи смотрел старый вестерн-спагетти. Уснул там же, в гостиной. Утром, выбравшись из постели, я отметил, что непогода наконец отступила – уже второй день небо было чистым и радостным. Умывшись, я убрал одеяло с подушкой в диван, позавтракал и забрел в спальню в поисках шлепанцев. В первую минуту я не заметил того, что случилось. Все казалось прежним, обыденным. Когда же я наступил на что-то упругое, мелкое, посмотрел вниз и различил на ковровой дорожке тельца мертвых рыбок. Солнце хищно кралось к ним по полу. Рыбки стремительно увядали. В аквариуме, забившись в угол и выставив клешни, испуганно замер кубинский рачок.

Виной всему стало мое невнимание. Вечером я бросил в аквариум корм и забыл задвинуть стеклянную крышку. Такое и раньше происходило множество раз, но никогда ничего не случалось. Еще вчера все было прекрасно: мои рыбки плавали, наслаждаясь покоем, а сегодня, как предрекал загадочный мальчик, они умерли, выпрыгнув на пол. Словно киты на берег Исландии. Все разом, одиннадцать штук.

Я сидел на коленях подле аквариума, трогал пальцами подсыхающие тельца, и ко мне вдруг пришла очень ясная, четкая мысль: что-то должно непременно случиться. Обязательно. Неизбежно. В самое близкое время…

3

До середины дня я занимался домашними делами. После завтрака перемыл всю посуду, скопившуюся в раковине за последние два дня. Долго отдирал сковородку. Потом принялся наводить порядок в квартире. К трем часам дня я развязался с хозяйственными хлопотами, выпил чаю и выбрался на улицу.

Солнце висело над головой ослепительным огненным сгустком. Оно блестело в лужах на асфальте и широко, от души, улыбалось. Листва на деревьях была чисто вымытой, изумрудно-яркой. На улицах было полно народу.

Я скучно бродил по центру города, рассматривая прохожих. Жадно озирался на легко одетых девушек, без всякой цели заходил в магазины, проходил их насквозь и выныривал в двери на противоположном конце зала. На входе в парк, рядом с цветочными ларьками присел на скамейку, пробыл на ней минут сорок и снова продолжил прогулку. Когда забрел в музыкальную лавку, долго разглядывал выставленные в витрине новинки, но так ничего и не выбрал. В общем, я просто убивал остаток дня, не зная, как поступить с ним более верно.

Снова очутившись на улице, я купил у толстой мороженщицы пломбир и направился через парк по малолюдной аллее.

Из-за обрушившейся на город жары мороженое в моих руках отчаянно таяло. Сперва я успевал слизывать капли, выступавшие сквозь трещины в дне стакана, однако вскоре пломбир принялся сочиться обильно. Чтобы уберечь джинсы от пятен, я выбросил недоеденное мороженое в урну и вытер руки платком.

Пройдя через парк, я вскоре поравнялся с новым кирпичным зданием, на первом этаже которого размещался салон красоты. На фасаде висела большая, выведенная готическим шрифтом, черно-белая вывеска: «Татуировки». Я остановился, разглядывая ее. Сажистые, угловатые буквы напоминали средневековых воинов в стальных вороненых доспехах. Они теснились друг к другу, точно выстроившиеся в плотную цепь, ощетинившиеся оружием пехотинцы. Лишних не было, каждый был на своем месте, каждый готов стоять до конца.

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось войти. Словно какая-то неизъяснимая сила толкала меня к дверям. Несколько секунд я стоял напротив крыльца в замешательстве, а затем, так и не найдя объяснения своему неожиданному желанию, неспешно взошел по ступеням.

На входе мне пришлось посторониться и выпустить из салона солидную даму. Лет пятидесяти, в легком брючном костюме. Женщина бережно несла перед собой только что наманикюренные руки. Она держала их с тем видом, с каким держат хрупкую драгоценность. По ее настороженному лицу было видно, что центр мира сейчас сосредоточен для нее на кончиках пальцев. Я наблюдал за дамой. Спустившись с крыльца, она дошла до припаркованной белой «Мазды» и в растерянности остановилась. Лицо у женщины сделалось озадаченным и даже чуть глуповатым: она не знала, как вынуть из сумочки ключ. Я бросил на даму прощальный взгляд, внутренне ухмыльнулся и без промедлений шагнул за дверь.

Внутри прохладного зала, беспорядочно заставленного парикмахерскими креслами и зеркалами, я отыскал глазами администраторшу и направился к ней. Лицо и руки молодой женщины за мраморной стойкой выделялись своей чрезмерной ухоженностью. Я бы даже сказал, ухоженностью неестественной, необычайной. Ее лицо было будто скопировано с обложки глянцевого журнала и оттого казалось ненастоящим на фоне остальных виденных мною в повседневности женских лиц. Фотошопные красавицы никогда не имеют изъянов. Нет ни прыщиков, ни расширенных пор, ни шелушения кожи. И вообще у них нет проблем. Они все выглядят идеально. Наверное, мелькнуло у меня в голове, эта женщина служит рекламой посетительницам салона и, скорее всего, все услуги получает здесь даром.

Когда я задал вопрос, администраторша бегло глянула на меня, и, манерно указав своей «идеальной» рукой на дверь в конце зала, продолжила с помощью пульта настраивать телевизор.

Я не знал, зачем зашел в салон. Я никогда не испытывал желания сделать татуировку. То есть не то чтобы не мог решиться на это, нет, я вообще никогда не задумывался: хочу ли иметь рисунок на теле. Я и сейчас не ломал голову над этим вопросом. Наверное, я вошел в это заполненное модной музыкой и тонкими ароматами помещение потому, что сидеть дома в солнечный день не хотелось, а бродить по улицам без нужды уже надоело. Мне некуда было себя деть.

Я постучался в нужную дверь и, выждав пару секунд, потянул ее на себя. Внутри я никого не увидел. В небольшой светлой комнате было пусто. Я вошел, прикрыл дверь и внимательно осмотрелся.

Кабинет был вытянут от двери вперед. Окно в нем имелось только одно, справа, но зато просторное, высокое, почти во всю стену. К окну был приставлен большой стеклянный стол, на котором лежали цветные журналы и несколько пухлых конторских папок. Под столешницей, на нижней полке, виднелись несколько косметических баночек, аэрозоли, а в массивном футляре из дерева сквозь стеклянную крышку блестел набор стальных инструментов. К столу были придвинуты два офисных стула. Больше в этой стороне комнаты ничего не находилось. Слева располагался платяной шкаф, отчасти закрывавший пространство комнаты, рядом стояли кушетка и отгораживавшая ее декорированная в цветистые тона ширма, по полупрозрачным шелкам которой с ветки на ветку порхали диковинные пичуги.

Пока я с любопытством осматривал комнату, сделал несколько машинальных шагов вглубь кабинета и вдруг обнаружил человека. За платяным шкафом, подобрав под стул ноги, сидел коротко стриженный крепкий мужчина лет сорока. На нем были до крайности застиранные синие джинсы и салатовая рубаха. Он лениво жевал резинку и читал сложенную в четверть газету. Я поздоровался и еще раз быстро обвел комнату взглядом.

Мужчина ответил на мое приветствие слабым кивком и с вопросом в лице поглядел на меня. Я несколько растерялся, ведь я все еще не знал, зачем зашел в кабинет.

– Желаешь посмотреть образцы рисунков или так, от нечего делать забрел? – улыбнулся он.

– Даже не знаю… Хотя, наверное, посмотрю… – ответил я, справляясь с неловкостью.

– Ладно, садись к столу, листай. Может, что-нибудь тебя и заинтересует… В папках рассортировано по темам. Названия тем – на обложках. А в журналах так, разносортица, все подряд. Если хочется чего-то своего, оригинального, давай, выкладывай, чего именно. Постараюсь спроецировать твое мироощущение тебе на кожу.

– Я пока не уверен. Точно не знаю, чего хочу, – признался я. – Посмотрю, что у вас есть, а там видно будет.

– Хорошо, давай любуйся, – согласился мастер. Он сделал рукой широкий жест, приглашая меня свободно располагаться за стеклянным столом, и, закинув ногу на ногу, вновь взялся читать газету.

Я присел на стул. Быстро пролистав специализированные, в основном английские, журналы и вдоволь насмотревшись на хитросплетения различных по форме и исполнению орнаментов, на разноцветных птичек и бабочек, на другую пеструю чепуху, я отложил журналы в сторону и принялся изучать китайские иероглифы в папке «Восток».

Иероглифы были разбросаны передо мной причудливыми лабиринтами человеческой мысли. Мудрость, проявленная на белом поле бумаги. Одни – точно маленькие пагоды с воздушными выгнутыми крышами, другие – черные бархатные цветы. Каждый из них – загадочная магическая печать с зашифрованным в ней тайным смыслом. Следы диковинных птиц на первом снегу. Послание в вечность. Европейские буквы на фоне этих замысловатых знаков выглядят как одинокое скупое слово в сравнении с целым абзацем искусного текста. Я просмотрел иероглифы дважды и перешел к другому разделу.

Следующими в папке шли драконы. Разные по исполнению и расцветке. Один из них меня особенно впечатлил. Бирюзовый, оскалившийся, сжимающий в могучих когтистых лапах большую жемчужину серебристо-молочного цвета. Под рисунком стояла подпись: «Китайский Голубой Дракон – „Лунь“, воплощает собой Животворный Дух и Небесную Силу». Я долго рассматривал диковинного зверя, потом обернулся к мастеру и, продемонстрировав рисунок, спросил:

– Сколько будет стоить такой дракон?

Татуировщик бросил читать и поднял лицо.

– Цена зависит от размера изображения.

Я показал ему примерный размер, величиной в две ладони. Мастер помолчал, вперившись в меня пристальным взглядом, затем назвал сумму. Я опять отвернулся к столу. Такие деньги у меня с собой были.

– Нужно предварительно записаться? – спросил я, одновременно продолжая изучать драконов.

Прежде чем прозвучал ответ, я услышал за спиной шелест сворачиваемой газеты.

– Вообще-то у меня на это время клиент записан, но он уже пятнадцать минут как опаздывает. Подождем для порядка еще десять, и я набью тебе рисунок прямо сегодня, – сказал мастер.

Он не осведомился, устраивает меня предложенный вариант или нет. Поднявшись со стула, он подошел к столу, снял с полки деревянный футляр и принялся привычно выкладывать инструменты на специальный стеклянный поднос.

Я снова взялся рассеянно перебирать спрятанные в «файлы» листы, одновременно размышляя про себя: а почему бы мне действительно не сделать татуировку? Необходимые деньги у меня имелись, и свободного времени было полно. Я никогда не считался домашним мальчиком – тем, для кого общественное порицание было смерти подобно. Я никогда не страшился, что подумают обо мне родственники, друзья родителей или знакомые жены. Напротив, я всегда стремился поступать так, как сам считал нужным, а не так, как этого хотели другие. Я сам выбирал себе путь и терпеть не мог, когда меня пытались обставить флажками. Да, случалось, я ошибался. Но кто не совершает ошибок?! По крайней мере, я никогда не утверждал, что безупречен и никогда никого не учил, как надо жить. Откуда мне знать?! Мне бы для начала самому разобраться…

Послеобеденное солнце заглядывало в кабинет через приоткрытые пластиковые жалюзи, разливаясь в пространстве теплым золотистым эфиром. Из-за двери слабо доносилась противная отечественная попса перемешанная с жужжанием фенов и звуками голосов. Татуировщик сделал все требуемые приготовления, посмотрел на наручные часы и с серьезной готовностью в лице повернулся ко мне.

– Где будем бить? – спросил он.

«К черту!» – решился я. Я коротко подумал и ткнул рукой себе в спину, между лопаток, чуть ниже основания шеи.

– Ладно… – кивнул мастер.

Он сел за стол и умело скопировал на кальку выбранного мною дракона. Животворный Дух и Небесную Силу. Вышло у него хорошо. Разницы между получившимся рисунком и оригиналом в папке не было никакой. Разве что этот был точной зеркальной копией последнего. Потом татуировщик велел мне раздеться, тщательно протер кожу спиртовым тампоном, взбрызнул аэрозолем и, приложив к телу кальку, с силой ее пригладил. Отодрав от спины прилипшую бумагу, он подвел меня к большому прямоугольному зеркалу на стене, и с помощью другого, ручного зеркальца, продемонстрировал отпечаток.

Дракон, извиваясь, сползал от шеи по позвоночнику к правой лопатке. Грозно ощерившись мощной клыкастой пастью, он будто охранял меня от возможного нападения со спины. Я покрутился перед зеркалом, пытаясь представить, как мифический зверь будет выглядеть в чернильном варианте, и дал окончательное «добро».

Получив согласие, татуировщик усадил меня на стул перед зеркалом и велел держать спину прямо. Он натянул хирургические перчатки, опустил на глаза защитные пластиковые очки, еще раз брызнул мне на спину аэрозолем и, негромко буркнув: «Если тебе комсомолец имя – имя крепи делами своими», – принялся за работу.

Насколько мог, я следил за происходившим в зеркало. Машинка кровожадно жужжала где-то возле правого уха, рождая внутри меня неприятный нервный зуд. Татуировщик действовал быстро и уверенно. Лишь время от времени он ненадолго прерывался, чтобы вытереть ватным тампоном густые бурые потеки.

– Не больно? – поинтересовался он минут через десять, сдвинув очки на покрытый потным бисером лоб.

– Терпимо, – откликнулся я и посмотрел на него через зеркало.

Мне действительно было не больно. Так, лишь немного жгло слева от позвоночника.

Мастер удовлетворенно кивнул и снова надвинул очки.

– У каждого человека свой болевой порог. Все по-разному переносят боль. Поэтому я и спрашиваю… – пояснил он, продолжая рвать мою кожу металлом.

Я наблюдал за ним в зеркало и внезапно сообразил, что не вижу на его теле татуировок. Его загорелые мускулистые руки, покрытые мелким светлым волосом, были чисты. Раньше я полагал, что у таких людей обязательно должны быть татуировки. В качестве особой приметы, указующей на принадлежность к профессии. Как у байкеров и якудза. У мастера же их не было. «Может, они под одеждой?» – предположил я.

Этот вопрос не давал мне покоя, и я задал его. Я посчитал, что раз я сижу перед ним наполовину голый, а он в данный момент льет мою кровь, значит, между нами существует определенная связь, и эта связь дает мне право спросить.

– На мне нет ни единой точки, – громко, перекрывая жужжание, проговорил он. – Чтобы иметь татуировку, нужно быть к этому готовым. Я хочу сказать, по-настоящему готовым. Для меня татуировка – это не дань моде. Это стиль. Философия… Настоящая татуировка не может быть временной. Временным бывает лак на ногтях. Еще боди-арт… Разрисовал себя красками и через два часа смыл их под душем. Татуировка же – как родимое пятно, она только твоя. Такой больше нет ни у кого и не будет. Если в тебе отсутствует уверенность, что сможешь жить с нею всю жизнь, до самой смерти, лучше не делай. Есть люди, которые приходят ко мне, выбирают рисунок, я им назначаю день, а потом они, наверное, передумав, не являются… Так же, как тот клиент, что должен был сейчас сидеть здесь вместо тебя. Так правильно, – утвердительно кивнул он. – В этом нет слабости, просто человек не готов…

– Значит, вы тоже не готовы? – задал я прямой вопрос.

– Да нет, – он скосился на меня сквозь прозрачный пластик очков и неожиданно добавил. – Я вообще не хочу иметь татуировку.

Мы замолчали. Больше я не стал его ни о чем расспрашивать. Я размышлял над словами татуировщика, а он с сосредоточенным видом продолжал кромсать мое тело. Когда все закончилось, он аккуратно протер кожу ватой и протянул зеркальце.

Я развернулся спиной к стене и посмотрел на результат. Участок тела вокруг татуировки покраснел и сильно подпух, выглядел багровой подушкой. Кожу на лопатке и плече теперь сильно пекло, но чешуйчатый бирюзовый дракон мне понравился. Я удовлетворенно кивнул и негромко сказал сам себе:

– Думаю, я готов.

– Что?..

– Да нет, я так…

– Повернись, кожу кремом смажу, – велел мастер.

Я развернулся. Он помазал мне спину и закрыл рисунок специальной салфеткой, прикрепив ее к спине кусочками пластыря. Затем порекомендовал несколько дней не принимать ванну и до полного заживления ссадины не загорать на солнце.

– Периодически смазывай рану каким-нибудь кремом. Чтобы подживало получше. Когда станет чесаться и корочка начнет отставать, не отрывай, пускай сама отойдет. Ты, я вижу, парень серьезный, сумеешь.

Татуировщик замолчал и принялся убирать инструменты. Я постоял рядом еще с минуту, но он больше не обращал на меня внимания. Тогда я поблагодарил его, оставил на краю стола деньги и вышел из кабинета.

На улицах было много людей. Соскучившиеся по теплу горожане не спешили домой. Они неторопливо прогуливались по тротуарам и сидели за столиками летних кафе. Я посмотрел на часы и решил навестить знакомого, проживавшего неподалеку. Он уже должен был вернуться со своей чиновничьей службы. Сориентировавшись, я расстегнул на рубахе верхнюю пуговицу и направился в нужную сторону.

Я ощущал прилепленную к спине салфетку при каждом движении. Она задевала за ткань и иногда мне казалось, что бумажный лоскут отвалился. В такие моменты я забирался рукой за ворот рубахи и убеждался, что все в порядке. Всю дорогу я непрерывно думал о том, что теперь у меня есть татуировка. Я никак не мог свыкнуться с этой мыслью. Несмотря на всю простоту свершившегося события, чувство было необычайное. Не знаю отчего, но сознание принимало его с трудом. Понимание того, что я сделал татуировку, что она навсегда, навечно, вызывало во мне какое-то особое, мистическое ощущение. Оно было сродни чувству, которое я испытал в юности, после того как в восемнадцать лет впервые познал женщину…

От приятеля я возвратился по темноте. Выложил из пакета продукты, купленные по пути, и прошел к зеркалу, что висело в прихожей. Скинув с тела рубаху, я отлепил край салфетки и принялся изучать татуировку с разных сторон. Было неудобно, но я настойчиво выворачивал шею и вертелся в поисках наилучшего положения. Рассмотреть рисунок в деталях мне удалось с заметным трудом. Татуировка выглядела теперь иначе. Кожа сильно опухла, и от этого дракон казался объемным. Рану саднило, пекло, вокруг татуировки было багрово. Но мне все равно очень нравилось. Я ни о чем не жалел.

По окончании осмотра я опять прикрепил салфетку к спине и опустился в кресло с недавно найденной в шкафу книгой «Кто убил президента Кеннеди». Это было издание, выпущенное в последний год существования СССР. Книгу напечатали на дешевой серой бумаге, зато тираж был «союзный» – почти в полмиллиона. Написана она была хорошо и очень толково, автор умел анализировать факты. Читалась книга тоже легко. Из нее выходило, что Кеннеди убила кучка политиканов и олигархов, спевшихся с мафией, а Ли Харви Освальд был просто козлом отпущения, на которого те все и повесили.

Увлекшись чтением, я не заметил, как время перевалило за полночь. Обнаружил это только тогда, когда почувствовал приступы голода. Отложив книгу, я сходил в кухню, съел парочку бутербродов, закурил и возвратился в гостиную.

Сидя за столом, я пускал дым, расползавшийся по комнате причудливой паутиной, ловил ночные звуки на улице и разглядывал фотографии на стене – кадры дедовской жизни.

Докурив, я еще какое-то время просидел неподвижно. Спать совсем не хотелось, читать тоже. Я поднялся, достал из шкафа альбом с акварелями деда и стал их рассматривать. Альбом состоял в основном из пейзажей. Чаще осенних и летних. Почти не было зимних. Все рисунки я много раз видел в детстве. Я бережно вынимал акварели из папки и аккуратно опускал перед собой. Я глядел на багряные листья, на залитые солнцем поляны, на стога под дождем, на безымянные узкие речки, заросшие осокой и вербой, и думал о деде, о недавно умершей бабушке…

Внезапно внутри меня заволновалось: я опять почувствовал, что произойдет что-то значительное. Ощущение было острым и ясным, не позволявшим в нем сомневаться. Оно требовательно привлекало к себе внимание и не давало покоя. В душе зародилось и стремительно разрослось необъяснимое беспокойство.

Я не знал, что со мной происходит. Я пытался распутать нити своих предчувствий, стараясь добраться до их исходника. Пока я разбирался в причинах тревоги, в коридоре раскатисто зазвонил телефон. После этого беспокойство сразу исчезло. Оно пропало так же внезапно, как и возникло. Я вздрогнул от громкого резкого звука и в первые секунды не знал, что предпринять. Мне давно никто не звонил по ночам. Даже не вспомнить, когда такое случалось в последний раз.

После третьего звонка я все же оправился от оцепенения и в три прыжка подскочил к аппарату.

– Да! – почти выкрикнул я, с силой прижимая трубку к щеке и пытаясь утихомирить волнение.

– Ну наконец… Полдня не могу до тебя дозвониться, – ответил мне мужской голос.

Голос был так близок, так отчетливо различим, что мне померещилось, будто звонивший находится где-то рядом, близко.

– Кто вам нужен? – немного оправившись, более спокойным тоном осведомился я. Я не узнавал звонившего. Я решил, что перепутали номер и спешил поскорее в этом удостовериться. – Кому вы звоните?

– Тебе… – мужчина назвал мое имя, фамилию.

Все правильно, путаницы быть не могло, фамилия у меня очень редкая. Настолько, что, по утверждениям деда, ее носителей, кроме нашей семьи, в стране не осталось.

– Слушаю, – растерянно произнес я, стараясь понять, кому мог потребоваться в столь поздний час. По правде сказать, мне сейчас и в дневное время мало звонили.

– Не узнал меня? – одновременно и спросил, и с удовлетворением констатировали на том конце. – Значит, буду богатым. Хотя хватит, куда еще… Саша, это же я!

– Кто? – я действительно не знал, кому мог принадлежать голос в трубке.

– Прокофьев… Вадим… Твой одногруппник. На практических занятиях я всегда сидел перед тобой. За вторым столом у окна… Вспомнил? Мы как-то пару раз напивались вместе дешевого вина «а-ля сидр». Вернее напивался ты, так как я не пьянею. А потом совершали набеги к девчонкам в общагу… Да-а-а, какие были девчонки!

После того, как звонивший назвался, я сообразил, с кем говорю. Это был мой одногруппник из института. За прошедшие десять лет мы встречались с ним только дважды. В первый раз через год после выпуска, случайно столкнувшись на улице. Во второй – виделись этой весной, на встрече выпускников. Получив диплом, Прокофьев уехал из города, и никто долго не знал, как он и где. О нем стало известно только в этом году.

За минувшие годы Вадим преуспел. Перебрался жить в Краснодар и, по слухам, даже стал хозяином крупного холдинга, издававшего международный журнал и имевшего в собственности кабельную сеть на юге страны. Кажется, он еще чем-то там занимался, продюсировал, инвестировал… В общем, по моим представлениям, был настоящим воротилой медиабизнеса. Прокофьев таким и предстал перед нами на встрече. Выглядел превосходно: ухоженный, свежий, как будто только что из первоклассного санатория. На нем отлично сидел элегантный костюм из шерстяной тонкой ткани. Дорогие часы и ботинки. Запах элитного одеколона. Из всех присутствовавших в тот день, только его широкий карминно-красный галстук был проколот изящной булавкой. И держался он очень уверенно. Словно знал, как на самом деле устроена жизнь, и что его в ней ожидает через сутки, неделю, спустя двадцать лет… И, судя по его внешнему виду, ничего плохого Прокофьева в ней не ждало. На встрече он был со всеми приветлив. Стоял с бокалом вина чуть в стороне от общего гама и легко заговаривал с каждым, кто к нему подходил. А желающих побеседовать с ним было достаточно…

– Привет, Вадим, – поздоровался я, одновременно пытаясь сообразить, зачем я мог понадобиться Прокофьеву среди ночи. Возможные варианты в голове почему-то не возникали. – Как дела? Ты приехал?

– Нет, звоню по межгороду. Дела идут более-менее ровно. Вот они и заставили меня побеспокоить тебя в этот час. Ты уж, Саш, извини, но мне твоя помощь нужна.

Я удивился, услышав последние слова Вадима. Чем я мог ему поспособствовать? Ему – твердо стоящему на ногах.

– Рассказывай, постараюсь помочь, – сказал я.

– Нужно доставить в Краснодар пакет с документами. Вылетать лучше завтра… Понимаешь, обстоятельства таковы, что время не терпит. Поэтому я и тревожу тебя сейчас, поздно ночью. Я вообще-то полдня до тебя дозвониться пытался, – с легкими нотками извинения произнес он. – Я даже расстроился, начал думать, что ты куда-нибудь на отдых уехал…

– Ты хочешь, чтобы я привез тебе документы? – я продернул провод, вернулся в гостиную и стал медленно прохаживаться по ней взад и вперед, удерживая в руке телефон.

– Точно, – ответил Прокофьев. – Как бы ни развивались современные средства связи, все равно самым надежным способом получения документов остается их доставка верным курьером. Не обижайся за слово «курьер»… Я прошу тебя, Саша, о малой услуге. Ничего не поделаешь – бизнес. Конкурентная борьба, разные происки и интриги, прочее, блядь, дерьмо!

Я услышал короткий вздох и еще несколько хлестких матерных выражений. Потом Прокофьев продолжил:

– Вчера я звонил нашим ребятам, с кем мы вместе учились. Мне сказали, что ты сейчас временно ничем не занят и, вероятно, сможешь помочь.

– Что, прямо завтра нужно? – я перестал ходить по комнате и сел на диван, отметив про себя, как Прокофьев тактично обозначил мое нынешнее положение: «временно ничем не занят». Точно и не обидно. Он знал, как следует обращаться с людьми.

– Да, – ответил Вадим, и я услышал, как он усмехнулся. – Не бойся, тут нет криминала. И риска – ноль. Ну разве только авиакатастрофа, – он опять хохотнул. – Все дело в том, что нельзя, чтобы произошла утечка к моим конкурентам. Тогда контракт пройдет мимо нас. Месяцы подготовки полетят псу под хвост, у моих соперников сильные карты. Подобного не хотелось бы допустить. Хоть контракт и так себе, сумма не очень большая, все же…. Тут престиж главное. Да и позиции нужно укреплять постоянно. В конце концов, мы ради этого и работаем, чтобы договора заключали с нами, а не с другими.

– Я понимаю… – произнес я.

– Я даже звоню тебе сейчас не из города, а из района. Представляешь?! Не доверяю ни домашнему, ни рабочему телефону.

Я молчал, осмысливая услышанное. Может, действительно прокатиться? Развеюсь. Хоть какие-то перемены. Слетаю туда и обратно, проветрюсь и опять погружусь в созерцание мира. Как игуана.

– Все дело займет не более двух-трех дней, – продолжал объяснять мне Прокофьев. – Завтра, то есть, по-вашему, по-уральскому, уже сегодня, вылетишь в обед, переночуешь, город посмотришь, и на следующий день тебя посадят на самолет домой. Все расходы я, конечно же, компенсирую. Кроме этого, у меня к тебе будет одно серьезное предложение. Уверен, оно тебя заинтересует. Но об этом потом, на месте, когда увидимся.

Я переложил телефон в левую руку и устало потер глаза. На другом конце провода было безмолвно. Я почувствовал, как напряженное ожидание моего решения на той стороне, добралось до моей квартиры и сделалось почти осязаемым.

– Где мне нужно будет получить этот пакет? – наконец спросил я.

Каменная тишина в трубке исчезла, и из нее послышался довольный голос Прокофьева. Напряжения в нем теперь слышалось меньше:

– Завтра… то есть сегодня, – опять поправился он, – в девять утра тебе завезут документы. Билет на твое имя заказан, – он назвал время и номер рейса. – Так что беги ложись спать. Прилетишь, тебя в аэропорту встретит мой человек. Спокойной ночи…

И я услышал короткие гудки разорванного соединения.

Красавец! Звонит нежданно и разговор прерывает внезапно! Я нажал на рычаг, и некоторое время смотрел на онемевшую трубку. Потом перевел взгляд на часы. Стрелки показывали начало второго.

Даже хорошо, думал я, что так получилось. Все равно нечем заняться. Слетаю, посмотрю Краснодар, если понравится, задержусь в нем на несколько дней, а затем, возвратившись назад, стану думать, что делать с жизнью. Нужно что-то решать, деньги кончаются. Прокофьев опять же про какое-то предложение говорил. Поживем – видно будет. Я выключил свет, зашел в ванную комнату и, отлепив от спины бумажный лоскут, еще раз рассмотрел в зеркало чернильного зверя.

4

На следующий день я проснулся в восемь утра – в телевизоре сработал таймер. Я включил его накануне, чтобы не проспать время доставки, сдохшую батарейку в будильнике я так и не поменял.

Вставать не хотелось. Ведущий утренней телепрограммы радостно, даже с каким-то восторгом, сообщил о приходе нового дня. За что я зло выругал его про себя. Я плохо спал, поэтому возвращение в реальный мир было медленным и тяжелым.

Какое-то время я еще полежал в сбитой постели, внимательно прислушиваясь к прогнозу астролога, потом заставил себя скинуть уютное одеяло и вырубил «ящик».

В ванной я хотел вначале забраться под душ, но, вспомнив рекомендации татуировщика, ограничился тем, что просто умылся. Бриться не стал. Я не любил это занятие. К тому же, заключил я, разглядывая в зеркало свое сырое лицо, мне предстоит выполнять функции нарочного, а не идти на очередную выпендрежную встречу Бывшихдрузей.

Времени в запасе оставалось достаточно. До девяти утра я еще успел изжарить и съесть три яйца, выпить зеленого чаю и взять в руки вчерашнюю книгу. Правда, сосредоточиться на чтении я так и не смог. Я все время возвращался мыслями к ночному звонку и вспоминал содержание разговора. В итоге, трижды перемусолив один и тот же абзац я, наконец, отступил, захлопнул книгу и бросил ее на диван.

Стрелки часов медленно двигались к девяти. Интересно, откуда Прокофьев знает мой адрес, размышлял я. Наверное, ему его сообщил тот, кто продиктовал и мой телефон, и рассказал о том, что я «временно ничем не занят». Скорее всего, кто-то из Бывшихдрузей. Да, скорее всего, так и есть, решил я. Впрочем, не имеет значения, откуда он узнал про меня, не такой уж это секрет, из своей жизни я тайны не делаю…

Пакет доставили в две минуты десятого. Молодой парень, вручившей мне документы, не был похож на простого посыльного. Легкие летние туфли, светлые брюки, дорогой ремень и рубашка говорили об его принадлежности к управленческой касте. Бело-синяя пачка «Парламента», выглядывавшая из кармана рубахи, и массивные золотые «Тиссо» ставили твердую точку в моих заключениях. Визитер, в свою очередь, окинул меня вопрошающим взглядом, назвал фамилию, имя и, дождавшись кивка, передал конверт из прочной бумаги. Я спросил, не нужно ли где расписаться, на что парень в ответ отрицательно мотнул головой и с удивлением произнес: «Зачем? Нет, расписываться нигде не надо».

Проводив посетителя, я проследовал с конвертом в гостиную и с любопытством его изучил. Это был обычный конверт А4, из оранжевой плотной бумаги. Без штампов, довольно тонкий. Клапан справа, аккуратно заклеен. Я тщательно ощупал конверт и взвесил его на руке. По моим прикидкам, в нем помещалось листов двенадцать-пятнадцать. На лицевой стороне пакета черным широким маркером, печатными буквами было написано: «Аскара Групп». «Вероятно, название фирмы, которой управляет Прокофьев. Ну и названьице!» – поразился я про себя. – «Откуда такие берутся? Интересно, чем руководствовался Вадим, выбирая подобное имя?» Я дернул плечами, еще раз оглядел принесенный пакет и спрятал его в секретер книжного шкафа.

Мой рейс отправлялся в пятнадцать сорок местного времени. Я решил съездить к родителям и известить, что лечу. Летом они жили на даче, нужно было пилить аж за город. Я отложил сборы на после и поехал к родителям. Времени оставалось немного.

До родительской дачи я добирался долее часа. Сперва на маршрутке, затем на автобусе. Солнце лупило вовсю. По небу ползли редкие клубистые облака. День выдался душный и жаркий. Автобус, заполненный в основном престарелыми пассажирами, полз по разбитой дороге медленно, тяжко, приседая на сильных ухабах с горькими стонами. Все люки в салоне были раскрыты, но даже они не спасали от изматывающей жары ни растомленных людей, ни огромного пса, что лежал на задней площадке у ног пожилого мужчины. Распластавшись в бессилии на пыльной резине, пес – полукровка немецкой овчарки – вывалил из пасти длинный язык и обреченно заглядывал людям в глаза. Он искал в них сочувствие, но людям было не до собаки, их муки были не меньшими – зной нарастал.

На конечной остановке автобус развернулся на выщербленном асфальтовом пятачке, затормозил и с лязгом сложил ветхие двери. Дачники, торопясь и не по возрасту энергично толкаясь, с облегчением высыпали наружу. Я покинул салон вслед за всеми, прошел по грунтовой дороге несколько метров и, свернув в «Березовый переулок», направился к участку родителей.

Отца я застал на крыльце дачного дома. Он сидел в тени узкого, опутанного стеблями буйного винограда, навеса, курил сигарету и, редко отхлебывая из фарфоровой кружки густой черный чай, играл ногой с молодым серым котом. Я поздоровался:

– Здравствуй, пап. Где кота взяли?

Отец ответил мне слабым кивком головы и, продолжая забавляться с котом, не поднимая лица, произнес:

– Сам к нам пришел… Месяц уже как живет…

Значит, я не был у них больше месяца, скользнуло у меня в голове. Бабушкины похороны, конечно, не в счет. В тот раз мы ненадолго повстречались на кладбище, как всегда немного повздорили, а затем я сразу уехал.

– А мама где? В огороде?

– В саду… копается с грядками, – отец бросил под ноги окурок и старательно втер его в землю подошвой китайского сланца. Кот с большим интересом проследил за действиями отца.

– Пойду, посмотрю, где она, – сказал я отцу.

Он опять молча кивнул.

Я постоял рядом с ним еще с полминуты – неловко, без звука, прошел мимо крыльца и направился по тропинке вглубь дачного сада.

Пройдя по центральной дорожке, я вскоре заметил сквозь нависшие ветви деревьев, в середине участка, знакомую фигуру мамы. На ней были тренировочные штаны и широкая цветная рубаха с закатанными до локтей рукавами. Седая копна ее волнистых волос была собрана на затылке в тугой толстый узел. Мама сидела на корточках возле огуречной гряды и шарила руками меж лопухастых стеблей. Сорванные огурцы она складывала в голубой эмалированный таз с обитым боком, который также служил и котлом для варки варенья. Я прошел машинально еще пару шагов и в раздумье остановился. Я уже почти добрался до огуречной гряды, мне оставалось дойти до мамы совсем чуть-чуть. Но теперь, когда я увидел ее, я больше не мог заставить себя двинуться с места. Я наблюдал за мамой из-за плотных ветвей, и мне припомнилось, как в детстве мы вместе вот также рвали по утрам огурцы и складывали их в этот же самый таз. А потом мы их мыли обжигающей холодом водой из колодца, и я ел самые лучшие. Огурцы были душистые, сладкие, внутри горячие – прогретые насквозь утренним солнцем… От нахлынувших воспоминаний мне сделалось грустно и захотелось курить. Теперь то счастливое, минувшее время, представлялось мне непомерно далеким, и даже казалось, что все это было с кем-то другим, не со мной. Может, я видел это в кино? Или слышал чей-то рассказ? А может, читал о рвущем огурцы мальчике в книге?..

Неуверенно топчась на месте, я следил за мамой из-за густой зелени яблонь. Я не знал, как поступить. Казалось, мои сомнения продолжались целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше минуты. В конце концов, я развернулся и зашагал обратно к дому. Мама меня не заметила, она продолжала рвать огурцы. Я не решился к ней подойти, потому что не знал, о чем с ней говорить, что рассказать о моей жизни…

Когда я возвратился к крыльцу, отец продолжал сидеть на прежнем месте. Он гладил заскорузлыми от работы в земле пальцами разнежившегося кота и смотрел на дорогу сквозь решетчатые ворота. Кот блаженно потягивался у его ног, сладко жмурился и урчал.

– Пап, я сегодня ненадолго уеду из города… По делам… – начал я, нерешительно переминаясь на месте. Я боялся, что отец спросит меня, отыскал я маму или нет. Теперь, в эту минуту, я испытывал угрызения совести от того, что не дошел до нее. Я вынул сигарету и закурил. – Дня на три, на четыре… Так что не теряйте меня, хорошо?

– Ладно, – спокойно ответил отец. Он привстал со ступеньки и выплеснул под куст остатки остывшего чая. – Может, есть хочешь? Зайди в дом, покушай. Там на плите борщ еще теплый, мать недавно сварила.

– Спасибо, пап, не хочу… Я дома яичницей завтракал, – поблагодарил я отца. От его слов мне сделалось чуточку легче.

– Тогда чаю попей.

– И чаю, пап, не хочу… Я поеду… Нужно еще вещи собрать, – я посмотрел на часы.

– Хорошо. Некогда – значит, некогда. Приедешь назад, заезжай как-нибудь, – отец тяжело поднялся с крыльца и пошел провожать меня до ворот. Неугомонный кот увязался за нами.

Всю дорогу обратно я задавал себе один и тот же вопрос: почему не увиделся с мамой? Но ответа не находил. Я чувствовал себя виноватым, вспоминал свое детство, огурцы, плававшие в тазу, и отца с его неуемным котом…

Дома я первым делом принялся собираться в дорогу. Вынул из секретера конверт с документами, и, чтобы он не измялся во время поездки, вложил его внутрь картонной папки. Папку поместил на дно сумки, сверху бросил смену белья, запасные носки и еще одни джинсы. Хотел взять футболку-стрейч, но, вспомнив про приклеенную салфетку, вернул футболку на полку, заменив ее на другую, свободную. Аккуратно свернул тенниску и легкий джемпер. Джемпер прихватил с собой так, на всякий случай, если похолодает. В ванной комнате собрал с полки и сунул в пакет все необходимые туалетные принадлежности. В самом конце запихнул в сумку зонт. Потом надел неношеную рубашку и полил перед уходом цветы.

Управившись с приготовлениями, я бросил взгляд на опустевший аквариум. Рак смотрел на меня со дна настороженным взглядом и двигал усами. «Вернусь, куплю тебе новых соседей», – пообещал я ему и кинул корм. – «Не журись, скоро весело будет». Рак в ответ снова заполз за серый камень…

В аэропорту я первым делом зарегистрировался. Возле газетного киоска вспомнил, что забыл взять с собой книгу, остановился, купил газеты, пачку жвачки и дешевую ручку. Спустя час я уже летел в Краснодар на высоте девяти тысяч метров.

Весь полет я читал газеты, разгадывал сканворд, смотрел на тучные облака, освещенные ярким солнцем, а когда эти занятия меня утомляли, принимался следить за грузным мужчиной, который занимал место рядом со мной. Толстяк все время играл в го на расчерченном на квадраты тетрадном листке. Я исподволь наблюдал, как он расставляет кружочки и точки на перекрестиях линий, удивляясь тому, как можно играть в логическую игру и за себя, и за противника. Я никогда не понимал, каким образом удается провернуть подобный трюк. На мой взгляд, для этого необходимо иметь, по крайней мере, раздвоение личности. Ведь ты всегда знаешь, что задумал твой «оппонент», какие он каверзы затевает. Когда-то я пробовал разыграть с самим собой партию в шахматы, но у меня из этого ни чёрта не вышло. Как ни старался. Мужчина же увлеченно ставил на поле кружочки и точечки, обыгрывая себя всякий раз. Он потерял интерес к игре лишь тогда, когда стюардессы принялись развозить на тележке обеды. Засунув листок в карман спинки сиденья, он расстелил на коленях платок и с вожделением принялся за еду.

Я едва дождался прилета. Прежде чем совершить посадку, будто примериваясь к выбранной полосе, самолет сделал над полем два пробных круга и только затем начал снижаться. Коснувшись бетона, он мягко присел, гулко завыл и стал сбавлять бег. Вскоре к борту пригнали трап, и длинный желтый автобус доставил меня и всех других пассажиров к серой коробке вокзала.

В зале прибытия толпилась пестрая кучка встречавших. Я отошел в сторону, остановился возле колонны и осмотрелся. Я увидел, как в мою сторону направился загорелый мужчина, стоявший до этого особняком от прочих людей. Мужчина заметил, что я смотрю на него, приветственно помахал и улыбнулся. Я не ответил, опустил сумку на пол вестибюля и принялся дожидаться.

Незнакомец был одет в приталенную рубашку навыпуск, остроносые белые туфли и брюки из льна. На вид ему было около сорока. Шатен, стройный, среднего роста. Его энергичность и внешний вид говорили об отменном здоровье и отсутствии вредных привычек. Приблизившись, он опять широко улыбнулся и, протянув ладонь, назвал мое имя. Затем представился сам:

– Здравствуйте, меня зовут Сергей. Вадим Максимович поручил мне вас встретить.

Выражение лица Сергея и манера держаться наводили на мысль об его исполнительности. Аккуратист, себялюбив и наверняка предан начальству, точно собака. Идеальный работник, человек-кнопка.

Я быстро сообразил, что Вадим Максимович – это Прокофьев, бросил взгляд на группу людей, теснившихся около турникета, и, рассуждая вслух, задумчиво произнес:

– Зачем в такую жару друг об друга тереться? Тем более, в этом нет никакой надобности…

Сергей посмотрел на встречающих и, не меняя выражения лица, с насмешкой в голосе отозвался:

– Неосознанный инстинкт, желание сбиться в стадо. Как у гуртовых животных.

Я ничего не сказал, взял в руку сумку и зашагал вместе с Сергеем к выходу из аэропорта.

На стоянке нас ждала «Ауди А6». Темно-синего, почти черного цвета, выглядевшая как новая. В ее наполированные сияющие бока можно было смотреться. Мой провожатый снял машину с сигнализации, забрал мою сумку и поставил ее в багажник. Затем, широко распахнув заднюю дверь, он предложил мне садиться.

Я устроился на удобном сидении и, оглядевшись, потрогал ладонью велюровую обивку. Машина и внутри была такой, словно вчера вышла с конвейера. Ни пылинки, ни единого пятнышка. Краски яркие, сочные. Пластик и дорогой декор светятся. Даже запах был соответствующий. Хотя, по правде сказать, я не знал, как должны пахнуть новые «Ауди».

Пока я вертел головой, Сергей сел за руль, включил двигатель и автомобиль тронулся. Какое-то время мы ехали молча. По радио негромко играла музыка. Бесшумно работал климат-контроль, создавая внутри благостную прохладу. Я глазел в окно с любопытством туриста, подмечая все, что попадалось нам по пути: постройки, пирамидальные тополя, пыльных, бронзово-смуглых людей, торговавших на обочине гирляндами вяленой рыбы. Все вызывало во мне живой интерес – я давно не выбирался из дома.

Когда мы въехали в город, я спросил у своего провожатого:

– Откуда вы меня знаете?

– Мне Вадим Максимович показывал вас на снимке. Вы там с ним на каком-то собрании, – ответил он, мельком глянув в зеркало заднего вида.

Фотография, сделанная на встрече выпускников, сообразил я, и, немного выдержав паузу, задал новый вопрос:

– И что, вы так сразу меня узнали?

– Конечно, у меня прекрасная память на лица.

– Необходимое условие для вашей работы?

– Почему вы решили?

– Да нет, я так просто… Подумалось. Скажите, у вас здесь всегда такая замечательная погода?

Сергей протянул руку к панели и убавил в приемнике громкость – почти совсем выключил звук.

– Это смотря какую погоду считать «замечательной», – рассудительным тоном ответил он. – Если жаркую, как сегодня, то летом она у нас почти всегда такая.

– А мне нравится дождь, – сам не зная зачем, признался я.

– Мне тоже он начинает нравиться, после того как с месяц простоит за плюс тридцать. Вообще-то меня жара вполне устраивает. Во всяком случае, это лучше чем снег и морозы. Я в армии два года в Свердловской области отслужил. Урал… Намерзся до невозможности. С тех пор предпочитаю более теплый климат.

Сергей вел машину очень умело, плавно, без резких разгонов и торможений. Перестраиваясь из ряда в ряд, он всегда включал сигнал поворота заранее.

– Курить можно в машине? – спросил я.

– Конечно, курите.

В следующую секунду стекло рядом со мной опустилось, и приоткрылась узкая щель.

– Куда мы сейчас направляемся? – поинтересовался я, расслабленно откинувшись на отвал сиденья.

– Везу вас отдохнуть после полета.

– В гостиницу?

– Нет, у компании есть квартира, специально предназначенная для наших гостей. Чтобы не держать людей в «казенных» стенах…

– Предусмотрительно.

– Ну да… Квартира находится в центре, на спокойной зеленой улице. Она отлично оборудована, уютная домашняя обстановка. Всем, кто к нам приезжал, квартира очень понравилась.

Стараясь быть вежливым, я внимательно слушал Сергея, глядя на него через зеркало.

– Правда, и излишеств там тоже нет, навроде джакузи с камином. Но я уверен, квартира вас все равно устроит.

– Я тоже так думаю, – кивнул я и выбросил в окно сигарету. – Что касается жилья, в этом отношении я не слишком капризный.

Заработал электроподъемник, и стекло вновь поднялось.

– Когда я встречусь с… – я запнулся, выбирая между «Вадимом» и «Вадимом Максимовичем». В итоге все же выбрал привычное – первое. Это для моего спутника Прокофьев «Вадим Максимович», для него он хозяин и босс. Для меня же Вадим как был одногруппником, так им и остался. – …встречусь с Вадимом?

– К сожалению, Вадиму Максимовичу пришлось срочно уехать из города. Он просил извиниться за него перед вами. Но он должен скоро вернуться… – поспешно добавил Сергей и старательно изобразил на лице сожаление.

«Вот как!» – поразился я про себя, однако вслух ничего не сказал. И вида не обнаружил. Ладно, ничего страшного, подумал я. В конце концов, спешить мне некуда, свободное время есть, за жилье и еду платить не нужно. Погода отличная, неудобств никаких, везут с комфортом в дорогой новой машине. Все обстоятельства за то, чтобы задержаться на день-другой.

Пока я так размышлял, «Ауди» выехала на просторный зеленый бульвар, направления движения на котором были разделены липовой аллеей, закованной с обеих сторон в корсет из резной чугунной ограды. Мы проехали по бульвару несколько кварталов, затем свернули на тихую улицу и вскоре очутились в маленьком дворике, который был образован шестиэтажными зданиями, построенными из красного кирпича. Сергей подрулил к нужному дому, плавно затормозил и выключил двигатель. Я вышел и, осматриваясь вокруг, прогулялся перед машиной.

Дом, где мне предстояло остановиться, состоял из двух подъездов и имел вид свежей постройки. Рядом высилась еще пара таких же строений, образуя в комплексе с моим пунктирную букву «Г». На парковке и в карманах стояли почти сплошь одни иномарки, преимущественно японских и немецких моделей. Въезд во двор перекрывался шлагбаумом. Все приметы вокруг говорили о том, что здесь живут новоиспеченные буржуа. Я принялся было считать по застекленным лоджиям количество имевшихся в доме квартир, но на середине счета вынужден был прерваться: Сергей вынул из багажника сумку, запер машину и пригласил идти за ним.

В подъезде мои догадки насчет буржуа нашли подтверждение. На первом этаже было светло и просторно, а за загородкой из толстого стекла торчал молодой худощавый консьерж в униформе. Еще здесь, начиная от входа и до шахты лифта, всюду стояли пышные экзотические растения в глиняных кадках, и висели стенные светильники. Кругом было чисто, нарядно. «Только райских птиц не хватает, – съязвил я про себя. – И фонтана с кувшинками, в остальном – шик-модерн». Я зазевался и чуть не споткнулся о кадку с гибискусом. Сергей меня поддержал. Мы проследовали мимо стеклянной будки дежурного, и вызвали лифт.

На лифте мы доехали до пятого этажа. На площадке располагались всего две квартиры. Наша, под номером «десять», находилась справа от лестницы. Сергей несколько раз провернул в замке ключ и толкнул дорогую деревянную дверь. Сразу же за порогом он протянул мне сумку с ключами и собрался уйти.

– Располагайтесь. Пользуйтесь всем, что здесь есть, без стеснений. И холодильником, и содержимым шкафов. Постельное белье, конечно, новое, из магазина. Полотенца в ванной комнате тоже. Да… – он секундно задумался, – Когда захотите воспользоваться плитой, откройте вначале кран на трубе, он перекрыт… На полке, под телевизором, диски, на них неплохая коллекция фильмов и музыки. На разный вкус. В общем, освоитесь – разберетесь сами.

– Документы, которые я привез, мне вам передать? – торопливо спросил я Сергея.

– Зачем? Документы отдадите лично Вадиму Максимовичу, когда он приедет.

– А когда он приедет?

Сергей пожал плечами и неопределенно ответил:

– Кажется, дня через три. Я об этом не извещен.

– Три дня! Чем же мне здесь три дня заниматься? – я озадаченно посмотрел на него.

– Осмотритесь, погуляйте по городу… В кинотеатр сходите.

Я уловил в его голосе фальшивые нотки официального извинения. Выполняя поручение шефа, он несколько пересаливал с рвением.

– Давайте я вам устрою девочку. Чтобы не было скучно, – неожиданно и очень просто предложил он. – По вашему желанию, какую закажете. С любыми изысками. У нас в городе много красивых женщин, можно найти на самый взыскательный вкус. О деньгах, естественно, не беспокойтесь. Вадим Максимович распорядился передать вам определенную сумму на траты. Они ведь могут возникнуть.

– Нет, спасибо, – отказался я от его щедрого предложения. – Девочку мне не нужно пока, а деньги у меня есть свои… Если же вдруг возникнут какие-то серьезные расходы, я стану чеки приберегать и, надеюсь, ваш бухгалтер впоследствии мне все компенсирует. Договорились?

– Как хотите. Только в чеках необходимости нет. Вам достаточно будет просто сумму назвать, – не настаивая, легко согласился Сергей и добавил: – Я предупрежу консьержа, что вы наш важный гость, чтобы он не задавал вам лишних вопросов.

Важный?! Я был удивлен. Он явно мне льстил. Я промолчал.

Сергей повернулся и щелкнул замком. Он уже находился за порогом раскрытой двери, когда я задал ему последний вопрос. Этот вопрос не имел для меня никакого значения, так, чистое любопытство:

– Скажите, машина, на которой мы с вами приехали, «Ауди», она новая? – мне просто хотелось знать, как пахнут новые немецкие автомобили.

– Пяти тысяч еще не прошла, – самодовольно ответил Сергей. – В июне купили.

Я удовлетворенно кивнул и, попрощавшись, прикрыл за ним дверь.

Оставшись один, я снял давно надоевшую обувь и направился инспектировать мою временную обитель.

Квартира оказалась двухкомнатной, но огромной и светлой, отделанной не вычурно, дорого, со вкусом. Все говорило о том, что над интерьером жилища поработал толковый дизайнер. Мне очень нравилось, настоящие апартаменты. Не было ничего удивительного в том, что люди, здесь побывавшие, оставались довольны. Осмотр я начал с залы. Она состояла из гостиной и кухни, отделенных друг от друга дорогим узким барьером из мореного дерева. В кухне стояли большой холодильник и дубовый кухонный гарнитур. Посреди гостиной на паркетном полу лежал овальный ковер с крупным лаконичным орнаментом, на котором, утопая основаниями в голубом мягком ворсе, стояли пшеничный диван и прямоугольный кофейный стол из карельской березы. К столу с разных сторон были приставлены два низких широких кресла того же пшеничного цвета. Возле стены, противоположной окну, справа от входного проема, высился стеклянный шкаф с изящной японской посудой. С другой стороны от проема, составляя с кофейным столом и стеклянным буфетом единый ансамбль, находилась стенка-стеллаж, тоже из капа, с полками из прочного дымчатого стекла. Диван и кресла были обращены к торцевой, обратной кухне, стене. Возле нее, на приземистой тумбе, по-хозяйски, как некое божество, восседал огромный размашистый телевизор. Его просторный плоский экран, оправленный в антрацитовый корпус, черным надменным оком холодно созерцал пространство залы. По бокам телевизора, словно неотступные телохранители, поднимались акустические системы-столбы, а в льдистых бликующих нишах стеклянной тумбы виднелся проигрыватель лазерных дисков и стереоусилитель.

Изучив залу, я перешел в другую комнату. Обстановка в ней была поскромнее. В этой комнате, обустроенной как спальня, но также большой и просторной, стояли широкая кровать с высокой фигурной спинкой, гигантский, до потолка, шкаф-купе, велотренажер и беговая дорожка. Двери шкафа были зеркальные. Еще одно зеркало декораторы смонтировали над кроватью, прямо над плоской пятиламповой люстрой. Пол в комнате был застелен ковровым покрытием, а на обширном окне висели деревянные жалюзи.

Несколько удовлетворив любопытство, я возвратился в гостиную и какое-то время стоял рядом с проемом и разглядывал небольшой папирус в тонкой рамке из камыша, что висел на стене возле стеклянного шкафа. На картине была изображена сцена из египетской «Книги Мертвых»: Осирис вершил суд в загробном мире, а его подручные, Анубис и Гор, взвешивали на весах сердце умершего. Древние боги хладнокровно решали судьбу несчастного смертного. В эту минуту только от их приговора зависело: быть ему сожранным чудовищем Амамат или блаженствовать в цветущих полях Иалу…

Я отошел от проема, присел на диван и закурил. Сигарету стряхивал в хрустальную пепельницу, выполненную в виде перевернутой пирамиды на серебряных ножках. Потом поднялся, зашел в кухню и заглянул в холодильник. Камера была забита различной снедью. Есть мне пока не хотелось, я отыскал на полках коробку виноградного сока, налил на треть в высокий бокал и вернулся к кофейному столику.

Я заметно устал от полета, поэтому решил провести остаток дня, не покидая квартиры. Все равно у меня в запасе имелось еще достаточно времени. Я лег на диван и, привыкая к новому положению, начал лениво потягивать сок.

Немного передохнув, я решил сполоснуться.

В необъятной, сверкающей кафелем комнате стояли вместительная купальня и душевая кабина. Я оголился по пояс, повернул кран и склонился над ванной. Стараясь не намочить бумажный лоскут, я осторожно плескал ледяную воду на грудь, живот и бока. Было одновременно приятно и холодно. Струйки воды сбегали по пояснице, а между лопаток нестерпимо щипало. Кожа в татуированном месте так невозможно зудела, что хотелось немедля сдернуть салфетку и изо всех сил растереться мочалкой. Я крепился, как мог, хотя это и давалось с великим трудом. Наконец, я закончил, вытерся досуха и накинул рубаху.

После купания мне сделалось легче.

Выйдя из ванной, я опять заглянул в холодильник. Кроме сока, водки и колы, других напитков в нем не было. Тогда я принялся открывать дверцы шкафов и вскоре в одном из отделов нашел с десяток винных бутылок, плотно стоявших друг к дружке. Вино было в основном полусладкое – французское и грузинское. Я откупорил «Ахашени» и вместе с бутылкой прошел к телевизору.

Возле тумбы я сел на паркет, поставил бутылку рядом и стал выбирать что послушать. Коллекция оказалась действительно интересной. Тут были блюзы, классика, ирландский фолк, немного рока. Порывшись в названиях, я поставил пластинку с блюзами Джона Ли Хукера и сел на диван.

Музыка заполнила комнату без остатка. Она набегала широкими волнами, билась прибоем, отступала и снова накатывала. Я вытянул ноги и стал наслаждаться вином, оказавшимся очень хорошим. Незаметно я выпил половину бутылки, задремал и скоро уснул.

Проснулся я, когда по комнате уже расплылись ранние сумерки. Было тихо. Диск давно доиграл до конца, и система автоматически выключилась. Я бездумно сел на диване, привалившись спиной к крутому отвалу, потер руками лицо и принялся искать выключатель. Он оказался там, где ему и положено было быть – у входа в залу. Я нехотя встал, подошел к стене и щелкнул кнопкой. Свет нескольких электрических лампочек ударил в специальный рельефный экран и, отразившись, распространился вокруг спокойным ровным сиянием. «Высший класс, – отметил я про себя, похвалив того, кто это придумал, – как раз то, что надо».

Возиться с приготовлением ужина мне не хотелось, поэтому я решил ограничиться бутербродами. Тем более что отыскал в холодильнике две банки лососевой икры и брусок финского масла. «Интересно, – размышлял я, вынимая масло с икрой, – кто заботится о продуктах? Ведь должен же за этим кто-то следить. Может, Сергей? Или у них есть прислуга?..»

Я быстро соорудил бутерброды, перекусил и довольно обвел глазами гостиную. Внезапно мне показалось невероятным, что я сейчас здесь нахожусь. Еще утром я завтракал дома, видел родителей, а теперь сижу за тысячи километров и вглядываюсь в полумрак гигантского телевизора. По сравнению с моей прежней малосодержательной жизнью, сегодняшний день был чрезвычайно насыщен событиями. Утром посыльный с пакетом, потом самолет и новая «Ауди»… А теперь я наслаждаюсь вином в настоящих апартаментах…

Я тронул плечами. Место, где был набит дракон, жгло. Я снял рубаху, включил в прихожей светильник и, приблизившись к высокому прямоугольному зеркалу в полированной раме, повернулся спиной. На салфетке в нескольких местах проступили кровавые пятна. Кожу тянуло, точно бальзаковскую шагрень. Я сходил в ванную и перерыл все флаконы и баночки, хранившиеся на полках, но ничего подходящего не нашел.

«Черт! – ругнулся я. – Сколько всего, а того, что сейчас действительно нужно, этого нет!» Я бросил взгляд на часы на руке. Уже было поздно, магазины закрылись. Придется отложить до утра. Я смирился, вернулся в гостиную и, не натягивая рубахи, прилег на диван. Через десять минут, пощелкав без интереса пультом, я отыскал в тумбе «Цареубийцу» с Макдауэллом и начал смотреть.

К финалу картины я прикончил бутылку, затем поставил «Ночного портье». Но фильм одолеть не сумел – сделалось скучно.

Выспавшись, я не знал теперь чем заняться. Вставать завтра рано необходимости не было. Впереди меня ожидало три дня безделья. Я пошатался по комнатам, повыглядывал в окна. Чутко прислушиваясь, постарался различить соседей за стенами, но ни единого звука не уловил. Изоляция в доме была превосходной, не то, что в моей «ленинградке».

Послонявшись без цели и не найдя иного занятия, я решил провести инвентаризацию шкафов. Обыскивать взялся с кухни. В гарнитуре помимо ложек, вилок и чайных пар, двух дорогих сервизов за стеклянными дверцами, ничего не нашел. В гостиной, в буфете – та же история. Только дорогие резные фужеры, хрусталь и фарфоровая посуда. В ванной комнате, в аптечке, рядом с йодом и с аспирином, наткнулся на пачку презервативов – хозяева оказались предусмотрительными. Я сунул презервативы назад, убрал аптечку на место и перешел в спальную комнату.

Здесь, в купейном шкафу, сиротливо висели деревянные плечики, а на полках были аккуратно разложены стопки новых, с магазинными этикетками, постельных комплектов. В соседнем отделе лежали цветные халаты и несколько мужских и женских пижам. На этом содержимое полок исчерпывалось. Вот и все, больше обследовать мне было нечего. На осмотр шкафов ушло пятнадцать минут. Разочарованный, я принес в спальню сумку, развесил по плечикам вещи, разделся и забрался в постель. Даже зубы чистить не стал. Спать по-прежнему не хотелось. Я полежал неукрытым, раскинувшись на кровати и наблюдая себя в потолочное зеркало, потом выключил бра, натянул покрывало и повернулся на бок.

5

Утром меня разбудил телефон. Сквозь вязкую марь внезапного пробуждения мне показалось, что спятивший аппарат зашелся в истерике. Я с трудом выдрался из душного сна и кинулся к верещавшему телефону в прихожую.

База висела на стене рядом с зеркалом. Мне удалось сорвать трубку на последнем звонке, но в наушнике звучали только гудки. Я нажал на отбой и, ничуть не жалея, что опоздал, прошлепал с трубкой в гостиную.

В зале я немного посидел на диване, потом понял, что ждать второго звонка смысла нет, оставил телефон на столе и направился умываться. Выйдя из ванны, я надел свежие джинсы и голый по пояс пошел делать завтрак.

Солнечный свет с силой бил через лоджию в окно гостиной. Я прикрутил жалюзи и затем долго стоял и завороженно смотрел, как в пронизанном лучами пространстве плавают едва видимые пылинки. В какой-то момент мне вдруг померещилось, что если присмотреться внимательней, выяснится, что на самом деле это плавают не пылинки, а люди. Кружатся – маленькие, беспомощные и несмышленые. Прах от праха и дух от духа. Я попробовал поймать нескольких, тех, что падали вниз, оказалось – ничего сложного, плевое дело. Ловить людей было не трудно. Нужно только подставить ладошку и ждать, когда они сами опустятся…

Я еще постоял, вглядываясь в золото света, потом прошел за барьер и взялся готовить еду.

После завтрака я оделся и вышел из дома. На углу запомнил адрес, выбрал случайное направление и медленно двинулся по заросшей деревьями улице. Я с любопытством разглядывал встречных прохожих, здания, читал рекламные вывески и названия магазинов. Я ощущал себя в роли досужего путешественника: я никуда не спешил, у меня не было никаких срочных дел, впечатления от гулянья по городу ждали меня…

Через два квартала я пересек светофор и прошел мимо кафе «Аврора». Заведение находилось внизу пятиэтажного административного здания и незначительно выступало вперед. Рядом, на асфальтовом пятачке, стояли столы и тележка с мороженым. Потом мне попались кулинарная лавка, парикмахерская и обувной магазин. Я все шел и шел, сворачивая на перекрестках и светофорах, смотрел на фасады и старательно запоминал названия улиц. Карасунская, Гоголя, Гимназическая… Через полчаса я добрался до парка, недолго посидел на скамейке, наблюдая за летними женщинами, потом пересек парк насквозь и выскочил из него с другой стороны…

К полудню жара набрала небывалую силу, завладев городом совершенно. Солнце прижимало к земле и гнало в прохладу. Воздух мелко-мелко дрожал над раскаленным асфальтом бессчетным числом хрустальных граней. На газонах, в тени деревьев, лежали обессиленные собаки и сидели понурые, сомлевшие голуби. В какой-то момент мне вдруг стало мерещиться, что время внезапно затормозилось, и вместе с ним замедлился ход жизни вокруг. Даже автомобили, казалось, и те двигались по дороге с большой неохотой, точно совершали над собой немыслимые усилия. Мне представлялось, что механические организмы стали похожи на африканских животных, томящихся под летним зноем в прожженной солнцем саванне.

Я изнемогал от непривычного, изнуряющего вара. Попадавший под салфетку едкий пот без конца, сладко и надоедливо драл ссадину крошечными коготками. Время от времени я порывался забраться под рубаху рукой, но затем, опасаясь совредить рану, лишь с силой прижимал к спине салфетку и промакивал скопившиеся на коже капельки.

Чтобы хоть как-то спастись от жары, я забрел в тесный сумрачный магазинчик. Выстояв куцую очередь, я купил минеральной воды и жадно припал к прохладному горлышку. Ненадолго сделалось лучше. После этого у меня хватило сил пройти еще два квартала…

Путь назад, как это часто бывает, оказался заметно короче. Прежнее расстояние я преодолел за меньшее время. Что, впрочем, понятно – теперь я не глазел по сторонам, без надобности не останавливался, а только целенаправленно шагал вперед. Зной гнал меня огненной плетью к «Авроре». Очутившись рядом с кафе, я с облегчением юркнул в распашные двери и свалился за столик перед большой, во всю стену, витриной.

В зале дышалось свободно. После заполоненной пламенем улицы очутиться в остуженном помещении было спасением. Посетителей в заведении находилось немного: впереди, за соседним столом, обедали два офисных клерка, а возле стойки парень и девушка толкли в розетках мороженое. Я спросил у официантки, что есть в меню, быстро сориентировался и заказал окрошку и стакан брусничного морса. Девушка, обслуживавшая меня, была приветливой и симпатичной. Когда она отошла от стола, я проводил ее легкую фигуру пристрастным взглядом. Наверное, ей было года двадцать два, двадцать три. Среднего роста. Не сказать, что красотка, но очень славная, с открытым располагающим взглядом и приветливой светлой улыбкой. Высокий лоб и породистый греческий нос. Выразительные губы, с четкими линиями. Ее русые волосы были заплетены в тугую, средней длины косу. И еще мне понравилось, как она двигалась. Невесомо, изящно, будто танцуя. Я наблюдал за девушкой, и мне подумалось, что она наверняка привлекает внимание мужчин-посетителей, вызывая у них известные мысли. У меня эти мысли, по крайней мере, возникли…

Окрошка была ледяной и очень вкусной, а вот морс оказался теплым. Я покончил с обедом, попросил принести шоколадный коктейль и начал тянуть его через край, отложив соломинку в сторону.

Вкус у коктейля был замечательный. Это был почти совсем забытый вкус из моего школьного детства. В те годы мы часто между уроками бегали в кулинарию напротив и выпивали сразу по два густо замешанных «кубинца». Так мы его тогда называли, этот коктейль. Для этого мы правдами и неправдами экономили деньги, выдаваемые нам родителями на разные нужды. Если же у кого-то из нашей компании недоставало денег даже на порцию, кто-то другой, ничуть не жалея, что останется без добавки, обязательно докладывал недостающую сумму другу. В то время в нас еще не было алчности… Да, ради таких вот моментов я был не прочь повторить свое детство сначала. И плевать на вечные придирки класснухи, плевать на стычки с придурками-переростками. На оплеухи и разбитые губы. Плевать! Ради чувства товарищества…

Я выпил коктейль, отставил стакан на середину стола и стал наблюдать в окно за улицей. Воспоминания неожиданно захватили меня. Не отпускали. Со школьных времен, с тех самых пор, мне ни разу не попадался коктейль с этим почти позабытым сказочным вкусом. И вдруг – здесь, в Краснодаре!..

Не знаю, сколько времени я просидел, плененный нахлынувшими картинами детства. Десять?.. Пятнадцать минут?.. Или, может быть, дольше? Потом я очнулся и, стараясь не привлекать внимание других посетителей, подозвал официантку.

– Подскажите, здесь где-нибудь поблизости продается косметика? – спросил я у нее, рассчитываясь за обед. И зачем-то добавил: – Мне нужен крем после бритья.

Я, конечно, и сам мог отыскать нужный мне магазин, но мне отчего-то захотелось поговорить с этой девушкой. Наверное, оттого, что я вдруг почувствовал в душе приступ острой тоски и потребность обмолвиться с кем-нибудь словом. А может, потому, что меня очаровала ее улыбка – простая и ясная. Скорее, последнее, девушка мне очень понравилась.

– В какую сторону вы пойдете? – спросила она.

– В ту, – я ткнул пальцем в сторону моего временного жилища.

Официантка посмотрела на мой детский жест и опять улыбнулась.

– На первом перекрестке, там, где стоит светофор, перейдите дорогу. Справа, на другой стороне, увидите большой магазин. В нем отдел, где торгуют косметикой.

Я поблагодарил девушку за помощь, поднялся, и пошел к дверям. На пороге, не удержавшись, я оглянулся. Она смотрела мне вслед…

Следуя полученным указаниям, я быстро отыскал магазин, купил банку «Нивеи» и направился на квартиру. По пути мне пришла в голову мысль съездить на пару дней на море, но я тут же отверг ее. Во-первых, купаться и загорать мне было нельзя, а потеть в одежде можно и здесь. И, во-вторых – вдруг Прокофьев приедет раньше. Он вернется, а меня в это время в городе не окажется. Значит, определил я, надо терпеть и все эти дни провести в изнывающем от жары Краснодаре.

В подъезде консьерж – пожилой рыхлый мужчина с усами-щеткой – не обратил на меня никакого внимания. Он сидел в своем закутке, близоруко уткнувшись в газету, и, разбирая мелкие строчки, беззвучно двигал губами. Я проследовал мимо него незамеченным, поднялся в лифте на пятый этаж и отворил дверь.

Войдя в гостиную, я тут же понял, что в квартире в мое отсутствие кто-то успел побывать. Телефонная трубка перекочевала со стола на обычное место – на базу, грязная посуда из раковины исчезла, а пепельница на кофейном столе остро сверкала чисто вымытыми синими гранями. Из пирамидки не просто удалили окурки, но и на совесть протерли хрустальные стенки от серого бархатного налета. Пустая бутылка из-под вина и скопившийся скудный мусор также пропали: в никелированное ведерко был прилежно заправлен новый пакет.

Я подмечал произошедшие в комнате перемены, и тут меня охватила тревога: я вспомнил про пакет с документами! Все еще продолжая сжимать в руке купленный крем, я спешно прошел в спальную комнату и, испытывая все возрастающее беспокойство, принялся лихорадочно искать в сумке. В голове мельтешили неспокойные мысли, а сердце учащенно забилось.

К счастью, конверт оказался нетронутым. Я облегченно вздохнул и присел на край кровати. Пускай я нигде и не расписывался за доверенные мне документы, все равно чувствовал себя ответственным за их сохранность. Я невольно столкнулся со своим отражением в панели шкафа и с досадой ругнулся. Сначала Прокофьев звонит посреди ночи и просит помочь – срочно доставить пакет самолетом, когда же я привожу документы, выясняется, что никто не торопится забрать у меня пакет! Вадим вдруг уезжает из города по другим, более важным делам, а из его свиты конверт почему-то никто принимать не желает! Впрочем, это дело Прокофьева, возразил я себе, продолжая разговаривать с отражением. Я его просьбу исполнил. Дождусь, когда он приедет, отдам конверт и буду свободен даже от каких-либо моральных условностей.

Я возвратился в гостиную, зашел на кухню и открыл холодильник. Фрукты и овощи в нем обновили: помимо яблок, на полке появились грейпфрут и внушительный ананас в ребристой шкуре. Ананасы я не любил, чего, конечно, не знал тот, кто сунул его в холодильник. Наверное, горничная приходила, пока я отсутствовал, прибралась и ушла, сделал я вывод. Позвонила консьержу, узнала, что я на прогулке и навела порядок. Вот только ананас она зря… Я взял коробку виноградного сока и хлопнул дверцей.

Утолив жажду, я с кремом в руках прошел в ванную комнату. Там сбросил одежду и как смог, обкупнулся. Потом отодрал от спины пластырь, смазал перед зеркалом ссадину и прилепил салфетку обратно.

Обходиться без душа в такую жару было не просто. Тело моментально становилось потным и липким. Я решил, что подожду еще один день и перестану ограничивать себя в купании. Все-таки рана уже поджила, а ежедневная гигиена при таком знойном климате необходима.

В гостиной я опустился в кресло и взялся лениво думать о том, чем бы себя занять. Телевизор смотреть не хотелось. В поисках хоть какой-нибудь книги я еще раз перерыл все имевшиеся в квартире шкафы. Ничего не найдя, я вышел на улицу и купил в киоске газеты. Возвратившись назад, около часа просматривал их на диване. Затем бросил растрепанные газеты на стол, открыл бутылку вина и до вечера слонялся по комнатам под песни «Pink Floyd».

Голос Дэвида Гилмура, исполненный величественных интонаций пророка, разносился по пространству квартиры, неотступно следуя за мной по пятам. Было в этих звуках что-то сакральное. Они притягивали, очаровывали, полностью поглощали сознание. Казалось – перед тобою открылось другое пространство, что находишься на пороге миров, что вот-вот узнаешь некую тайну. Я бродил по квартире, захваченный музыкой, а когда диск закончился, поставил его на начало.

В восьмом часу я вышел из дома. Окончание дня не принесло ожидаемой свежести. Прокаленный воздух застыл без движения, заполонив улицы и дворы. Я окинул взглядом высокое чистое небо и зашагал к «Авроре». Через пятнадцать минут я был уже рядом с кафе.

Купив в баре бутылку пива и пакетик арахиса, я устроился на улице за пустующим столиком. Посетителей – и внутри и снаружи – на этот раз было больше. Столы на асфальтовой площадке занимала, в основном, двадцатилетняя молодежь. Неспешно потягивая из горлышка прохладное пиво, я чутко прислушивался к остротам парней и неумолкающему щебету девушек. Я ловил их веселый смех, взаимные шутки, беспечную болтовню то на одну пустяковую тему, то на другую, и не мог припомнить, когда сам в последний раз разговаривал с девушкой? Вот так же. Не по делу, как сегодня с официанткой, а просто так. Разговор ради разговора. Ради забавы. Без всякой цели. Для того чтобы провести время. Праздный треп, с улыбками, с взаимными вопросами и встречными взглядами. С рассказыванием необычных, наполовину выдуманных и преувеличенных историй. Как я ни пытался, я не мог верно определить, когда это было в моей жизни в последний раз. По всей видимости, давно. Так же давно, как давно я не спал с женщиной. Я невесело улыбнулся. В последнее время я больше беседовал с самим собой, а не с другими людьми. Я и так не больно-то разговорчив. Бывшую жену эта особенность моего характера вечно нервировала. Порою она не выдерживала внутреннего накала – который сама же и разжигала в себе – и выговаривала мне все, что думала по этому поводу. Как выяснялось, думала она многое, разное. В итоге все сваливала в кучу, и я после этого действительно не находил что ей сказать. Даже попытки не делал.

Мне удалось просидеть за столиком всего минут десять. Не успел я выпить половины бутылки, как небо над головой заволокло свинцом – словно неведомая рука задернула в вышине тяжелые шторы. По верхушкам деревьев прокатилась стремительная волна шквального ветра, и вслед за нею на землю обрушился ливень. Он грянул разом, так, будто наверху опрокинули гигантскую лейку, вода в которой никак не кончалась. Тяжелые капли с каждой секундой падали все чаще и чаще. Люди сначала пытались укрыться под зонтиками, но после, когда совсем близко, с раскатистым треском, грохнуло, а по тротуарам и по дороге понеслись потоки мутной воды, все, не сговариваясь, дружно ринулись внутрь «Авроры».

Я заскочил в зал в числе первых и, взгромоздившись на табурет перед барной стойкой, принялся стряхивать с волос капли. Мое недопитое пиво вместе с арахисом осталось мокнуть на улице, поэтому я заказал бармену другую бутылку. Вбежавшие в кафе парни и девушки разместились за свободными столиками, те же, кому не хватило мест, гурьбой столпились рядом со стойкой. Мокрые, радостно возбужденные, под бурным впечатлением от неожиданно разыгравшейся непогоды, они продолжали пить пиво и оживленно беседовать. Некоторые из девушек принялись пританцовывать под звучавшую музыку: подвешенные под потолком черные коробки с динамиками выливали в зал смесь из популярных мелодий.

– Хорошо, что дождик пошел, – раздался рядом со мной неожиданно знакомый женский голос. – Жара уже сделалась невозможной.

Я обернулся и увидел знакомую официантку, ту, что обслуживала меня днем. Девушка стояла в шаге от меня и смотрела сквозь окно на улицу, ни к кому конкретно не обращаясь. Так, будто разговаривала сама с собой. Я знал, что это значит, мне такое было знакомо. Я тоже так разговариваю.

– Это не «дождик», это целый Вселенский потоп, – с готовностью подговорился находившийся тут же парень с длинными волосами.

Парень был высок и очень худ. На вид ему было примерно года двадцать три, двадцать четыре. Его лицо, покрытое темными кустиками волос, имевшими отдаленное сходство с бородой и усами, выглядело самоуверенно и выражало нарочитую веселость. С неряшливо выправленной поверх джинсов мятой белой футболки на меня смотрел гримасничающий портрет Малколма Х, больше напоминавший чернильное пятно Роршаха, чем облик нормального человека.

Я посмотрел на парня с неприязнью. Я встречал таких, как он. Обычно подобные хлыщи – хвастуны и пустословы. Они могут часами гнать тебе всякую чушь, трындя без остановки обо всем без разбора. Пока тебя не затошнит. Уснешь, проснешься, а он все еще будет трепаться. Как радио! Такие типы частенько считают себя либо компьютерными Эйнштейнами, либо новой инкарнацией одного из великих. Ну или что-то в подобном роде. Они стремятся быть центром внимания и требуют, чтобы окружающие с затаенным дыханием внимали их «блестящим» мыслям. Если же они не получают желаемого, то начинают полагать, будто глупые люди не готовы пока познать истину в чистом виде, которую они призваны им донести. Этот бахвал наверняка был таким же.

Я оторвал взгляд от долговязого и перевел его на девушку. Равнодушно скользнув по длинноволосому парню глазами, она никак не отреагировала на произнесенную им фразу. Девушка посмотрела на мою испятненную ливнем рубашку и приветливо произнесла:

– Вас тоже дождь намочил.

– Да… хлынул внезапно, точно кто кран открыл, – я по-дурацки трогал у себя на макушке мокрые волосы и пытался понять – помнит она меня или нет.

Девушка смотрела на меня внимательно, с нескрываемым интересом, и улыбалась так, словно я был ее давний знакомый.

– Ну что, вы отыскали магазин, о котором я вам говорила?

К моему огромному изумлению, она меня помнила! Я невероятно обрадовался этому факту и попытался выразить свою радость ответной улыбкой:

– Да, нашел… Спасибо за помощь.

Я неотрывно глядел на нее. В ее лице присутствовало что-то такое, что сразу притягивало к нему. Нечто близкое, очень располагающее. В его тонких линиях не было намека на грубость или надменность. В глубине серых глаз читался ум и понимание всего, что происходит вокруг. Форма и изгиб губ говорили о мягком, спокойном характере, а к гладкой коже хотелось прикоснуться рукою. Даже чуть вытянутый овал лица не портил общего впечатления. Напротив, эта особенность подчеркивала, выделяла ту женственность, ту привлекательность, что исходила от моей собеседницы. Мне показалось, что где-то на тонком, подсознательном уровне я угадал нежность и ласку, изначально заложенные в душе девушки. Мне почудилось, что я уловил в ней эти качества, хотя и не мог сейчас быть абсолютно уверенным в своих чувствах. Ведь я так давно не был близок с женщиной. Я мог обмануться. И все же мне очень хотелось верить в то, что я не ошибся. Я посмотрел на табличку, приколотую у нее на груди, и впервые прочитал ее имя. Девушку звали Евгенией. Почему я не догадался сделать этого раньше?..

Долговязый парень попытался еще пару раз обозначить свое присутствие рядом с нами. Разными способами он показывал нам свое желание участвовать в разговоре, но его никто не замечал. Наконец он понял, что его намеренно избегают, и негодующе, демонстративно отошел в сторону.

– После грозы на улице станет хорошо. Наконец появится свежесть, прохлада… – тихо произнесла Евгения, снова обратившись лицом к окну.

– Тебе в это время придется работать, – заметил я.

В ответ она взглянула на маленькие золоченые часики на руке и сказала:

– Моя смена заканчивается через двадцать минут.

– Отлично, – с непринужденным видом отреагировал я и самонадеянно добавил: – Значит, я подожду, и мы прогуляемся по посвежевшим улицам вместе. Договорились?

Нескольких секунд она пристально рассматривала мое лицо, и ее взгляд не выражал удивления, казалось, она заранее ждала предложения от меня.

– Хорошо, – сказала Евгения. – Я подойду, как только переоденусь.

Она повернулась и, ловко лавируя между толпящимися людьми, скрылась за дверью, ведшей в подсобные помещения.

Я допил пиво и посидел еще возле стойки, со скукой рассматривая галдящую публику. Потом слез с табурета и пробравшись к выходу, закурил снаружи, рядом с дверьми.

Ливень постепенно стихал. Небо просветлело и над крышами домов появилось предзакатное солнце. Гроза уходила дальше. Капли редели, становились все более скудными, пока не перестали падать совсем. Я выбросил окурок в лужу и уже собрался вернуться обратно в кафе, но тут мне навстречу вышла Евгения.

– А я уже решила, что вы не дождались меня и ушли, – с улыбкой сказала она. На ней была все та же белая приталенная рубашка с большим острокрылым воротником, правда, теперь вместо черной юбки ее бедра плотно обтягивали тесные голубые джинсы.

– Меня зовут Александр. Выбирай, в какую сторону пойдем, – откликнулся я. – И, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты».

Я решил расставить все по своим местам. Я не привык, чтобы девушки обращались ко мне на «вы». Сразу не знал, как себя вести и испытывал при этом некоторую неловкость. Если уж Евгения согласилась пройтись со мной, надеюсь, она не будет относиться ко мне, как к школьному преподавателю. Не те обстоятельства, да и я не ее учитель.

– В ту, – Евгения указала пальцем в нужную сторону, повторив мой дневной жест, и весело рассмеялась.

Наш путь лежал в противоположную от моей шестиэтажки сторону. Мы оставили «Аврору» и не спеша пошли по сырому асфальту, тщательно выбирая дорогу между натекшими грязными лужами.

Некоторое время мы не говорили. Я украдкой бросал на свою спутницу пытливые взгляды, не зная, с чего начать разговор, а она, казалось, совсем не томилась нашим молчанием.

Когда мы вышли на свободный от больших луж участок, Евгения вскинула голову, оглянулась на влажные здания, похорошевшие кроны деревьев и медленно с наслаждением вдохнула свежий и легкий после грозы воздух.

– Тебе нравится дождь? – спросил я, перешагивая через возникший вдруг ниоткуда быстрый ручей.

– Мне нравятся запахи, – пояснила она. – Я очень чутко на них реагирую. Как дикий зверь.

И она опять звонко рассмеялась своему определению.

– Почему?

– Не знаю. Такой родилась, – дернула она плечами. – Запахи – это еще одна форма тонкой энергии. Они побуждают, останавливают, влекут, отвращают… Они управляют желаниями.

Я ничего не сказал. Раньше я никогда об этом не думал.

– Ты где-то здесь рядом живешь? – спросил я после минутной паузы.

– Да, недалеко… А твой дом, как понимаю, находится в другом районе?

– Нет, в этом… – я назвал ей адрес, который заучил еще днем.

– Это тоже близко. Хороший дом. Почему же ты не знаешь окрестные магазины? – Евгения с удивлением посмотрела на меня. – Переехал недавно?

Я отрицательно мотнул головой и коротко объяснил, почему. Рассказал, что прилетел в Краснодар по делам, и по указанному адресу живу только сутки. Поэтому ничего здесь и не знаю. Евгения с интересом выслушала меня.

– Откуда ты?

Я назвал свой родной город.

– И что, у тебя в Краснодаре совсем никого-никого?

– У меня здесь живет один старый знакомый. Мы с ним вместе в институте учились, – сказал я. – А кроме него, больше никого нет. Он сейчас на несколько дней уехал из города. Я его жду и не знаю, как убить время.

– Погуляй по городу, в кино сходи. У тебя же полным-полно свободного времени, а у нас есть на что посмотреть.

Услышав ее слова, я улыбнулся.

– Почему-то все мне советуют или экскурсии или кино. Но ведь нельзя просидеть в зрительном зале или перед телевизором целых три дня. С ума сойти можно. Мою бабушку убил телевизор…

– Просто первое, что приходит на ум – кинотеатр, – объяснила Евгения. – Кино – это не трудно и дешево. А другие задумки могут потребовать подготовки и трат.

Я кивнул, соглашаясь. Ее доводы были нехитры и логичны. Мы подошли к перекрестку, дождались разрешающего огня светофора, перешли на противоположную сторону и зашагали в перпендикулярном первоначальному направлении.

– Ты давно в кафе работаешь?

– В «Авроре»? – она по-детски, легко и задорно перепрыгнула через лужу и, скосившись на меня, улыбнулась своей выходке. – С начала лета. Я в университете учусь. Пока каникулы, подрабатываю официанткой.

– На каком факультете?

– Учусь? На «инъязе». Французский, немецкий… На пятый курс перешла, – в подтверждение своим словам она произнесла очень длинную и, как мне представилось, сложную фразу на французском языке.

Я в шутку нахмурился и буркнул: «Ну да…» Евгения рассмеялась, довольная моей реакцией.

– Я сейчас сказала, что желаю тебе приятно провести время в нашем прекрасном городе. Отдыхай и наслаждайся его колоритной жизнью.

– Спасибо… И где ты собираешься работать после окончания университета?

– Еще не знаю, – призналась она. – Учусь хорошо, может быть, в аспирантуру поступать стану. Пока над этим всерьез не задумывалась, хотя, наверное, уже пора.

Она замолчала. Молчал и я. Примерно с половину квартала мы так и шли: безмолвно, старательно огибая грязь и лужи. Но странное дело, я не ощущал от этого неловкости. Меня это не томило. Мне было с ней легко и свободно. Я вдыхал воздух и силился уловить в окружающих запахах нечто, что было мне недоступно до встречи с Евгенией. То, на что я раньше совершенно не обращал внимания, чему не придавал значения. Прикрыв глаза, я попытался сконцентрировать все свое ощущение мира на одних только запахах, но тут же запнулся о выбоину в асфальте и едва не растянулся посреди тротуара. Евгения спешно бросилась мне на помощь и, подхватив под руку, помогла удержать равновесие. Я чертыхнулся и, чтобы больше не рисковать, не стал делать новой попытки.

Мы свернули с основной дороги во дворы и вскоре, возле одной из типовых серых девятиэтажек, Евгения остановилась. Я тоже стал, окидывая взглядом привычную постройку восьмидесятых годов, стены которой были облицованы мелкой мраморной плиткой.

– Все, мы пришли? – спросил я, стараясь не выдать голосом огорчения.

Мне не хотелось с ней прощаться. Опять остаться наедине со своим отражением в мерцающем зеркале спальни. Пить вино и произносить в пустоту фразы. Смотреть старые фильмы, погружаясь на короткое время в выдуманную другими людьми иллюзию. И в сотый раз задавать самому себе одни и те же вопросы, заранее зная на них ответы, уподобляясь тем самым игроку в го, за которым я наблюдал в самолете…

– Мы пришли? – повторил я вопрос.

– Да, – она кивнула головой и сделала рукой жест. – Я живу в этом доме.

Я вытянул из пачки сигарету и, оглянувшись по сторонам, принялся торопливо искать глазами где бы присесть. На детской площадке, рядом с качелями, стояла скамейка.

– Сиденье после дождя влажное, – сказала Евгения в ответ на мое предложение посидеть на скамье. – Здесь недалеко есть бар. Если хочешь, можем дойти до него.

– А я считал, что после смены в «Авроре» подобные места тебя не влекут, – с облегчением произнес я, одновременно прикидывая, сколько у меня с собой денег.

– Вовсе нет. Работа – это работа. Бар, о котором я говорю – уютный и тихий, в нем совсем не так, как в нашем кафе. И цены очень умеренные, – словно угадав мои мысли, добавила Женя.

После ее слов я успокоился, и она повела меня за собой.

Бар действительно оказался уютным и тихим. И очень маленьким. Всего на семь столиков. Без танцпола. Он находился на втором этаже двухэтажного дома дореволюционной постройки. Стиль старинной архитектуры и потемневшая от времени кирпичная кладка с меловыми прожилками швов занятно соединялись со вставленными в проемы стеклопакетами и с механизмом самозакрывания двери. Особая примета наших дней. Когда все перепутано, когда все границы, и внутренние и внешние, размыты и смещены. Нет ничего основательного, определенного… Мы поднялись в бар по кованой узорчатой лестнице и, осмотревшись, заняли единственный оставшийся свободным столик рядом с входом.

В сумрачном помещении неслышно дул кондиционер. Из колонок доносился голос тоскующего Криса Айзека, исполнявшего «Голубой отель». Моя спутница поставила сумочку на стол, прошла к стойке и поздоровалась с барменом, крепким русым парнем с широким скуластым лицом. Бармен, продолжая разливать по бокалам пиво, в ответ приветливо кивнул ей и что-то сказал.

– В прошлом году я все лето проработала в этом баре, многих здесь знаю… – сказала Евгения, возвратившись к столу.

Я понимающе кивнул и протянул меню:

– Что будем заказывать?

Она пожала плечами и, не читая, положила папку на стол:

– Вино… Любое, без разницы.

Она открыла сумочку, порылась в ней и так и ничего не вынув, повесила ее на спинку стула. Я давно заметил, что женщины любят рыться в своих сумочках по разному поводу. Они таскают в них кучу всевозможных вещей и при необходимости всегда пытаются отыскать в сумочке нужный предмет. Но отчего-то чаще всего не находят.

Вскоре появилась официантка. Она зажгла в широкой стеклянной лампе свечу и, держа наготове блокнот, застыла в выжидательной позе. Я попросил принести бутылку сухого красного и большую плитку молочного шоколада.

Заказ был выполнен скоро. Мы пили вино и разговаривали. Я внимательно слушал Евгению и неприметно ее изучал. Она мне нравилась все больше и больше. И дело тут было не только в моем влечении к ней, не только в томлении. Мне было по душе, как она без намека на пафосность и манерность, просто и ясно рассказывает. Как естественно ведет себя, не стараясь изображать невесть кого. Мне импонировало понимание, которое я читал в ее умных глазах. Я видел – ей со мной интересно. Во время разговора я несколько раз подлавливал себя на мысли, что мне хочется прикоснуться пальцами к ее волосам. Я чувствовал, передо мной сидит девушка, с которой мне легко и спокойно. Я смотрел на ее тонкие красивые руки с аккуратно опиленными коралловыми ногтями, покрытыми блестящим бесцветным лаком и гадал, как она отнесется к предложению пойти ко мне в гости.

Когда вино в бокале закончилось, я, сам не зная зачем, наверное, от волнения, заказал два кофе. Расплатившись с официанткой, я открыто посмотрел на Евгению и, стараясь сохранять спокойный и ровный тон, сказал:

– Женя, мне нравится быть с тобой. С тобой мне легко и уютно… Безмятежно как-то… К сожалению, я не могу уделить много времени нашим встречам, у меня всего несколько дней… Поэтому я вынужден сократить период ухаживаний… Я предлагаю прямо сейчас поехать ко мне. У меня есть вино и фрукты, и имеется отличная коллекция музыки. А в гостиной на тумбе стоит мастодонт-телевизор…

По всей вероятности, она не ожидала услышать от меня ничего такого. Она посмотрела на меня с нескрываемым удивлением, и я увидел, как в ее серых кошачьих глазах, отражаясь, танцует пламя свечи. Несколько долгих секунд Евгения глядела на меня с улыбкой и пытливо изучала мое лицо. Она будто прочитывала мои мысли. Потом она поглядела на часы на запястье и, ничего не сказав, опять поискала в сумочке. На этот раз Евгения выудила из нее сотовый телефон. Пробежав пальцем по кнопкам, она убрала с лица упавшую прядь и, стараясь не смотреть в мою сторону, негромко сказала:

– Алло, мама, привет… Да… да… Все хорошо. Да… Не теряйте меня, я поздно буду.

Она послушала ответ, еще раз сказала в конце «хорошо», выключила телефон и убрала его назад в сумочку.

Мы быстро собрались и, оставив на столе недопитую бутылку вина, вышли из бара. На улице уже пребывали глубокие сумерки, граничившие с темнотой. После грозы воздух был напоен приятной прохладой и свежесть. Остро пахло землей и листвою. Духота на время отступила. В первую минуту, как только мы оказались снаружи, я не мог сориентироваться – не знал, в какую сторону нужно идти. Я в нерешительности остановился на крыльце особняка и принялся оглядываться. В эту секунду Евгения неслышно подошла ко мне сзади, взяла под руку и молча повела по переулку к освещенной фонарями дороге.

В такси я назвал водителю адрес и придвинулся к Жене вплотную. Она сидела так близко ко мне, что я всю дорогу чувствовал пьянящее тепло ее тела и сладкий запах духов. Я старался отвлечься от обволакивавшей меня дурманной истомы, изводившей и не дававшей покоя, разглядывал в окно улицы вечернего города и вспоминал наше знакомство…

Мы приехали быстро. Оказалось, что если добираться в машине, мой дом находится не так далеко. Водитель повернул на перекрестках два раза и неожиданно въехал во двор кирпичной шестиэтажки.

Я порылся в карманах, выудил две потрепанные купюры и, расплатившись с таксистом, выбрался из машины. Следом за мной вышла Евгения.

– Ты ему много дал, – спокойным тоном сказала она, расправляя складки на джинсах. – У нас в городе такси стоит дешевле.

– Я же не знал, – отозвался я равнодушно. – Не страшно, все равно мне возместят все расходы.

– Кто? – без интереса спросила Евгения.

– Как кто? Бухгалтер, конечно…

В подъезде нас встретил вчерашний дежурный, тот, что сидел в закутке во время моего заселения. Молодой, долговязый, похожий на Дональда Сазерленда из фильма «Двадцатый век». На мое приветствие он протяжно пропел «добрый вечер» и алчно лизнул глазами фигуру Евгении. После этого на лице у консьержа выступила кривая полуулыбка-полуухмылка. Пока мы ждали лифт, этот тип, ничуть не стесняясь, все время откровенно пялился в нашу сторону. Он разглядывал нас из-за своей загородки, продолжая гаденько улыбаться. В моей душе тут же возникла острая неприязнь к этому фату, которая стала стремительно разрастаться. Мне вдруг захотелось подойти и открыто затеять ссору, захотелось унизить и оскорбить. Я уже был совсем близок к этому шагу, но тут раскрылись двери лифта и Женя, заметившая мое опасное настроение, втащила меня внутрь кабины.

Всю дорогу я злился. Про консьержа удалось забыть только в квартире. И то не с первого раза. Когда Евгения спросила моего разрешения осмотреть комнаты и направилась вглубь коридора, я, наконец, немного остыл.

– Конечно, чувствуй себя свободно, без церемоний… – крикнул я ей вдогонку.

– Что? Я не расслышала, – ее голос донесся уже из спальни.

– Ничего, – сказал я негромко и с улыбкой добавил: – Чувствуйте себя здесь как дома, дорогая Евгения.

В кухне я первым делом вынул из шкафа бутылку «Шене» и взялся мыть фрукты.

«Вот и ананас пригодился, – подумал я, нарезая его ломтями. – Спасибо заботливой горничной». Я сложил фрукты горкой в стеклянное блюдо и разлил по фужерам вино.

– Действительно, мастодонт, – неожиданно услышал я за своей спиной восхищенный возглас Евгении.

Я обернулся. Женя стояла рядом с диваном, спиною ко мне и, сложив руки на мягкую спинку, смотрела в гигантский экран телевизора. Впрочем, с тем же успехом можно было бы заявить, что это черное электронное око глядит на Евгению…

6

Утром, когда я проснулся, ее не было рядом. Она ушла в девять часов. Наклонилась над кроватью, чмокнула меня в губы, и затем, сквозь прозрачную завесу полусна, я различил, как за Евгенией чуть слышно щелкнул замок. Она ушла, а под покрывалом еще какое-то время продолжало жить тепло ее тела…

Я лежал, разглядывая себя в зеркале на потолке, и вспоминал подробности ночи. Комнатные часы показывали половину одиннадцатого. Кажется, мы уснули часа в три, в начале четвертого. Сперва пили вино и слушали музыку. Я шутил, потом мы взялись дурачиться. Когда я обнял ее и стал целовать, она мягко отстранила меня и попросила разрешения принять душ. Я с нетерпением ждал ее и, желая унять неожиданное волнение, выпил подряд два фужера вина…

…Распластавшись на животе, на сбившейся простыне, я отдыхал, стараясь успокоить дыхание после бурного акта любви. В каждой клеточке моего организма пульсировала и кричала от восторга жизнь. На полу рядом с кроватью валялось сброшенное, ставшее ненужным, шелковое покрывало. Евгения бережно отлепила от моей спины салфетку и долго, с детской любознательностью, рассматривала татуировку в неровном пятне бледного света. Какое-то время она медленно и осторожно водила по коже пальцем, повторяя контуры рисунка, а после спросила, что символизирует голубой дракон. Я сказал. Она выслушала и нежно прикоснулась губами к моим волосам.

– Знаешь, можно заранее определить, с кем у тебя будут крепкие и здоровые дети, – прошептала она, щекоча меня дыханием.

– Как это? – сонно произнес я и, повернувшись, вытянул ногу.

– По запаху, – чуть слышно выдохнула Евгения. – Если тебе нравится запах женщины, значит, с ней у тебя будет крепкое и жизнестойкое потомство. А если он неприятен – все наоборот, дети родятся хилыми. Мудрая природа обо всем позаботилась.

Евгения замолчала. Она сидела на кровати голой и гладила меня по спине теплой ладошкой, бережно избегая места, где была набита татуировка. Я чувствовал, как она улыбается, пусть и не видел ее лица. Вернее, Евгения не просто улыбалась, скорее, она была счастлива в эти мгновения. Она лучилась счастьем, светилась нежностью и любовью. Осознание этой неожиданной мысли показалось мне откровением. В первую секунду я хотел было спросить – действительно ли она счастлива в этот миг, в эту минуту, но потом, по неясной причине, так и не решился. А может быть, просто испугался, что мое предположение окажется истиной. Ведь и я ощущал сейчас что-то подобное – и моя душа была наполнена светом и радостью. Но напугало меня не само это чувство, напугало меня другое. Я знал, пройдет ночь, и все станет иначе, не так, как теперь. Такое уже было со мной, и не раз. С наступлением утра волшебное мерцание пропадет, предметы обретут свои настоящие очертания, и обыденность опять ворвется в жизнь. А потому незачем терзать себя понапрасну…

Продолжая водить ладонью по моей спине, Евгения наклонилась, коснулась кончиком носа моего уха и вдруг тихо произнесла:

– У нас с тобой будут очень здоровые дети…

Погруженный в манящие образы минувшей ночи, я пробыл в кровати еще какое-то время. Затем выпростался из постели и, ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра, прошел в ванную комнату. Решительно сорвав со спины надоевший бумажный лоскут, я кинул его в раковину и забрался в душевую кабину. Долго, не менее получаса, я стоял под теплыми струями и, блаженствуя, громко фыркал. Намыливался, смывал пену, затем опять растирал тело мочалкой. И так несколько раз. Наконец, досыта накупавшись, я надел чистое и направился в залу.

Проходя по коридору, я увидел воткнутый между трубкой и базой телефона небольшой, вырванный из блокнота, листок, вынул его и, зайдя в гостиную, развернул. На обрывке мелким скачущим почерком было написано: «Если не хочешь идти в кино, посети музей. В трех кварталах найдешь галерею (спроси у кого-нибудь из прохожих), в ней выставлены старинные иконы. Всё, пока, не скучай. Целую тебя! Евгения». Еще внизу отдельно было добавлено: «Сегодня работаю до 21.00».

Странное дело, размышлял я, с одной женщиной можно прожить несколько лет, и все равно между вами так никогда и не возникнет тепла, не будет близости и понимания, а другую знаешь менее суток, и тебе уже хорошо с ней, радостно и спокойно. Я снова вспомнил прошедшую ночь. «А может быть, мне это кажется?» – с сомнением возразил я себе. – «Ведь я так давно не спал с женщиной и сейчас просто-напросто нахожусь под влиянием момента?»

Я положил листок на кофейный стол, прижал его телефонной трубкой и направился в кухню.

После завтрака я удовлетворенно раскинулся на диване. За окном, как всегда, бушевал неистовый пламень. Лоджия горела, тонула в огне. Через приоткрытые жалюзи жар потоком вливался в гостиную, омывал боковую стену, ковер, стол, телевизор. Я забыл на время про чай и, не в силах отнять глаз, зачаровано смотрел на яркий солнечный блик на полированной поверхности столика.

Наконец, вдоволь налюбовавшись светом, я встал, подошел к окну и, раздвинув рукой жалюзи, взглянул в небо. В голубой дали, насколько хватало глаз, не было видно ни единого облачка. Небесный простор был высок, чист и пустынен. Только очень далеко, в вышине, едва заметными черными точками парили несколько птиц. Я в задумчивости опустил взгляд на серые скаты крыш напротив, на свинцовые стекла, на стены и вдруг, в эту минуту, у меня за спиной раздался звонок.

Обернувшись, я еще с секунду помедлил, потом взял телефон и надавил клавишу:

– Да… – задумчиво произнес я.

– Привет, Саша. Ну как ты? Устроился?

Я сразу узнал уверенные нотки Прокофьева. Правда, по смазанным телефонной связью интонациям затруднился верно определить – спрашивает он или наоборот, утверждает.

– Здравствуй! – откликнулся я и с изумлением поймал себя на мысли, что обрадовался голосу студенческого приятеля. Хотя, впрочем, что тут особенного? Все-таки старый знакомый. С ним меня, как-никак, связывают годы совместной учебы, объяснил я себе свою радость. – Да, все хорошо… Меня Сергей, твой подчиненный, встретил. Квартира очень удобная, настоящий номер для новобрачных. Все необходимое есть… Очень комфортно… Пью вино из ваших запасов и ем фрукты из холодильника. Мне их в мое отсутствие приносит какая-то фея. В общем, все замечательно…

Я умолк и перевел дух. Я вдруг заметил, что от нахлынувшего возбуждения говорю сбивчиво и слишком громко, почти выкрикиваю слова в трубку.

– Вот только кондиционера нет, не успели поставить, – сказал Вадим, не разделяя моего веселого тона. Он умолк на секунду и после добавил: – Ты, похоже, дома не любишь сидеть. Я вчера несколько раз звонил и так и не смог тебя на месте застать. Гуляешь по городу?

Мне почудилось, что последнюю фразу он произнес как-то вкрадчиво, насторожено, точно разведывал нужное для себя. Я вспомнил об его опасениях насчет конкурентов. Наверное, переживает за сохранность пакета, скользнуло у меня в голове.

– Да, прогулялся немного. Вечером еще в кафе посидел, в «Авроре». Оно здесь неподалеку находится, – ответил я безмятежно, стараясь своей откровенностью успокоить его. – Документы твои у меня, все хорошо, не волнуйся.

– Может быть, тебе что-нибудь нужно? Ты не стесняйся, скажи, – к моему удивлению, он никак не отреагировал на мои слова о пакете. – Как у тебя с деньгами? Есть? Тебе передали?

– Я не взял, спасибо… Я пока своей наличностью пользуюсь. Надеюсь, потом мне твоя компания возместит все расходы. Не бойся, они у меня в разумных пределах, – опять попытался пошутить я. – В дорогие рестораны не хожу и элитных девчонок себе не заказываю.

– Не думай о деньгах, – мне показалось, что Вадим несколько успокоился. – Слышишь? А?.. Не думай о деньгах, понял? Если хочешь, закажи себе женщину. Хочешь трех – возьми трех. Не стесняйся, отдыхай с удовольствием. Знаешь, мне тут срочно уехать пришлось, поэтому извини, что не встретил тебя лично. Ты же все понимаешь – бизнес, дела… Завтра-послезавтра вернусь, вот тогда все обсудим.

– Хорошо, – согласился я и снова напомнил ему я о конверте. – Может быть, ты позвонишь кому-нибудь из своих подчиненных, чтобы приехали и забрали у меня документы.

После моих последних слов в трубке сделалось тихо. На той стороне не было слышно ни звука, ни шороха, даже фоновые шумы внезапно куда-то пропали.

– Нет, пускай документы у тебя остаются. Приеду, отдашь пакет мне. Ну все, скоро увидимся… – послышался голос Прокофьева и в телефоне раздались сигналы отбоя.

Я уже успел заметить, что у Прокофьева имелась отвратительная привычка прекращать разговор, когда ему вздумается. Что это? Манеры большого босса, привыкшего решать все всегда самолично, ни с кем не считаясь, или упущение в воспитании? Я не находил ответа на этот вопрос, по крайней мере, в студенчестве я за ним такого не замечал. Да и какая разница, в чем причина, теперь мы все стали другими, все изменились. Я выключил трубку и повесил ее в коридоре на базу.

После душа кожу между лопаток тянуло. Я смазал ссадину кремом и, еще раз перечитав оставленную Женей записку, обулся и вышел.

Дорогу до галереи я выяснил у прохожего, невысокого старика в старомодном сером костюме и летней сетчатой шляпе. Как и написала в записке Евгения, до галереи нужно было идти чуть более трех кварталов. Я быстро преодолел половину маршрута и вскоре увидел указанные стариком приметы: бетонное здание почты и небольшую книжную лавку, расположенную внизу пятиэтажной серокаменной «сталинки». Солнце палило, приближалось к зениту. Я решил заглянуть в магазинчик, думая купить что-нибудь для чтения и заодно уточнить последующую дорогу.

В зале, прохладном, крохотном и очень тесном, кроме продавца и кассира находился всего один покупатель – грузная тетка в домашнем ситцевом платье. Я огляделся, проследовал мимо вертушек с открытками и принялся просматривать книги. Для такого маленького пространства книг в магазине было огромное количество. Минут двадцать я бродил от стеллажа к стеллажу, но никак не мог определиться в окончательном выборе. Я вынимал то одну, то другую, листал, читал аннотации. Наконец, остановившись около полок с классическими изданиями, я увидел Хемингуэя, роман «Праздник, который всегда с тобой». Книга была карманная, в дешевой мягкой обложке. Судя по количеству исправлений на последней странице, ее уже несколько раз уценяли. Я раскрыл книгу, быстро пробежал глазами первые три страницы и решил прекратить дальнейшие поиски. Подходящая книжка для страдающего от безделья туриста, не очень толстая, не слишком заумная и стоит пустяк.

Я заплатил за роман, уточнил у кассирши остаток пути и, щурясь от яркого солнца, вышел на улицу. Следом за мной из магазина показалась домохозяйка.

Галерею я разыскал на неприметной зеленой улочке, в глубине плотно застроенного квартала, в стороне от центральных артерий города. Музей занимал треть первого этажа большого административного корпуса и имел отдельный вход в виде массивной гранитной арки, которая больше напоминала вход в бункер, нежели подъезд публичного заведения. Многоэтажный дом по своему первоначальному назначению принадлежал к тем позднесоветским постройкам, в каких в прошлое время размещались всякого рода научные институты. Теперь же здесь, что подтверждали вывески на фасаде, во множестве гнездились магазины и офисы коммерческих фирм.

Рядом с аркой-порталом, у дверей из толстого крепкого стекла с латунными ручками, на шероховатой поверхности здания, висела медная доска с вырезанной на ней надписью: «Музей русской православной иконы. Частная коллекция». Я поискал по стене глазами, думая найти еще хоть какую-нибудь информацию, но ничего не обнаружил. Тогда я потянул на себя латунный шар и вошел внутрь.

В прохладном сумрачном вестибюле, за мглистым стеклом темной кассы, висел бумажный листок с отпечатанными на принтере ценами. Входной билет для школьников, пенсионеров и студентов стоил двенадцать рублей, для всех прочих – двадцать четыре. Я заплатил кассирше – сухой морщинистой женщине пенсионного возраста – необходимые деньги и, не задерживаясь больше в «предбаннике», проследовал в зал.

В зале, состоявшем из одинаковых по величине половинок-квадратов, разделенных тремя низкими прямоугольными колоннами, царил полумрак. Окна в галерее отсутствовали. Вернее, они имелись, но их отчего-то снаружи наглухо затворяли специальные деревянные ставни. Ни единой полоски дневного света не просачивалось в помещение, ни единого звука не доносилось. На месте запертых ставнями оконных ниш в стеклянных витринах-киотах покоились древние, тонкой работы, иконы. Скудное освещение внутри зала создавалось потолочными лампами, которые распространяли вокруг неяркий, тускло отражавшийся в стеклах витрин, холодный свет. Кое-где в углах белели датчики охранной сигнализации. Из спрятанных в стены динамиков монотонно, на фоновом уровне, звучали православные песнопения. Точнее, это была их подмена, их имитация. С искусным вплетением современных ритмов, инструментов и других интонаций. Было неясно, откуда доносится музыка. Динамики находились где-то внизу, у самого пола. Я прислушался и пошарил взглядом по подножиям стен, но так и не смог определить источников звука.

Музейная тишина, православная музыка и вся обстановка в зале были устремлены на то, чтобы повторить церковную атмосферу. Именно повторить! При близком, внимательном рассмотрении становилось понятно, что все это является только слабым подобием подлинника. В галерее не было главного. Здесь не было той, ощущаемой в православном храме духовной благости, от которой наступает покой и отрада. Возникает мир на душе и укрепляется вера. И еще здесь не было солнца, что делало атмосферу внутри помещения тяжелой, давящей. Если бы в галерею проникал дневной свет, у меня, возможно, и возникло бы иллюзорное чувство, что я слышу треск горящих свечей и ощущаю ладанный запах. Но света не было. Ни единого лучика. Неприютно и чуждо! Находишься, будто в подвале, подумалось мне. К тому же, раздававшиеся откуда-то из-под пола протяжные хоры оставляли в сознании гнетущее чувство. Голоса певчих не были исполнены возвышенных интонаций, назначение которых – пробуждать в людских сердцах любовь, надежду и радость. Напротив, песни, звучавшие под сводами галереи, походили скорее на унылый заупокойный плач, от которого становилось лишь беспокойно и знобко. Я повертел по сторонам головой и невольно повел плечами. Мне показалось, что откуда-то повеяло колодезным холодом и сладко пахнуло прелью…

В зале я был не один. Кроме меня, в нем находилась пожилая смотрительница. Сгорбившаяся и мрачная в своих темных суконных одеждах, она перемещалась по залу подобно бестелесному существу – медленно и чуть слышно. Больше в зале не было никого. На коммерческий успех предприятия владельцу рассчитывать явно не приходилось. Я еще раз осмотрелся и направился к ближней иконе.

Я неторопливо переходил от витрины к витрине и, читая вывешенные рядом с каждой подробные пояснения, постепенно продвигался вглубь галереи. В музее были представлены иконы разных размеров. От очень маленьких, житийных, хранившихся когда-то в домах и квартирах своих прежних хозяев, до массивных, храмных, написанных на толстых, с виду тяжелых, досках. Иконы принадлежали к различным старинным школам и чаще изображали или Христа и Богоматерь, или известные сюжеты из библии. Большинство икон находилось в прекрасном состоянии, но имелись среди них и такие, на которых сквозь потемневший, янтарный слой олифы можно было с трудом различить лики святых, выступавших из бездны веков скупыми морщинистыми пятнами.

Отдельные образа были без риз, другие, напротив, убраны очень богато. В сопроводительной записке к одной из икон говорилось: «Чеканный серебряный оклад украшен драгоценными и полудрагоценными каменьями». Какими именно, не уточнялось. В силу скудности знаний в этой области я смог распознать только жемчуга и рубины, но покров был украшен и многими другими, неизвестными мне, самоцветами.

Пока я осматривал экспонаты музея, служащая, прохаживаясь по залу с напускным безразличием, бросала в мою сторону пытливые взгляды. Я старался не обращать на нее внимания. Я обошел по очереди все иконы и взялся по второму кругу, уже внимательнее, изучать их.

Смотрительница, увидев, что я стал совершать обход заново, подошла к столу, стоявшему между колоннами вместе с двумя короткими лавками, взяла с него пластиковую папку и протянула мне, произнеся твердым чеканным голосом:

– Молодой человек, я вижу, вас всерьез заинтересовала наша выставка. Вот, возьмите, пожалуйста, с информацией об иконописи можно ознакомиться тут.

Она была крупной высокой женщиной, с коротко стриженными, выкрашенными в черный цвет волосами. Откровенно сказать, мне ничего читать не хотелось, но из учтивости я не смог ей отказать. Свободного времени у меня все равно было много, я никуда не спешил. Я сел на скамейку, раскрыл папку и принялся листать скрепленные скоросшивателем страницы.

Листов оказалось много. Каждый был запаян в целлулоидный футляр. Сперва я просто пробегал глазами по названиям глав, не задерживаясь нигде основательно, но вскоре незаметно погрузился в чтение.

«…Первой иконой в христианстве считается образ, созданный нерукотворно. По древнему преданию, в годы жизни Иисуса Христа в городе-государстве Едессе правил царь Авгарь, который был тяжело болен проказой. Однажды, прослышав об Иисусе и его деяниях, Авгарь послал своего слугу с указанием отыскать мессию и передать ему его волю. Через слугу царь приглашал Иисуса прибыть в Едессу и, приняв от него в подарок половину царства, жить в городе наравне с ним. Однако Иисус отказался от столь щедрого предложения, он не пожелал становиться правителем. Тогда Авгарь решил приобрести для себя изображение Христа. Он отправил к нему художника, повелев тому нарисовать портрет Спасителя. Исполняя данное ему приказание, художник прибыл в места, где в то время проповедовал Иисус со своими учениками. Когда же во время одной из проповедей художник собрался рисовать портрет Христа, тот подошел к нему, взял из его рук холст и плотно приложил к своему лицу. Отняв затем ткань от лица, Иисус протянул его изумленному мастеру. Художник увидел, что на холсте запечатлелся нерукотворный лик Иисуса, который впоследствии долгое время хранился в Едессе. Это изображение, не созданное человеком явно, и считается первой появившейся на земле иконой».

Я перевернул хрустнувшую целлулоидом страницу. На оборотной стороне приводились основные приемы, применявшиеся на Руси при создании образов:

«…Тщательно выбиралась доска, чаще всего из липы или сосны. На нее с помощью горячего рыбьего клея или белка яиц плотно приклеивался новый холст, называемый наволокой. Рыбий клей варился из плавательных пузырей и хрящей осетров. На наволоку в несколько приемов накладывался левкас, являвшийся основанием для последующей живописи. Левкас, в свою очередь, приготавливался из растертого мела, смешанного с рыбьим клеем или с тем же яичным белком с добавлением воды. После нанесения слоя левкас тщательно просушивался и полировался. Древнерусские иконописцы использовали для написания икон натуральные красители – местные мягкие глины и драгоценные камни, привозимые с Урала, из Индии, Византии и других мест. Для приготовления красок камни толкли в порошок и добавляли к ним связующее вещество, чаще всего желток, а также камедь (растворимую в воде смолу акации, вишни, сливы или алычи). Когда изображение было полностью выполнено, красочный слой покрывался защитным. В качестве защитного покрова применялась олифа. На белорусских и украинских иконах эту функцию иногда выполнял яичный белок. Олифа изготавливалась из макового или льняного масла. Процесс получения олифы достаточно долгий по времени. После продолжительного кипячения масло еще на протяжении полугода оставлялось томиться в глиняных горшках на теплых печах. Готовую олифу наносили несколькими слоями, давая ей равномерно растечься. Олифа пропитывала красочный слой и высыхала, сохраняя всю яркость красок. Недостаток олифы состоит только в том, что по прошествии времени она темнеет. Обычно это происходит через 70—90 лет…»

Далее в тексте шли подробные характеристики русских иконописных школ – ярославской, тверской, псковской, московской. Упоминалось о селе Палех, это название встретилось мне несколько раз. Я бегло пролистал все страницы, и на одной из них мои глаза случайно вырвали строчку, выделенную кем-то оранжевым маркером: «Человек сам является иконой божественной, ибо сотворен по образу и подобию».

На этом я бросил читать. От необъяснимого внутреннего напряжения у меня вдруг заныли виски. Голову будто сжали металлическим обручем. Я закрыл папку, посидел минут пять, наклонившись, а после медленно поднялся с лавки. Смотрительница покосилась на меня, но сразу же отвернулась. Я расправил затекшую спину и подошел к витринам.

Лики святых смотрели на меня из бездны столетий. Теперь я явственно ощущал их взгляды, их немое присутствие. Зачем они здесь, спрашивал я себя, ведь им тут не место? В этом безрадостном, мрачном музее, так напоминающем затхлый склеп. Эта галерея – точно тесное глухое узилище с напрочь забитыми окнами, а киоты – гробы, стеклянные саркофаги. Музыка, прохлада и все остальное – театральная ширма для праздных, не замечающих ничего обывателей. Я прикрыл на секунду глаза и поднес пальцы к вискам. Виски продолжало ломить…

Приблизившись к одной из колонн, я стал рассматривать висевший на ней основательно поврежденный образ. Рядом с иконой на бетоне скотчем была прикреплена записка: «Готовится к реставрации». Я придвинулся к колонне вплотную и взялся тщательно изучать тусклое, частично облупленное изображение, по краям которого неровной меловой каймой виднелся слой левкаса. Через минуту я услышал, как дверь в зал отворилась, и невольно отметил, что внутрь кто-то вошел. Именно вошел, а не вышел, машинально подумал я, потому что смотрительница по-прежнему ступала где-то рядом с колонной. Подталкиваемый любопытством, я высунулся из-за угла на край глаза и увидел недалеко от двери хорошо одетого седовласого господина.

Вошедший оглядывал пространство музея внимательно, с пристрастием, по-хозяйски. Он был выше среднего роста, поджарый, в элегантном, ловко подогнанном светлом костюме. На вид ему было лет пятьдесят. Его цепкий, приметливый взгляд скользил по стенам музея, тщательно исследуя галерею. Господин бы наверняка заметил мое присутствие в зале, если бы в эту минуту смотрительница – вся как-то сжавшись и еще сильнее ссутулившись, – не скакнула торопливо к двери, обратив тем самым внимание седовласого на себя. Я был удивлен поведением женщины. Быстрая прыгающая побежка смотрительницы походила на неуклюжие движения грача, спешащего к кинутому кем-то куску. С любопытством следя за происходящим из-за укрытия, я смутно гадал, что все это значит? Кто такой Седовласый?

Когда хранительница музея приблизилась к мужчине, он что-то сказал ей в знак приветствия и принялся о чем-то негромко расспрашивать. Из-за музыки, которая по-прежнему разносилась по залу музея, я не понимал их разговора. Я лишь с трудом разбирал скупые обрывки доносившихся фраз и улавливал интонации. Я не мог расслышать всей речи полностью, однако сумел догадаться, что внимательный господин не является простым посетителем: Седовласый быстро и коротко задавал смотрительнице вопросы, и та с готовностью на них отвечала. Вид у женщины теперь был совсем не тот, что она имела недавно. Лицо смягчилось, даже сделалось немного напуганным, а во взгляде сквозило подобострастие. Наблюдая за Седовласым и хранительницей музея, я видел ясно – передо мной стоят хозяин и подчиненная.

Доклад смотрительницы длился недолго. Седовласый что-то сказал женщине напоследок, и она, кивнув крашеной головой, опять скакнула к служебной двери и скрылась в сумраке открывшегося коридора. Пока ее не было, господин снова обежал помещение взглядом – теперь он сделал это поверхностно, как-то вскользь. Пускай я и был скрыт от него широкой колонной, все же поостерегся – отступил на шаг за колонну. Не знаю, что мной в эти минуту руководило, но мне почему-то совсем не хотелось попадаться Седовласому на глаза.

Вскоре смотрительница возвратилась в сопровождении невысокого парня в джинсах и пестрой футболке. Седовласый принялся беседовать с ним, а женщина, сохраняя на лице угодливость и покорность, предупредительно отошла к дальней стене. Как и прежде, я не мог разобрать слов говоривших. Мне надоело за ними следить, и я опять вернулся к осмотру иконы.

Я пробыл в галерее уже около часа и отчего-то чувствовал себя изрядно измотанным. По неясной причине я начал ощущать странную внутреннюю тревогу и слабость. Беспокойство нарастало во мне все сильней с каждым мгновением. Непонятно почему я вдруг так сильно занервничал, что какое-то время не мог справиться с этим состоянием. К горлу подкатила волна удушливой дурноты. Не знаю, сколько так продолжалось. С четверть часа, а может и дольше. Иногда беспокойство стихало, затаивалось, а иногда граничило с паникой затравленного животного. Мне невыносимо хотелось на воздух, туда, где светло, и где дышится полной грудью, а пространство вокруг заполнено яркими красками и живыми звуками. Я бы выскочил из галереи немедленно, но меня останавливал Седовласый. Отчего-то мне не хотелось попадаться ему на глаза. Я в изнеможении опустился на корточки и, прислонившись к колонне спиной, принялся ждать. Тошнота и тревога продолжали мучить меня. Я крепился, как мог и молил всех святых, что были вокруг, чтобы женщина-грач не вспомнила обо мне. «Стой, где стоишь!» – заклинал я ее…

Я был на пределе, когда все развязалось. Голоса стихли, раздался стук главной двери и я догадался, что незнакомец в светлом костюме покинул музей. Я медленно поднялся на ноги и с облегченьем выдохнул. Теперь и я решил прекратить свою затянувшуюся экскурсию.

Я быстро обошел все витрины, но больше не задержался ни у одной. Кроме меня, в музее находилась только смотрительница. Она бросила в мою сторону взгляд, поняла, что я собираюсь уйти, и резво метнулась ко мне.

– Молодой человек, у нас есть книга отзывов. Не хотите в ней что-нибудь написать? – быстро спросила она, впившись глазами в мое лицо.

Я молчал, едва держась на ногах. Несколько секунд хранила молчание и женщина-грач. Потом она добавила веско, как аргумент:

– Владелец музея любит читать, что пишут нам посетители. Вы заметили, что только что сюда заходил солидный мужчина в костюме? Заметили, да?

Я безмолвно кивнул. Меня продолжала изводить тошнота.

– Видели? Так вот, это был владелец музея. Это ему принадлежат все эти иконы, – она с благоговением повела рукой округ. – Всякий раз он с большим вниманием просматривает новые записи в книге. Их чтение доставляет ему огромное удовольствие. Может, и вы что-нибудь нам напишите?

Ее уверенность в том, что я соглашусь, была начертана у нее на лице, и это порядочно меня раздражало. Мне не хотелось ничего им писать, мне хотелось блевать.

– В следующий раз. Ладно? – соврал я, и, как смог, изобразил в глазах искренность. – Я к вам на днях еще раз зайду. Хорошенько обдумаю все и тогда напишу, – сказал я, продолжая быть «честным».

Я резко развернулся и, ощущая на себе недоуменный взгляд служащей, постепенно переходивший в открытое недовольство, торопливо направился к выходу. Этот взгляд острыми иглами тыкал вдогон мою незажившую спину. «Наверное, до этого дня ей никто не отказывал», – думал я, выбираясь наружу, – «оттого эта старая грымза так сейчас зла». Плевать! Никаких хвалебных речей мне писать не хотелось. Чего это ради?! Я никогда не был склонен проявлять свои чувства на людях, а уж делать это для чьего-то босса… Полная чушь!

Я вышел в вестибюль, после в тамбур и посмотрел сквозь толстые пластины стеклянных дверей. Солнце преодолело зенит и теперь освещало эту сторону здания. После сумрака галереи ослепительный свет ударил в глаза огненным снопом. Я рефлекторно зажмурился и потом еще долго не мог разлепить непослушные веки. Будто после темной затхлой пещеры очутился в ликующем полдне. Впрочем, так это и было. Я опять ощутил болезненный приступ, однако на этот раз он оказался слабее, туманнее, уже на исходе. Дурнота отступала. Привалившись к стене, я блаженно глядел на тихую улицу, на спешащих куда-то жителей города, на траву, на дома, на деревья, мерно и тихо качающие ветвями. Я стоял в маленьком тамбуре, между дверьми, и, заново привыкая к палящему солнцу, впитывал его золотой, живительный свет.

Постепенно мое самочувствие сделалось прежним – бодрым, хорошим, сознание прояснилось, и я заметил то, чего не увидел раньше. Неподалеку, наискосок через тротуар и выгоревший газон, возле длинного черного «Ягуара» стоял Седовласый. Господин в элегантном костюме, владелец ангелов и святых, опирался рукой на крышу авто и смотрел куда-то в сторону, вдаль. Я больше не мог оставаться внутри музея. Торопясь скорее очутиться на воздухе, я толкнул тяжелые двери и, по-прежнему щурясь от яркого солнца, медленно пошел прочь…

На этот раз фея-горничная в гости не приходила. Даже если она и наведывалась в квартиру пока меня не было, то не оставила следов своего пребывания. Я, по крайней мере, нигде их не обнаружил. Все предметы были нетронутыми, все покоилось на своих прежних местах. И остатки ананаса на дне мусорного ведра, и брошенная на кресло ношеная рубаха… Признаться, этим обстоятельством я остался доволен.

На обед я сварил остатки пельменей, а на десерт съел сочное краснобокое яблоко. Болезненное состояние, возникшее в галерее икон, окончательно миновало, слабость и непонятная нервность ушли. Голова вновь сделалась светлой. Я решил, что недомогание случилось со мной от голода и духоты.

После обеда, послонявшись немного по залу, я лег на диван, закинул ноги на боковину и взялся за Хема. Начало романа мне очень понравилось, особенно первое предложение. Я проглотил залпом десять страниц и, постепенно увлекшись чтением, пролежал с романом до вечера. Когда же свет в окне стал слабеть, я бросил книгу на стол, и около получаса глядел в потолок, думая о доме и о родителях.

Через распахнутую дверь лоджии в комнату доносились крики детей. Врывавшийся ветерок бесшумно покачивал полоски тканевых жалюзи. Я сел, оперся спиной на отвал и посмотрел на часы. Было без двадцати пяти семь. За окном синело высокое небо чужого мне города.

Поразмыслив, я снял с себя всю одежду, зашел в ванную комнату и отвернул кран. Перебрав на полке имевшиеся флаконы, добавил в воду тонизирующую пену и забрался в треугольную чашу. Откинувшись на гладкий удобный край, я принялся размышлять над тем, как мне поступить по приезду Прокофьева. Ведь после того, как я отдам ему документы, моя миссия будет окончена.

В голове крутились два варианта: задержаться на несколько дней в Краснодаре – в этом случае мои мысли обращались к Евгении – или сразу же вернуться домой. Если я решу остаться, думал я, то хотелось бы, чтобы Вадим позволил мне еще пожить в его квартире. Я надеялся, что он окажет мне эту услугу. Также я помнил о предложении, о котором Вадим говорил во время своего первого, ночного звонка. Правда, неизвестно, заинтересует это предложение меня или нет. Может быть, вообще ничего серьезного. Какая-нибудь очередная просьба отвезти куда-нибудь что-нибудь, расслабленно рассуждал я. Ладно, посмотрим…

Выбравшись из ванны, я возвратился в гостиную, сунул в проигрыватель диск с музыкой Морриконе и с дымящейся сигаретой сел на диван.

«В этом городе я всего двое суток, – думал я, перебирая в сознании нити путаных мыслей, и одновременно разглядывая настенный папирус, – а мне кажется, что живу тут давно… Наверное, время имеет способность менять бег течения… Растягиваться, едва ползти, или, наоборот, убыстряться… Просто пока мы не можем понять всех его хитрых законов. Не удивлюсь, если однажды вдруг выяснится, что время – штука сугубо индивидуальная и напрямую зависит от сознания человека. Растягиваясь или сжимаясь для одного, для другого оно может оставаться постоянным, совсем неизменным…»

Я в задумчивости поднялся, приблизился к стене и выдул в сторону папируса тонкую струйку дыма. Дым растекся по стенке, окутав тысячелетний сюжет рваным сизым туманом. Бесстрастный Осирис вершил суд, как и много веков назад, как он делал это всегда, от рождения мира. Я смотрел на суровых древних богов, и мне вспомнился сегодняшний поход в галерею. Подвальный сумрак и заунывные плачи, преданная хозяину женщина-грач, сам владелец музея, его черный «Ягуар» и стеклянные саркофаги… Держать собственный музей – наверняка удовольствие не копеечное. Интересно, кто он, этот господин в светлом костюме? Какой-нибудь богач, новоявленный владелец заводов, газет, пароходов? Бывший партийный бонза? Банкир? Кто его знает… Я поглядел на часы, быстро собрался и, приглаживая на ходу замятые волосы, вышел из дома.

В половине девятого я сидел рядом с барной стойкой и пил из банки зеленый чай. Евгения в это время обслуживала средних лет пару, что расположилась за столом в глубине зала. Я исподволь наблюдал за ними. Он – скромно одетый, видом своим напоминающий вузовского преподавателя, она – очень красивая, изысканная и элегантная. Мужчина вел себя сдержанно, говорил мало, отрывисто. Было заметно, что он чувствует себя здесь неуверенно, как-то зажато. Он явно не привык к подобным местам. Его спутница, напротив, выглядела свободной и независимой. Ей не было дела до происходящего вокруг, до официантов и остальных посетителей. Все, что занимало сейчас женщину – это ее спутник. Она почти неотрывно смотрела на него сияющими глазами и время от времени касалась пальцами его рук. Я видел, что происходит. Вечная история – история любви.

Когда Евгения отошла от столика с парой и направилась в кухню, она заметила меня и приветливо помахала рукою. Я тоже сделал в ее сторону знак и в ту же секунду поймал себя на мысли, что не хочу возвращаться домой. Мне там нечего было делать, в моей одинокой квартире. Меня в ней никто не ждал…

Закончив смену, Евгения переоделась, и мы вышли на улицу. Половину квартала мы преодолели в молчании. Я испытывал в душе неуверенность и смятение. Я ждал нашей встречи весь день, но теперь, когда Евгения была рядом, ощущал себя скованно, трудно. Между мною и Женей будто выросла невидимая преграда, и сейчас события прошлой ночи, еще не успевшие до конца истончиться, отжить, вдруг стали казаться мне зыбкими миражами. Не верилось, что все это было в реальности, что мы были настолько близки. Прислушиваясь к себе, я угадывал причину возникших во мне новых чувств. Внутри меня будто что-то сломилось и я, не желая того, неожиданно испугался. Испугался, что хрупкое ощущение скоротечного счастья, которое я пережил, может уйти, раствориться, пропасть навсегда! Что окружающий мир его поглотит, перемелет, раздавит! Меня неудержимо влекло к этой улыбчивой, жизнерадостной девочке, я истосковался по ласке и теплу женских рук, истосковался по нежности. Даже понимая, что наши отношения продлятся недолго, только несколько дней, все равно я силился удержать народившееся в моей душе светлое чувство как можно дольше, полнее…

– Сегодня мне нужно домой, – без предисловий сказала Евгения. Она смотрела на меня с той самой улыбкой, после которой я впервые обратил на нее внимание.

Я не сумел скрыть отчаяния, овладевшего мною в этот момент. Я пришел к ней, чтобы разочароваться, грустно подумалось мне. Я вообразил себе бог знает что, вот и пожинаю теперь плоды собственной легковерности.

Наблюдая за моим лицом, Евгения мило улыбнулась и мягким, ласковым голосом, точно ребенку, попыталась мне объяснить:

– Пойми, я же не была дома со вчерашнего дня… Мне нужно переодеться и принять душ. К тому же, я очень устала.

Я промолчал, стараясь изобразить понимание. К чему мне ее объяснения, досадовал я. Я просто разочарован! Я дико разочарован! К черту! К дьяволу все! Со мной уже не раз случались в жизни похожие вещи. Но я ни в коем случае не виню в этом ее, как не обвинял и других своих женщин. Нет… Выходит, то, что я испытал прошлой ночью, действительно мне пригрезилось. Волшебство исчезло, растаяло, а предметы обрели свои истинные черты…

Я остановился и по-прежнему, разглядывая линии на ладони, преодолевая упрямую гордость, с надеждой в голосе произнес:

– У меня в квартире холодильник набит всякой едой. Включая вино, икру и фрукты…

Наверное, выглядел я смешным, однако мысль об этом ничуть меня не тревожила. Я не хотел притворяться, я желал сейчас быть таким, какой есть.

– Мне нужно вымыться.

– У меня есть горячая вода и очень удобная треугольная ванна, – поспешил сказать я.

– Я устала.

– У меня замечательная кровать и отличная изоляция звука. Тебе никто не будет мешать, – я посмотрел на нее исподлобья и снова уткнулся в ладонь. – Даже я…

– Мне необходимо переодеться! – звонко рассмеялась Евгения. – Я устала от этой одежды!

– Мы поймаем такси и съездим к тебе домой, – я полностью изучил линии на ладони. Теперь я знал твердо – впереди меня ждало огромное счастье. Об этом говорил узор на руке. Судьбой мне была уготована благополучная долгая жизнь, полная успеха, любви и всех земных благ. Я поднял на Евгению взгляд. Она стояла так близко, напротив, и смотрела на меня без всяких стеснений.

– Хорошо, – согласилась она. – Но в ванне я буду плескаться не менее часа.

– Да хоть четыре часа, – выпалил я, направляясь к обочине с выкинутой рукою. – Я даже могу составить тебе в этом компанию.

– Ты думаешь, мы поместимся в твоей ванне вдвоем?

– Проверим – узнаем… – откликнулся я, делая вид, будто не разгадал двусмысленности ее вопроса.

В ванной она пробыла не час, как обещала, а только сорок минут. Я закончил сервировку стола и уже собирался к ней постучаться, но тут Евгения вышла. Розовощекая, улыбающаяся, с мокрыми концами волос. Я улыбнулся и поцеловал ее в губы: без косметики она мне нравилась больше.

Мы легко поужинали икрой и салатом, выпили «Шене» и посмотрели по телевизору новости. Поболтав, мы рано легли в постель, а около полуночи, утомленные страстью, затихли и провалились в сон…

Посреди ночи я внезапно проснулся. Какое-то время я лежал на спине, в полупрозрачном безмолвии сумрака, а надо мною, на потолке, тускло мерцала зеркальная мгла. Я вглядывался в холодное марево и не мог понять, отчего пробудился. Просто неожиданно вынырнул оттуда и всё. Словно из глубокой темной воды на поверхность. Без всякой причины.

Я прислушался к звукам в квартире. Тихо. Даже не слышно дыхания Жени. На часах, на стенке напротив, – начало третьего. Спать не хотелось. Я поднес руку к лицу и потер веки пальцами.

– Почему ты не спишь?

Евгения дышала мне в ухо, она была совсем рядом. Я просунул ей под голову свою руку. В ответ она обняла меня.

– Решил заняться с тобою любовью, – пошутил я серьезным тоном.

– Ты – наглый…

Я улыбнулся, довольный ее реакцией.

– А ты почему не спишь? – спросил я ее в свою очередь.

– Не знаю… Может оттого, что почувствовала во сне, как ты пробудился и тоже проснулась…

Я взял в пальцы длинные пряди ее волос и с наслаждением вдохнул их аромат. Волосы пахли ранним летним утром возле реки, женщиной и полынью. Под тонким шелковым покрывалом наши тела тесно касались, и я ясно ощущал бедром мягкий шерстяной островок у нее на лобке.

– Скажи, а зачем ты вызвался меня провожать в первый раз? Зачем вчера вечером снова пришел? – чуть слышно спросила она.

– Мне с тобой хорошо… И очень спокойно. Я сразу это почувствовал. Ты – моя женщина… Понимаешь, о чем я говорю?

– Да… Понимаю…

– Ты – моя.

– …

– Я это чувствую… Сразу почувствовал. Мне толком не объяснить, что это значит…

Я замолчал.

– Расскажи, а какие у тебя еще были женщины? – приподнявшись на локте, она заглянула в мое лицо.

– Не всегда те, кто действительно был мне нужен. Да и я для них вряд ли являлся идеальным мужчиной, – серьезно ответил я.

– Зачем же тогда?..

– Не знаю… Так часто случается в жизни…

– Расскажи мне о той, что была до меня, – просто попросила Евгения. Продолжая смотреть на меня, она подперла щеку ладошкой. – О твоей последней женщине.

Под действием ее просьбы я на мгновение окунулся в прошлое, но тут же выскочил из него, точно из стылой проруби.

– Все мои женщины были последними, – я невесело усмехнулся. – Каждая неудавшаяся любовь уносила меня в страну под названием Одиночество. И возвращаться оттуда затем приходилось мучительно долго. Шаг за шагом… день за днем… от встречи к встрече…

Я замолчал, а через секунду продолжил все тем же шутливым тоном:

– У всех моих женщин, – я имею в виду тех, с кем у меня возникали серьезные отношения, – была одна общая отличительная черта…

Я поискал рукой на полу сигареты.

– Какая? – не выдержав паузы, в нетерпении спросила Евгения.

– …все мои женщины, с кем сводила меня судьба, – повторил я, – примерно после месяца наших отношений, сообщали мне, из какого меха им нравятся шубы. Я хотел чего-то особенного. Настоящего, радостного, романтичного. А они мечтали о дорогих шубах, которые рано или поздно все равно будут сожраны молью…

Сигарет рядом не было, наверное, я оставил пачку в гостиной.

– Ты им их покупал?

– Нет… Никого из моих бывших девушек не устраивал тот мех, на который хватало моей зарплаты.

Евгения уронила голову на подушку и весело прыснула мне в плечо.

– Хорошо, что нас не связывают с тобой серьезные отношения, – сказала она сквозь смех. – Но я не стану тебе рассказывать, какие шубы мне нравятся, не поэтому. Шуба это… это аксессуар другого, не моего, образа жизни. Может быть, такой стиль мне когда-нибудь и понравится, я не знаю, но пока я предпочитаю менее вычурный, более независимый. Я буду глупо чувствовать себя в шикарной шубе в переполненном салоне автобуса, в час пик. Неудобно и не практично. Да и смешно…

«Умная девочка», – я поцеловал ее в лоб и погладил по волосам. Евгения ласково прижалась ко мне и потерлась щекой о плечо.

Мои глаза давно освоились в темноте, теперь я отчетливо различал в поблескивавшем на потолке зеркале наши распластанные тела.

– Ты любил всех своих прошлых женщин? – спросила она. Ее ладонь переместилась ко мне на грудь и обняла мое сердце.

– Кого-то да, а кого-то нет, – откровенно признался я. – Но ко всем своим женщинам я относился честно и с уважением.

Она промолчала, ничего не сказав.

– Ты мне веришь? Веришь тому, что я говорю? – встревожился я.

– Да… – прошептала она. – Всегда… С самого начала… Я тебе все время верю, иначе меня бы сейчас не было здесь.

Я облегченно вздохнул. Умная девочка…

Ночь выдалась душной. Может быть, поэтому я и проснулся. Я поцеловал Женю в макушку, осторожно высвободил руку и выбрался из постели. Подойдя к окну, я поднял жалюзи, повернул шарнир и растворил раму. В комнату вместе с южными ароматами проникли ночные звуки. Были слышны чуть заметный шелест листвы, далекие вскрики котов и трели цикад. Я оперся ладонями о подоконник и высунулся наружу. Внизу не было ни души. Несколько раз мимо меня, мелькнув в черном пространстве ломким крылом, стремительно пронеслась летучая мышь. Я стоял у окна совершенно нагой и задумчиво смотрел в синюю ночь. Хотелось напиться ею, вдоволь, взахлеб! Насладиться каждым мгновением! Хотелось выйти куда-нибудь в поле или на берег реки и вобрать каждой клеточкой все эти звуки, эту прохладу, пьянящие запахи и синеву… И так навсегда и сохраниться в этом ощущении счастья, прикосновения к вечности. В чувстве близости с Женей…

Кто-то внизу повернул ключ зажигания. Машина не завелась. Ключ повернули опять, потом еще и еще. Стартер исправно крутил маховик, но мотор отказывался работать. Я прислушался к безнадежному звуку. Крутить продолжали. В следующую минуту сладкая острая боль спицей пронзила все мое тело. От неожиданности я коротко вскрикнул и, выгнувшись, вздрогнул. Это Евгения, неслышно подкравшись и став на колени, укусила меня в ягодицу. Я резко отпрянул от подоконника, развернулся и посмотрел на нее. Она стояла передо мной на коленях, глядела снизу пронзительно, очень ясно, влюбленно. Ее глаза обо всем говорили… Я склонился над ней и взял ее за руки, за запястья. В ответ она поцеловала меня в низ живота, поднялась и, крепко прижавшись, обхватила руками за талию. Она почти не дышала… Я застыл без движения. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть. Я молился, чтобы время остановилось, застыло…

В эту минуту на улице снова и снова продолжали поворачивать ключ зажигания.

7

Ночью мне явился мой школьный друг. В моем сне Андрей был живой, он разговаривал и улыбался. Меня это нисколько не удивило. Андрей ко мне часто приходит…

Он умер в свой день рождения. Была весна, середина рабочей недели. Андрей отужинал вместе с домашними, принял подарки и выпил вина. Затем он лег спать, а ночью ушел. Мирно, во сне. Утром жена проснулась рядом с остывшим телом. Как сообщили в судмедбюро: «Он просто умер». Без всякой причины. Сердце встало и всё… Эксперты сказали, что такое часто случается. В наше время до тридцати лет дожить – нужно суметь. Андрею исполнилось двадцать девять. Сегодня ночью он мне снова приснился. А потом приехал Прокофьев…

* * *

Утром я проснулся без пятнадцати десять и подумал, что Евгения проспала, и что начальство ее оштрафует. От этой мысли я почувствовал себя виноватым и решил, что штраф за опоздание нужно взять на себя. В случившемся моя вина ведь тоже была – это я настоял на том, чтобы Женя осталась с ночевкой.

Выбравшись из-под покрывала, я натянул валявшиеся рядом с кроватью трусы и посмотрел на спящую Женю. Она лежала на животе, обхватив руками подушку и обратившись лицом в мою сторону. Во сне она была мила, как ребенок. Ее чудные волосы разметались по наволочке мягкой волной, а под облегающим шелком читались плавные линии тела. Мне стало жаль ее поднимать, все равно опоздала, подумал я. Я повернулся и, боясь зашуметь, осторожно, на цыпочках вышел из спальни.

В ванной я забрался под душ, после побрился, а возвратившись, застал Евгению уже пробудившейся. Она сидела посреди раскрытой постели и с помощью заколки-ракушки скрепляла волосы в хвост. Ее зрелые груди мерно покачивались от движений, а изгибы паховых линий волнующе проступали под кружевами белья. Выглядела она восхитительно. Я опять посмотрел на стрелки настенных часов и подавил в груди вздох сожаления.

– Привет, – сказала она, одарив меня своей праздничной светлой улыбкой. – Si Monsieur dormait bien?

В ответ я насупился и постарался изобразить на лице недовольство.

– Не сердись. Я всего лишь спросила: «Хорошо мсье спал?» – весело сказала Евгения. Она спрыгнула на пол и принялась натягивать джинсы.

– Мсье спал хорошо, – ответил я, опустившись на край простыни. – А вот мадемуазель проспала на работу и, наверное, мадемуазель получит за это от начальства по заднице.

– Нет, мадемуазель не получит по заднице! – задиристо откликнулась Женя все тем же беззаботным тоном. – Мадемуазели ничего за это не будет!

– У тебя, что роман с твоим шефом? Ты, может быть, спишь с ним? – я еще сильнее нахмурился.

– Нет. Это с тобой у меня роман, и это с тобою я сплю, – она принялась застегивать блузку.

Я следил за ее тонкими пальцами, и мне хотелось схватить их губами. Я чувствовал, что по-прежнему испытываю к Евгении нежность, и это меня немного пугало. Неужели все это серьезно?..

– Начальство здесь ни при чем. Просто у меня выходной, – пояснила Евгения и кинула в мою сторону торжествующий взгляд. – От работы я сегодня свободная.

Я был сражен! Ей еще оставалось показать мне язык и оттопырить пальцами уши! Пеппи Длинныйчулок!

– Вы-ход-ной деееень?! – вслед за ней повторил я, вспомнив про свои недавние угрызения совести. – Если бы ты мне сообщила об этом чуть раньше! Пять минут назад ты выглядела как мой самый лучший подарок.

– А сейчас? – с мягкой улыбкой спросила она.

– И сейчас. Но до этого… – я потянулся к ней через кровать.

Евгения наклонилась навстречу, целомудренно чмокнула меня в нос и провела по нему кончиком пальца.

– Прости, давай это отложим. Я не настроена… – сказала она и сразу же стала серьезной. – Хорошо?.. Хорошо, милый? Я тебя не обидела?

– Хорошо, – смирился я, стараясь не показать досады. – Значит, пойдем готовить еду? Надеюсь, есть-то ты хочешь?

– Пойдем… – кивнула она.

С приготовлением завтрака мы управились быстро. В морозильнике я нашел отбивные, и пока Женя их размораживала и поджаривала на сковороде, я помыл помидоры и порезал их ровными дольками. В середину тарелки насыпал черных маслин, а вазу заполнил бананами.

Когда мы сели за стол, я вспомнил про «Шардоне», которое положил остужаться на лёд.

– Не против? – спросил я, показывая бутылку.

Евгения посмотрела на этикетку, откусила от наколотой на вилку маслины и артистичным тоном произнесла:

– Насколько я знаю, к блюдам из мяса принято красное подавать.

– А мы будем пить белое, – невозмутимо отреагировал я на ее замечание. – К черту условности. Знаешь, мне порой кажется, что я родился, чтобы опровергать установленные кем-то правила. Пускай это будут ерундовые, незначительные поступки, что-то вроде белого вина к мясу, и все же… Скучно поступать так, как все поступают. Скучно жить, как заведено. Уподобляясь другим, ты теряешь себя. Точно мокрой тряпкой смазываешь свое изображение с поверхности бытия. Оно становится размытым, нечетким, и уже невозможно отличить – ты это или кто-то другой. А ведь самое ценное, что есть в человеке – его неповторимость, отдельность. Так что… На таких, как ты, держится мир, а такие, как я, не дают ему зарасти мхами.

Сидя на диване, Евгения догладывала маслину и внимательно меня слушала. Я вытащил из бутылки пробку и наполнил бокал.

– Если хочешь, я открою для тебя другую бутылку, – сказал я. – В шкафу есть красное.

В первую минуту Евгения ничего не ответила. Она аккуратно, несколько деланно положила на блюдце чернильную косточку, посмотрела на меня долгим пристальным взглядом, после чего уверенно заявила:

– Нет уж, не нужно. Давай будем жить своими мыслями, не пойдем на поводу у чьих-то правил.

– Давай…

Я с готовностью наполнил ее бокал.

После завтрака я прилег на диван и опустил голову Евгении на колени. Перед нами беззвучно горел телевизор. «Если вот так долго смотреть на экран, – лениво раздумывал я, – начинаешь невольно соотносить себя с Богом, созерцающим суетливую земную возню».

Потянувшись, я сонно спросил у Жени:

– Чем сегодня займемся?

– Я сейчас уйду, милый.

– У тебя же выходной, – напомнил я ей, приподнимаясь.

Я сел и взглянул на Евгению. Раньше никто никогда не называл меня милым, я был благодарен.

– Мне нужно идти. Родители в Новороссийск уезжают, мне необходимо быть дома. Я поэтому и попросилась на выходной. Вот, возьми, это мой телефон, – она бегло написала ручкой в блокноте. – Захочешь, позвони вечером… или завтра…

Я взял протянутый клочок бумаги и, не зная, что сказать, приблизился к балконной двери и оперся плечом о косяк. На улице было невыносимо от зноя. Небо пылало, было белым, каленным, через раскрытый дверной проем в комнату валом катил жаркий воздух.

– Небо такое, будто находишься на Карибах, – произнес я, глядя вдаль, над крышами зданий. – Только не спрашивай, был я там или нет. Нет, я там не был. Просто иногда смотрю передачи про путешествия.

– А ты как собираешься провести сегодняшний день? – спросила Женя, и я услышал свежий запах парфюма.

Я обернулся. Она прятала в сумочку фигурный флакон.

– Не знаю… Наверное, буду читать, лежать на диване и разговаривать с мастодонтом, – я указал глазами на телевизор. – И ждать приезда знакомого. Бесцельно шататься по улицам в жар мне не хочется. Ту галерею, где выставлены иконы, я еще вчера посетил.

– Ну и как впечатления? Тебе понравилось?

– Нет, не понравилось. Там будто в подвале. Окна отсутствуют, полумрак и заунывная музыка. И атмосфера какая-то тягостная. Задыхаешься…

Евгения хотела еще что-то спросить, но передумала. Она решительно повернулась и пошла обуваться. Я смирился со своим брошенным положением и понуро поплелся за ней.

В прихожей она потянулась ко мне с поцелуем. Я в шутку подставил ей нос.

– Не дуйся, – попросила она, окрасив голос сердечными нотками, – и не печалься, мне действительно нужно идти. Мне не хочется, просто так нужно. Я буду скучать.

Она ласково улыбнулась и, приподняв пальцами мой подбородок, поцеловала меня. Я промолчал, только подумал, что, наверное, похож на большого ребенка. Глупо, смешно…

– L’eau gate le vin comme la charette le chemin et la femme – l’ame[2], – задумчиво произнесла Евгения, берясь за ручку двери.

– Опять по-французски… Что? Что это значит?

– Да так, к мыслям пришлось, – едва слышно сказала она.

Она махнула мне на прощание и, не дожидаясь лифта, стала спускаться по лестнице.

Возвратившись в гостиную, я перемыл всю посуду и принялся думать, что бы мне предпринять. Время едва перевалило за полдень. Для начала я взял телефон и попытался дозвониться по межгороду до квартиры родителей. Мне никто не ответил. Ничего необычного в этом не было – родители, скорее всего, находились на даче. Признаться, я и не надеялся застать их дома, позвонил наудачу, не знал чем заняться. Следующий звонок я сделал одному из знакомых, но его также не оказалось. Тогда я выключил трубку, оделся, и спустился за сигаретами.

Остаток дня я сидел дома и читал Хема, тянул вино и опять читал Хема. Одновременно ждал возможного появления горничной и звонка от Прокофьева. Однако ни первого, ни второго так за весь день и не случилось. В итоге он прошел вхолостую. Вечером, устав от романа, я выпил чай с бутербродами и рано лег спать. А потом погода испортилась…

Утром я пытался понять, что изменилось в окружающем мире. Что-то точно произошло. Я чувствовал изменения, и чувствовал остро.

Вскоре мое сознание начало различать дробный звук капель, бивших в карниз за окном, и я вспомнил сон, виденный ночью. Ночью мне явился Андрей, мой школьный товарищ, который умер четыре года назад. В моем сне Андрей был живой, и мы разговаривали. Не знаю, почему так происходит, но всегда, когда ко мне во сне приходит покойник, погода наутро меняется. И в этот раз произошло точно так же…

Я побыл в постели еще минут пять, вспоминая детали ночных видений и думая об Андрее. Затем заставил себя подняться, подошел к окну и открыл жалюзи. В комнату сразу же вполз мутный пасмурный свет. На улице сыпал дождь, а над городом взбухло грязное рыхлое небо. Все вокруг изменило окраску и настроение. «На несколько дней, это точно», – подумал я, глянув в хмурую высь с рваными сине-серыми тучами.

Постепенно я возвращался в реальность. Когда сознание окончательно прояснилось, я внезапно почувствовал, что в квартире есть кто-то еще. Это ощущение почти живым существом подкралось ко мне и коснулось спины ледяными ладонями. Каждой клеточкой я отчетливо услышал это касание и вслед за этим сразу же различил легкий запах табачного дыма, присутствие которого в спальне было едва уловимым. Я быстро надернул джинсы и спешно, попадая на ходу колышком пряжки в дырочку на ремне, голый по пояс, направился в зал, думая захватить там проказницу-горничную.

К моему удивлению, это была не она.

В зале я обнаружил мужчину. Он сидел в дальнем кресле и, заслонившись от меня полосой, читал развернутую газету. Возле стены чуть слышно бубнил телевизор. На столе, в пирамидке, курилась начатая «Житан» – рядом лежала целая пачка этих «цыганок». Тут же поблескивала полированной крышкой золоченая зажигалка с ребристым цилиндриком на боку. Я замер на входе в гостиную, и с минуту безмолвно изучал незнакомца. Потом мужчина сложил страницы газеты, взял сигарету, и в этот момент я узнал в нем Прокофьева.

Вадим заметил меня, медленно затянулся и с прежним бесстрастным лицом, с каким только что читал газету, произнес:

– А… встал… Привет. Не хотел тебя будить. Вот сидел, дожидался, когда ты проснешься.

– Здравствуй… – растерянно выдавил я.

Я замешкался, не зная, как себя повести, затем подошел и протянул для приветствия руку. Но особой душевной взволнованности, какую думал найти в лице вузовского приятеля, я не заметил. До этой минуты я представлял нашу встречу как-то иначе, совсем по-другому. Разумеется, без цветов и горячих объятий, без больших сантиментов и высоких напыщенных слов. Но все равно более радостной, искренней, что ли.

Я пожал Прокофьеву руку, обогнул диван и опустился в свободное кресло. Стал шарить глазами в поисках сигарет. Моя зажигалка лежала на месте, рядом с перевернутой пирамидкой, а пачки нигде поблизости не было. Вот так, никакого товарищества и никаких теплых, сердечных слов. Прошло всего десять лет, а многие из моих прежних приятелей теперь посторонние люди. Между нами пролегла гигантская пропасть протяженностью в несколько лет. Что поделать, рассуждал про себя я, он – Большой Босс, а я – «временно ничем не занят». Я внутренне усмехнулся и, наконец, отыскал свои сигареты. Они лежали на кухонной стойке.

– Кури, – Прокофьев перехватил мой ищущий взгляд и, в первый раз действительно по-дружески улыбнувшись, толкнул через стол широкую пачку «Житан».

Я поймал ее и закурил.

– Неплохо, – произнес я, пробуя вкус сигареты.

– Еще бы. Это не та дрянь, что возят сельским жителям из Москвы. Мои – настоящие.

Я не ответил. Вадим выжидательно смотрел на меня, с большим интересом, так, будто видел впервые.

– Ты давно здесь? – прервал я неудобную паузу и провел по лицу ладонью. – Я не слышал, как ты вошел.

– Конечно, не слышал, ты спал как сурок, – Прокофьев небрежно кинул на стол газету. Смотрелся он, как обычно, на высший бал. Выбрит до лоска, свежий и неизменно уверенный. Серая рубаха с длинными рукавами и легкие темные брюки сидели на нем отлично. Все дорогое, все под стать непогоде. – Я приехал минут сорок назад.

Он несколько располнел, стал рыхловат, на коротко стриженой голове появились залысины.

– Сколько теперь времени? – спросил я.

– Начало одиннадцатого, – Вадим взглянул на свои массивные ручные часы.

Я не знал, что еще сказать, поднялся и с сигаретой в руке направился в спальню. Там я извлек со дна сумки картонную папку, вынул пакет и вернулся в гостиную.

– Вот, – я положил пакет перед Прокофьевым и сел на прежнее место, – твои документы.

– Хорошая татуировка, – заметил он уже более теплым тоном. Он не обратил внимания на пакет, словно того и не было, ну или сделал вид, будто не обратил. – Стильная и выполнена искусно.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я его, все еще не в силах понять, кто же я для Прокофьева: гость, бывший соученик, с кем он в течение пяти лет посещал альма-матер, или всего-навсего порученец.

– Голубой дракон у китайцев олицетворяет высшую духовную силу. Божественную, сверхъестественную мудрость. Он – Олень Небесный, Солнце и Свет, Сила божественная и бесконечная.

– Ты увлекаешься китайской мифологией?! – признаться, я был удивлен тем обстоятельством, что Прокофьев имеет представление о символическом значении зверя. Лично для меня все драконы, за исключением того, что стал теперь частью меня, выглядели на «одно лицо» и были всего лишь древними сказками. Слова же Вадима звучали значительно. Оказывается, в моем драконе заложено так много смысла. Я с любопытством посмотрел на своего однокашника и подумал, что на самом деле мало что знаю о нем.

– Нет, – Прокофьев отрицательно качнул головой, – не увлекаюсь. Просто мне кое-что известно о китайцах и об их культуре. Как-никак великая нация, с очень древними и мудрыми традициями. К тому же, я с ними имею кое-какие дела.

Прокофьев протянул руку и чуть тронул кончиками пальцев конверт. Я ожидал, что он откроет его, или хотя бы проверит на цельность, но в следующую секунду он опять отвалился на спинку кресла и скрестил руки.

– Ну, как ты здесь? Не скучал? Чем занимался? Давай рассказывай. Прости, что пришлось долго ждать моего возвращения. Важные обстоятельства вынудили меня уехать из города на несколько дней, – он дотянулся до сигарет, снял крышечку с зажигалки и, ловко крутнув пальцем ребристый цилиндрик, поджег очередную «Житан».

– Ничем примечательным. Болтался по городу, смотрел дома фильмы и пил вино из ваших запасов. Еще один очень странный музей посетил… – я замолчал, потом указал глазами на документы. – Я полагал, они тебе срочно нужны.

– Да, конечно… Спасибо тебе… Конечно, нужны, очень нужны. Ты меня здорово выручил. С меня обед в ресторане, – туманно ответил Прокофьев. Он опять с задумчивым видом потрогал пакет и чуть отодвинул его от себя.

– Ерунда, мне было не трудно.

– Не трудно?.. – он обвел стены гостиной рассеянным взором. – Нравится квартирка? Удобная, да? И звукоизоляция превосходная. Такое впечатление, что в доме живешь только ты, что нет ни верхних, ни нижних соседей.

Он еще раз окинул глазами пространство комнаты и без перехода поднялся.

– Ты сейчас умойся, приведи себя в норму. Перекуси чем-нибудь, кофеёчку попей… Там у нас в ящиках сортов пять-шесть наберется. А я часа через два заскочу, и мы куда-нибудь съездим, поедим по-людски, – он похлопал по ладони конвертом.

– Ладно, – кивнул я, направляясь в прихожую вместе с ним.

– Часа через два, – повторил Прокофьев уже на площадке. – Я быстренько закрою несколько дел и заеду.

– Хорошо, я буду ждать.

За ним сухо хрустнул замок. Я посмотрел на плавные переходы на панелях двери, развернулся и направился в ванную комнату.

Следуя совету Прокофьева, я скудно позавтракал. Потом посмотрел на термометр за окном, снял в спальне с плечиков джемпер и натянул на себя. Сунул в карман сигареты и деньги, надел на запястье часы. Чтобы не забыть в спешке зонт, я заранее повесил его на ручку двери.

Управившись со всеми делами, я набрал номер Евгении. Мне хотелось услышать ее. Отчего-то захотелось этого остро, отчаянно… Гудки нудно шли, но Женя не отвечала. Я дождался, когда соединение оборвется, выключил телефон и стал читать книгу.

Прокофьев позвонил раньше срока.

– Ты готов? Выходи, я возле подъезда, – услышал я в трубке, после чего связь прекратилась.

«Сукин сын, опять за свое! – выругал я его про себя. – Опять барина корчит!»

Обувшись, я захватил зонт и спустился по лестнице.

На улице было слякотно и свежо. Я остановился под козырьком на крыльце и оглядел влажный двор. В песочнице под железным грибком сидел рыжий вымокший пес, взиравший куда-то вдаль ждуще и пристально; с неба к земле протянулись тысячи тонких нитей, от которых на поверхности луж образовывались бисерные круги; на ступенях соседнего дома курила неопрятная женщина в светло-сером плаще… Я поискал глазами «А6», но нигде ее не увидел. Рядом с домом стояла черная «Хонда», а на углу, невдалеке от подъезда, парил трубой серебряный «БМВ».

Я пригнулся и всмотрелся в темную бездну салона «пятерки». В ответ «БМВ» несколько раз просигналил мне фарами. Я оценил расстояние до авто, весь внутренне сжался и, не раскрывая зонта, метнулся к машине.

– Зачем тебе зонт? – поинтересовался Прокофьев, когда я очутился в салоне. – Боишься промокнуть? Мы ж не пешком…

– Не знаю, – признался я откровенно. – По привычке, наверное.

В машине было тепло и уютно, негромко играл диск в магнитоле, пахло чем-то терпким, душистым и радостным. Я потрогал кожу сиденья и коротко осмотрелся.

– Вижу, дела неплохо идут, «БМВ» – машина успешных.

– Нормально, – уклончиво отозвался Прокофьев. – Все от человека зависит. Захочешь, и у тебя ништяков много будет. Хочешь, а?! – он хохотнул.

– Мне «БМВ» как-то не очень…

– Значит, другую марку возьмешь. Ту, которая нравится, – он вырулил на большую дорогу и резко дал газу.

Я не ответил. Автомобиль устремился вперед, яростно разбрасывая по сторонам грязные брызги. Силой инерции меня вдавило в спинку сиденья. Я вытянул за пряжку ремень и пристегнулся. Прокофьев с улыбкой посмотрел на меня.

На первом же развороте мы пересекли разделяющий потоки газон и понеслись в обратном направлении от «Авроры». Пока мы ехали, я с интересом разглядывал тусклый серо-зеленый пейзаж, проносившийся за окном, и пытался сориентироваться в быстросменяющихся кварталах. Первое время мне удавалось отслеживать путь, но чем дальше мы удалялись, тем больше я путался. Через несколько перекрестков я окончательно сбился, оставил это занятие и стал смотреть в окно просто так.

Спустя полчаса гонки мы очутились возле какого-то ресторанчика. Заведение носило фривольное имя «Сатир» и располагалось в двухэтажном старинном доме, который окружали такие же дореволюционные, краснокирпичные, еще добротные здания. Вокруг росло много акаций и старых каштанов. Прокофьев загнал машину на отведенную под парковку площадку и выключил двигатель.

Мы вошли внутрь и окунулись в псевдо-вечерний полумрак, созданный отчасти ненастной погодой, а отчасти плотно задернутыми портьерами на узких арочных окнах. Осторожно крадущимся котом по залу тек мягкий электрический свет. На столиках, даже на тех, что были не заняты, в витых бронзовых шандалах, плеская по сторонам желтыми языками, горели толстые свечи. Посетителей в ресторане было немного. Мы проследовали вглубь помещения и сели справа, перед эстрадой, возле зашторенного окна, подальше от прочих гостей.

– В этом заведении, – сказал Прокофьев, как только мы устроились за столом, – несмотря на название с намеком на греческий стиль, подают блюда разных стран мира. Уровень сервиса в ресторане такой же высокий, как и здешние цены. Вдобавок тут спокойно и тихо. Администрация, если понадобится, может обеспечить приватность любой тайной встречи, здесь есть специальные комнаты, – он заговорщицки подмигнул. – А это, сам понимаешь, тоже немалого стоит. Ну и помимо всего остального, постоянным клиентам в «Сатире» предлагается целый спектр конфиденциальных услуг. Так что… Люблю это место…

После последнего комментария я вопросительно взглянул на Прокофьева. Я хотел спросить у него, что здесь подразумевают под такими услугами, но в эту минуту к столу подошел импозантный мужчина – лет пятидесяти пяти, в черном костюме, с холеной бородкой «латинос», – оказавшийся управителем ресторана. Он любезно поздоровался с нами и опустил на край скатерти тисненую папку. Прокофьев в ответ по-дружески назвал его «Вениамином Андреичем» и поинтересовался, как обстоят дела сына.

– Спасибо, Вадим Максимович, теперь все хорошо, – неожиданно с искательной интонацией в голосе сказал управитель. – Благодаря вашей помощи трудности минули.

Он услужливо улыбнулся, раскланялся и удалился.

Я взял в руки папку.

– Можешь заказывать себе все что угодно, не только указанное в меню, – продолжил Прокофьев, выкладывая на стол пачку «Житан», зажигалку и сотовый телефон. – Любое блюдо, которое ты хотел бы попробовать. Если есть на кухне продукты, его тебе сделают. Если нет – отправят за ними. Правда, тогда нужно ждать. Повар у них виртуоз еще тот. Стажировался во Франции. Единственным препятствием для него может стать либо отсутствие ингредиентов, либо авария на «Водоканале», – он усмехнулся.

Я раскрыл папку и пробежал глазами названия. Большинство, а вернее сказать, почти все они мало что значили для меня. За свою жизнь я не часто бывал в ресторанах и совсем не разбирался в светской еде. Субиз, буйабес, жульен, дофине, пастичио, мусака, стифадо, саламис… Набор слов, что толку читать.

Наблюдая за мной, Прокофьев зажег сигарету, сделал подряд две глубоких затяжки и положил сигарету в чашу из черного мрамора.

– Кстати, – он указал глазами на курившуюся «Житан», – владелец «Сатира» всех уверяет, что пепельницы вырезаны из колонны античного храма. Что кусок от нее ему якобы доставили со Средиземного моря. Я думаю – врет. Ты случайно не знаешь, в те времена колонны из черного мрамора резали?

Я закрыл папку с меню и дернул плечами. Нет, я не знал.

В следующую минуту возле нашего столика появился официант. Он неподвижно застыл, сухо напрягшись, и приготовился взять наш заказ.

– Что-нибудь выбрал? – поинтересовался Прокофьев.

– Нет. Решай лучше сам. О большинстве блюд я не имею ни малейшего представления. Будет смешно, если закажу что-нибудь невпопад, – сознался я.

– Хорошо, – согласился Вадим. – Тогда не будем выдумывать лишнего.

Через четверть часа нам принесли салат из кальмаров и холодную водку в изящном хрустальном графине. Позже – второе, закуски и сладкое.

Прокофьев ел с большим аппетитом, даже, скорее, с жадностью. Время от времени мы с ним чокались и, перед тем как опрокинуть в себя спиртное, обменивались несколькими ничего не значившими словами. С непривычки я быстро пьянел. Водка ударила и разморила. Боясь совсем осоветь, я налегал на горячее и усиленно ел лимоны.

– Ну вот, – наконец проговорил Прокофьев довольно. Он отодвинул от себя пустую тарелку из-под запеченной на углях свинины и развалился на стуле. – Все просто как в институтской столовой.

– Ну да, – с усмешкою хмыкнул я. – Только я не припомню, чтобы нам в ней подавали вот это.

Я ткнул вилкой в фаршированные черной икрой перепелиные яйца и оранжевую нарезку из семги и форели.

– Точно, – согласился Прокофьев, – к сожалению, этого нам в то время не предлагали.

Выудив из густой снежной сметаны масляный чернослив, начиненный грецким орехом, он замолчал и принялся старательно пережевывать ягоду. Я тоже не говорил. Я вглядывался в полумрак ресторана и прислушивался к звукам гитары: на эстраде – круглой низкой площадке, расположенной в центре, – импровизировал парень лет двадцати. Гитарист был одет в голубую сорочку со стойкой, высокий черный жилет и такие же черные узкие брюки. Его прямые длинные волосы свободно ниспадали на лоб, а на левой кисти виднелась татуировка. Музыкант сидел на барном стуле изящно, свободно, и, поставив ногу на перекладину, сомнамбулически покачивался в такт переборам.

– Ах да, пока не забыл, – Прокофьев в очередной раз налил в стопки водку. – Рассказывай, сколько в эти дни денег потратил? Я должен возместить тебе все расходы. Как договаривались – все траты мои.

– Пустяки, практически никаких расходов не было. Лучше ты мне скажи, как за рулем после водки поедешь? Может, тебе больше не пить?

Я пристально посмотрел на него. Я задал этот вопрос, потому что все явственней ощущал, как спиртное разбредается по моему организму, затапливая сознание приятным согревающим маревом, как оно делает мысли тягучими, неуклюжими, вязкими.

– Как всегда. Ты забыл? Трезвым поеду. На меня алкоголь ведь не действует. Разве только в качестве аперитива… А ты шлюху не приглашал?

– Нет.

– Нет? Зря. Я на твоем месте штук пять бы девок купил. Тем более, платят другие.

Прокофьев широко улыбнулся и отправил в рот еще один чернослив.

Я промолчал. Он опять налил водки. Мы выпили.

– Ты женат? – спросил я, машинально размышляя над тем, сколько может стоить ночь с пятью проститутками.

– Нет. Зачем? – он по-барски вальяжно поманил пальцем гарсона. – Этого опыта у меня пока нет. И я, признаться, не вижу надобности в его обретении. Все это не для меня. Отношения эти, игры в любовь… Женщин навалом. Всяких, каких только хочешь. По мне дак лучше купить, чем подпускать кого-то к себе, кто потом при случае больно укусит.

Мне нечего было сказать. Я сидел, вертел в руках нож и размышлял над словами Вадима.

Через подскочившего официанта, попутно забравшего у нас использованные приборы, Прокофьев пригласил к столу управляющего.

– Сейчас мы исправим наше холостяцкое положение, – заявил мне Вадим. Он легко поднялся со стула, кинул на скатерть салфетку и пошел навстречу Вениамину Андреевичу.

Коротко переговорив с управителем, Прокофьев снова вернулся за стол и принялся ловко цеплять вилкой пластики янтарной семги. Водка и вправду действовала на его аппетит возбуждающе. Он ел все подряд, совершенно не соблюдая вкусовую последовательность.

Я придвинул к себе пепельницу и стал ее изучать. В этот момент у Прокофьева зазвонил телефон. Вадим с неохотой отвлекся от пищи, лениво промокнул рот салфеткой и взял сотовый со стола. Я заметил – как только он прочитал имя звонившего, все его движения, до этого небыстрые и величавые, стали вдруг какими-то мелкими и неверными. Он резко поднялся со своего места и, поспешно отвернувшись к окну, торопливо, переменившимся голосом произнес в трубку: «Здравствуйте».

Все время разговора он почти не говорил: мял салфетку в руке, избегал смотреть в мою сторону и внимательно слушал. Прошло минуты три или четыре, прежде чем он сказал прощальное «Хорошо, я постараюсь» и выключил телефон. Потом Прокофьев вернулся на прежнее место, задумчиво закурил сигарету и принялся вертеть зажигалку.

– Попробуй чернослив, очень вкусно, – посоветовал он мне отстраненно, видимо, все еще оставаясь под действием разговора.

Прокофьев превосходно владел собою, но от меня все равно не укрылось, что после телефонной беседы его лицо обрело едва различимый налет озабоченности. Линия губ стала скупой, несколько напряженной, а глаза изменили свое настроение. И тон голоса поменялся.

Из учтивости я взял со стола ложку, зачерпнул из салатницы чернильную ягоду и надкусил. Оказалось действительно вкусно.

Мы долгое время не говорили. Я молча ел чернослив, а Прокофьев курил и, как казалось, с интересом следил за игрой гитариста.

Внезапно он оживился.

– А, вот они, наши принцессы! – воскликнул он уже с прежними интонациями и, щелкнув крышечкой зажигалки, выдохнул на меня через стол сигаретный дым.

Я поморщился от запаха табака, показавшегося мне отчего-то горьким и неприятным, и обернулся в направлении его взгляда. К нашему столику подходил управитель в сопровождении двух стройных, модно одетых девушек.

– Алёна…, Кристина… – представил Вениамин Андреевич девушек.

Он помог им сесть, галантно придвинув за каждой стул, и тотчас же скрылся за круглой площадкой.

Алёна была блондинкой, Кристина – с темно-русыми волосами. Алёна расположилась рядом с Прокофьевым, а Кристина опустилась на свободное место с моей стороны. Действительно, постоянные клиенты могут получить в ресторане особые услуги, отметил я, припомнив слова Вадима. «Их только две будет или еще три проказницы позже придут?» – нетрезво скользнуло в моем мозгу.

На вид девушкам было немногим более двадцати. Обе среднего роста, с замечательными фигурами и очень красивые. Красивые по-настоящему. Не с искусно нарисованными дорогой косметикой лицами, а обладательницы наследственной, породистой красоты. Ничего вульгарного или вызывающего в облике. Правда, Алёна оказалась блондинкой ненатуральной, но даже это обстоятельство ничуть не портило впечатления, производимого ее красотой. Этот цвет очень ей подходил. Наверное, она изначально должна была родиться девочкой светленькой, просто природа где-то что-то напутала, и поэтому эти огрехи пришлось исправлять таким вот решительным способом. Еще в уголке рта у Алёны, над верхней губой, сидела небольшая, но очень славная родинка, цвета молочного шоколада. Нежные линии розовых, всегда чуть приоткрытых губ, свидетельствовали о выраженной чувственности девушки и о покорности. У Кристины волосы были тяжелые, сильные, собранные сзади в замысловатый изящный узел, прямой нос гетеры, золотистая кожа и загнутые ресницы, окаймлявшие большие коричневые глаза. Губы ее были слегка тонковаты, но они нисколько не портили наружности девушки, а, напротив, гармонично врисовывались в изящные черты профиля. Модные деловые костюмы и белые блузы, воротники которых были выправлены поверх жакетов, добавляли строгости внешнему виду девчонок. Я чувствовал запах дорогого парфюма, доносившийся до меня от Кристины, и угадывал в его нотах и дурманное благоуханье морского прибоя, и томный трепет любовной игры, и обещание возможного поцелуя… Близость Кристины волновала, манила меня.

Я поставил стакан с апельсиновым соком на стол и откинулся на спинку стула.

Пока я изучал наших гостий, они успели освоиться и, в свою очередь, также с любопытством взирали на нас. Мы представились, после чего Прокофьев предложил девушкам выбрать что-нибудь из меню и, бесцеремонно разглядывая обеих, начал бросать на меня недвусмысленные, красноречивые взгляды.

Обедать девушки отказались.

– Может быть, предложить вам вина? – любезно поинтересовался у них Прокофьев. – Какое предпочитаете? Белое? Красное?

– Мы предпочитаем крепкие и дорогие напитки, – Кристина соблазнительно улыбнулась и с вызывающей откровенностью посмотрела на него.

– Отлично, то, что нам нужно, – усмехнулся Прокофьев, поднимаясь из-за стола. – Тогда идемте, нам здесь больше нечего делать. Поедем веселиться в другое место. Ко мне домой. Там у меня в избытке и дорогих, и крепких напитков.

Считая дело решенным и не требующим лишнего обсуждения, он собрал со скатерти вещи и пошел разыскивать управителя. Алёна кинула на меня вопросительный взгляд, на что я изобразил в ответ полное замешательство. Девушка понимающе улыбнулась и несколько нервно, мелко и часто тыкая в чашу, погасила недокуренную сигарету. Мы дружно встали и направились к выходу.

На улице по-прежнему сеялся дождь. Мы остановились на выходе под черепичным навесом и принялись дожидаться Прокофьева. Я пытался стряхнуть с себя хмель, полной грудью вбирая напитанный сыростью воздух. Вначале опьянение как будто немного ушло, голова просветлела, и мысли стали подвижнее, но когда мы сели в машину, алкоголь вновь насел на меня всей грузной массой.

В «БМВ» я устроился впереди, рядом с Прокофьевым, а девушки разместились на заднем сиденье.

– Придется пить прямо из горлышка, – Прокофьев вынул из бардачка непочатую бутылку «Мартеля» и коробку шоколадных конфет. – Угощайтесь, красавицы!

Я свинтил пробку, сделал из горлышка быстрый глоток и, содрав с коробки обертку, передал конфеты вместе с бутылкой Алене.

Вскоре под влиянием коньяка девушки окончательно осмелели. Прокофьев включил музыку и принялся беспечно с ними болтать. Прежняя напряженность, появившаяся в его настроении после телефонного разговора, как будто исчезла. Он беззаботно шутил, смеялся, и все время заигрывал с нашими спутницами. Бутылка безостановочно перекочевывала с места на место, коньяк не пил только Прокофьев. Он целеустремленно гнал машину куда-то за город, внимательно следя за неширокой влажной дорогой.

– У вас в машине разрешено курить? – обратилась Алёна к Прокофьеву, и я заметил, как у нее слева вверху блеснуло инкрустированное в клык золотое зерно.

– Курить?.. – повторил за ней Вадим, точно в раздумье. – Курить, конечно, разрешено. Тебе, сладкая, сегодня и не это разрешено…

Я передал девушке зажигалку. Она прикурила и тут же вернула ее мне вместе с «Мартелем».

Центральные районы города остались далеко позади, и вскоре мы миновали черту Краснодара. За окном потекли серые пригородные дома, густые сады, мокрые огороды. На почти свободной дороге Прокофьев еще сильнее вдавил педаль, и машина помчалась стремительней, яростней.

– Ты за городом живешь? – спросил я, слегка подавшись к Вадиму. – Куда мы едем? К тебе?

– Да, у меня дом тут… в поселке. Недалеко… – бросил он скупо, не отрываясь от трассы.

– Мы в Ивлино едем? – поинтересовалась Кристина, слышавшая мой вопрос.

– Точно… – недовольно буркнул Прокофьев и неуклюже попробовал пошутить: – Откуда знаешь? Шпионка?

– А я там несколько раз была, ездила по этой дороге, – беспечно ответила девушка.

«Ивлино, Ивлино, – повторил я про себя. – Красивое название для русской деревни, и место, должно быть, красивое».

Я больше ни о чем не стал расспрашивать Прокофьева. Мне было все равно, куда сейчас ехать, алкоголь брал свое. Я откинулся на спинку сиденья, надкусил конфету, и, расслабленно вслушиваясь в ритмы современного танго, принялся безмолвно наблюдать за дорогой.

Сад и большой двухэтажный дом с открытой мансардой были окружены добротным высоким забором из природного камня. Мы оставили машину на площадке из базальтовой плитки и направились по влажной аллее к коттеджу. В доме Прокофьев набрал на пульте пароль и куда-то мгновенно исчез. Я огляделся вокруг, отыскал на колонне, подпиравшей потолочную балку, часы и удивился, что уже почти вечер. Время прошло незаметно.

Девушки разбрелись по нижнему этажу. Удовлетворяя свое женское любопытство, они с интересом разглядывали интерьер, и время от времени, найдя что-нибудь примечательное, окликали друг друга и демонстрировали обнаруженные находки. То красивую, яркую шкуру зебры, покрывавшую канапе, то высушенную, страшную голову обезьяны, лицо которой – морщинистое, страдальческое, искаженное предсмертными муками, – было ужасно, то костяной полуметровый, очень реалистичный, фаллос. Я свалился на кожаный угловой диван, напротив камина, и, продолжая осматриваться вокруг, принялся ждать возвращенья Прокофьева.

Нижний этаж дома состоял из обширного холла и кухни-столовой, отделенной от последнего каменными колоннами и деревянным барьером. Холл занимал всю переднюю часть этажа, а столовая располагалась в ее левом крыле, сразу за холлом. В столовую вели две невысокие широкие ступеньки, выложенные, как и колонны, из дикого камня. В центре этажа наверх уходила просторная богатая деревянная лестница. Рядом с ней, напротив углового дивана, был сложен высокий массивный камин, который сообща с лестницей разделял холл на две примерные половины.

Обстановка в холле была на удивление не кичливой, довольно простой, но со вкусом. Все вещи здесь были дорогими, добротными и особой пробы. Из всех предметов мое повышенное внимание привлекли фотографии в буковых рамках. Они висели на стене в три ряда, справа от лестницы, прямо напротив дивана. Я решил рассмотреть снимки поближе, пьяно перелез через низкую спинку и едва не упал. Припадая на зашибленную ногу, я доковылял до стены и стал разглядывать фотографии. На всех был запечатлен Прокофьев с какими-то людьми. Вскоре до меня смутно дошло, что отдельные лица мне отчего-то знакомы. Сперва я подумал, что мне это только кажется, что это игра алкоголя, однако, всмотревшись в снимки внимательней, сообразил, в чем дело. На фотографиях мой одногруппник был снят с известными, публичными персонами. С правозащитницей и модной поп-дивой, с лидером одной из политических партий и со знаменитым певцом, с известным столичным банкиром и с депутатом Госдумы. А может быть, это не банкир? Кто-то другой?.. Я попытался вспомнить имя человека снятого на одной из фотографий, так же, как силился припомнить фамилию адвоката, по-дружески обнимавшего моего однокашника за плечи. Но ни адвоката, ни банкира так и не одолел. Их имена вертелись на языке, а ухватить себя не давали.

Пока я рассматривал фотокарточки, с лестницы спустился Прокофьев. Он заметил меня, стоящего возле снимков, и подошел.

– Откуда ты знаешь всех этих людей? – поинтересовался я у него.

Прокофьев засунул руки в карманы брюк и, прежде чем дать ответ, не меньше минуты вместе со мной изучал фотографии. Так, словно увидел их впервые.

– Ты забыл? – наконец произнес он. – Я занимаюсь медиа-бизнесом, подобные связи являются неотъемлемой частью моей работы.

Он покровительственно взял меня под руку и увел от стены, давая понять, что сейчас о делах разговаривать не намерен.

– Красавицы мои! Куколки! Штучки сладкие! Все идем наверх. Наверх идем, наверх… Праздник будет на втором этаже, – крикнул он на весь холл внезапно елейным, сахарным голосом. – Все на второй этаж. Быстренько, быстренько…

Мы дождались девушек, пропустили их вперед и стали подниматься по лестнице следом.

Наверху мы попали в небольшую гостиную с раздвижными дверьми, занимавшую центральную часть этажа. Наружная стена в ней была полностью стеклянной и выходила огромным окном на мансарду. В хорошую погоду здесь можно голышом принимать воздушные ванны, подумал я и стал искать место, чтобы устроиться. Обстановка в комнате была минимальной. Слева на тумбе стоял телевизор – брат-близнец моего «мастодонта», напротив, перед окном, находился полированный стол с косолапыми ножками. Стол был заставлен марочными бутылками и чеканными вазами из серебра, в которых горками высились фрукты и всякие сладости в блестящих обертках. Возле другой боковой стены, справа, располагался белоснежный диванчик из кожи, а рядом с ним на полу лежала груда разноцветных подушечек. Не в силах больше стоять, я добрел до диванчика, упал на подушки и, подперев ладонью тяжелую голову, блаженно вытянул ноги.

Прокофьев тем временем задвинул портьеры, и комната наполнилась пасмурным сумраком. Алена и Кристина стояли в центре гостиной. Они хихикали и о чем-то шептались, поглядывая на меня. «Наверное, считают, что я уже изрядно набрался, – думал я, пьяно вперившись в них, – полагают, что я еле держусь». Мне было плевать на мысли девчонок, я и сам знал, что прилично надрался…

Затемнив окна, Прокофьев велел девушкам налить в стаканы спиртное и затем ловко кинул мне большой персик. Я с трудом изловил его, надкусил и едва успел перехватить побежавшую по щеке сладкую струйку. Персик показался мне каким-то пресным, безвкусным и неприятным. Я поискал вокруг себя, куда положить, и, не найдя другого места, спрятал его в подушки.

Пока я возился с персиком, Кристина смешала виски с гранатовым соком и подала один стакан мне. «Она рассчитывает добить меня окончательно», – с усмешкою рассудил я, взял бокал и, воспользовавшись близостью девушки, смело потянул ее на подушки.

– Подожди чуточку, я возьму свой стакан, – попросила Кристина. В ее клыке, только уже с правой стороны, было такое же, как у Алены, золотое вкрапление.

Кристина направилась к столику за бокалом, но по дороге ее перехватил Прокофьев. Он вовлек ее в медленный танец, который до этого танцевал с Аленой. Я лежал на подушках, тянул небольшими глотками виски и через раз фиксировал смазанным зрением происходящее. Получалось нечто вроде отдельных, разорванных кадров. Кадр… смыкание ресниц… размыкание… Кадр… Медленное смыкание, размыкание… Кадр… Постепенно мне все труднее удавалось сохранять события в фокусе. Размыкание век случалось все реже и реже. Прокофьев в это время продолжал забавляться с девчонками. Они танцевали, пили спиртное и целовались, и постепенно сбрасывали с себя одежду. Наконец, когда на девушках осталось только кружевное белье, он поставил стакан на стол и вышел из комнаты. Отсутствовал Прокофьев не долго, вскоре он опять появился. В руках он держал овальное зеркало размером с поднос, которое было покрыто высокой никелированной крышкой.

– Ну а теперь, Сладкие, сладкое! – объявил Вадим торжественным голосом, опуская зеркало посередине ковра.

Завидев поднос, девушки оживились и принялись возбужденно галдеть. Я не разделил их восторга, потому что не понимал, о чем идет речь. Лежал на подушках и безразлично смотрел, как Прокофьев снимает с зеркала крышку-колпак, под которой оказались шкатулка из малахита и опасная бритва с перламутровой ручкой.

Используя бритву, Прокофьев набрал из шкатулки на зеркало горку тонкого белого порошка, после чего поделил ее на несколько длинных узких дорожек.

– Кокс будешь? – он навис надо мной большой темной тенью.

– Что?.. – я не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Кокаин будешь? – повторил он вопрос.

– Нет, спасибо… – мотнул я головой, – я и так чуть живой…

– Напрасно. Кокс и девки – отличная смесь.

– Спасибо. Может быть, позже…

– Как знаешь. Кстати, ты догадался, что та темная сучка, Кристина, – шимейл?

– ?..

– Она транси, – пояснил мне Прокофьев, ехидно осклабившись. – Внешне выглядит девкой, но при этом у нее между ног член. Как у тебя. Не хочешь попробовать? Заметил, как она красива? Удивительно, да? Раньше я таких не встречал.

Я был поражен и не нашел что сказать. Не дождавшись ответа, Прокофьев вернулся к девчонкам. Алена протянула ему стеклянную трубку, он встал на колено и жадно, с силой вдохнул в себя одну из дорожек.

После этого они взялись дурачиться. Они обнимались и катались по полу. Девушки звонко призывно смеялись. Потом Прокофьев прошептал что-то Кристине на ухо и отполз на коленях к стеклянной стене. Прижавшись спиною к окну, он скрестил по-турецки ноги и стал наблюдать, как оставшиеся вдвоем Алена и Кристина плавно двигаются в такт медленной музыке. Я лежал в прежней позе и уже равнодушно гадал, что будет дальше, чем все закончится. Вскоре девушки принялись раздеваться, они целовали друг друга, ласкали, а потом занялись на ковре лесбийской любовью…

Прокофьев был прав, Кристина оказалась полуженщиной-полумужчиной. С выраженными женскими бедрами, талией и маленькой грудью. Внизу живота, под выбритой челкой темных волос, у нее болтались крохотные гениталии. Я пытался сосредоточиться на разворачивавшемся передо мной эротическом действе, но у меня не выходило. Алкоголь окончательно расползся по моему организму противной гидрой. Из волшебной веселящей энергии он превратился в подкатывающую к горлу отвратительную дурноту, справляться с которой становилось с каждой минутой труднее. Я чувствовал, что меня может стошнить. Стараясь побороть очередной наплыв слабости, я отыскал между подушек надкушенный персик и разом съел его. На время мне сделалось легче…

Собираясь совершить новый заход, Прокофьев приблизился к зеркалу. Он опустился перед ним на колени, снял тускло блестевшую никелем крышку, и втянул в себя очередную порцию кокаина. Энергично тряхнув несколько раз головой, он резко поднялся и медленно обвел комнату вмиг переменившимся, недобрым взглядом. Его глаза, потемневшие и ставшие незнакомыми, остановились на мне. Он смотрел на меня, как мне почудилось, очень долго. Неотрывно, тяжело, странно. Меня опять начало сильно мутить. Чтобы сдержаться, я схватил одну из подушечек и с силой вцепился в ее угол зубами. Прокофьев продолжал мрачно глядеть на меня. Потом он вдруг громко захохотал, властно взял голую Кристину за локоть и увел ее с собой из гостиной…

8

Утром я чувствовал себя на удивление сносно. Голова была легкой и светлой, а вот в мышцах обосновалась ленивая вялость. Прокофьев, напротив, выглядел энергичным и очень бодрым. Он проснулся раньше меня и успел соорудить внизу простенький завтрак. Я обменялся с ним односложными фразами и вышел на улицу подышать. Снаружи по-прежнему была непогода, порывами дул резкий ветер и сек наискось дождь. Девушек в доме не было. Вадим сообщил мне, что за ними приходила машина, и что они два часа как уехали.

– Даже не попрощались, – с иронией бросил я, – я буду скучать.

Прокофьев ничего не ответил. Мы неспешно позавтракали холодной курятиной и к полудню вернулись в окутанный мороком, вымокший город.

Всю дорогу я восстанавливал события прошлого дня, стараясь воскресить их хотя бы в примерных деталях. Что-то припоминалось, а в каких-то местах зияли огромные дыры. Последнее, что отпечаталось в памяти – то, как мы остались с Аленой в гостиной одни.

…Алена сидела на полу, рядом с припудренным зеркалом. У стены, возле диванчика, обессиленной массой покоился я. Девушка бесстыдно смотрела мне прямо в глаза и медленно, томно водила длинными пальцами по своему обнаженному телу. По груди, по бедрам, по животу… Я видел, как ее губы мелко подрагивали, и как она в сладкой истоме закатывала глаза, когда ласкала себе соски, или когда ее пальцы проскальзывали к лобку. Я лежал на куче подушек и едва мог двинуть рукою. В один из моментов я с задором ей подмигнул и зачем-то состроил комичную рожу. В ответ Алена весело рассмеялась и высунула язык. Ее улыбка и ряд белых зубов, в одном из которых сверкало золотое зерно – вот что я еще помнил. После этого я отключился…

В начале первого мы подъехали к шестиэтажному дому. Я вышел из «БМВ» и окинул взглядом окрестные здания. Со вчерашнего дня в местном пейзаже мало что изменилось. В основном все было, как накануне: пустынно, чуждо и сыро. Лишь две детали не совпадали с бывшей картиной: теперь под грибком сидел бездомный лысый мужчина, а на парковке, на месте «Хонды», стоял «Ягуар» с затемненными стеклами. В остальном все было как прежде.

Пока я оглядывал двор, Прокофьев извлек из багажника портфель коричневой кожи, закрыл машину, и мы заскочили в подъезд. В лифте ехали молча. Я без желания размышлял над своими дальнейшими планами, а он неотрывно смотрел на кнопки на гладкой панели и казался как будто бы озабоченным.

На площадке рядом с квартирой я полез за ключами. Пока я их вынимал, Вадим повернул медну ручку и дверь, к моему удивлению, без труда отворилась. Я вопросительно посмотрел на Вадима, но он ничего не сказал. Только знаком предложил мне войти, после чего первым ступил за порог.

В прихожей, повесив на вешалку зонт и продолжая недоумевать, что все это значит, я зашел вместе с Вадимом в зал. И тут выяснилось, что в квартире мы находимся не одни. В гостиной, в ближнем от лоджии кресле, сидел прилично одетый мужчина, который читал моего Хемингуэя. На наше появление в комнате он не обратил никакого внимания, даже не шелохнулся. Ничего не изменилось в его лице, ни одна мышца не дрогнула. Я внимательно вгляделся в мужчину и сразу его узнал.

Прокофьев молчком указал мне на диван. Я послушно опустился на выпуклое сиденье и в очередной раз с вопросом в глазах поглядел на Вадима. Тот, устроившись в свободном кресле, поставил портфель на пол и сделал вид, что не замечает моего взгляда. Я продолжал настойчиво смотреть на него. С нашим появленьем в зале в облике моего одногруппника произошли глубокие перемены, мне непонятные. Теперь Прокофьев больше походил на мелкого клерка, нежели на уверенного хозяина фирмы. Он не только никак не проявлял себя, наоборот, внимательно ждал указаний.

Мы сидели, молчали, и ничего не случалось. Мне показалось, что минуты безмолвия расширились в бесконечность, открыв в привычном течении хроноса огромную пропасть. Мне представилось, будто я выброшен в открытый космос и все вокруг замерло на века. Я вспомнил о своей теории времени и подумал, что сейчас я, Прокофьев и этот читающий господин стареем по-разному. Они как обычные люди, а я совершенно не старюсь, остаюсь молодым…

Время стояло. Я терпеливо ждал. Наконец незнакомец закончил читать. Он аккуратно положил книгу на стол и перевел взгляд на меня. После этого снова потянулись нескончаемые секунды безмолвия.

Наконец господин медленно произнес:

– Здравствуйте… – и он назвал мою, очень редкую, фамилию.

– Добрый день, – вежливо ответил я, больше не обращаясь за подсказкой к Прокофьеву. Я догадался – сейчас ему была отведена роль подмастерья.

Я узнал незнакомца, это был Седовласый. Владелец галереи старинных икон. Это его черный «Ягуар» стоял там, внизу, во дворе. Я не мог понять, что происходит, что этот господин делает здесь, и каким образом он связан с Прокофьевым. Я не знал, что подумать. Я сидел и терпеливо ждал объяснений – к чему все идет.

– Моя фамилия Гастон, – представился Седовласый.

Как и в прошлый раз, сейчас на нем был безупречный светлый костюм из дорогой тонкой ткани, правда, уже другого, более густого оттенка. – Причем правильным является любое ударение, как на первый, так и на второй слог. Хотите Гастон, хотите Гастон. Как вам угодно. Видите, моя фамилия такая же редкая, как и ваша, пускай и не столь уникальная.

Он выжидающе замолчал. Я тоже молчал, одновременно исподволь изучая Гастона. Умное моложавое лицо с различимыми волевыми чертами. Темные волосы обильно и красиво отмечены сединой. Гладко выбритая, до лощеного блеска, хорошо сохранившаяся кожа, по-видимому, ежедневно тонизируемая дорогими кремами. Ухоженные аристократичные руки с крупными и жесткими отполированными ногтями. Золотые часы «Мозер» на тонком запястье. И запах, запах штучного одеколона первой половины двадцатого века. Таким, вероятно, пользовались рафинированные члены британского парламента той поры. Я знал это, потому что в свое время интересовался историей парфюмерии. «Да, занятная личность, если бы Седовласый жил в те годы в Англии, он, скорее всего, носил бы костюмы от Баленсиаги», – подумалось мне.

– В жизни вы выглядите совсем по-иному, не так, как на фотографиях, – начал он после длительной паузы. В его голосе ощущалась властная сила. – Снимки, произведенные любительской камерой, скрадывают развитый интеллект, читаемый в ваших глазах. Как, впрочем, оставляют за кадром и многие другие существенные детали. В жизни вы более выразительны и интересны.

– Спасибо, – учтиво откликнулся я. Я был несколько озадачен. Подобное случилось со мною впервые: мужчина делал мне комплименты!

– Я видел ваши фотографии у Вадима. Они, кажется, были сняты на встрече выпускников института, который вы с ним вместе заканчивали, – пояснил Гастон, продолжая тщательно меня изучать, при этом ничуть не пытаясь этого скрыть.

Я кивнул в знак того, что знаю о каких снимках он говорит.

– Как поживаете…? – и он снова назвал меня по фамилии. – Чем занимаетесь? Виды на будущее?

Я выразил лицом непонимание и спокойно, в тон ему проговорил:

– Пока живу… Один день сменяет другой. В настоящий момент в моей жизни наметился поворот. Прежний период закончился, новый не наступил. А по поводу планов… Как можно что-то планировать основательно, на годы вперед, если я не могу ручаться даже за то, что со мною случится в ближайшие дни?

Пока я говорил, Гастон неотрывно за мною следил, внимательно ощупывая мое лицо своим холодным и цепким взором. Одна рука у него покоилась на коленях, а пальцами другой он тихонечко поглаживал обивку кресла, иногда с силой, несколько нервно впиваясь в нее ногтями. Не участвующий в разговоре Прокофьев продолжал быть сторонним свидетелем, сохраняя, как мне показалось, почтительное безмолвие.

– Ну что же, умный ответ, – согласился Гастон. – Вы действительно не можете быть в этом уверены, точно так же, как и подавляющая масса людей.

– А вы чем занимаетесь? – в свою очередь спросил я его, придвинув к себе хрустальную пирамидку и чиркая зажигалкой.

– Я?.. – переспросил он задумчиво, и едва заметная улыбка тронула его скупые гладкие губы. – Я предоставляю членство в одном своего рода элитном клубе. Координирую взаимоотношения людей, которые в нем состоят. Наверное, можно сказать, что я управляющий в этом клубе.

– Что же это за клуб?

– Очень закрытый, очень престижный. Его нет ни в одном реестре организаций. В этом клубе состоят известные, богатые и весьма влиятельные особы. В нем даже есть по-настоящему талантливые люди. Люди с большим талантом, – подчеркнул он. – Как вы, например.

Он замолчал, ожидая вопросов. Я ничего не сказал. Опять комплименты. Зачем?

– Членство в клубе открывает немалые перспективы для человека в самых разных областях, – продолжил Гастон. – Основа всего – обретение влиятельных связей. Надеюсь, вы согласитесь со мною, что от них в нашей жизни зависит многое. Члены клуба, даже не будучи знакомыми лично, связаны между собой незримыми нитями. Наши правила обязывают их оказывать друг другу любую поддержку, где бы они ни находились и чем бы ни занимались. Будь вы финансист, коммерсант или политик. А как вы понимаете, такие вещи, как деньги, власть и известность, без труда открывают огромное количество других дверей в этом мире.

Я покосился на Прокофьева, вспомнив о фотографиях, виденных на стене его дома. Гастон предупредил мой вопрос:

– Да, ваш однокурсник также состоит в нашем клубе.

– Любопытно… Что же является основанием для того, чтобы человек был принят в такой замечательный клуб? Рекомендации? Родство? Сословность? Богатство?

– Нет. Главное, и, пожалуй, единственное условие – это наша заинтересованность в нем. Желающих, как вы понимаете, много, а вот обладателями клубной карты становятся только избранные. Малый процент от их числа.

Он умолк. Тень озабоченности мелькнула у него на лице, расчертив лоб двумя глубокими складками. Взгляд Гастона вдруг на мгновение сделался неживым, каким-то отсутствующим, точно дух покинул его.

Я курил, рассматривая стены гостиной.

Гастон поглядел на циферблат золотых «Мозер» и быстрым ловким движением поправил манжет белоснежной рубашки, выбившийся из рукава пиджака.

– Я знаю, впереди у вас нет ничего, – он посмотрел вскользь на Прокофьева и опять вернул на меня холодный, уверенный взгляд. – Возвратившись домой, вы не будете знать, чем заняться. Через месяц-другой, когда, наконец, закончатся деньги и появятся первые долги, вы устроитесь на скучную должность, которая, точно прожорливая пиявка, станет медленно, но верно пить из вас жизнь. К сорока годам вы окончательно утратите расположение к жизни и сдадитесь под гнетом обыденности, так и не узнав, что она, жизнь, на самом деле может быть по-настоящему яркой и праздничной.

– Возможно, – ответил я и с раздражением огрызнулся: – Только одна оговорка – я сам выбираю, как жить.

Мне стала надоедать возникшая ситуация. Я ощутил легкие приступы злости. Какого черта он сидит и делает суждения обо мне?! Он не мой друг, не мой отец и не мой старший брат, коего, кстати, у меня не было никогда! И вообще, к чему все это?! Я погасил сигарету, и мне тут же захотелось другую.

Гастон покровительственно улыбнулся. Он сидел, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Он не боялся измять пиджак. Изящные и дорогие «Мозер» поблескивали в мою сторону швейцарским качеством. Наверное, первая треть двадцатого века, машинально подумалось мне. Что-то похожее я видел в затертом аукционном каталоге у знакомого нумизмата. Мне показалось, что мой слух даже различил их едва слышное тиканье. Точно редкая штука. Часы с инкрустированным в заводную головку крохотным, сочным рубином, напоминающим густую капельку крови.

Гастон терпеливо ждал, что может быть, я скажу еще что-нибудь. Я не сказал, и он снисходительно разомкнул губы:

– Знаете, зачем вы находитесь здесь? В этом чужом для вас, странном городе, где прошлое переплелось с настоящим даже в архитектуре, где граница между сущим и кажущимся весьма условна и порою истончена до прозрачности?

– Полагаю, из-за оранжевого пакета, – я попытался не выказать своего изумления, вызванного его вопросом.

– Из-за пакета? Нет, пакет с документами – это пустышка. Фикция. Видимость. Нарочно придуманная причина, чтобы принудить вас сюда прилететь, – усмехнувшись, вымолвил он.

– Вы хотите сказать: история с документами – вымысел? – недоверчиво проговорил я.

Гастон стал серьезным.

– Рассей его сомнения, продемонстрируй ему, – сказал он Прокофьеву. – Необходимо, чтобы в дальнейшем он воспринимал мои слова со всей серьезностью.

Прокофьев поднял с пола портфель и, примостив его на коленях, клацнул замками. Он вынул из него уже знакомый мне оранжевый конверт и бросил его передо мной на кофейный стол.

Это был действительно тот самый пакет. Целый и невредимый. Прокофьев его так и не вскрыл. Черный маркер, хорошо узнаваемая надпись «Аскара Групп» и дефект в текстуре бумаги в виде небольшого коричневого пятна в верхнем правом углу. Да, это был точно мой подопечный. Стараясь, чтобы мои движения выглядели не суетными, я вытянул из пачки новую сигарету и закурил.

Прокофьев сопроводил мои действия взглядом, выждал, опять взял пакет, небрежно его разорвал и веером выложил на стол содержимое.

Я молчал. Эти двое также не произносили ни звука. В пакете находились абсолютно чистые листы А4.

– Зачем все это? – наконец произнес я.

– Я намерен сделать вам предложение, – Гастон убрал ногу с колена и, опустив руки на подлокотники, слегка подался ко мне. – Правда, это не совсем обычное предложение. К тому же, выбор у вас весьма ограничен. Даже можно сказать – у вас практически его нет.

– Что же это за предложение? – в нетерпении проговорил я, глядя на руки Гастона.

У Гастона ногти были очень правильной формы, жесткие и овальные, тщательно обработанные. Их поверхность блестела так, будто была покрыта тонким слоем бесцветного лака. С такими ногтями нет необходимости носить дорогие запонки из бриллиантов для того, чтобы придать авантажности внешнему виду. Гастон их и не носил. Его аккуратно опиленные, ухоженные ногти сами по себе являлись признаком респектабельности, этаким знаком престижа.

Гастон не торопился с ответом. Он сам решал, в какой момент разорвать разговор паузой, а в какой вновь продолжить его. Прежде чем ответить на мой вопрос, Гастон с минуту пытливо смотрел на меня. За это время я успел затушить прикуренную сигарету. Ее вкус стал казаться противным. Поверхность языка сделалась сухой и шершавой, словно я выпил большое количество черного чая. Затем Гастон очень медленно и очень спокойно сказал:

– Мы назовем вам имя и адрес человека, которого вы убьете.

Он сказал это совершенно бесстрастно, в утвердительной форме, уверенно глядя мне прямо в глаза, словно отдавал поручение смотрительнице-грачу. В первую секунду мне показалось, что я чего-то не понял. Мое сознание не желало воспринимать услышанное в прямой форме, оно искало ему допустимое объяснение. Я посмотрел на растерзанный конверт на столе, на листки, на Прокофьева и, обращаясь к Гастону, спросил совсем искренне:

– Вы что, так пошутили?

– Нет, – сказал он, обозначив интонацией и этим коротким ответом всю серьезность своих слов. Да и внешний облик Гастона свидетельствовал о том, что шутить совсем не в его правилах.

Мне все меньше нравилась компания людей, в которой я находился. Я не знал, как правильно реагировать и как поступить. Я был потрясен. Происходившее представлялось мне настолько неправдоподобным и фантастичным, что разум отказывался принимать ситуацию. Но поведение Прокофьева и Гастона доказывало обратное. Все говорило о том, что я угодил в западню.

Через минуту я немного оправился, собрался и произнес:

– Если это не дурацкая шутка, значит, вам придется подыскать себе кого-то другого. Я не принимаю вашего предложения.

– Как я уже говорил, – почти без эмоций, словно шахматист, заранее предвидевший ход оппонента, ответил Гастон, – у вас практически нет выбора…

– Практически?! – перебил я его.

– Практически, – повторил он с нажимом. Холода и металла в его голосе заметно прибавилось. – Потому что выбор у человека существует всегда. В данном случае, если вы не выполните нашего поручения, мы убьем вас. Вот хотя бы один из вариантов. Вы уже участвуете в событиях с того момента, как дали согласие привезти в этот душный, прожаренный солнцем город, пакет, – Гастон стал вдруг спокоен, легко справившись с поднявшимися эмоциями. – Так что, выбор, как видите, все-таки существует. Вам остается только решить.

Я посмотрел на Прокофьева. Мой одногруппник водил у себя под носом незажженной «Житан» и с отрешенной задумчивостью вдыхал аромат табака.

– Ты что, меня проиграл? – спросил я его.

– То есть? Что значит? – Прокофьев поднял непонимающие глаза.

– Он, видимо, думает, что ты проиграл его жизнь в карточную игру, – ответил Гастон за меня, нисколько не стесняясь говорить обо мне в моем же присутствии, как о постороннем. – В эпоху Советского Союза в уголовной среде были часты случаи, когда при игре в карты на кон ставилась жизнь человека. Нет, вы ошибаетесь. Дело не в этом. В настоящее время подобные ставки редки. С тех пор ценности переменились, чужая жизнь сегодня немногого стоит. Нынче в ходу все больше деньги и слава. Даже власть теперь ради богатства, а не ради бессмертия.

Он слегка скривил губы:

– Нет, карты тут ни при чем. Мы вынудили вас прилететь за тысячи километров совсем по иной причине. Вы убьете названного вам человека, а мы взамен предлагаем благополучно устроить вашу дальнейшую жизнь. Предлагаем огромные перспективы. Связи, карьеру, большие возможности. Другими словами, достойное, счастливое будущее. Мы предлагаем вам пожизненное членство в клубе. Все остальное будет зависеть только от ваших желаний. Заманчиво, правда? И легко достижимо!

– Почему вы не сделаете этого сами?

– Потому что, – произнес он медленно и раздельно, с заметным выделением значения слов. Уверенность ни на миг не покидала Гастона, – вы убьете его.

Я смолчал, лихорадочно соображая. Выбора практически не было.

– Кого же вы предлагаете мне убить? – после паузы спросил я.

Я стал уставать. Я чувствовал, как из меня быстро уходит энергия, словно ее интенсивно откачивают глубинным насосом. Будто родниковую воду сосут из колодца.

– Это мужчина, сорока четырех лет. Вот его адрес, имя, фамилия, – Гастон положил на столик небольшой прямоугольный листок из плотной бумаги и придвинул его ко мне.

Я не притронулся, даже не посмотрел.

– Вы поедете в город, где он живет, – Гастон не сводил с меня глаз, – выполните и вернетесь назад, в Краснодар. Беспокоиться не о чем. Этот человек не важный госслужащий и не охраняемый бизнесмен. Он – простой обыватель, среднестатистический житель провинциального города. Трудностей и шума не будет.

– Если я… Если я соглашусь, кто-то из ваших людей поедет со мной? Чтобы меня контролировать…

– Нет, – покачал головой Гастон, – вы все время будете находиться один. Средства на поездку мы выделим. Об этом вам заботиться не придется.

– А вы не боитесь, что я по дороге исчезну? – открыто спросил я. Вопрос лежал на поверхности, и не было смысла его игнорировать. Лучше все выяснить сразу, чем оставаться в плену у иллюзий. – Или вы…

Я умолк, подумав о родителях.

– Бросьте! К чему? – в очередной раз предугадал мои мысли Гастон. Он откинулся на спинку кресла, сохраняя при этом осанку безукоризненно правильной. – Мы не собираемся переносить ответственность на вашу семью, – при этих словах его рот тронула едва уловимая судорога, на долю секунды неприятно исказившая все лицо. – Если вы окажетесь не так умны, как я полагаю, и решитесь либо обратиться в милицию, что, естественно, ни к чему не приведет, либо захотите просто бесследно исчезнуть, то мы не станем искать вас с собаками. Мы поступим иначе.

Я собрал всю свою волю и попытался сохранить на лице бесстрастную маску. Мне с трудом удавалось сохранять видимое спокойствие. Сердце учащенно и гулко билось в груди.

– В этом случае, – спокойно продолжил Гастон, – мы убьем кого-то другого. Постороннего человека, случайно выбранного нами на улицах города. И это обязательно будет ребенок.

Я не выдержал внутреннего накала и в изнеможении выдохнул:

– Вы блефуете, я вам не верю…

Гастон ничего не ответил. Он посмотрел на Прокофьева, тот вынул сотовый телефон, потыкал клавиши и с незнакомой мне интонацией произнес:

– Монгол, поднимись.

Партия продолжалась, и я в ней явно проигрывал.

Прокофьев убрал в карман телефон и ушел в кухню. По звукам за спиной я догадался, что он открыл холодильник и, порывшись, что-то достал из него. Вскоре он вновь появился возле стола с коробкой виноградного сока и тремя пустыми стаканами. Усевшись на прежнее место, он наполнил соком бокалы.

Прошло минут пять. Никто из нас не притронулся к соку и не проронил ни единого слова. Напряжение внутри меня разрасталось. Наконец в прихожей щелкнул замок и раздались шаги. Потом в гостиной появился спортивно сложенный азиат, который вел за руку мальчика лет девяти.

Они прошли за креслом Прокофьева и стали напротив меня. Азиату было лет сорок. Судя по внешности, он действительно имел монгольские корни. Его голова была обрита наголо до сального блеска, а щеки, изрытые оспой, напоминали корку грейпфрута. Нос был излишне широк из-за когда-то пережитого перелома. Роста он был невысокого, около метра семидесяти, однако, несмотря на небогатырское телосложение, в его движениях и внешнем обличье ощущалась упрямая дикая сила. На лице неясными знаками лежала печать природной жестокости, холодной, бездумной. Монгол был одет в темный легкий костюм и коричневую рубаху без галстука.

Русый мальчик в голубой хлопчатой толстовке и спортивных джинсовых брючках послушно стоял рядом с Монголом. Его нельзя было принять за сына мужчины, их принадлежность к разным человеческим расам была налицо. Волосы на лбу мальчугана в одном месте торчали коротким жестким вихром, а уши были чуть оттопырены. На левой щеке виднелась поджившая ссадина. Вначале я не мог разобрать, что в ребенке показалось мне необычным. Я думал, он просто растерян и не знает как себя повести, но всмотревшись в глаза мальчугана, я различил: в его взгляде была отчужденность, сознание мальчика находилось не здесь, оно было в каких-то других, неведомых сферах.

– Давай, – приказал Гастон азиату, взяв со стола стакан.

Сохраняя на лице прежнее хладнокровие, Монгол вынул из-за полы пиджака пистолет и передернул затвор. В следующую секунду он приставил оружие к голове ребенка.

Я видел, как ствол коснулся макушки мальчика. Видел, как замялись волосы и мальчуган сомнамбулически, инстинктивно чуть наклонился. В эту секунду я различал в комнате только смуглую руку, сжимавшую пистолет, и мальчика с царапиной на загорелой щеке. Это было как в замедленной съемке, время снова стало сбоить…

Ребенок вел себя, будто пребывал в каком-то странном сне. Словно лунатик. Его отрешенный, бессмысленный взгляд хаотично гулял по пространству гостиной. Он переводил его с меня на Прокофьева, с Прокофьева в кухню, шарил по стенам. Заметив на столике гладкое тело мобильного телефона, мальчик сделал вперед лунатический шаг и потянулся к нему ладошкой. В этот момент Монгол силой удержал ребенка на месте. Азиат стиснул правую руку мальчишки и коротким резким тычком ударил его срезом ствола чуть выше лба. Тотчас же показалась кровь. Тонкая алая струйка резво спустилась от линии роста волос и побежала по переносице. Я на миг прикрыл веки, а когда снова открыл, посмотрел на Гастона.

Гастон неотрывно за мною следил и, как и раньше, хищно и жадно царапал ногтями обтяжку кресла. Я отвернулся. Под потолком, распластав широкие крылья, незримой птицей висело безмолвие.

– Где ты его отыскал? – спросил через время Гастон у Монгола.

– В соседнем районе, на школьной площадке, – сказал азиат на чистом русском.

– Достаточно? – лаконично поинтересовался у меня Гастон. – Если нет, и вы все еще сомневаетесь в наших намерениях, Монгол может проколоть любую часть тела ребенка стилетом. Выбирайте, какую. Руку? Плечо?

– Перестаньте! – я впился в него глазами.

– Хорошо, как хотите… Теперь обработай у мальчика рану и отвези туда, где нашел, – приказал Гастон азиату.

Монгол убрал пистолет и, направившись к выходу, потянул за собой свою жертву.

Во рту было сухо, противно, очень хотелось пить. Я взял стакан со стола и сделал подряд два жадных глотка. Сладкий сок плохо унимал жажду, пить хотелось по-прежнему.

– Как видите, выбор всегда существует, – вновь заговорил Гастон, когда азиат и мальчик ушли из квартиры.

– Ребенок ничего не осознает… Чем вы его накачали? – с трудом выдавил я.

– Не знаю, – с безразличием в голосе ответил Гастон. – В этом у нас Монгол большой мастер. Не волнуйтесь напрасно. Для здоровья мальчика никаких последствий не будет. Монгол отвезет его обратно, туда, откуда забрал, и единственное, что у ребенка останется в памяти – смутный пробел в два часа и, возможно, крохотный шрам от удара. Пустяк… Родители будут считать, что сын стукнулся обо что-то железное, когда играл на спортивной площадке.

Гастон замолчал. Во время паузы он о чем-то сосредоточенно думал, всматриваясь в темную глубину полировки стола так, будто глядел в другой, тайный мир, сверяя в нем свои мысли.

– Если вы задумаете бежать, – жестким тоном продолжил он, – не выполнив нашего поручения, а подобное желание наверняка возникнет у вас в голове, не сейчас, так несколько позже, имейте ввиду: Монгол еще раз отыщет ребенка. Я не могу утверждать, будет ли это мальчик или в следующий раз это окажется девочка. Не знаю, какого возраста, – Гастон, не меняя выражения лица, пожал плечами. – Ребенка выберут совершенно случайно. Как и сегодня. Теперь вы извещены обо всех возможных последствиях вашего выбора. Других вариантов нет: либо человек, которого мы вам назовем, либо вы, либо ребенок.

– Сколько времени вы мне даете? – спросил я с трудом.

– Самолет туда, самолет обратно и две недели на месте, с учетом привыкания к обстановке. Максимум двадцать один день. После выполнения позвоните Вадиму. Номер сотового телефона он вам оставит. Вернетесь – вас встретят. Результат мы отследим по своим каналам. Это будет единственный наш контроль. Если же через три недели результата не будет или вы пропадете, значит, мы станем считать, что свой выбор вы сделали.

– Подождите, а вдруг со мной что-нибудь случится. Самолет упадет, в конце концов, они в последнее время падают часто, и я физически буду не в состоянии выполнить… – я запнулся, подбирая подходящее выражение, – …выполнить ваше задание?

– Если с вами, как вы сейчас выразились, что-нибудь случится, – ответил Гастон, – государственные чиновники поставят напротив вашей фамилии крест, и нам сразу станет об этом известно. У нас есть доступ к информации разного рода.

– А если меня задержит милиция?

– Значит, сделайте так, чтобы вас не задержали.

Я не знал, что еще спросить. Думал о мальчике, о родителях, о Монголе, обо всем сразу.

– Финансовую сторону решите с Вадимом, – Гастон посмотрел на часы и поднялся. – Если вам что-то еще непонятно, думаю, он сможет все разъяснить. Прощайте. Желаю вам разумной оценки моего предложения.

Я услышал, как за ним затворилась входная дверь. Мы остались в гостиной вдвоем. Прокофьев сидел, отвалившись на спинку кресла, курил и лениво поигрывал телефоном. Вокруг плавал табачный туман.

– Зачем ты это сделал? – усталым голосом спросил я у Вадима.

В ответ он одарил меня длинным презрительным взглядом.

– Зачем? – настойчиво повторил я вопрос.

Прокофьев раскрыл портфель, вынул из него кредитную карточку и, подавшись к столу, положил ее на листок, оставленный прежде Гастоном.

– Да перестань ты канючить! – с раздражением бросил он. – Тебе сделали редкое предложение, и не будь дураком, постарайся правильно им воспользоваться.

– Мне предложили убить человека.

– И что? – он вскинул на меня резкий взгляд. – Сделай это и наслаждайся дальнейшей прекрасной жизнью. Поверь, Гастон выполняет свои обещания, а может он многое. Намного больше, чем ты способен представить.

Он вынул чистый листок и, черкнув на нем свой телефон и пин-код карточки, придвинул его ко мне.

– Не забивай себе голову сопливыми мыслями. Все эти сантименты для глупых домохозяек и безынициативных плебеев, всю свою жизнь копошащихся в своем вонючем дерьме. Рассуждай здраво. Человек может умереть и сам по себе, у него может случиться инсульт, а может инфаркт. Возможно, в этот самый момент у него оторвался тромб и движется по кровеносному руслу. Или оторвется завтра, через полгода… Никто не знает, когда. Просто с твоим участием он уйдет раньше на несколько лет. Только всего! Радуйся тому, что предложение сделали тебе, не ему… – он кивнул на оставленную Гастоном записку. – Расслабься. На самом деле не все так трудно и сложно, как ты полагаешь. Просто нужно решиться. Наверное, это похоже на то, как в первый раз жене изменить, – усмехнулся Прокофьев. – Один раз трахнешь бабу на стороне и потом уже не думаешь о супружеской верности. Ты же был под венцом, должен об этом все знать.

Он еще раз осклабился, опять пошарил в портфеле и извлек из него бутылку «Мартеля». Не спрашивая меня, Прокофьев налил в пустой стакан коньяку, а после сделал из горлышка долгий жадный глоток.

– На банковской карточке лежат сорок пять тысяч рублей, – продолжил он, утираясь. – Этого хватит. Снимай деньги по своему усмотрению.

Он сунул бутылку в портфель, поднялся и, не прощаясь, направился к выходу.

– Будешь уезжать, оставь ключи у консьержа, – крикнул он уже из прихожей.

Я не ответил, сидел в оцепенении, под грузом пережитого, и старался собрать себя воедино.

Когда Прокофьев ушел, я взял со стола стакан и долго-долго смотрел его на просвет. После медленно выпил коньяк, с трудом различив его тонкий фруктовый вкус. Поднявшись с дивана, я прикурил сигарету и, пытаясь навести в голове хоть какой-то порядок, походил по гостиной. Несомненным было одно: произошедшее – не глупая шутка моего одногруппника. Гастон все предусмотрел. Он просчитал, как будут развиваться события, предвидел мою реакцию. Знал, как заставить меня отнестись к его словам со всей серьезностью, принудить поверить ему. Все было предельно просто. Никакого позерства, никакого спектакля, а потому – беспощадная правда. Они действительно выполнят заявленные ими угрозы. Раз эти люди смогли приставить пистолет к голове мальчика, значит, они способны сделать и следующий шаг – нажать на курок. Они уже мысленно сделали это. А мысль – несовершённое действие, несовершённое до поры. Предтеча поступка. И не важно, были в обойме патроны, или Монгол предварительно разрядил пистолет. Сейчас я стоял на распутье, и мне нужно было принять решение, какой дорогой пойти.

Коньяк меня спас – навалилась усталость. Я упал в кресло и стал изучать оставленную мне информацию.

Первый листок содержал сотовый номер Прокофьева. Я отложил его в сторону. На другом, из плотной желтой бумаги, на принтере было набито: «Нилов Семен Исаевич. 1957 года рождения. Адрес: г. Ханты-Мансийск, ул. Рознина, 27, кв.22». Далеко живет, отметил я.

Я затушил окурок, взял новую сигарету, облизал, чтобы табак тлел не быстро, несколько секунд подождал и прикурил. Откинувшись в кресле, я какое-то время смотрел на напечатанный адрес. Сигарета медленно таяла в пальцах. Когда она догорела, я вытащил из пачки другую. Поднес огонек. Мысли не подчинялись. Таким же манером я сжег еще две сигареты, потом встал, сбросил одежду, прошел в ванную комнату и забрался под душ.

Выйдя из ванной, я собрал в сумку вещи и отыскал в карманах бумажный обрывок с телефоном Евгении. Она ответила сразу.

– Привет, это я… Узнала?

– Ну конечно, узнала! Привет!

– Мне очень нужно с тобою увидеться.

– Я до вечера на работе. Приходи, буду ждать. Придешь?

– Договорились, приду, – я был несказанно рад ее беспечному голосу, такому близкому и нужному мне сейчас.

– Тогда до вечера. Извини, у меня за столиком люди.

– Хорошо, до вечера. Жди, я приду…

Я выключил телефон, вынул из холодильника водку и смешал ее с апельсиновым соком.

«Для чего им все это нужно?» – размышлял я, время от времени забывая о стакане в руке. Если бы я задал этот вопрос напрямую, вряд ли получил правдивый ответ. Гастон сообщил только то, что мне следует знать. Может быть, они таким образом развлекаются? Когда имеешь большое количество денег, обычные удовольствия уже не вызывают прежних эмоций. Все, в конце концов, приедается, жизнь становится скучной, и начинает хотеться все более острых, изощренных забав. А наблюдать за игрой человека со смертью во все времена считалось любимым занятием публики. Пляска смерти привлекает людей, она их прельщает, как прельщает и завораживает глубокий обрыв, высокое пламя…

«С другой стороны, если бы это было обычное развлечение, они бы пожелали увидеть, как все разрешится, – возразил я себе. – А как видно из разговора, для них важен лишь результат. Зачем им именно я?..»

Вопросы наползали один на другой, а ответов не находилось. Гора противоречивых догадок росла.

«…Убить человека…» «…У него может случиться инсульт или инфаркт…» «На самом деле все не так сложно и трудно, нужно только решиться…» «…Как в первый раз жене изменить…»

Я поболтал водку в стакане. Прокофьев излагал свои мысли так, словно сам когда-то проходил через такую же ситуацию.

«…Совершенно постороннего человека… и это будет ребенок…» «…Вы уже участвуете в событиях…» «…Выбор всегда существует…»

Я откинул голову на край отвала, облизал сигарету, чиркнул колесиком и глубоко затянулся.

«…Сделай и наслаждайся дальнейшей прекрасной жизнью…» «…Гастон выполняет свои обещания, а может он многое…»

Я выпил залпом остатки спиртного, со злостью смял сигарету и поднялся с дивана.

«…Редкое предложение…» «…Радуйся, что его сделали тебе, не ему…»

Сука! Сука! Сука!!!

Три раза подряд я с яростью засадил кулаком по стене. Выломил под обоями штукатурку и ободрал казанок. После ударов в стене осталась заметная вмятина. Я посмотрел на кулак, откусил с костяшки лоскут сбитой кожи и выплюнул его на ковёр…

Часы показывали начало восьмого. На город садился пасмурный вечер. Я закрыл дверь и, игнорируя лифт, пошел по пустой, вымытой лестнице. В гостиной, на кофейном столе, остались лежать несколько чистых листов А4 и рваный пакет с надписью «Аскара Групп».

Часть вторая

1

Грузовик приближался к дорожной развязке. Он натужно тащил по шоссе тяжелый рефрижератор и издали походил на большого диковинного жука. На плоском боку огромного холодильника виднелось название торговой компании, написанное темными, кажется, синими буквами. Я внимательно следил за его продвижением и ждал, чем все закончится, как разрешится. По мере приближения рефрижератора к перекрестку водитель сбрасывал скорость…

* * *

До аэропорта я добрался на такси. Было без четверти девять утра. Мы доехали быстро, без пробок и еще без большого вара. Угрюмый водитель за всю дорогу не выдавил из себя ни единого звука. Он высадил меня на стоянке, без желания промямлил что-то в ответ на мое признательное «спасибо» и сразу уехал. Я окинул взором высокое чистое небо, перебросил через плечо ремень сумки и вошел в серое двухэтажное здание.

Внутри аэропорта я неспешно прогулялся по залу, купил газет и отошел к креслам возле стеклянной стены. Опустившись на одно из сидений, я огляделся. По аэровокзалу слонялись не в меру серьезные пассажиры и такие же серьезные провожавшие. Самой многочисленной группой здесь была группа хасидов – молодых, тощих парней в круглых шляпах с прямыми полями. Они разбрелись там-сям по первому этажу, но их все равно было легко распознать из-за их одинаковых черно-белых одежд и пейсов-локонов, пружинно свисавших с висков. Все они были примерно равного возраста, немного за двадцать, и все носили неокрепшие жидкие бороды. А еще у каждого имелись очки – обычные, тонкие, с круглыми либо прямоугольными стеклами, в неприметной железной оправе.

Уже миновало пять дней, как я покинул злосчастную квартиру Прокофьева. Все это время я провел у Евгении дома. После разговора с Гастоном я пришел к ней в «Аврору», а после, уже в квартире, надрался так, что не смог сам уйти.

Хмурый и злой, я сидел на старом истертом паркете, прислонившись спиной к книжному шкафу, и безуспешно пытался спрятать свое скверное настроение за маской беспечного Бахуса. Евгения расположилась в кресле-качалке отца и, время от времени пригубляя вино, безмолвно бросала в мою сторону пытливые взгляды. Только однажды она не вытерпела и спросила:

– У тебя что-то случилось?

В ее голосе я уловил искреннюю готовность к участию.

Мне хотелось ей все рассказать, хотелось всем поделиться. Мне нужен был чей-то совет, чье-то доброе слово. Вот только беда была в том, что я не мог себя одолеть. Я стал подозрительным и осторожным, я не знал, кому можно верить.

– Нет, ничего… все в порядке, – я очень правдоподобно изобразил на лице непонимание и растянул рот в пьяной улыбке. – Разве только все эти дни мне не хватало тебя.

Качнувшись в кресле, Евгения посмотрела на мою сумку в углу и в задумчивости отпила из фужера. Она наверняка поняла, что я ей лгу, только вида не показала. И с расспросами не подступилась. Умная девочка, я не ошибся…

В тот раз мы выпили весь имевшийся у нас алкоголь. Вернее, большую часть его выхлестал я. Но, как я ни старался не думать о произошедшем, у меня это не выходило. Мысли не отпускали. Утром я уговорил Женю уйти из кафе и провести несколько дней вместе со мной. Особых аргументов я не приводил, просто попросил ее об этом и все, сказал, что мне очень нужно, чтобы она была рядом. Женя внимательно на меня посмотрела и, к моему удивлению, легко согласилась.

– Если хочешь, – сказала она, – можешь пока пожить здесь. Мои родители еще не скоро приедут, они у дяди, в Новороссийске.

– Я могу готовить еду и ходить в магазины, – я не нашелся, как по-другому выразить ей свою благодарность.

– Не надо, я сама все буду делать, – она придвинула ко мне вазу с печеньем и абрикосовое варенье в фарфоровой пиале. – Мне не трудно, мне ведь нужно о ком-то заботиться…

Она облокотилась о кухонный стол и обхватила щеки ладонями.

– Ну ее, эту работу, – сказала она, – я устрою себе каникулы. Настоящие. До сегодняшнего дня у меня не было причин для них, теперь этой причиной стал ты. Знаешь, ты даешь мне что-то очень важное, нужное. Я не смогу доходчиво объяснить, что имею в виду. Это что-то тонкое и едва уловимое… Только ты не думай, я не пытаюсь тебя к себе привязать! Я стараюсь хотя бы примерно передать то, что я чувствую. Я не хочу ничего загадывать, не хочу ни о чем думать, я хочу просто радоваться тому, что сейчас у нас есть… – она улыбнулась и тихо добавила: – Наши каникулы…

Я слушал Евгению и думал о том, что не заслуживаю ее слов.

Все дни мы безвылазно пробыли дома. Лежали на полу, на разостланном шерстяном одеяле, питались свежими фруктами из соломенной вазы и занимались любовью. Еще мы допоздна смотрели кино, делали оригами и ложились спать только под утро. Дни летели, как птицы… Накануне отъезда она все-таки вытащила меня побродить. Во время прогулки мы зашли в зоологический магазин и какое-то время с детским восторгом рассматривали черепах и пятнистых варанов. Я предложил ей купить котенка с голубыми глазами, но она наотрез отказалась.

– Ты хочешь оставить его вместо себя? – спросила Евгения, чуть склонив голову на бок.

Я не ответил, постоял еще немного возле вольера и отошел к попугаям.

Все эти дни, пока я жил у Евгении, я старался не думать о неизбежности выбора. Я пытался уйти от этих тягостных мыслей. Что ждало меня впереди? Я вставал по утрам, оглядывал стены залитой солнцем маленькой комнатки, и мне не верилось, что все произошедшее – правда. Такого ни с кем не бывает! Это все сон, выдумка, шутка, обман!.. Но потом я опять вызывал в памяти встречу с Гастоном, вспоминал образ Монгола, отчужденный взгляд мальчика, и ощущение нереальности уходило…

Как-то, в один из дней, стараясь облечь свой вопрос в одежды беспечного баловства, я спросил у Евгении, за какую цену она согласилась бы убить человека. «За стоимость шубы из элитного меха», – смеясь, тут же сказала она. Но после, через минуту, серьезно добавила:

– Я не хочу думать об этом. Вдруг смогу назвать сумму. И что тогда? Это будет первый мой шаг?

А вчера, вернувшись с прогулки, я принял решение. Время неумолимо текло, вернуться назад возможности не было. В конце дня я зашел в трансагентство и купил билет до Сургута. Утром Женя уехала по каким-то домашним делам, я собрал сумку, оставил на кухне записку с единственным словом «спасибо» и прижал ее сверху футляром с золотой цепочкой и кулоном внутри…

Теперь я сидел в здании аэропорта, прислушивался к бряканью пятирублевых монет, опускаемых в нутро игровых автоматов, и рассматривал разноликую публику. Я летел убивать человека. В последние дни я постарался избавиться от лишних эмоций. Руководствуясь холодным рассудком, я предпочел свою жизнь и жизнь ребенка судьбе неизвестного мне мужчины из далекого города. Наверное, я сделал этот выбор еще тогда, когда решил снять с карточки первые деньги. Внутри меня кто-то жил, в одной из дальних и сумрачных комнат моей души, кто рассуждал мыслями, схожими с доводами Прокофьева. «Перестань канючить и сделай это», – сказал мне в нашу последнюю встречу мой бывший приятель…

Я вспоминал тот разговор с Прокофьевым, и во мне закипала и начинала метаться опасная злоба. «Давай выполним то, что они от нас ждут, но возьмем за это с Гастона богатую плату», – советовал из закоулков моей души тот, кто имел ко мне самое близкое отношение. Он неспешно расхаживал где-то там, в темных углах, приводил аргументы, низвергал мои возражения и никогда не являлся на свет, всегда оставаясь за его рубежами. Он постоянно находился в тени, я не мог разглядеть его неясного лика. И теперь, в последние дни, он все чаще и чаще стал со мною беседовать…

Игровой автомат прервал течение моих мыслей, высыпав игроку пригоршню пятирублевых монет. Трое жидкобородых хасидов, стоявшие возле подарочной лавке, повернули на дробный звук головы, переглянулись и что-то друг другу сказали. Я стряхнул с себя тягостный морок и решил больше не думать о встрече с Гастоном.

Мимо меня со скучающим видом неспешно прошелся охранник. Следом за ним парень и девушка пронесли клетку с большой белой кошкой. Возле одного из пунктов досмотра начали собираться люди на рейс до Москвы. Я встал с жесткого кресла, взял в руку сумку и направился к выходу.

Снаружи уже было многолюдно и жарко. На землю уверенно сходил полуденный зной. Я постоял немного у входа и поплелся к кафе рядом с парковкой.

Есть в такую жару не хотелось, но в кафе работал кондиционер, было прохладно и тихо. Я решил скоротать время здесь. Устроившись за одним из столов, я сделал заказ и пробыл в кафе до регистрации рейса.

Наш «Як-42» подали без проволочек. Вместе с другими летевшими я доехал в стеклянном автобусе до самолета, и ровно в полдень бортпроводница задраила дверь.

Мое место оказалось почти в самом хвосте, слева, крайним к проходу. Какое-то время я бездвижно сидел, потом взял рекламный буклет и без цели скользнул по страницам глазами. Сунув буклет обратно в карман, я отвалил спинку сиденья и погрузился в тревожное состояние полуоцепенения-полудремы, не дававшее ни забытья, ни покоя. Иногда я выныривал из глубин этой тревожной мути, открывал глаза и провожал скучным взглядом следовавших мимо меня стюардесс. Сексуальность девушек в голубой униформе не вызывала во мне приятных эмоций. Я смотрел на все вокруг с опаской и подозрением, так, словно был в окружении скрытых, хитрых врагов…

Сон никак не шел. Промаявшись больше часа, я оставил надежду убить таким образом время, вернул кресло в прежнее положение и растер лицо. Голова казалась свинцовой, а во рту было сухо. Я отвинтил пробку и отхлебнул из бутылки минеральную воду.

Вдруг, в тот самый момент, когда я отнимал бутылку от губ, меня кто-то легонько толкнул в правый локоть. Не сильно, но, как показалось – настойчиво, твердо. Я невольно напрягся, медленно обернулся и, к своему удивлению, увидел рядом с собой лабрадора.

Крупный кобель палевой масти смотрел на меня из прохода умно и пристально. Его хозяин, крепкий смуглый мужчина, большелобый, с глянцевой лысиной, дремал через проход в последнем ряду. Ни пса, ни хозяина я не видел до этого. Не помнил я их и в зале посадки. «Может быть, они поднялись на борт раньше всех, – подумал я, – и в общей сутолоке я их не приметил?»

Пока я рассматривал хозяина лабрадора, собака привстала и, с жадностью втягивая ноздрями воздух, подалась ко мне. От этого ее движения провисший поводок натянулся. Мужчина ощутил потяжку ремня и с неохотой открыл глаза. Он раздумчиво посмотрел на питомца, потом перевел взгляд на меня и затем снова возвратил его на собаку. Пес каким-то тайным чутьем распознал взгляд хозяина. Неуклюже, как-то смущенно переминаясь на лапах, он спятился по дорожке, повернул морду к мужчине и помотал тяжелым хвостом. После этого человек и собака принялись долго и неотрывно смотреть друг на друга.

Наконец мужчина посмотрел на меня и следом за ним в мою сторону поглядел лабрадор. После этого они опять уставились друг на дружку.

– Он хочет, чтобы вы его погладили, – сказал мне хозяин собаки густым приятным голосом. – Не бойтесь, гладьте смелей, он хорошо воспитан. Правда, Алтай?

В ответ пес радостно приоткрыл влажную пасть и вывалил из нее длинный плоский язык.

– Он хочет? – я был несколько озадачен услышанной фразой. – Хочет, чтобы я его погладил?

– Да, – без тени иронии ответил мужчина, сохраняя на лице прежнее серьезное выражение.

Я не знал, что сказать и как реагировать. Наступила неловкая пауза.

– Погладьте его, – снова предложил мне мужчина. Он переменил ставшую неудобной позу и вытянул в проход левую ногу. – Эта собака редко располагается к незнакомцам. Алтай никогда не ошибается в человеке. Если он хочет, чтобы вы его погладили, значит, вы ему очень понравились. Значит, человек вы достойный.

Я молчал. Полуобернувшись со своего места, я испытующе смотрел на пса. Тот в ожидании терпеливо взирал на меня.

– Погладьте его. Для Алтая это такое же удовольствие, какое получаете вы от общения с близким, дорогим человеком. Подобное с ним происходит не часто.

– Что именно? Его редко гладят?

– Да нет, желающих приласкать его всегда находится предостаточно, собака ведь симпатичная. Я имею в виду, Алтай не так часто сам просит, чтобы его погладил незнакомец. До вас такое случалось лишь дважды. Согласитесь, два раза за пять лет взрослой собачьей жизни – не очень много.

– Кто же был в первый раз?

– Я. В день, когда мы с ним познакомились.

– А во второй?

– Девятилетняя девочка.

– А вы точно уверены, что он хочет, чтобы я его погладил?

– Мы знаем все друг о друге, – мужчина посмотрел на собаку и впервые за время нашего разговора черты его лица сделались мягкими.

Я еще помедлил секунду, затем протянул руку и осторожно коснулся пальцами головы кобеля. Большой, выпуклой и плюшевой, как у игрушки. Пес с готовностью поднялся навстречу руке и, подсеменив ближе, сладко зажмурился от удовольствия. Я взял его морду в ладони и принялся легонько трепать, одновременно почесывая пальцами за ушами. Блаженствуя, Алтай то закрывал глаза, то с непонятной мне преданностью смотрел в мое лицо, а то, тычась носом в ладони, с жадностью вбирал их запах. Он опустил голову на подлокотник моего кресла и, терпеливо застыв в неловкой позе, принялся осторожно вихлять хвостом в разные стороны. Казалось, он готов был стоять так бесконечно, ласкаться со мной и влюбленно смотреть исподлобья. Я склонился к Алтаю и приблизил лицо к его морде настолько близко, что ощутил частое жаркое дыхание, вырывавшееся из разъятой, красиво очерченной пасти. «Нравлюсь я тебе? – спросил я мысленно у Алтая, заглядывая в бархатную глубину его агатовых глаз. – Нравлюсь? Нравлюсь? Какого черта я пришелся тебе по душе?! Что во мне этакого?! Что ты обо мне знаешь?! Я не должен тебе нравиться, глупая псина! Ты во мне ошибаешься!» Я почувствовал вновь ожившую и заметавшуюся внутри меня ярость, покоившуюся до этого где-то в тайниках моего Я немым камнем. Внезапную ярость к себе, к собаке, к Прокофьеву, ко всему миру… Я склонился к псу еще ближе, пристальней всматриваясь в его глаза. В это мгновение Алтай поднял с подлокотника морду и неожиданным быстрым движением лизнул меня в подбородок.

– Алтай! Не наглей! Не будь назойливым, иди ко мне! – в голосе мужчины засквозили суровые нотки.

Пес посмотрел на хозяина огорченно, даже как бы с обидой, и понуро, с большой неохотой возвратился к нему.

Мужчина положил на голову лабрадора свою большую сильную руку и потрепал его за ушами.

– Трудно получить разрешение на полет с собакой? – поинтересовался я.

– Нам нет. Мы с Алтаем работники МЧС. Летаем и ездим на всех видах транспорта без затруднений.

– Теперь понятно…

– Понятно что? – мужчина взглянул на меня.

– Понятно, почему я не видел вас среди остальных пассажиров в автобусе и во время посадки на самолет.

– А, вот вы о чем, – он утвердительно качнул головой. – Да, мы сели на борт отдельно от всех. Мы поднялись раньше, одновременно с экипажем.

Мы помолчали.

– Во второй раз была иранская девочка… – спустя минуту задумчиво произнес мой собеседник. – Алтай нашел ее под обломками пятиэтажного дома. После землетрясения она пролежала под завалом почти двое суток… В узкой бетонной щели. Удивительно то, что девочка совсем не пострадала, ни одного синяка, ни единой царапины, лишь нервный шок…

Я ничего не сказал, смотрел на собаку. Когда в проходе появилась тучная женщина, я отстранился, чтобы дать ей пройти. Следом за ней подошла стюардесса. Мой собеседник взял у проводницы журнал и погрузился в чтение. Я понял, что наш разговор закончен. Прежде чем откинуться на спинку кресла, я еще раз посмотрел на Алтая. Пес ловил мой взгляд с прежней готовностью, с непонятной мне жаждой, с любовью…

Через четыре часа самолет снизил скорость, опасливо коснулся шасси полосы и в следующий миг, словно поверив прочности плит, уверенно осел на серый бетон всей грузной массой. Машина еще разворачивалась и занимала отведенное ей место на поле, а мужчина с собакой уже направлялись к выходу в сопровождении бортпроводницы. Я провожал их глазами, звал взглядом пса, рассчитывая, что он обернется, но тот, казалось, про меня позабыл. Алтай спокойно следовал за хозяином и, ни на кого не смотря, лениво болтал хвостом.

Сразу, как по сигналу, засуетились и прочие пассажиры. Я дождался, когда людская пробка в проходе несколько рассосется, снял с полки сумку и двинулся к трапу.

Внутри аэропорта я купил в аптечном киоске зубную щетку, бутылочку нарзана и упаковку французского аспирина. Потом зашел в кафе за сигаретами и направился к выходу.

Бросив сумку на ближайшую лавку, я опустился рядом. У меня начинала заметно болеть голова. Я скрошил в нарзан аспирин, и когда он растворился, выпил все залпом.

Я намеренно прилетел из Краснодара в Сургут. До Ханты-Мансийска я планировал добираться на попутной машине. Таким же путем собирался вернуться назад. Я готовился совершить преступление, поэтому заранее думал, как запутать следы. Я встал со скамьи, пересек вокзальную площадь и, не осознавая, зачем и куда направляюсь, побрел по обочине в сторону главной дороги. Сомнения терзали меня, нужно было решаться…

Достигнув шоссе, я прошагал по нему еще с километр. Когда впереди показалась большая развязка, я наугад выбрал тяжелый тягач, ехавший слева направо, и принялся ждать.

Грузовик неумолимо приближался к скрещенью путей. Он натужно тащил по шоссе огромный рефрижератор и был похож на большого диковинного жука с длинным телом. На белом боку гигантского холодильника виднелось название торговой компании, написанное темными, кажется, синими буквами.

Решение было принято еще в Краснодаре. Сейчас же я искал ему тайное подтверждение. Нечто вроде знака судьбы. Я желал заглянуть року в глаза, в тот самый момент, когда он даст мне ответ. Я неподвижно замер в ожидании этого знака. Случайно выбранная мною машина могла либо проследовать прямо, либо свернуть. Я загадал: если грузовик повернет в левую сторону – я поеду выполнять указание Гастона, если проедет прямо или направо… Я не знал, что последует за этим «если». Скрыться и забыть обо всем, как о дурной выходке? И никогда не вспоминать? Ни о Прокофьеве, ни о ребенке…

Я не спускал глаз с магистрали. Вероятность того, что грузовик уйдет влево была невысокая. Оттого я и выбрал такой вариант, я смотрел року в глаза, бросал ему вызов… По мере приближения тягача к перекрестку волнение во мне разрасталось, пульс участился, а пальцы захолодели. Я перестал шевелиться, оцепенел. Подбираясь к развязке, водитель рефрижератора сбрасывал скорость. На меня упала первая капля, потом еще одна и еще. Я не поднял лица. Тягач катился все медленней…

Мимо меня проехала легковая машина. Я не видел, какая, даже цвета не различил. Кажется, светлая, а может, и нет. Я стоял под моросящим дождем и ощущал, как нудно плетутся секунды, почти не идут. Наконец грузовик дополз до развязки, замер перед распутьем, затем с рыком выбросил вверх ворох сажного дыма и, разгоняя мотор, повернул влево…

Я стоял неподвижно. Картинка передо мною вновь ожила и обрела реальные очертания. Во рту было горько. Я сплюнул горечь под ноги и взглянул в низкое небо. Сверху противно сыпала морось. Ткань на плечах промокла совсем. Я зябко поежился, взял в руку сумку и решительно зашагал в направлении перекрестка. Жребий был брошен.

2

На трассе меня подобрала порожняя фура, ехавшая в Тюмень за стройматериалами. Ее водитель, невысокий крепкий толстяк, был приветлив и разговорчив. Он без конца рассказывал мне какие-то житейские байки и угощал пирожками. Я распрощался с ним за Нефтеюганском, рядом с двухэтажным кафе, похожим на пост ДПС, посреди пустынной дороги. До Ханты-Мансийска мне оставалось еще около трехсот километров…

Спрыгнув с подножки на землю, я дождался, когда грузовик отойдет, пересек дорожную полосу и направился по краю бетонки. Мне пришлось пройти почти с километр, прежде чем показался первый автомобиль – легковой «Мерседес», ехавший в моем направлении. Выкинув руку навстречу машине, я остановился и принялся ждать. Но надежды оказались напрасными: «Мерседес» пронесся мимо меня, даже не снизив скорость. Я проводил машину глазами, поправил ремень и направился дальше…

Минут через двадцать рядом со мной затормозил темно-синий микроавтобус, с правым рулем и массивным намордником. На этот раз я не просился в машину, водитель сам решил меня подобрать. «Деликой» управлял рослый парень, коротко стриженый, с бугристым рубцом на волевом подбородке. На вид ему было лет тридцать семь. Он остановился напротив меня, спустил до половины стекло и движением головы пригласил забираться в салон. Голубая футболка плотно облегала его крепкое тело, на правом предплечье, виднелась татуировка, изображавшая вепря. Я бегом обогнул «Мицубиси», забрался на сиденье рядом с водителем и кинул поклажу назад.

В салоне было удобно. Из динамиков слышалась музыка, а на панели сидел веселый «попутчик» – круглощекий глиняный Будда. Будда смотрел на меня, сладко склабился, и все время покачивал головой, будто говорил с укоризной: «Ай-яй-яй-яй…» Мне было плевать на его укоры, я с облегчением вытянул ноги, отвернулся к окошку и принялся глядеть на деревья.

Первое время мы не говорили. Водитель курил, а я в пол уха слушал приемник и смотрел на проплывавший за окнами скудный пейзаж. Болота, поросшие сырым чахлым лесом, лежали по обе стороны трассы на многие километры. Иногда их прорезали извивистые ручьи с густой смолянистой водой, петлявшие куда-то вдаль, в глубину неведомой чащи. Признаков человека нигде видно не было. Только однажды я приметил посреди кочек давно кинутый старый «зилок» с блеклыми стеклами и смятой крышей. Из воды торчали выцветшая на солнце, покрытая пятнами ржи коричневая кабина и передняя часть деревянного кузова. Все остальное забрало в хлипкую почву. Местность вокруг лежала дикая и нелюдимая. Какая-то молчаливая. Временами, то слева, то справа, в нескольких метрах от края дороги, я замечал высоких носатых птиц, которые, повертывая головы вслед «Мицубиси», провожали нас изумленными взглядами. Больше, насколько хватало глаз, округ не было никого. Ни зверья, ни человека…

Встречные автомобили нам попадались редко. Они стремительно набегали на нас, вырастали, я на мгновение схватывал за стеклами застывшие лица людей, после чего машины вновь исчезали, и мы опять оставались одни, посреди сырой хмурой тайги…

Порой на прогретых участках дороги, защищенных от ветра кустарником, «Мицубиси» с разгона врезалась в гущу болотного гнуса, висящего над плитами живым мерцающим сгустком. Стекло покрывали маленькие клейкие брызги и, чтобы их снять, водитель включал щетки и брызгал водой. Но эти меры не помогали, пятна все равно оставались…

Вскоре мы увидели полусгнивший рабочий вагончик, брошенный кем-то давно, метрах в тридцати от дороги. Я рассеянно рассматривал пустые окна бытовки и думал о городе, в который сейчас направлялся.

– Этот балок давно тут кинут, – поведал водитель, проследив в направлении моего взгляда. Он убавил в приемнике звук. – Я в Хантах впервые пять лет назад оказался, так балок тут уже стоял и прел, как сейчас.

Я не откликнулся. Он подождал еще с полминуты, потом искоса посмотрел на меня:

– Тебе куда надо-то? В Ханты? Ты не сказал…

– До Ханты-Мансийска, – проговорил я.

– Я раньше не спрашивал, ждал – может, сам объявишь, куда. Да и до Пойковского здесь выходить негде. А теперь он уж скоро…

– Пойковский – это что?

– Рабочий поселок.

– А ты куда едешь?

– В Ханты… Довезу тебя до самого места, – он сплюнул в опущенное окно и выудил из пачки новую сигарету. Чиркнул. По кабине поплыл крепкий вонючий дымок.

Я посмотрел на панель и различил на пачке испанскую надпись. Сигареты были кубинскими, в мягкой темно-коричневой упаковке, без фильтра, набитые черным тугим табаком.

– Спасибо, – поблагодарил я его.

– Да не за что, – улыбнулся водитель. Он затянулся и опять уставился на дорогу.

Дальше снова ехали молча. Миновали Пойковский, затем был сворот еще в какой-то поселок, а может, в деревню. «Делика» ритмично отмечала подвеской соединения между бетонными плитами. Когда сумерки сгустились совсем, за очередным поворотом перед нами возник участок дороги, на котором старые, избитые плиты меняли на новые. Мы сбавили скорость и поехали медленней. Рядом с дорогой, на правой обочине, в сумраке слабо желтела рабочая техника: автокран, грейдер, бульдозер. Тут же стояла вахтовка. В окошке вагончика тлел электрический свет, а на крыше огромным настороженным ухом торчал блин антенны.

– Дорогу чинят, – лениво сказал мой попутчик и, потянувшись, с хрустом расправив сильные плечи, переключился на нижнюю передачу. – Пока идут работы, каждый день движение останавливают, с одиннадцати утра до семи вечера. С обоих концов участка гаишники караулят, никого не пускают. Если попадешь в это время, всё – будешь стоять, куковать. Да еще вереница машин в три километра натянется…

– Давно ремонтируют? – поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

– Уже почти месяц. Скоро закончить должны, – водитель еще раз потянулся и включил дальний свет, – работы на неделю осталось…

– Ты в Ханты-то за каким делом едешь? – спросил он меня после паузы. – По делам или так, к кому в гости?

Машина преодолела трудное место и опять забралась на бетонное русло.

– На работу устраиваться, – непринужденным голосом ответил я.

– Куда? Или, может, секрет? – он с любопытством посмотрел в мою сторону.

– Да еще точно не знаю, – уклончиво отнекался я, разглядывая чернильное небо над верхушками частых деревьев. – Есть рекомендации в парочку мест. Похожу, поговорю. Присмотрюсь…

– Ясно… А сам-то откуда?

– Сам из Тюмени, – солгал я ему.

– Ясно… – кивнул он и умолк.

До города оставалось недолго. Вечер плавно стек в ночь. Над лесом в густой черной мгле наросли крупные звезды. Ночь выдалась спокойной, безветренной, теплой. Я всматривался в плотную таежную темень, начинавшуюся сразу за границей светового пятна, и старался не задремать.

Неожиданно из придорожных кустов под колеса автомобиля что-то метнулось. В следующую секунду я различил голенастого и, как показалось, огромного зайца. Ослепленный машинными фарами, он замер посреди полосы, я успел различить левый глаз зайца, сверкнувший красным горящим углем, и после услышал тупой и сильный удар.

– Твою!.. Сука! – глухо ругнулся водитель, резко ударив по тормозам.

Он остановился посреди безлюдной дороги, соскочил на бетон, зашел перед машиной и стал оглядывать радиатор. Следом за ним вылез и я.

Убедившись, что ничего серьезного не случилось, водитель направился искать зайца.

– Иди, посмотри! – крикнул он мне, склонившись к дороге. – Здоровенный зверюга! Если бы не было кенгурятника, он бы нам точно что-нибудь вынес.

Он поднял мертвого зайца и понес его за загривок к машине. Тело животного вытянулось, задние лапы волоклись по дороге. Водитель приблизился к «Митсубиси» и, демонстрируя мне свой трофей, приподнял тушку повыше. Заяц действительно был очень большим. Левая сторона головы у зверька была сильно разбита, но крови на шерсти виднелось немного.

– Дома потушу тебя с картошкой и с луком, – сказал мой спутник мертвому зайцу и посмотрел на меня: – Ну что, двигаем дальше? Осталось чуть-чуть…

Ханты-Мансийск встретил нас электрическим светом. Это было неожиданно, необычно и несколько удивительно. Вдруг среди хмурых древних болот и дикой чащобы открылось место, где живут люди. Со всеми приметами городской жизни и, конечно, со всеми контрастами. Здесь были и строения из стекла и бетона, отделанные богато, по-модному, ново, и старые длинные двухэтажки из черных от времени бревен, и милые, скромные русские избы. Городок оказался маленьким, тихим, невидным. Через несколько минут мы уже ехали в его главной части. Улицы в этот час практически были пусты. Желая поскорее определиться с ночлегом, я попросил водителя высадить меня рядом с гостиницей, первой, что попадется на нашем пути.

– Мне бы дешевую. Главное, чтобы душ и кровать… – произнес я устало.

– Дешевых тут нет. Есть дорогие и совсем дорогие, – сказал мой попутчик серьезно. – Кстати, одна сейчас будет. Из дорогих…

Он подвернул к трехэтажному зданию и ткнул в него пальцем. На фасаде синим ярко горело: «Гостиница «Обь».

Я сошел на асфальт.

– Вот, возьми, – он что-то бегло черкнул на листочке и протянул его мне, – это адрес и телефон моей тетки, она готова сдать квартиру приезжему. Если для тебя гостиница – дороговато, можешь ей позвонить. Обстановка, правда, попроще, чем здесь, зато и дешевле. А удобств тебе хватит. Даже фильтр там есть и DVD. В Хантах вода не очень здоровая, так что, если хочешь зубы сберечь, советую использовать фильтр.

Я принял листок и поблагодарил парня за помощь. Он в ответ отмахнулся, как бы говоря этим жестом – «Ерунда, глупости все».

«Мицубиси» отъехала. Я проводил машину глазами, подошел к ближайшему фонарю и развернул взятый листок. Имя и телефон были написаны криво. Почерк дрянной, но все же разборчивый, в контурах букв попадались светлые пропуски – стержень скакал:

– Островная Ольга Сергеевна, – прочитал я. – Улица Комсомольская…

Я взглянул на двери гостиницы и, запихнув листок в задний карман, вошел в светлый праздничный холл.

Внутри было безлюдно, за стойкой сидела средних лет женщина. Изящная, светловолосая, с тонким миловидным лицом. Заслышав мои шаги, она отвлеклась от записей в служебном журнале, подняла глаза и приветливо поздоровалась. Поздоровалась она со мной с тем естественным, открытым радушием, каким обладают далеко не всякие люди. Ее улыбка не имела ничего общего с лицемерно растянутыми в стороны углами губ, которые я часто встречал в своей жизни. Глядя на ее улыбку, мне вдруг захотелось поверить, что дружелюбие этой женщины, ее симпатия связаны не только с кругом ее профессиональных обязанностей, но и с искренним, теплым ко мне отношением…

– Добрый вечер, – ответил я.

На бэйджике, который был прицеплен к лацкану темного, строгого кроя, жакета, было написано: «Администратор Ирина Кравченко».

– Вас привез Алексей? – продолжая так же тепло улыбаться, спросила она.

– Кто? – сразу не сообразил я.

– Алексей, – повторила она. – Мне показалось, что это его машина отъехала сейчас от гостиницы. Разве нет?

– Может быть, – я несколько растерянно и смущенно улыбнулся и поспешил ей объяснить. – Я не знаю, как зовут этого человека. Он подсадил меня на трассе, недалеко от кафе «Светлана».

– Чудесно! Проехали столько времени вместе и даже не познакомились, – женщина весело и с любопытством на меня посмотрела.

Я неловко вздернул плечами.

– Впрочем, это на него очень похоже. Не любит условностей, считает их ненужными и пустыми.

– Я заметил, – кивнул я, соглашаясь.

– Однако это не делает его невоспитанным человеком, – она поднялась из кресла и взялась прибирать на столе. – По крайней мере, он в этом честен. Он не говорит вам «спасибо», но и от вас ничего не требует. Если Алексей помогает, то помогает потому, что считает это правильным.

– И еще он, кажется, буддист. Что не мешает ему употреблять в пищу животных, погибших под колесами его автомобиля, и курить кубинские сигареты, – пошутил я.

– Отчего вы решили, что он буддист?

– У него в машине на панели сидит Будда. Христиане обычно иконки и крестики прилепляют…

Я изрядно устал, мне страшно хотелось выкупаться в горячей ванне и лечь спать, забыв обо всем на свете.

– Ах, вот почему… Ну да, наверное, – рассмеялась моя собеседница. Смех у нее оказался молодой и приятный, как улыбка и голос.

Она собрала со стола бумаги и спрятала их в шкаф у себя за спиной.

– Не знаю, как насчет сбитых животных, – усаживаясь на прежнее место за стойкой, продолжила женщина, – а к кубинским сигаретам Алексей привык в Югославии, где служил офицером. Если бы вы оба оказались поразговорчивей, он бы вам, может быть, рассказал про события в Приштине, – она поправила полы жакета и посмотрела на меня с уже серьезным лицом. – Он участвовал в том знаменитом походе. Помните?.. Ну та стычка с НАТО, марш-бросок на аэродром. У него даже награда за эту операцию есть.

– Вам многое о нем известно, – улыбнулся я вяло.

– Городок небольшой и жутко провинциальный, хоть и является столицей округа, – сказала женщина, ничуть не смутившись. – К тому же он родственник моей близкой подруги. Вы, кстати, надолго решили у нас задержаться? В командировку или по личным делам?

– По личным, – торопливо ответил я. – Как надолго, не знаю. Может быть, на неделю…

Она раздумчиво замолчала.

Я полез в сумку за паспортом.

– Это, конечно, считается нарушением служебной этики… но вы же приехали с Алексеем… В общем, могу дать вам телефон его тетки, моей подруги. У нее сейчас квартира сдается. В хорошем доме, и обойдется гораздо дешевле, чем номер в гостинице.

Я молчал, трогал пальцами пластиковую табличку на стойке с надписью «Администратор» и размышлял. Она не торопила с ответом.

– Недорого? – переспросил я. Нельзя было сразу вот так соглашаться.

– Дешевле в два раза.

А самое главное – регистрироваться не нужно, занося в бланк имя, фамилию и данные паспорта, подумал я. Если я приехал в этот город, чтобы совершить преступление, то данный момент имеет для меня большое значение. По регистрациям в гостиницах можно ведь без труда определить всех приезжавших в Ханты-Мансийск, а если я нигде не отмечен – попробуй, узнай, был я здесь или нет.

– Островная Ольга Сергеевна? – спросил я, ощупывая рукой карман, в котором лежал листок с адресом Алексеевой тетки.

Моя собеседница откинулась на спинку кресла и с улыбкой скрестила руки.

– Улица Комсомольская? – продолжил я с прежним лицом.

– Он вам уже дал ее телефон, да? – догадалась она.

Я согласно кивнул. Женщина расплела руки и молча положила передо мной на темное дерево стойки гостиничный бланк. Я взглянул на пустые графы анкеты и поспешил объяснить:

– Я посчитал невежливым звонить незнакомому человеку в столь позднее время, в первом часу…

В ответ администраторша решительно убрала со стойки листок и, придвинув к себе телефон, уверенно произнесла:

– Мы ее не разбудим. К тому же Ольга заинтересована в этом звонке не меньше чем вы.

Она подняла вверх указательный палец левой руки, послушала в трубку и мягко сказала:

– Привет, дорогая! Я знаю, ты пока еще и не думала спать…

Через десять минут я ехал в дежурном такси по адресу, повторно написанному для меня на обратной стороне служебного бланка.

Однокомнатная квартира находилась на втором этаже девятиэтажного кирпичного дома. Я расплатился с таксистом за короткую поездку по пустынным улицам спящего Ханты-Мансийска, поднялся по высоким бетонным ступеням и набрал на пульте домофона номер квартиры.

Хозяйка квартиры встретила меня в полосе бледного света, длинным косым пятном падавшего из открытой прихожей. Мы прошли в комнату, и я назвал свое имя. Она устроилась в кресле, в углу, рядом с круглым журнальным столом, а меня посадила на широкий и удобный диван. Я коротко осмотрелся и перевел взгляд на хозяйку квартиры. Она сидела вдали от горящей люстры, в темном, сумрачном месте, отчего я не мог разглядеть ее подробно. На вид ей было столько же лет, сколько Ирине, администратору из гостиницы – немного за сорок. Красивое лицо зрелой женщины с аристократичными чертами, высокий лоб и проницательные глаза, глядящие твердо, чуть испытующе, сильные прямые русые волосы, ниспадающие вдоль щек на покатые плечи, очень хорошая для ее лет фигура, крутые бедра и уверенная осанка. Странно, что она приходится теткой Алексею, водителю «Мицубиси», подумалось мне, ведь он младше ее всего на несколько лет.

Хозяйка спросила мой паспорт. Я вынул его из сумки и, подавшись вперед, протянул ей документ. Она внимательно пролистала страницы, после чего вернула паспорт назад.

– Простите за вынужденную формальность, – извинилась она.

– Я понимаю, – сказал я и осторожно добавил: – Хотите переписать мои данные?

– Нет, это лишнее. Я все прекрасно запомнила, – голос у нее звучал утомленно.

Мы обговорили условия моего проживания, и я сразу заплатил за две недели вперед. После этого она мягко, и даже как-то по-родственному вдруг предложила:

– Давайте я вам чаю налью, в кухне есть немного печенья. Ирина сказала, что вы только что с дороги, наверное, голодны…

Не дожидаясь ответа, она поднялась и вышла из комнаты. Я остался сидеть в одиночестве, чумно осматривая обстановку вокруг и дожидаясь чая.

Очень скоро хозяйка вернулась с подносом, на котором стояли высокая темная чашка французского стекла, сахарница из цветного фарфора и ваза с печеньем. Опустив угощенье на столик, женщина села на прежнее место:

– Я положила вам одну ложечку сахара, – сказала Ольга Сергеевна, – если мало, тогда добавляйте. Пожалуйста, берите чай, пока не остыл.

Я поднялся и подошел к креслу за чашкой. Склонившись над столиком, я помешал ложечкой чай, а когда выпрямился, бросил нечаянный взгляд на Ольгу Сергеевну. Теперь, с близкого расстояния, я увидел то, чего не имел возможности заметить раньше. Я разглядел, что часть левой щеки и шея женщины обезображены уродливыми рубцами. Ужасные шершавые метины густо пятнили гладкую кожу. Один особенно длинный, напоминавший старый струпный лишай, шел из-за уха и, сползая к вороту джинсовой куртки, терялся под тканью. Шрамы изменили лицо женщины резко. Они преждевременно его состарили и сделали неприятным. Природная красота хозяйки квартиры, конечно, сопротивлялась уродству, боролась, но все равно не могла его одолеть. В определенном смысле женщина была по-прежнему привлекательна, была молода, но в то же время этот изъян, словно парша, уничтожал, съедал ее красоту.

Ольга Сергеевна поймала на себе мой ненамеренный взгляд и открыто и прямо на меня посмотрела. Я вдруг почувствовал невольную вину, и отведя глаза в сторону, отступил от стола.

– Наверное, я доставил вам неудобства, заявившись так поздно? Нужно было дождаться утра… – проговорил я, садясь на диван.

Ольга Сергеевна повела зябко плечами, будто ей сделалось холодно и, вынув из кармана ключи, протянула мне их.

– Не нужно, не извиняйтесь, – с пониманием, голосом истомленного человека, сказала она. – Вам не за что себя винить. Это не правильно. А по поводу позднего времени… Я живу рядом, до моего дома всего минута ходьбы, спать я всегда ложусь лишь после часа… Эта квартира досталась мне от покойного мужа. Три года назад он погиб в автомобильной аварии, когда мы возвращались из отпуска… Как видите, по сравнению с ним, я отделалась дешево… Чтобы квартира не пустовала, я сдаю ее приезжающим, пока дочка не вырастет. Со смертью мужа в нашей жизни многое поменялось.

– Понимаю… – минутное напряжение спало, но я все равно продолжал ощущать себя скованно.

Потом хозяйка ушла. Я закрыл за ней дверь, сел на диван и медленно выцедил остывший, подернутый пленкой, невкусный чай.

Очень хотелось спать, после долгого сложного дня сил почти не осталось. Я наспех помылся под душем, застелил диван простынею и, укрывшись серым клетчатым пледом, быстро уснул.

Утром капризное, неясное небо бесстыдно заглядывало в окно моей комнаты. Солнце то появлялось на короткое время и смело, с силой светило сквозь стекла, то вновь исчезало за тяжелыми тучными облаками. Дешевый японский будильник, стоявший на тумбочке около телевизора, показывал без двадцати минут десять. Я выбрался из-под колючего пледа, встал у окна и долго-долго смотрел из него в маленький будничный двор. На улице было чуждо, уныло, серо. Незнакомый пейзаж, незнакомые лица, опять чужой город…

Я ощущал себя невыспавшимся и каким-то разбитым, голова была вялой. Пройдя в ванную комнату, я без охоты умылся и растер лицо полотенцем. Есть отчего-то совсем не хотелось. Я подумал, что по-настоящему, как положено, не ел уже сутки. Пирожки дальнобойщика и печенье хозяйки, конечно, не в счет. «Нужно подумать о провианте, – решил я про себя, одеваясь, – купить на несколько дней». Сунув деньги в карман, я быстро обулся и вышел на улицу.

Магазин я отыскал через квартал от квартиры. Запасшись продуктами, я возвратился назад, перекусил китайской лапшой и отправился в город.

Я бродил по Ханты-Мансийску – который оказался размером с рабочий поселок, неухоженным, грязным, – и без особого любопытства изучал его кварталы и здания. Нефтяные деньги делали свое дело. Строек вокруг было много, с замахом и уже с серьезным заделом, дорогих машин тоже. Дважды мне попадались автомобили с московскими номерами. Огромные немецкие монстры проехали мимо неспешно, с достоинством, плавно, так, будто ездили здесь с начала веков. Их дорогие бока блистали полуденным солнцем, шины мягко шуршали. Я шел наугад, пересекал невзрачные улочки и разглядывал лица. В ларьке рядом с универмагом купил местных газет, тут же их просмотрел. В газетах ничего интересного не было – реклама и бравурные чиновничьи вести. Я оставил газеты на лавке, закурил и направился дальше.

Пройдя еще три квартала, я увидел отделение банка. Нужно зайти, снять с карточки деньги, подумалось мне. Как все закончится, чем обернется, я знать не мог. «Лучше пусть деньги будут при мне, – заключил я. – Будут при мне – всегда смогу взять».

Как все получится? Как я стану убивать человека? Чем? Ножом, стальной струной с прикрепленными к концам рукоятями, или обрезком трубы? Огнестрельного оружия нет, этот вариант отпадал. Взять его негде, а наобум искать глупо, да и времени мало. И вообще, где все это случится? У него дома или на улице, в глухом темном месте? Что я буду испытывать, когда увижу чужую кровь, хлещущую из раны, потому что это я совершил, а не кто-то другой? Почувствую ее запах и щемящее, тоскливое погружение в неизвестную безвозвратную тьму из-за того, что уже ничего нельзя изменить и поправить? Каково это – ударить человека железным прутом?! Постараться ударить так, чтобы с первого раза проломить ему череп и, смешав острые осколки костей с тканями мозга, убить?! Каково почувствовать, как лезвие вонзается в тело, с мерзким тошнотным хрустом взрезая кричащую плоть?! Он наверняка успеет обернуться и взглянуть на меня, а, значит, его и мои глаза встретятся…

Мысли терзали меня, вопросы не давали покоя. Я лихорадочно думал о предстоящем, внутри меня все металось. Волнение вдруг стало настолько большим, что я на секунду утратил контроль над собой и произнес вслух твердо и громко:

– Зачем?!

Девушка, сотрудница банка, помогавшая мне снять с карточки деньги, удивленно взглянула из-за стекла. Я постарался взять себя в руки и, улыбнувшись, показал ей лицом, что ничего ужасного не случилось. Она еще раз на меня покосилась и, отсчитав, выдала деньги. Быстро рассовав по карманам купюры, я пробормотал в окно благодарность и выскочил в двери.

На улице тревожные мысли продолжали меня изводить. На душе было тягостно и неспокойно. Какое-то время я шагал по тротуару, не разбирая его. Не зная куда, не зная зачем. Наконец, когда чувства отхлынули, и приступ отчаяния миновал, я стал и осмотрелся. Справа, рядом с остановкой маршруток, находилась хлебная лавка – небольшая железная будка, двери которой были открыты. Я зашел в магазинчик, купил бумажный пакет и, выйдя на улицу, переложил в него деньги.

Небо над крышами принялось хмуриться, загустело, сделалось знобким. Я зажал в руке сверток с деньгами и отправился разыскивать нужный мне адрес.

Улицу Рознина я нашел без затруднений. Домом под номером 27 оказалось пятиэтажное здание с толстыми стенами из потемневшего силикатного кирпича. Невзрачная «хрущевка», построенная примерно в начале семидесятых. Ее вид мне напомнил о времени, когда я ходил в ученической форме со звездой на кармане, как мог, отбивался от вечно цеплявшейся желчной класснухи и любил шоколадный коктейль. Я огляделся. Рядом с домом росло много деревьев, на углу стоял продовольственный павильон, а через дорогу был игрушечный магазин с волшебным названием «Гудвин». Три парадных подъезда пятиэтажного дома, выложенные стеклянными блоками, были заколочены досками и давно не работали. Входы, которыми довольствовались жильцы, располагались с другой стороны и наверняка походили на входы в подвал. Я был в этом уверен. Мне даже не нужно было обходить здание с другой стороны, чтобы удостовериться в моей догадке. Я сам когда-то жил в подобной хрущобе. Серый обветренный дом с горбатой крышей был типичным примером архитектуры рабочих кварталов, которую я знал очень близко. Это был призрак из моего далекого детства, местами счастливого и очень светлого, а иногда мрачного, почти одинокого…

Осмотревшись, я заглянул в павильон, купил бутылочку колы и, выйдя наружу, постоял на углу. Я неспешно тянул из горлышка воду и воровски изучал глухие пыльные окна. Мне казалось, что дом глядит на меня подозрительно, с немой осторожностью, с первого взгляда признав во мне чужака. Что таится за этими стеклами? Какая скрывается тайна? Кто он, тот человек?..

Не допив колу, я бросил бутылочку в урну и направился к дому.

Как я и думал, подъезды больше походили на темные норы, нежели на входы в жилище. Безликие, грубые, грязные. Двор был тенистый, пустой и совсем без деревьев. Посередине песчаной площадки, за деревянным синим столом, сидела юная мама с коляской. Рядом с качелями, напротив второго подъезда, установив велосипед на попа, мальчишка лет десяти натягивал цепь. На тыльной границе двора, недалеко от качелей, лежали бетонные блоки. Я спокойно прошел вдоль подъездов, обогнул дом с другого конца и возвратился на угол.

Небо над головою вдруг прояснилось, и ветер стал мягче, опять вышло солнце. Теперь мне надо было узнать, по сколько квартир располагается на лестничных клетках. Я постоял на углу недолгое время и снова зашел со двора.

Юная мама сидела как раньше – недвижно, низко склонившись к странице журнала. Мальчика с велосипедом нигде видно не было. Я дернул дверь первой «норы», зашагнул в мглистый проем и стал подниматься по лестнице. Сердце в груди неистово билось, во рту пересохло, и появился привкус металла. Я поднялся по стертым ступеням до самого верха, постоял, приводя дыхание в норму, развернулся и спустился на улицу.

Как я и думал, на каждой площадке размещалось четыре квартиры, в одну и две комнаты. Я снова вышел к фасаду, навалился на дерево и стал считать окна.

Двадцать вторая квартира находилась внизу, на первой площадке второго подъезда. Все окна выходили на улицу. На центральном висел густой тюлевый занавес, другое закрывали синие шторы. Только одно окно было свободно, то, что смотрело на дорогу из кухни. Благодаря холодному, но яркому солнцу, мне были видны холодильник и кое-какая убогая мебель. Людей в кухне не было. Я подождал минут десять, в последний раз взглянул на тусклые стекла и, чтобы не привлекать любопытства случайных людей, медленно направился в сторону центра.

3

Вечером я снова был там. Окна квартиры были черны, признаков жизни за стеклами так же, как днем, заметно не было. Я прошел мимо пятиэтажки два раза, постоял в грязных сумерках, напоминавших разведенную в стакане гуашь, потом заглянул в потемневший ветреный двор и опять возвратился на место. Стал сторожить.

Прошло полчаса. Стемнело, но ничего не случалось, окна квартиры по-прежнему были пусты. Весь дом пылал электричеством, а в «моих» стеклах было угольно черно. Я постоял перед газоном еще минут пять, затем обогнул дом и, подкравшись к подъезду, нырнул в неосвещенный проем, затаился, привыкая глазами. Внутри было гулко, туманно и мрачно. Скудный сине-сиреневый свет с трудом пробивался в тесные окна. Я оперся на поручень и чутко прислушался. На верхнем этаже, в одной из квартир, громко ругались, на улице истерично, словно предсмертно, верещал кот, совсем рядом, где-то в ногах, трюнькал сверчок… Опасности быть замеченным, кажется, не было. Я подкрался к нужной квартире и воткнул в самом низу, между дверью и косяком, припасенную спичку. Головку у спички я отрезал заранее. С помощью этого сторожка я рассчитывал проследить за квартирой, а отрезанная головка должна была мне помочь не перепутать спичку с другой, не моей…

На следующий день, в полдень, я снова отправился к злосчастному дому. На этот раз, не останавливаясь перед балконами, я сразу же вошел в подъезд и бросил ищущий взгляд на низ дерматиновой двери. Спичка находилась на месте, там же, куда я воткнул ее накануне. Едва торчащий острый конец чуть заметно белел на фоне затертой обивки. Наличие спички означало одно: дверь в квартиру не открывали – со вчерашнего вечера в нее никто не входил. Я еще раз внимательно осмотрел обрезанный кончик. В эту минуту наверху ударила дверь, и послышался голос. Я напряженно прислушался и осторожно высунулся в проем. Где-то в районе четвертого этажа стали сходить, кто-то с собакой. Когти животного громко стучали по маршу. Я еще постоял рядом с дверью, неслышно спустился с площадки и вышел на улицу.

Мне приходилось лишь ждать. Нужный мне человек мог уехать из города, по делам или в гости, мог заболеть. С одной стороны, я испытывал облегчение от того, что страшное дело откладывается, но с другой, помнил всегда – время уходит. Уже миновала неделя, в запасе оставалось четырнадцать дней. Постоянные размышленья, раздумья об этом изводили меня, истязали, рождали в душе апатичный настрой. Хотелось поскорее покончить со всем, возвратиться домой и забыть. Если смогу… Я уже предугадывал неслышное присутствие смерти, ее тихую поступь. Я знал: как ни повернутся события, она обязательно проявит себя, смерть не упустит свой шанс. Она уже затаилась где-то вблизи, стоит, смотрит и ждет. Как падальщик, жаждущий мяса. Молчаливо дожидается часа, сигнала, когда ее призовут. Она никуда не уйдет… Я чувствовал это, знал, что это случится…

Иногда удушливыми приступами подкатывала исступленная злоба. Злоба металась внутри меня изголодавшимся зверем, требуя жертву. Я сопротивлялся как мог, изо всех сил пытался ей не поддаться…

Так в тяжелом, маятном ожидании прошло еще несколько дней.

Я немного освоился на новом месте. На четвертый день моего пребывания в городе, вечером, после очередной проверки, я пробирался по темным, наполненным сырой тишиной переулкам. Мой сторожок-спичка, как обычно, оказался не тронут – квартиру словно покинули навсегда. Оказавшись на одной из центральных улиц, я остановился, чтобы зажечь сигарету. В это время мимо проехал «Ниссан Патрол» с подвыпившей молодежью. Девушки на заднем сиденье, высунувшись в открытые окна, громко смеялись, в салоне кричала музыка. Одна из девчонок – шатенка в розовой майке – послала мне поцелуй. Я никак не ответил, стоял неподвижно, провожая машину глазами. Вскоре джип повернул на перекрестке и исчез в переплетении улочек. Я осмотрелся кругом, окинул взглядом ярко освещенное здание почты и зашагал в его сторону.

Круглосуточный переговорный пункт находился здесь же, в одном здании с почтой. Внутри небольшого казенного зала, несмотря на позднее время, пребывало несколько человек. Все они ожидали соединения с запрошенным номером. Я купил у дежурной телефонную карту, вошел в слабо освещенную деревянную клеть и набрал домашний номер родителей. Сигнал вызова звучал в трубке монотонно, длинно, тоскливо. Он возникал из ниоткуда, нудно тянулся, после чего опять уходил в никуда. Я устало опустился на узкое откидное сиденье и, продолжая слушать гудок, положил в рот жвачку. Я уже знал, что мне никто не ответит. Я знал это еще до того, как набрал номер родителей. Из железной коробки телефонного аппарата на меня смотрела моя странная жизнь. Я подождал еще какое-то время, нажал на рычаг и набрал номер снова. Все та же история – глухо. Тогда я набрал номер своей квартиры. Я звонил сам себе. Я сидел, слушал пульс проводов, смотрел на исцарапанную стенку кабины, а после того как аппаратура автоматически делала сброс, снова и снова нажимал блестящие клавиши…

«Оказывается, очень трудно дозвониться к самому себе», – отрешенно подумал я, вдавливая квадратные кнопки в гладкую стальную панель. Раз за разом, еще и еще.

Чувство времени притупилось, я потерял счет минутам. Они уходили, но я этого не замечал. Я опять попал в окружающую действительность только после того, как по стеклу кабинки кто-то настойчиво постучал. Обернувшись, я увидел молодую стройную женщину в сиреневой кофте и черных брюках, с массивным жемчужным ожерельем на тонкой шее. Женщина улыбнулась, сделала приветливый жест и, приоткрыв дверь кабинки, вежливо попросила:

– Молодой человек, вы уже много раз набирали. У вас все равно не отвечают. Может, теперь я попробую позвонить?

– Да… верно, не отвечают… – машинально повторил за ней я и, поднявшись с сиденья, вышел в зал, а после на улицу.

Снаружи было безлюдно, тихо, тепло. Бесцельно болтаться по городу желания не было. Я выбросил в урну телефонную карту и медленно направился к дому.

В квартире я первым делом проследовал в кухню, разыскал в ящике штопор и откупорил «Мукузани», которое купил по дороге. Наполнив стакан до краев, я залпом выпил вино, потом ушел в комнату и сел на диван. Минут пять я пробыл на нем без движения, ничего не замечая вокруг, ни о чем толком не думая. Я намеревался выдуть бутылку, а после, всю ночь, чтобы забыться, смотреть телевизор.

Я допивал второй стакан «Мукузани», когда в мои планы вмешался звонок, зазвучавший в прихожей. Настойчиво, громко и длинно. Я вздрогнул и бросил тревожный взгляд на стрелки будильника. С недавних пор я стал с осторожностью относиться к поздним звонкам.

В дверь опять позвонили, потом постучали. Я бесшумно подкрался, прильнул к дверному глазку, но ничего, кроме нечеткого силуэта в мглистом пространстве, не различил. Через секунду в квартире снова раздался переливчатый звук. Я выждал недолгое время, внутренне сжался и отворил.

На пороге стоял высокий крепкий мужчина. В первую секунду, в полумраке темного коридора, я его не сразу узнал.

– Новенький, – сказал мужчина с задором. – Ну здравствуй, Новенький! Можно войти?

Это был Алексей, водитель микроавтобуса. Тот, что привез меня в город. Я отошел от двери и молча впустил его внутрь.

Теперь, в свете электрических ламп, я смог разглядеть своего знакомца подробно. Я еще раньше заметил, что рост у него примерно как мой – около метра восьмидесяти, плечист и подтянут. На нем ладно сидели сине-серые джинсы, рубашка из тонкого серого трикотажа и куртка на пуговицах, из тонкой и мягкой матовой кожи черного цвета. На ногах остроносые туфли, носок правой немного испачкан в грязи. От Алексея пахло вином, однако выглядел он бодрым и трезвым.

Он уверенно, не разуваясь, проследовал в комнату и опустился в кресло рядом с журнальным столом:

– Не разбудил тебя, Новенький? – уже без задора, спокойным, будничным голосом осведомился он у меня, окинув комнату взглядом.

За то время, что я не видел его, на лице Алексея появилась жесткая, густая щетина. Я покосился на испачканный грязью ботинок и собрался ответить, но он, предупредив меня, заговорил снова:

– Знаю – не разбудил. Проезжал на машине и видел, как ты зашел в подъезд с бутылкой в руке. Вот, решил навестить тебя…

Алексей извлек сигарету, с силой постучал ее концом по столу и закурил. Знакомо запахло крепким дымком. Я сходил в кухню, принес для гостя стакан и, опустив его перед ним, не говоря ни слова, наполнил вином.

– Устроился, Новенький, на работу? – беспардонно спросил Алексей, внимательно изучая меня. – Ты, кажется, за этим в Ханты приехал?

– Почему Новенький? – холодно поинтересовался я у него, пригубив немного вина. Я был настороже, про себя я старался понять: зачем этот поздний визит?

– Все очень просто, – объяснил Алексей, не обращая внимания на мой неприязненный тон. – Ты новый жилец в этой квартире, поэтому – Новенький.

Он отпил из стакана, с удовлетворением чуть заметно кивнул и, взглянув на бутылку, потушил сигарету.

– Вкус этого вина нельзя смешивать с другими тонами, Новенький. Его нужно пить соло. Если так можно, конечно, сказать… – объяснил он мне свой поступок.

– Не называй меня Новеньким, – настойчиво потребовал я. Я почувствовал, что стал раздражаться из-за его поведения.

– А как? – спросил он меня очень искренне, не замечая мой резкий тон. – Знать твое имя я не хочу, незачем. Да ты и не стремишься мне его сообщить. Если б хотел, давно бы назвался. Понимаешь, когда не знаешь имени человека, формат отношений между им и тобой определен. Так как бы проще… Тебя с ним ничего не соединяет, его с тобой тоже. Нет никаких обязательств. Даже воспоминания быстрее исчезнут из памяти. Вспоминать-то ведь некого – имени нет!

– Тогда называй меня Другим, – несколько нервно отреагировал я.

– А почему Другим? – в свою очередь спросил Алексей. Он удивленно посмотрел на меня, по-прежнему не замечая моего недовольства.

– Потому что, если следовать твоей логике, я не тот жилец, не тот человек, что жил прежде здесь. Я – Другой!

– Хорошо, – кивнул Алексей, – правомерное замечание, и очень логичное. Так ты устроился на работу, Другой?

В его стакане осталось только на четверть. Он взял бутылку и, взирая на меня с застывшим вопросом в глазах, стал медленно лить вино в свой стакан.

– Нет, не устроился. Теперь думаю, стоит ли мне вообще это делать, – уклончиво ответил я. Чужое любопытство мне было незачем.

Алексей продолжал лить вино, не отводя от меня лукавого взгляда. Я неотрывно за ним наблюдал и ждал момента, когда вино потечет через край и прольется ему на колени и на обивку кресла.

– Правильно, Другой, оставайся свободным, – произнес Алексей и поставил на стол бутылку.

Его рука остановилась в нужный момент. Стакан был налит до самого края, ни одной капли не пролилось мимо. Алексей поднял вверх стакан, приглашая меня присоединиться к нему, и сделал два больших, длинных глотка.

С легким металлическим звоном лопнула спираль в одной из люстровых лампочек. Мы разом вскинули лица и взглянули на потухшую лампочку.

– Правильно, оставайся свободным, – повторил Алексей уже серьезным тоном, – немногие на это способны. Я имею в виду, быть свободными. На самом деле многих людей свобода пугает.

Он отвел взгляд от люстры и сосредоточил его на стакане с вином. Голос его звучал негромко, но, несмотря на это, в нем ощущались уверенность и различимая сила.

– Большинство людей не знают, что делать со своей свободой. Они с радостью отдают другим людям право распоряжаться их жизнями. В обмен на обещанный паек в конце месяца, который их босс, правительство, «родная» корпорация или кто-то еще там, даст им в виде зарплаты. Они соглашаются, чтобы за них думали, за них решали, указывали им, что нужно делать, потому что сами они боятся быть хозяевами своей судьбы. Они боятся сделать что-нибудь не так, боятся совершить ошибку. Страшатся взять на себя ответственность… Люди зависят от работодателей, от родственников, от властей, от религиозных плутов, но при этом считают, будто свободны. Только это не свобода, Другой, это иллюзия! Лишь малая часть людей способна проявить силу и стать действительно вольными, жить так, как им хочется. Не соглашаться ни на пайки, ни на подачки, которые им все время суют, приучая служить, приучая к командам…

Говорил он так, словно констатировал истину, после которой нет никаких иных вариантов. «Наверное, точно также он разговаривал со своими десантниками в Приштине, – подумалось мне. – В ожидании, когда натовские войска ударят по ним.»

Алексей выпил остатки вина, с сожалением посмотрел на стакан, поставил его на стол и, наклонив на грань дна, с силой крутнул. С легким гудением стакан принялся вращаться, перекатываясь стеклянной гранью по полировке. Я замер и стал напряженно ждать, когда стакан не удержится, упадет и разбросает вокруг оставшиеся на дне капли вина, забрызгает и меня, и Алексея.

Не обращая внимания на гудевший стакан, Алексей с непринужденным видом вынул новую сигарету и, как и в прошлый раз, постучал ее концом по столу. Постепенно стакан замедлил вращение, затем отбил дном о поверхность стола мелкую дробь и умиротворенно затих.

Мое недавнее раздражение незаметно исчезло, я почти успокоился. Теперь компания моего нежданного гостя казалась мне даже занятной. «Это лучше, чем пялиться в телевизор, – заключил я. – И думать о неизбежном…»

– Поедем, Другой, катнемся по городу. Здесь, как я вижу, нам больше нечего делать, – сказал Алексей, неожиданно поднимаясь из кресла. Он бросил разочарованный взгляд на пустую бутылку и направился к двери.

Я тоже больше не мог находиться в тесных стенах, одиночество мне опостылело. Быстро собравшись, я выключил свет и покинул квартиру следом за ним.

Мы вышли на улицу. Перед домом стояла его «Мицубиси». Кузов машины отливал в темноте глянцево, жирно, казался в ночи большим полированным камнем. Двери автомобиля были не заперты, ключ торчал в зажигании. Мы влезли внутрь. Алексей включил двигатель и зажег фары. Как и тогда, в первый раз, длинноухий кругленький Будда, упершись в меня лукавыми глазками, с осуждением покачал головой. Я хлопнул дверью машины и в сердцах отвернулся. Мне отчего-то вдруг показалось, что Просветленный знает все про меня, что он видит всю мою подноготную…

Мы двигались с черепашьей скоростью, плутая по пустынным переулкам и улочкам. Алексей сидел свободно, уверенно, откинувшись на спинку сиденья. Молчал. Правую руку он расслабленно держал на руле, в левой дымилась зажженная сигарета. На улице было тепло и очень тихо. Легкий ветерок играл в кронах деревьев, шелестел, трепал мягкие листья. Со стороны реки доносились холодные влажные запахи. Птиц слышно не было. Изредка от заборов и из травы кричали сверчки и фосфорно, загадочно сверкали чьи-то глаза. Вышедшая луна висела над нами слева, в дымном звездчатом небе, снежно-ледяным подтаявшим диском. Мы достигли окраины города, спустились со склона к реке и поехали вдоль песчаного берега по бетонной дороге.

По правую руку от полотна объездной, на широкой песочной закраине, беспорядочно громоздились речные суда, разных мастей и калибров. Многие из них были разбитые, ржавые, давно и прочно увязшие в прибрежном грунте. Озаряемые тусклым сиянием морозной луны, они неясно чернели во тьме, мрачно и очень уныло. Иногда оттуда, с их стороны, до нас доносился пронзительный скрежет металла, походивший на тоскливый и жалостный вой. Эти горькие, слезные звуки напоминали мне жалобный стон какого-то неведомого мифического создания, чуявшего приближение своей неминуемой гибели. Стон его был невыносим для моего обостренного нервами слуха. Выпитое вино не спасало от тягостных мыслей…

– У меня в Москве есть старый друг, – неожиданно заговорил Алексей, продолжая задумчиво смотреть на освещаемую фарами пустую дорогу. – Он подрабатывает… ммм… как бы яснее сказать… В общем, образно выражаясь – свободным художником. У него медицинское образование, и за хорошую цену мой друг делает всем желающим шрамы. По прихоти заказчика, на нужном участке тела, с помощью скальпеля и измельченных в порошок специальных препаратов, он выполняет вполне реалистичные, даже красивые шрамы… Ведь шрамы, как считается, украшают мужчин, и их, как известно, любят и ценят женщины. Желаешь – рассеченная бровь или щека, хочешь – выразительный рубец на плече или груди. Видишь, Другой, – он взглянул на меня одновременно и со значением, и с иронией, – в наше время можно купить даже мужественность. Пускай и эрзац… Мой товарищ хвалится, что недостатка в клиентах он не испытывает.

Алексей замолчал и смачно сплюнул в окно.

– Современные хирурги восстанавливают женщинам девственность, делают новую грудь и изящные лица, а твой товарищ с помощью поддельных шрамов создает поддельную мужественность, – произнес я, рассуждая вслух. – Ничего удивительного для нашего времени.

Я высунул руку в окно и потрогал ладонью поток теплого воздуха. Алексей в ответ на мои слова еще раз сплюнул в окно.

Дорога вильнула влево и стала круто восходить в гору. На ее склоне величественно и гордо возвышалась большая кирпичная церковь.

Мы преодолели подъем, спустились по широкой, освещенной фонарями уже асфальтной дороге, свернули направо и поехали по центральной части Ханты-Мансийска. Когда машина поравнялась с одним из недавно построенных бетонно-стеклянных домов, Алексей снизил скорость. На фасаде здания молочно-голубоватым огнем ярко горела надпись «Клуб «Старый дятел». На первом этаже сквозь бреши в портьерах сочился тусклый неясный свет, и мелькали, сновали огни дискотеки. У подножия здания перед ступенями стояло несколько дорогих иномарок.

– Тоска, – произнес Алексей, отъезжая от здания.

Через квартал он возобновил разговор.

– У нас тут один человек делает очень приличные деньги на рыбе, – он положил обе руки на руль и отрывисто метнул в мою сторону взгляд. – Поставляет в Москву… Щука, муксун, нельма, стерлядки немного… Очень хорошие деньги. Парня Фармацевтом зовут… А почему, хочешь знать?

– ?..

– Помимо рыбы, у него имеется еще один интерес. Он в столицу возит одно забавное зелье. То, которое шаманы используют во время камлания. Остяки с его помощью изменяют сознание и путешествуют по верхним и нижним мирам. Такой странный парень. Рыбы мало ему…

– Что за зелье?

– Из трав…

– Что, какие-то редкие травы? – без особого интереса уточнил я. Мне было не очень и любопытно, шаманы, зелье какое-то, так спросил, разговор поддержать. – Они что, не растут в европейской части страны?

– Не знаю, может быть, и растут, а может, и нет. Хрен их разберет… Суть в том, что этот парень владеет исключительным правом на рецепт этого снадобья. Фармацевт вне конкуренции, монополист! Состав, знаешь, хитрый, секретный. В нем не столько придумки шаманов, сколько ноу-хау этого парня. Фармацевт внес в рецепт свои составляющие, которые заметно усилили действие зелья. А делиться секретом с партнерами, с теми, кому поставляет товар, парень не хочет. Он закупает у остяков по деревням нужные компоненты – мох, растения, грибы, собранные в определенное время, может, еще что-то… Наверняка что-то заготавливает так, для отвода, чтобы сбить с толку, – Алексей дернул плечами и в задумчивости потер ладонью заросший крутой подбородок. – Потом сушит, перетирает все в порошок, смешивает в необходимых количествах, прессует в шарики-дозы и продает. Вот такая у него фармацевтика…

– В Москве своих наркотиков мало?

– Не смеши, ты же понимаешь – там навалом всего. Я думаю, при желании в Москве можно купить даже живую и мертвую воду, – Алексей хмыкнул, продолжая изучать мглистые улицы, которые мы проезжали. Глухие, безмолвные, неузнаваемые из-за сажистой ночи.

– Спрос рождает предложение, – продолжил он. – Карл Маркс. Только те пилюли, что изготавливает этот парень, нельзя отнести к наркотикам в чистом, общепринятом понимании. Снадобье Фармацевта – скорей психоделик. Его травы не вызывают физического привыкания. Человек не болеет при отсутствии дозы, тело не ломает и не корчит от судорог. Еще особенность в том, что его действие позволяет очень достоверно пережить присутствие другой, не нашей реальности. В совершенно разных, разнесенных во времени случаях, она иногда может быть одной и той же, эта иная реальность… Ощущения настолько необычные и несравнимые с ощущениями от наркотиков, что впоследствии хочется опять испытать их. Еще, как утверждает наш Фармацевт, во время трипа можно исцелиться от недугов, и могут открыться удивительные, сверхъестественные способности. Ясновидение, чтение мыслей других людей, предвидение будущего… Правда, они проявляются ненадолго и со временем исчезают. Но переживаемые ощущения настолько сильны и ни с чем не сравнимы, что тебя тянет опять заглянуть в прореху между мирами. И ты снова глотаешь волшебные шарики. Вот единственная привязка к этому зелью – желание запредельного, тайного опыта. Клиенты Фармацевта – люди из творческих сфер, мистики разного рода, любопытных из молодежи и разных болванов тоже хватает…

Я слушал Алексея и раздумчиво глядел на дорогу. Пытался понять причину его откровенности. Зачем он мне об этом обо всем говорил? Почему ко мне расположился? Может ему так же, как и мне, одиноко? Может, ему тоскливо и нужен товарищ?

– Ну, чего замолчал? – спросил он со странной улыбкой. – Скажи что-нибудь.

– Так… Просто молчу, – пожал я плечами. Я действительно не знал, что сказать. – Интересно рассказываешь, занимательно. Ты сам пробовал это шаманское зелье?

– Пару раз пробовал, – утвердительно кивнул Алексей.

– И как?

– Что – как? – переспросил он, будто не понял вопроса.

– Как впечатления? – терпеливо объяснил я. – Все действительно так, как ты мне сейчас рассказал? И другая реальность, и ясновидение, и чтение мыслей? Может быть, общался с духами в ином, не нашем мире?

Прежде чем дать мне ответ, Алексей размышлял несколько минут с серьезным лицом. Потом он выразительно посмотрел на меня и очень спокойно, будто рассуждая, сказал:

– Знаешь, то, что я испытал, действительно впечатляет, – он кивнул головой в знак согласия с произнесенными словами. – По-настоящему впечатляет… Никаких сверхспособностей у меня, к сожалению, не открылось, но я сильно сомневаюсь, что пережитое мной было всего лишь обычными галлюцинациями. Все выглядело так, словно происходило на самом деле, в реальности. А когда я опять здесь оказался, то возвращение в сознательное состояние, по ощущениям, было подобно путешествию из одного места в другое. Как будто вышел из дома, пересек улицу и зашел в соседнее здание.

Он выключил передачу и, не прижимаясь к обочине, остановил «Мицубиси» посреди переулка. Алексей выбрался из машины и, нисколько меня не стесняясь, принялся мочиться на асфальт. Делал он это усердно и долго. Наконец закончил, застегнул джинсы и, поправляя рубаху, возвратился к машине.

– …А может быть, для кого-то наш мир является иной реальностью? А, Другой? – Алексей влез на сиденье и вопросительно посмотрел в мою сторону. – Знаешь, как бывает во сне. Тебе снятся какие-то события, ты участвуешь в них, видишь незнакомых людей. Утром просыпаешься и считаешь, что это они в твоем сне находились, даже не предполагая о том, что, может быть, эти люди существуют в действительности. И черт знает где, в каком-нибудь далеком месте на нашей планете, в каком-нибудь Антананариву, на Ямайке или в Европе, ты тоже им снился, и они тебя видели, только это уже ты пребывал у них во сне, и это они тебя считают не существующим…

Я молчал, размышляя над озвученной Алексеем мыслью. В это время у него зазвонил телефон. Алексей вынул из бокового кармана куртки «Нокиа», прочитал имя звонившего, дождался пока телефон допоет припев «Отель «Калифорния» и только после этого нажал «ответ». Во время разговора он все время молчал, в конце сказал «Ладно, ждите, найду» и сунул трубку обратно в карман.

– Даже в таком маленьком городишке, как этот, существует своя ночная жизнь, Другой. Может, для избалованного развлечениями человека она покажется бедной, а вот для местных жителей погружение в нее желаемо и волнительно до восторга, – он ухмыльнулся, хитровато взглянул на меня и передвинул рычаг передач. – Люди желают тратить деньги на проституток, на кокаин, на мальчиков-педерастов… На путешествия за завесу реальности с помощью какого-то шаманского зелья… На кой черт им все это нужно?! А, Другой?! На хрена?! – он выразительно приподнял брови. – Наша жизнь ведь и так порой выглядит как иная реальность!..

– Не знаю, – пробурчал я.

От быстрой езды мне сделалось зябко, я поднял стекло. Через два перекрестка мы свернули на центральную улицу и по ней выехали на восточную окраину города. Потом опять повернули – направо, поехали по темной пыльной дороге среди спящих, невидных, в основном деревянных, домов. «Строителей», – прочитал я название улицы на длинной железной табличке, приколоченной к высоким воротам беленого дома, и уже по заведенной манере, чтобы запомнить название улицы наверняка, повторил его про себя медленно, вдумчиво, несколько раз…

Со «Строителей» мы съехали на грунтовую дорогу и, покачиваясь на ухабах, подскакивая на вылезших на поверхность толстых кореньях, направились к Иртышу. Вскоре кедры и пихты стали редеть, грунтовка сбежала вниз, и вместе с нею со склона скатились и мы. Впереди открылась большая вода. Алексей переключил фары на полную мощность, прибавил газу и направил машину в сторону берега.

– Куда мы едем сейчас? – поинтересовался я, вглядываясь в холодный, страшный простор, раздавшийся перед нами.

– К реке, – лаконично откликнулся Алексей.

На этом объяснения кончились. Я почувствовал, что опять начинаю потихоньку закипать на него…

Река, разлившаяся и еще не вошедшая в русло, лежала перед нами свинцовой мрачной долиной, которая раскинулась в туманную даль широко, раздольно, пугающе. Подгрызенная луна озаряла ее рябой волновавшийся холст. Но озаряла недостаточно, слабо. Мы спустились со склона и приблизились к берегу. Грунтовка подбежала к воде, уперлась в железобетонный серый аппендикс, появившийся перед нами из фиолетовой мглы неожиданно, сразу, и, вильнув резко вправо, зазмеилась по краю ухабистой лентой. Я глядел в окно на странное сооружение из железобетона, врезавшееся в реку тупой толстой занозой, и не мог угадать его настоящего назначения. Сейчас, в этой тускло-синей ночи, воровской и подозрительно тихой, аппендикс представлялся мне браконьерским тайным причалом, казался местом сборища лихого люда.

– Вертолетная площадка, – сказал Алексей, угадав мои мысли, – отсюда людей на вахту увозят. Для других целей тоже…

От вертолетной площадки мы направились дальше, вправо, высвечивая по пути скопления ржавого мусора, балки и сараи. Метров через пятьсот колея снова круто свернула, потом немного спрямилась и, повторяя контур реки, пошла рядом с кромкой. Мы продолжали ехать по узкой, колчистой дороге, которая вела нас все дальше и дальше в неизвестную мглу.

Наконец, обогнув группу лодочных будок, мы очутились на чистом месте. Впереди открылась ровная песчаная полоса, уходившая в реку метров на двадцать. На полосе стояли в ряд несколько джипов, а рядом с ними гуляла компания. Плавно объехав автомобили кругом, Алексей остановил «Мицубиси» напротив и выключил двигатель. Мы продолжали сидеть в салоне, безмолвно наблюдая за тем, что происходит снаружи.

В одной из машин громко бухала музыка. Присутствующие оживленно смеялись и пили шампанское. Один парень лет тридцати, коренастый, но худолицый, уже пьяный изрядно, пробовал пить игристый напиток прямо из горлышка. Вино густо кипело у парня во рту, выходило наружу и бежало ему на шею, плечи и грудь. Парень кашлял, давился, плевал, но все равно припадал к бутылке губами. Невысокая грудастая девка в короткой джинсовой юбке попыталась в один из моментов отнять у парня шампанское. Тот грубо вырвался и, резко тряхнув тяжелой бутылью, окатил девицу струею. Девица в ответ залилась нарочитым смехом и побежала от парня к кромке реки.

– Ночная жизнь города N-ска, – с заметной иронией в голосе произнес Алексей.

– Должна же быть и у города N-ска какая-то ночная жизнь, – бесцветно откликнулся я.

– Должна…

Мы опять замолчали. Потом он продолжил:

– Город наш небольшой, даже маленький, а плотских утех – как в мегаполисе. Захочешь повеселиться, всегда найдешь, с кем… Но запомни, Другой, иноземные жители оставили тут после себя не только красивые здания… В общем, советую – используй гондон.

– Хорошо, я это учту, – пообещал я ему.

4

Дизель монотонно гудел в ушах. Я закрыл глаза, тряхнул головой и подождал. Мотор по-прежнему продолжал работать в мозгу. Я открыл глаза, закрыл и снова открыл. С силой прижал ладони к ушам, затем отвел. Гул не пропадал, но теперь сместился куда-то назад, на дальний план. Я устало осмотрелся вокруг и заметил, что сидящая в припаркованной рядом машине женщина лет сорока с любопытством за мной наблюдает. Я отвернулся, отвалился на спинку сиденья и принялся лениво перебирать в памяти события ночи…

Несколько последних часов я провел в плавании по Иртышу. В компании, к которой мы с Алексеем примкнули, присутствовал Фармацевт – невысокий, лысый, очень энергичный мужчина средних лет, с круглым, как мяч, животом. Фармацевт без конца балагурил, рассказывал девушкам забавные байки, над которыми затем сам же громко смеялся, много пил и постоянно угощал всех шампанским. Оказалось, что поводом для общего кутежа явилась покупка им, Фармацевтом, легкого теплохода, который он выкупил у местного речпорта.

– Зачем ему «Метеор»? – спросил я у Алексея, наблюдая со стороны за Фармацевтом. – Как игрушка или для дела?

– Не знаю. Может, он на нем плавучий бордель оборудует или начнет возить сырье для своего снадобья тоннами… Он уже отремонтировал двигатели и собирается заняться декором салона, – Алексей рассмеялся. – А может, он купил «Метеор» для престижа? Впрочем, для престижа у Фармацевта много другого имеется…

Позже стало понятно, что Алексей и Фармацевт хорошо знают друг друга. Новоиспеченный судовладелец часто к нам подходил, заговаривал, и, как хозяин гульбы, оказывал знаки внимания. Он то подзывал девушек и знакомил нас с ними, то угощал нас особого сорта холодной лосятиной. По его отношению к Алексею, я заметил, что мой новый знакомый пользуется у Фармацевта большим уважением. Такое же уважение проявляли к Алексею и другие мужчины. Через час, когда все немного устали, Фармацевт пригласил поехать кататься по Иртышу на «Метеоре». Алексей в свою очередь предложил и мне присоединиться к этой затее:

– Домой я тебя сейчас не повезу, – заявил он. – Добираться по ночи пешком, думаю, тебе тоже охоты мало. Да и делать там нечего, разве что спать. Так что поедем, немного развеемся…

Я согласился. Мы сели в машину, доехали до речпорта и вместе с другими поднялись на борт. На флагштоке плескался российский трехцвет, а борт украшало странное, нанесенное свежей фосфорной краской имя – «Вандал». Остаток ночи нанятая Фармацевтом команда катала нас по реке. Гости танцевали в салоне и пили вино и шампанское. Перед самым рассветом, когда небо взялось сереть, изрядно хмельной Фармацевт велел рулевому плыть вниз по реке, в глухую деревню, за свежей стерлядью.

Я сидел на носу, возле окна, пил сухое вино и смотрел на темную, жестяную водную гладь. Электрические огни в пассажирском салоне горели вполсилы. В кормовой части был выставлен стол с фруктами, вином и закуской. Тут же стояли коробки с непочатыми бутылками. Негромко играла плавная музыка. Две пары вяло, уже на излете, танцевали в центре салона. Девушка, та, которую на берегу облили шампанским, жадно, бесстыдно, совсем напоказ целовалась со смуглым парнем в розовой кофте. Другая, брюнетка, яркая, стройная, с чувственным ртом и налитой манящей фигурой, беззастенчиво наблюдала за целующимися через плечо партнера.

– Кто ты? – опустившись рядом, в соседнее кресло, совершенно трезво спросил меня Алексей.

Его вопрос прозвучал буднично, очень спокойно. Я сделал вид, что не понял его, и со скучным лицом указал рукой на двигавшиеся под музыку пары:

– Я никогда не носил розовый цвет. Какой-то бабский, базарный…

– Этот парень родом из Уругвая, а южане любят такие цвета. Чтобы было броско и ярко.

– Из Уругвая?.. Что уругваец делает в Хантах? – я искренне поразился.

– Не знаю. Живет… Кажется, он учился в Москве, в университете «Дружбы народов». Потом здесь каким-то образом очутился.

– Все равно… Очень странно…

– Кто ты, Другой? – более твердо повторил свой вопрос Алексей. По его лицу блуждала загадочная полуулыбка-полусмешка, непонятная мне, таящая в себе неведомую опасность.

Когда он ко мне подошел, я полулежал, опершись плечом о боковую стенку салона, и рассматривал сквозь нечистое, заляпанное стекло плывущий мимо меня рассветный пейзаж. Воздух над рекой был дымчатый, мутно-серый и вязкий, пока еще не выкрашенный лучами в нежные золотые тона. На высоком песчаном откосе стояли неподвижные величественные деревья, на удивление очень сильные, мощные, замершие над обрывом в ожидании солнца. Деревья напоминали мне неведомый люд – доисторический, древний, некогда живший в этих краях, собравшийся в этот час на берегу для проведения своего ветхозаветного языческого обряда… Иногда над водой пролетали одинокие узкокрылые птицы, и мне чудилось, что я слышу их резкие, унылые крики… «Вандал» шел на малом ходу обратно, вверх по течению, медленно приближаясь к сонному городу. Вся остальная компания, кроме танцующих пар, разбрелась кто куда. Фармацевта тоже не было видно.

Алексей протянул мне глубокую блестящую чашку. В ней ломтями была напластана свежая рыбина, янтарная, сочная, сбрызнутая сверху лимоном. Я взял из чашки кусок, оторвал от прочной кожицы мясо и двумя пальцами, целиком, затолкал его в рот. Жирный сок струйкой сбежал по подбородку. Я с равнодушным видом неторопливо обтер подбородок ладонью и начал жевать.

– Знаешь, Другой, ты не похож на человека, который приехал в Ханты ради работы, – Алексей принял такую же, как у меня свободную позу – поставил скрещенные ноги на сиденье напротив, – и, опустив на колени чашку, взялся чертить пальцем в воздухе замысловатые знаки.

Теперь на его лице проявилась заметная печать озабоченности, отсутствовавшая раньше, отчего оно сразу стало выглядеть истомленным и похудевшим. Щетина на щеках и подбородке резко означилась и уже казалась не щегольской, а напротив, смотрелась неряшливо.

Я молча пережевывал рыбу.

– Ты похож на того… – он прервался, подбирая точные слова, и его палец секундно застыл в пустом бледном пространстве, – …на того, кто пытается скрыть от окружающих людей некую тайну, – и Алексей быстро схватил мое лицо пронзительным взглядом.

– А ты похож на гангстера, а вовсе не на добропорядочного обывателя тихого города, – спокойно отреагировал я в пику ему. Усталость и выпитое спиртное активно бродили в моей крови, что делало меня дерзким и очень уверенным.

– А я, может быть, гангстер и есть, – сказал Алексей, прекратив выводить в воздухе непонятные символы.

Его лицо стало скупым, он опустил ноги на пол и поставил чашку со стерлядью на соседнее кресло. Я ждал, что будет дальше. Он запустил руку во внутренний карман своей куртки, что-то извлек и протянул горстью мне:

– Вот, возьми, может быть, тебе захочется приобрести новый опыт, – произнес он.

– Что это? – я с подозрением покосился на горсть.

– Подарок от Торговца Конфетами, – улыбнулся он. – От Фармацевта. Я сказал ему, что ты мой друг и хочешь попробовать… Бери, бери, не стесняйся.

Я подставил ладонь. Алексей высыпал в нее несколько шариков, спрессованных из едва различимых бурых крупинок и мелких фрагментов перемолотых трав. Шарики были величиною с большую горошину, друг на друга похожие, все очень ровные. Я сосчитал: всего восемнадцать.

– А я говорил, что желаю попробовать? – с сомнением спросил я Алексея, приблизив руку к глазам.

– Не захочешь глотать – просто брось в унитаз, – сказал Алексей и закурил сигарету…

Я потер виски и потрогал карманы джинсов. Подарок Фармацевта отчетливо прощупывался через мягкую ткань. Я снова нажал на виски. Почему-то после всех ночных приключений в моем сознании осталась именно эта отрыжка – мерный шум дизеля. Я еще раз тряхнул головой, пытаясь прогнать монотонный назойливый звук.

Я сидел в «Митсубиси», припаркованной рядом с ЦУМом, и ждал Алексея. После того, как мы сошли с ним с «Вандала», он привез меня сюда и куда-то исчез, пообещав, что скоро вернется. Прошло уже минут тридцать…

Я бросил взгляд на главный вход магазина, оправил выбившуюся рубашку и выбрался из машины. Постояв рядом с машиной, я еще раз взглянул в сторону универмага, сунул руки в карманы и поплелся по улице.

День выдался малосолнечный. Небо покрывали низкие грузные облака, почти цеплявшиеся за кроны деревьев. Меланхоличный ветер лениво гнал их в сторону незримого горизонта. Людей вокруг было мало. В мышцах ощущалась тягучая слабость – бессонная ночь отзывалась общей усталостью. Я упорно, с упрямством бывалого пилигрима, тащился вперед…

Короткая прогулка по городу пошла мне на пользу. Боль в висках отступила, а гул двигателя в ушах бесследно пропал. В квартире я обнаружил то же, что и оставил в ней прошлой ночью – безмолвие и одиночество. Даже звуки снаружи практически не проникали за стены моего очередного пристанища. Я закрыл дверь, проследовал в комнату и в бессилии упал на диван. На полированном столике стояла бутылка из-под «Мукузани», стакан со следами вина и пепельница с двумя недокуренными кубинскими сигаретами. Какое-то время я так и лежал, прислушиваясь к тишине и думая о событиях ночи. Потом поднялся, разделся и, закутавшись в плед, окунулся в темень тревожного сна…

Спал я до вечера. Очнувшись, спустил руку на пол и нащупал часы. «Восток» показывал начало седьмого. В комнату из распахнутой форты втекали последние отзвуки дня. Я скинул с себя жаркий плед, сел и, отвалившись на спинку дивана, чумно огляделся.

Я медленно возвращался в сознание. Голова была тяжела, точно валун, и упорно клонилась к подушке. Я с трудом поборол одолевавшую слабость, устало поднялся и побрел умываться.

Выйдя из ванны, я поужинал тем, что осталось, и принес из комнаты пепельницу. Обломыши Алексеевых сигарет пахли густо, крепко, чуть кисло. Я присел за кухонный стол, чиркнул спичкой о коробок и, прикрывая пламя ладонями, поднес его к обгоревшему кончику.

Я знал, имитируя поведение человека, можно на несколько коротких мгновений увидеть мир чужими глазами. В эти секунды ты способен ощутить дыхание и биение сердца того, кому подражаешь, ты способен им стать. Что я хотел увидеть глазами Алексея, сидя за столом в кухне, я точно не ведал. Наверное, мне просто нужно было разобраться, что он за личность, какой человек…

Я затянулся, подержал внутри себя дым и выпустил струйку. Вкус табака мне не понравился, он показался мне слишком тяжелым. Я подумал, что такие сигареты могут быть по душе тому, кто, должно быть, мало чего в жизни боится. Кто однажды уже преодолел некую грань, после которой его уже никто и ничто не пугает, не ввергает в смятение. Такие люди живут только с верой в себя. Они не страшатся ни бога, ни черта, они уже когда-то свое отбоялись. Они не планируют жизнь на годы вперед. Они ценят ее каждодневно, понимая всю ее бренность и скоротечность. Для таких людей существует только «здесь и сейчас». В итоге, пройдя через все испытания, они не только остаются несломленными, а, напротив, становятся еще более сильными. И в основном благодаря только тому, что жить они не боялись…

Я поперхнулся дымом, сморщился и поднялся. Затушив окурок на дне нержавеющей мойки, я возвратился в комнату, порылся в сумке и вытащил свежие джинсы. Надел штаны, затем джемпер и, ощущая полное безразличие ко всему, вышел из дома в пасмурный вечер…

Ветер окреп. Предсказывая скорое наступленье ненастья, он грозно метался, сгибал, рвал ветви деревьев. Людей на улицах города было немного. Я огляделся по сторонам и, стараясь выбирать пустынные улицы, неторопливо побрел по тротуару.

Предвестие непогоды не действовало на меня удручающе, напротив, оно вселяло в душу какое-то неясное, хмельное веселье. Хотелось бродить по улицам и ни о чем не думать, хотелось забыть про Прокофьева и Гастона, забыть обо всем… Воздух вокруг наполнился заметными, совсем близкими ароматами листвы и травы – где-то рядом шел ливень, я с жадностью вдохнул сошедшую с неба прохладу и вдруг, на несколько коротких мгновений, ощутил себя совершенно счастливым. Это чувство впорхнуло в мое сердце неожиданно, вмиг, озарив душу необыкновенной надеждой и радостью. Оно соединило крупицы моей беспорядочной жизни едино, скрепило, срастило их, придав всему этому некий возвышенный смысл, пока… пока еще не постигаемый мною…

Сумерки догнали меня на подходе к улице Рознина. На этот раз мне не пришлось проверять поставленный сторожок. Вывернув из-за угла двухэтажного дома, я уже издали заметил желтые электрические огни в окне «моей», роковой квартиры. Это было так неожиданно, что в первый момент я решил, что ошибся. Для верности я даже еще раз пересчитал окна первого этажа, убеждаясь, что горит именно там. Нет, не ошибся… Я ощутил, как сердце заторопилось в груди и взялось учащенно стучать от внезапно нахлынувшего волнения. Чем ближе я подходил к пятиэтажному дому, тем сильнее оно колотилось. Огни в окне вновь разбудили во мне прежние тоску и тревогу, явившись мрачным знамением предстоящего.

Приблизившись к дому, я спрятался за деревом и, озираясь по сторонам, принялся наблюдать.

Свет был зажжен только в одном, центральном окне – под потолком залы горела трехрожковая люстра. Тюлевая занавесь нисколько не мешала моему взгляду исследовать комнату. Ограничением являлся лишь угол обзора. Другие окна – кухонное и выходящее из второй, смежной комнаты, – были темными, залитыми вечерним сумраком.

Вначале я никого внутри не увидел. Заметил старомодный пестрый ковер на противоположной стене, шкаф, книги на полках и фотографии в старинных лаковых рамках. Тогда я отошел на несколько шагов в сторону и различил на правой стене выключатель и часы в деревянном, тоже лаковом, ящичке. Я опять возвратился к дереву и с нетерпением стал размышлять, как мне разглядеть комнату полностью. Я посмотрел на толстые ветки старого клёна. Нет, не пойдет, влезать на клён очень опасно, можно привлечь внимание поздних прохожих. И с этого места комнату тоже не разглядеть. Не найдя другого решения, я начал пятиться к краю дороги. Я надеялся, что с расстояния смогу увидеть освещенную комнату полностью, а если в ней кто-то находится, смогу рассмотреть и его.

Удалившись от дома на изрядное расстояние, я разглядел в комнате возле стены, под ковром, высокую кожаную спинку дивана. Судя по спинке – прямоугольной, плоской, прямой, с деревянной резной окантовкой, – диван был массивный, старинный. Такой, какие я видел в кино. Сам диван разглядеть не удавалось, не хватало высоты взгляда. Мои исхитрения не помогли – первый этаж стоял высоко. Отходить дальше уже смысла не было – лучше, чем есть, верно, не будет. Я осмотрелся: на улице было пусто, ни единой души. Хорошо, что непогода распугала людей, подумалось мне, иначе мою воровскую фигуру уже давно бы приметили…

Сколько минут я провел, стоя у края дороги, точно не знаю. Я продолжал неотрывно смотреть в окно квартиры, в котором долгое время ничего не случалось. Когда же в комнате с дивана внезапно поднялся мужчина – неожиданно, резко, вырос – и все, – я встрепенулся и торопливо, бегом, подскочил ближе к дому.

Мужчина приблизился к шкафу, отворил высокую дверцу и, недолго порывшись, что-то вынул оттуда. Кинув взятую вещь на диван, он затем прошел через комнату, сдвинул на окне тюлевый занавес и потрогал в горшочках землю. «Значит, хозяин, – мелькнуло в моей голове, – гость бы не стал ни рыться в шкафу, ни беспокоиться о цветах. Хотя, бог его знает…»

Я заметил, походка у мужчины была какая-то странная, как будто скачущая. Он припадал на левую ногу. «Хромой», – сразу определил я.

Я торопился как можно подробнее рассмотреть и запомнить внешность мужчины. Сердце учащенно стучало. Адреналин в избытке плескался в крови, подступая горьковатой сухостью к горлу. Я подкрался к дому так близко, что теперь до стены оставалось не более нескольких метров. Вблизи рос клён-инвалид, имевший когда-то два толстых ствола, ныне же сохранился только один, вместо второго торчал кривой почерневший обрубок. Я взялся руками за оставшийся ствол, взобрался на эту культю как на приступок и приготовился наблюдать за комнатой дальше. В этот самый момент в ней пропал свет, все стекла стали черны, я припал к дереву и, гадая, что будет дальше, впился в окна глазами.

Некоторое время квартира оставалась погруженной во мрак. Ее окна были густо черны, непроглядны. На секунду мне почудилось, что и все вокруг затоплено беспросветной, отчаянной тьмой, что она всюду. Мне показалось, что темнота завладела всем миром, накрыла его глухим плотным покровом. В этот миг мне также представилось, что я тоже причастен к этой преступной тьме, ведь она сейчас помогала мне следить за Хромым, заглядывать в его окна. От этой мысли я впервые по-настоящему ощутил себя лиходеем…

Свет снова вспыхнул, на этот раз в кухне. Хромой прошел к плите, зажег спичкой конфорку и, гася пламя, размашисто помахал кистью. Установив на огонь чайник, он оперся локтем о низенький холодильник и взялся ждать, когда вода закипит.

Пока Хромой неподвижно стоял посреди кухни, я сумел хорошо разглядеть его наружность. Телосложения он был поджарого, жилистого, черты лица обыкновенные, чуть резковатые. Некрупный нос, русые волосы, прямые и коротко стриженные. Ни усов, ни бороды он не носил. На вид – под пятьдесят. Из широко расстегнутого ворота плотной бордовой рубахи выглядывал тельник. Пытаясь как можно вернее определить рост Хромого, я привстал на мыски и потянулся вперед. На ненадежной опоре моя нога соскользнула, я пошатнулся и, чтобы удержать равновесие, судорожно впился пальцами в жесткую, как наждак, кору клёна…

Отдышавшись, я испуганно огляделся, слизал с ободранных пальцев кровь и снова занял свой пост. В эту минуту с неба стал сеяться мелкий унылый дождик.

Хромой сидел за столом и пил из фарфоровой кружки чай. Остальные окна квартиры оставались по-прежнему неживыми – больше в квартире не было никого. Напившись чаю, Хромой ушел в комнату и, к моему удивлению, принялся собираться. Он стал вынимать из шкафа носильные вещи и, аккуратно сворачивая, складывать в спортивную сумку. Потом он надел длинную, ниже пояса, куртку, погасил люстру и вышел в прихожую.

Сообразив, что Хромой намеревается покинуть квартиру, я втянул голову в плечи и, ссутулившись под шедшим дождем, побежал к углу дома. Я торопился. Мне нужно было успеть найти надежное место, чтобы в нем скрыться. Я остановился и пошарил взглядом по местности: двор был мокр и пуст. Влажный асфальт слабо блестел в свете единственной лампочки, что висела над первым подъездом. Кругом грязно и голо. Для укрытия место здесь было одно – заросшие травой бетонные блоки. Я метнулся за них, присел и начал следить за входом в подъезд.

Прошло минут десять, но Хромой не появлялся. Я стал волноваться. Может быть, он передумал? Может, в этот самый момент собирается спать? Я изнывал от догадок и напряжения. Мышцы заватнели, сидеть на корточках сделалось трудно. Наконец я не выдержал, опасливо вышел из-за бетонной горы и, разминая икры, бегом подскочил ко второму подъезду. Прислушался. В подъезде было тихо, точно в колодце. Я еще раз вслушался в эту безвестную немую мглу и, стараясь мягко ступать, принялся красться к квартире.

До двери оставалось не более метра, как вдруг я услышал повороты замка. Эти звуки прозвучали для меня подобно неожиданным выстрелам. В следующую секунду я слетел с марша и, ощущая, как сердце колотится в горле, устремился в соседний подъезд.

Заскочив на площадку между первым и вторым этажами, задыхаясь, я прильнул к треснутому стеклу. Расстояние между подъездами было коротким. Благодаря лампочке над входным козырьком я сумел хорошо рассмотреть человека, вышедшего из соседней двери. Это был он – Хромой, в дождевой куртке и тельнике. Никаких сомнений не возникало. Мужчина остановился возле подъезда, подтянул на куртке замок, раскрыл автоматический зонт, повернул в мою сторону и прошел мимо. Я бегом бросился вниз и, вслушиваясь в звуки дождя, на полголовы выпростался наружу. Хромого нигде не было видно. Тогда я быстро подскочил к углу дома и высунулся из-за него.

Асфальт на дороге стеклянно блестел. Тот, за кем я следил, переходил дорогу, сутуло согнувшись под черным зонтом. Теперь я ясно мог видеть, как сильно мужчина хромает. Он припадал на левую ногу, но тростью не пользовался. Роста он оказался обычного, чуть выше среднего. Я начал красться за ним, прижимаясь к строениям и сохраняя приличное расстояние. На другой стороне улицы я на всякий случай обернулся на окна квартиры: они были безжизненны, стекла смотрели в ночь глухой чернотой.

Мы двигались медленно. Оставили позади центральные улицы и очутились на юго-восточной окраине города. Проследовали мимо трехэтажного здания с вывеской «ОАО Георазведка», взобрались на холм и начали спускаться к реке по узкой, посыпанной гравием влажной дороге.

Дорога эта петляла по заросшему пихтами и кедрачом резкому склону. Вопреки большому увечью мужчина сноровисто и уверенно спускался по ней. Теперь, благодаря ночи и частым деревьям, мне удалось значительно сблизиться с ним. Я крался окраиной леса, что рос слева от гравийного съезда, и не спускал с Хромого глаз. Порою, в потемках, я запинался о корни и рухнувшие стволы и едва не падал на землю. Дождь продолжал вяло накрапывать. Было тихо, темно и безлюдно. Я еще раз оглянулся по сторонам и вслушался в чащу. Никого, только он, я и деревья. Кругом глушь, тайга и глубокая река с сильным течением. Если бы знать, что мужчина, шедший теперь впереди, – именно тот, кого я ищу, момент, чтобы разделаться со всем этим, самый что ни на есть подходящий. «И дождь на подмогу, – подумал я. – Потом ищи…»

Эта мысль не оставляла меня. Я даже стал невольно рыскать под ногами взглядом в поисках чего-нибудь тяжелого, годного. «А если это не он?» – одновременно метался я. – «Если кто-то другой?!» Я заколебался и почти с ненавистью посмотрел на Хромого, как на главную причину всех моих бед. «Если это действительно он, то чем же этот калека так насолил Гастону с Прокофьевым?!» – бешено раздумывал я.

Пока я так размышлял, я в очередной раз споткнулся о вылезший корень. Чтобы не растянуться между деревьями, я разбросил в сторону руки и судорожно вцепился пальцами во влажный склон. В эту секунду моя ладонь наткнулась в траве на что-то ребристое, длинное, покрытое прелыми листьями и колючими мокрыми иглами. Я машинально поднял предмет, поднялся на ноги и приблизил находку к глазам. Предмет оказался толстым стальным огранком, сантиметров в сорок длиной. Я опять посмотрел в спину Хромому. Тот находился метрах в двадцати от меня. Быстрый рывок сквозь деревья – и все будет кончено. Неожиданность нападения и физическое превосходство на моей стороне. Я нервно сжался и, пробуя вес железяки, покачал ее на ладони. В ночи я не мог разглядеть, но кожей почувствовал неровную, изъеденную ржой поверхность бруска. Прямоугольные грани удобно и верно ложились в пальцы. Брусок как кто подсунул мне под руку, мне оставалось только ее протянуть. В памяти мгновенно возникла фигура Гастона, крохотный рубин в головке золотых часов «Мозер», и мне вдруг показалось, что я на мгновение уловил знакомый запах одеколона…

Прогоняя неприятное видение, я провел испачканными пальцами по волосам. Рука скользнула вдоль тела, и я осторожно уронил металлическую палку на землю. Огранок мягко, с едва слышимым звуком лег на опавшие иглы, подмяв под себя влажные стебли растений. «Нет, – я наступил ногой на брусок, – надо вначале узнать имя Хромого…»

Наконец мы спустились к реке. Я остановился на границе деревьев, все еще сторожась выходить на открытое место. По глинистому, грязному берегу пролегали деревянные вымостки, тянувшиеся к кромке воды. В этом месте реки, сбившись плотно к друг другу, стояли два старых буксира и высокобортый, похожий на большую коробку, плавучий кран. По нескольким вкопанным в землю плохо отесанным деревянным опорам к судам тянулся электрический кабель. На стреле крана горели два мощных прожектора, ярко освещая участок берега с трапами. Я вгляделся в иллюминаторы буксиров и крана, но признаков жизни в них не заметил. Все окна были темны, и, кроме прожекторов, других огней не было.

Хромой спустился к мосткам на берегу и, колченого ступая, быстро их миновал. Потом он ловко поднялся на борт плавучего крана по сходням, обошел надстройку на палубе и скрылся за ней. Через минуту мой слух различил глухой металлический звук, донесшийся со стороны крана. «Дверь за собой затворил, – понял я, – сейчас электричество включит». Вскоре в подтверждение этому во внутренностях железной громады затеплился свет.

Я с опаской вышел из леса и сошел по гравию вниз. Подойдя к кромке воды, я внимательно осмотрел плавучий короб. Судно представляло собой кубическую стальную коробку, внутри которой располагались механизмы и каюты команды. Сверху торчала стрела и две небольшие надстройки. На плоском черном борту, выше ряда иллюминаторов, большими широкими буквами белело название крана: «Ганцлер-13». Я еще раз внимательно оглядел все вокруг, убедился, что на кран можно подняться единственным способом – так, как это сделал Хромой, – прислушался, потом развернулся и начал быстро взбираться по склону.

5

Мне оставалась неделя из отведенного Гастоном срока. Я обходил лужи на непросохших после дождя тротуарах и смутно, каким-то тайным чутьем, понимал: Хромой – тот, кто мне поручен. Это предчувствие разрасталось во мне с каждым часом. Оно зародилось еще вчера, во время слежки. Теперь же я был почти уверен: он – моя цель. Это ощущение, не отпускавшее, не дававшее о нем забыть, было сродни инстинкту матери, которая способна узнать своего ребенка среди прочих, чужих детей. Меня одновременно тревожило и возбуждало это особенное ощущение. Я точно знал: это чувство – подсознательная связь жертвы и палача…

Добравшись до почты, я зашел на телеграф и отправил поздравления всем знакомым мне Николаям. Сегодня, девятого августа, были их именины. Я узнал об этом факте случайно, из отрывного календаря на стене кухни. К сожалению, из трех адресов наверняка мне был известен только один, поэтому две телеграммы пришлось послать наобум, в придуманные места. Но я все равно их отправил, мне хотелось так поступить – поздравить этих людей. Было приятно осознавать, что они были бы рады моим телеграммам.

Расплатившись, я получил в окошке квитанции и снова вышел на улицу. День выдался теплый, спокойный, но облачный. Я спустился с крыльца, перешел через улицу и бесцельно поплелся по тротуару. Вскоре блуждания привели меня к универмагу, я завернул в магазин, прошелся по первому этажу и поднялся по лестнице на второй.

Я переходил из секции в секцию. Побывал в парфюмерном отделе, затем, от нечего делать, в соседнем зале примерил пиджак. В секции рыболовства я не думал надолго задерживаться, но когда бросил взгляд на стеллаж у стены, от неожиданности остановился как вкопанный.

Мое внимание привлекло ружье для подводной охоты. Итальянское, не очень большое, с хорошим пневматическим боем. За прилавком стояла невысокая, толстая тетка за пятьдесят. Ее лицо было скучным и безразличным, почти дремотным. Она все время смотрела вглубь соседнего зала мимо меня, будто не видела. «Скорее всего, в ее памяти я не останусь, – заключил я, – бояться тут нечего». Я смело шагнул к прилавку и попросил продавщицу показать мне ружье.

Тетка вразвалочку, с ленцой, подошла к стеллажу, сняла с кронштейнов ружье и протянула мне над стеклянной витриной. Я взял ружье из рук продавщицы и повертел: легкое, удобная рукоять, не слишком длинное.

– Пневматика, дальность стрельбы до пяти метров, – произнесла женщина низким бесчувственным голосом. – В комплекте насос, два гарпуна и три наконечника.

– Оно у вас в одном экземпляре? – спросил я у нее, продолжая осматривать снасть.

– Нет, на складе еще лежит несколько штук, – ответила продавщица и вдруг с интересом спросила: – На море собрались? Поплавать?

– Да, через неделю, с друзьями…

– Берите, фирма надежная. Это у нас уже четвертая партия.

Я промолчал, чтобы выдержать паузу.

– Люди покупают… – как аргумент добавила продавщица.

– Хорошо, раз покупают, значит, я тоже возьму, – дал я согласие.

Женщина довольно кивнула, вынула из-под прилавка коробку и упаковала ружье. Я отсчитал необходимую сумму на блюдце и, не дожидаясь, когда продавщица пробьет в кассе чек, направился к лестнице.

На улице я приобрел в киоске газету и постарался тщательно обернуть ею покупку. Но газеты на всю длину не хватало. Тогда я закутал коробку, как смог, сунул сверток под мышку и побрел к дому.

В квартире я оставил сверток на кресле, проследовал в кухню и, сдвинув посуду на середину стола, вынул из пепельницы последний кубинский окурок. Прежде чем затянуться, я долго смотрел на зажженное пламя, потом поднес спичку к смятому кончику, вдохнул дым и с интересом прислушался. Табак на этот раз показался мне не надсадным, он не драл горло и не заставлял сухо кашлять. Теперь его крепость мне была безразлична. Я еще раз затянулся, посмотрел на остаток и с сожалением раздавил огонек.

Перебравшись из кухни в залу, я какое-то время сидел на диване и рассматривал сверток. Неотрывно, каждую складку, каждую надпись. Вокруг было тихо. Потом где-то хлопнула дверь, и снова все смолкло. Сколько времени так продолжалось, верно не знаю. Наконец я поднялся и приблизился к креслу. Побыл над ним, засунув руки в карманы, затем стянул с себя джемпер, снял с запястья часы и прошел в ванную комнату.

В ванной, приблизив лицо к овальному зеркалу, я посмотрел в глаза своему отражению. Пристально, долго, с пристрастием. Что там, внутри? Что там скрывается?.. Кто тот, что бродит в сумрачных комнатах моей души? С кем я все время беседую? Кто время от времени появляется на границе света и тени и толкует со мной? Дает мне советы, иногда пытается уговаривать, а порой начинает зло насмехаться… С кем говорю я сейчас?

В тщетной попытке найти ответы на эти вопросы я приблизился к зеркалу так, что теперь мог отчетливо различить каждую черточку на радужках глаз. Я старался проникнуть в самые дальние, скрытые сферы себя. Раскрыть тайну души. Узнать свою темную сторону…

Неожиданно, на долю секунды, мне показалось, что с поверхности серебряной амальгамы на меня смотрит другой человек! Незнакомый, другой!..

Стены ванной комнаты покачнулись, и пришла тошнота. Я поспешно отпрянул от зеркала, ноги ослабли… Я прикрыл веки и, держась руками за ванну, опустился на кафельный пол, холодный и гладкий.

Через минуту все прекратилось, так же быстро, как началось. Я побыл еще на полу, после поднялся, открыл в ванну воду и подставил под ледяной душ затылок. Вода постепенно привела меня в чувство и возвратила силы. Я выключил кран, смахнул в сторону волосы и вытерся полотенцем…

Нужно было укладывать вещи. Я хотел покончить с пребыванием в Хантах как можно скорее.

Прежде чем начать собираться, я взял с кресла сверток, опустился на тканый палас с желтым орнаментом и принялся выкладывать из коробки ее содержимое. Извлек ружье, чехол, ручной насос, две железных стрелы, упор для заряжания, наконечники и капроновый линь. Изучив бегло инструкцию, я попробовал зарядить. Все исправно работало. Я убрал все в специальный чехол и, выйдя в подъезд, бросил коробку в мусоропровод.

Возвратившись в квартиру, я взялся складывать вещи.

Со сборами я справился быстро. Оставалось только положить в сумку джинсы и джемпер. Я снял со стула штаны и стал аккуратно сворачивать. В эту минуту что-то посыпалось из джинсов на пол. Я склонился и, вглядевшись в узор на паласе, различил несколько темно-зеленых горошин – презент Фармацевта. Собрав шарики в руку, я ощупал карманы джинсов и вынул те, что остались.

Я совсем позабыл про горошины, и теперь, когда они сами напомнили мне о себе, я решил испытать шаманское зелье. В кухне осторожно, чтобы не раскатились, я высыпал их из ладони, присел за стол и, сложив кулаки башенкой, опустил подбородок. Я смотрел на горошины и не знал, как поступить, сколько следует проглотить? Они были правильной формы, одинаковые, и походили друг на друга, точно дробины патрона. Горошины лежали перед моими глазами так близко, что я без труда различал в их структуре буро-зеленые крошки. Мой странный знакомый – не то гангстер, не то десантник-герой, я затруднялся с определением точного образа – уверял, что опыт приема этих «пилюль» оставляет значительный след в сознании человека. «По-настоящему впечатляет», так сказал он тогда…

Я поднялся, вынул из шкафа широкий стакан и набрал в него воды. Потом вернулся на прежнее место и легонько, будто горошины живые, потрогал их пальцем. Меня подхлестывало сильное любопытство, но, в то же время, сдерживал страх перед неведомым, может, опасным.

Я взял одну из «дробин» и осторожно понюхал. До меня донесся далекий, чуть уловимый, сладко-прелый аромат увядшего леса. Я прикрыл веки и еще раз очень медленно, с чувством, втянул носом запах. Наконец я решился, положил горошину в рот, несколько секунд подержал, не глотая, потом запил прохладной водой. Ощущения были особыми, вкус горошины оказался сухой, немного вяжущий, слегка кисловатый. Она быстро вбирала слюну и значительно разбухала. Точно так же я поступил еще с восемью шариками, только на этот раз я не держал их на языке, а сразу проглатывал.

Затем я ушел в комнату и принялся ждать. Стрелки на циферблате наручных часов показывали без двадцати шесть.

Я подождал до шести, прислушиваясь к внутренним изменениям, но ничего необычного не ощущал. «Необходимо время, – размышлял я, – чтобы вещества растворились и через стенки желудка попали в кровь. Или нужно принять все восемнадцать горошин? Да, наверное, так, иначе, почему именно это количество мне передал Алексей?»

Прошло еще пятнадцать минут, но я по-прежнему ничего не испытывал. Я поднялся с дивана, опять сходил в кухню и по очереди проглотил оставшиеся девять горошин. На обратном пути захватил хозяйственную коробку со спичками, и, возвратившись в комнату, уселся на пол.

Поджав под себя правую ногу, я оперся спиной о диван, вывалил из коробки все спички и принялся пересчитывать их, группируя десятками. Всего оказалось двести шестнадцать, последний десяток выпал не полный.

Закончив с подсчетом, я склонил лицо над паласом и стал выкладывать на нем абстрактный рисунок. Спичка к спичке, головка к головке и кончик к кончику. Вскоре у меня вышло что-то вроде звезды. Многоконечной, ажурной, в виде снежинки. Я продолжал добавлять элементы с разных сторон, стараясь сохранять симметричность. Постепенно мой рисунок разросся и превратился в сложное сочетание углов и сегментов, их образующих.

Наконец спички закончились, я отклонился и посмотрел на узор с расстояния. Рисунок одновременно напоминал и диковинную паутину и чудную снежинку. Я не мог точно определить, что создал. В центре рисунка спички образовывали подобие стилизованного изображения рака, какие часто помещаются в гороскопах. Я вспомнил про свой опустевший аквариум, про умерших рыбок и почувствовал в душе щемящую грусть. Как там мой рак? Живой или погиб?

– Живой пока, – сказал кто-то рядом негромко.

Я вздрогнул, и не в силах скрыть на лице возникший испуг, резко повернулся на голос.

Слева от меня стоял мальчик, которого я моментально узнал. Это был светловолосый школьник из моего давнего сна. Тот, в синей ученической форме советского времени. Но не его неожиданное появление поразило меня больше всего. Меня привело в изумление другое: я уже находился не в комнате! Я не находился в квартире! Не было не только квартиры и дома, в котором я жил – не было города и не было широкой реки и плотной непроходимой тайги вокруг Иртыша. Везде, насколько хватало глаз, раскинулась незнакомая местность, виденная мною впервые.

Я сидел на паласе, навалившись спиной на огромный красный валун посреди живописной долины, окруженной со всех сторон высокими крутыми холмами. Их склоны покрывали низкие раскидистые деревья и густые кустарники. Повсюду поднималась частая трава, среди которой местами виднелись вросшие в землю вековые гигантские камни. Над долиной простерлось ясное синее небо. Бездонное и влекущее. Но ни с одной стороны над возвышающейся стеной холмов я почему-то не видел солнца. Свет словно исходил из самого неба, он будто лился с него, им излучался. Ветра не ощущалось, и было тихо, спокойно, не слышалось ни щебетания птиц, ни жужжания насекомых.

Я поглядел на вытканный на паласе орнамент, убеждаясь, что все это мне не мерещится. Коврик являлся единственной знакомой мне вещью, по которой я мог хоть как-то проконтролировать свой рассудок. Я склонился к нему и четко различил переплетения скрученных нитей, образовывавших фигурку оленя в желтой череде причудливых символов. Для верности я потрогал руками грубую поверхность шерстяной ткани, посмотрел на выложенный из спичек деревянный узор и перевел растерянный взгляд на парнишку.

Тот стоял чуть в стороне от меня, на гладком и плоском коричневом камне, и внимательно следил за мною своими необыкновенно взрослыми глазами. Его глаза – вот первое, что приковывало внимание. Он молчаливо смотрел на меня точно также, как учитель глядит на ученика, как мудрый взирает на неразумного, а сильный на слабого. В его взгляде я различил превосходство. «Странный ребенок, – подумалось мне. – Почему у него такой необыкновенно пронзительный взгляд? Откуда он взялся?»

– Я не ребенок, – как и прежде негромко, но очень четко, даже чеканно проговорил мальчик. – А твой рак живой, можешь не волноваться.

– Откуда тебе об этом известно? – удивился я.

– А разве ты сам не видишь? – мальчик вытянул руку вперед и указал на вершины холмов, расположенных перед нами.

Я поднял глаза на изломистую линию, которая отделяла возвышавшуюся гряду от небосклона, и впервые заметил одинокое вытянутое облако, неторопливо ползущее по каменистым макушкам. Облако напоминало большого рака с поджатым хвостом, холмы были подобны речному дну, а небо – прозрачной толще чистой воды. «Действительно, рак в моем аквариуме еще живой, как я не увидел этого сразу, – без сомнений подумал я, и, оторвав взгляд от неба, опять повернулся к мальчику. – Зачем на нем эта форма? Сейчас ведь каникулы, да и дети такую уже давно не носят. На ногах вьетнамские кеды „Два мяча“… Странный ребенок».

– Я же сказал тебе, я не ребенок, – настойчиво произнес он, и мне тут же сделалось явным, что не только глаза, но и голос мальчика был очень взрослым. Даже, скорее, старческим. Он не был грубым, не был мужским, нет, в нем присутствовали выраженные скрипучие грудные нотки, придававшие ему какую-то неестественность, вступавшую в противоречие с внешним обликом ребенка.

– Кто же ты? – спросил я.

– Синтах, – ответил он и, словно дурачась, скакнул на камне одной ногой. – Меня чаще называют Ем Вож Ики[3], но мне больше нравится имя Синтах. Поэтому лучше, чтобы ты называл меня именно так. Я – лонг[4] и существую намного дольше, чем весь твой род.

«Объяснил, называется, – скользнуло в голове. – Я не знаю, кто такой Ем Вож Ики и откуда ему знать, сколько времени существует мой род, если даже мне об этом ничего неизвестно».

– Я посредник между мирами, – пояснил он, в очередной раз подслушав мои мысли, и опять подпрыгнул на камне.

«Посредник между мирами?..» – повторил я про себя.

– Где мы? – спросил я у Синтаха. – Что это за местность?

– Где?! – переспросил он скрипуче, прекратив по-дурацки скакать на ноге. – Не там, где тебе положено сейчас находиться. Зачем ты явился сюда? Тебя здесь не ждали.

Он замолчал, продолжая пристально глядеть на меня, чуть склонив свою светловолосую головку набок.

– Тогда почему я тут оказался?

– О! Любопытный вопрос! – он растянул губы в ехидной улыбке, слегка разомкнув их, точно хотел засмеяться, и в его глазах блеснули озорные, почти сумасшедшие молнии. Лонг подался ко мне, вытянув вперед свою тонкую ребячью шейку и, хитро сощурившись,

тихо сказал: – Не я глотал те горошины, и не я выложил это.

Он кивнул в сторону спичечного узора и в который уж раз прыгнул на камне. Я посмотрел на рисунок, на сочетание углов, ромбов и треугольников и с ощущением предчувствия некой важной, близкой догадки, которая вот-вот все мне откроет и многое объяснит, растерянно произнес:

– Это же только спички…

– А это всего лишь другой мир! – отрывисто, все с той же лукавой улыбкой, выкрикнул он грудным надтреснутым голосом и сошел с камня.

Передо мной стремительно мелькнул белый ряд алюминиевых пуговиц на темно-

синем форменном пиджачке, и Синтах вдруг очутился теперь от меня справа. Он присел рядом со мной на корточки возле паласа, и по-детски прижал маленькие сжатые кулачки к подбородку. На брючках натянулись тщательно наглаженные стрелки, шнурки кед были аккуратно завязаны, а в глазах лонга продолжала метаться сумасшедшинка задорного блеска.

– Мироздание подобно этой пиктограмме, – продолжил он, ткнув пальцем с крошечным розовым ноготком в созданную мною абстракцию, – убери из рисунка несколько спичек, и перед тобой уже будет другой узор, другой мир. Добавь пару элементов, и пиктограмма тоже изменится. Спичка сама по себе – так, ничего, пустячок. Но, являясь частью единого, она имеет большое значение и способна изменить общую картину, повлияв не только на форму, но и на содержание.

Он умолк, продолжая рассматривать случайно созданную моим подсознанием спичечную мозаику. Потом поднял на меня взгляд, ставший вдруг строгим и требовательным, и резко спросил:

– Скажи, почему ты собираешься убить этого человека? Ты можешь самому себе ответить на данный вопрос?

– Кого? – смешался я.

– Кого?! Не прикидывайся, что не понимаешь! Вот его! – рассержено выкрикнул лонг, указывая вбок, вправо от меня, своими нечеловеческими глазами.

Все еще ощущая растерянность, я послушно повернул голову в том направлении, куда указывал Синтах, и в нескольких десятках шагов от места, где мы находились, среди валунов и сочной зеленой травы, различил мужскую фигуру. Несмотря на ясную сухую погоду в долине, мужчина держал над собой распахнутый зонт. Он заметно припадал на левую ногу, и я тут же узнал в нем Хромого.

Пока я наблюдал за Хромым, я успел обратить внимание, что его передвижение по долине выглядит неестественным. Ковылявший мимо нас человек был словно вставлен в окружающий пейзаж с помощью компьютерной графики: черная ткань зонта блестела от влаги, трава не сминалась от тяжести шага, а вросшие в землю столетние камни не представляли для него заметных препятствий, будто их и не было вовсе. Увиденное отчего-то не вызвало во мне удивления, только в голове возник пространный вопрос: что здесь Хромой делает, ведь он остался на «Ганцлере»? И в следующую секунду в сознании сам собой родился ответ, как будто пришедший откуда-то: что эта долина, окруженная со всех сторон высокими взгорьями, это небо, эти деревья, подобны зеркалу на стене ванной комнаты – при желании здесь можно увидеть отражение всех своих мыслей и чувств, даже самых тайных, заветных.

Я отвел взгляд от удалявшегося человека. Синтах терпеливо ждал от меня ответа. Он по-прежнему сидел на корточках и хитро щурился, заглядывая в мое лицо, словно готовился поймать на лжи при первой возможности.

– Почему? – требовательно повторил он.

– Это от меня не зависит … – вымолвил я, – так решили другие люди…

– Ерунда! – лонг поморщился и оживленно привстал с корточек, уличая меня в неправде. – Никто не может решить за тебя! Решение всегда принимаешь только ты!

– Если я не убью Хромого, – я развернулся к нему вполоборота, чувствуя, что начинаю оправдываться, – они убьют ребенка. Поэтому пусть лучше Хромой умрет…

– А это решать не тебе, – сурово произнес Синтах, едва заметно пошевелив губами.

– Ты сам себе противоречишь! – взорвался я. – То мне решать, то не мне!

– Противоречия – пустяк, – мой необычный собеседник беззвучно рассмеялся, одним лицом, скроив подобие рожицы, и потер ладошкой детскую щеку. – Весь твой мир, тот, где ты обитаешь, состоит из противоречий. Дополняя друг друга, они в итоге складываются в продолжение жизни. Так что если смотреть в целом – противоречий не существует, есть части целого.

Он запутывал меня своими рассуждениями.

– Так почему? – вновь спросил лонг.

Моя спина устала от жесткой и неровной поверхности валуна. Мышцы согнутой ноги налились ватным бесчувствием. Я беспокойно заерзал и, высвобождая затекшую ногу, неосторожно смел штаниной несколько спичек с правой половины мозаики. Синтах, заметив произошедшее, встревожился, вскочил с корточек и настороженно замер. По его птичьим движениям я догадался, что случилось что-то значительное. Я вопросительно посмотрел на него. Но лонг не замечал моего взгляда, он пристально изучал пиктограмму.

Неожиданно повеяло предвестием ветра, и вскоре он подул – теплый и ласковый. Воздух наполнился выраженным ароматом цветущих деревьев, и по всей долине с неба, словно снежные хлопья, полетели многочисленные бело-розовые лепестки. Их было так много, что мне на мгновение привиделось раннее наступление зимы. Лепестки полетели разом, взявшись ниоткуда, точно кто-то невидимый разбрасывал их над нами щедрой рукой. Они опускались на траву, выстилая ее воздушным кружевом, падали на верхушки камней и, без труда сметаемые легкими порывами ветра, невесомо уносились дальше. Несколько нежно-розовых лепестков, мелькнув в воздухе трепещущими крыльями бабочки, коснулись моего лица и легли на палас.

– Это на холмах цветет сакура, – серьезным спокойным тоном произнес Синтах. Привстав на носки, он старательно всматривался в белую даль.

– Красиво, – откликнулся я, по-настоящему завороженный происходящим вокруг. Я впервые наблюдал цветение вишневых деревьев, такое обилие падающих с неба цветов. Эта картина наполнила мое сердце умиротворением и восторгом. Я подтянул для удобства к груди согнутые колени и положил на них руки. – А откуда здесь взялась сакура? Разве мы в Японии?

Лонг промолчал, продолжая тревожно вглядываться в подернутое ажурной пеленой пространство, потом нагнулся ко мне и, склонив голову набок, вкрадчиво спросил:

– Ты разве забыл, что это место подобно зеркалу? Зеркалу души. Долина является отражением твоих мыслей и чувств. Ты пытаешься логикой разума повлиять на свое сердце, не понимая, что таким образом можешь изменить его и потерять себя, – он впился в меня глазами, и два раза, точно птица, склонил голову сперва в одну сторону, а затем в другую. Его грудной скрипучий голос звучал в моих ушах подобно голосу коротковолнового радиоэфира. – Сейчас ты увидишь, как твоя душа преображается и во что может в скором времени превратиться. Если, конечно, не остановишься…

Синтах умолк, ухватившись за мое лицо пронзительным взглядом.

– Некоторые из вас, я имею в виду людей, считают, что Смерть похожа на опадающие лепестки сакуры, – продолжил он через короткое время. – Смерть теперь уже очень близко, и она обязательно проявит себя. Разве ты не видишь на этих склонах цветущую сакуру?! – грозно вскричал лонг и, резко выбросив руку в сторону, указал на едва различимую за стеной белого кружева гряду холмов. Его смоляные, агатовые зрачки продолжали неприятно буравить мое лицо. – Скоро она вся облетит!

Я молчал, оставаясь неподвижным. Я оцепенел и не мог отвести от Синтаха глаз – он, словно магнитом, удерживал их своим взглядом. Мне стало не по себе, и я поспешно прикрыл веки, продолжая прислушиваться к происходящему вокруг. «Он смотрит на мир тысячью лиц», – угасающим эхом раздался в моих ушах старческий голос лонга. После этого все смолкло. Через минуту я снова открыл глаза и обнаружил, что необычного мальчика уже нет рядом со мной, он бесследно исчез в сказочном хороводе вишневого цвета.

Внезапно теплый ветер сменился на сквозной, с ледяными порывами. Небо на глазах поменяло окраску – стало гнетущим, иссиня-черным. По нему заходили тяжелые свинцовые сгустки. В долине вдруг настолько резко похолодало, что при дыхании изо рта начал идти пар. Моментально продрогнув, я обхватил бока руками и, поднявшись на ноги, в изумлении осмотрелся вокруг.

Местность преобразилась существенно. Теперь она выглядела унылым безжизненным краем. Трава увяла и торчала из мерзлой земли бурыми жухлыми кустиками. Голые деревья на холмах клонились под порывами ветра, раскинув в стороны худые когтистые ветви. Вместо гладких нежных цветов с неба сыпался мелкий колючий снег. Долина наполнилась тоскливым, опустошающим ощущением безвозвратности…

Не понимая, что происходит, я несколько минут стоял, опершись на камень, затем, сжавшись в комок, примостился за ним, стараясь спрятаться от злого острого ветра. Мне хотелось укрыться ковром, но я не решался стряхнуть с него пиктограмму, угадывая связь между выложенным из спичек узором и тем, что происходило вокруг. Кожа от холода съежилась и покрылась мурашками, тело судорожно било в ознобе. Пальцы рук и ног закоченели. Я обхватил ладонями озябшие ступни и, выдыхая воздух за ворот рубахи, попытался хоть как-то сохранить уходившее из-под одежды тепло.

Обрушившаяся на землю зима безжалостно сковала морозом еще не так давно зеленевшие холмы и долину. Снег продолжал беспрестанно идти и уже тонким слоем лежал везде. Он запорошил палас с пиктограммой, мои волосы, плечи, и, попадая на лицо, медленно таял на онемевшей коже. Я подобрал под себя ноги и, сгорбившись, лихорадочно, что было сил, дышал в окончательно одеревенелые кисти.

Внезапно у меня перехватило дыхание, я отчетливо ощутил чье-то темное, пугающее присутствие рядом и содрогнулся от еще большего холода. Я чувствовал, что некто стоит подле меня, безмолвно наблюдает и изучает. Этот некто был словно разборчивый покупатель на рынке, придирчиво оценивающий несмышленого щенка в плетеной корзине. Его взгляд пронзал меня насквозь, заставляя душу сжиматься от инстинктивного, неконтролируемого животного ужаса. Этот страх вдавливал меня в землю, унижал, лишал человеческого достоинства. Он принуждал ни о чем не думать, а лишь подчиниться, отступить и надеяться на снисходительную милость. Я противостоял этому страху, как только мог, сколько было сил. «Бояться нельзя, нет, нельзя, ни в коем случае!» – упорно твердил я себе. Я схватился за эту мысль, как за единственную возможность спасения и, сосредоточенно выдыхая в ладони, едва сдерживался, чтобы не поднять головы и не посмотреть на нависшую надо мной громадную тень.

Этот некто обладал огромной, как бездонная пропасть, черной расчетливой силой. Одновременно устрашающей, требующей поклонения, и, вместе с тем, сладко влекущей. Эта сила пугала и притягивала, как пугает и притягивает к себе крутой обрыв. Как манит и пугает страшная тайна, познав которую, ты становишься частью ее. Кто-то, властный и могущественный, находился на границе моего зрения. Я видел край его мрачной фигуры, я слышал, как ветер с шумом развевает его одежды. Я чувствовал его все возрастающее нетерпение…

Холод пробрался в каждую клеточку моего организма. Я закоченел до крайности, и мне уже не хватало сил выносить лютую стужу. Тело сотрясала сильная, конвульсивная дрожь, пальцы на руках и ногах постепенно становились чужими. «Еще немного, – мелькнуло у меня в голове уже несколько отстраненно, – и я сдамся, перестану слышать мороз и навсегда сольюсь с обледенелой пустыней». Мне оставалось или поднять лицо и, подчинившись, сдаться – посмотреть на того, кто в требовательном ожидании стоял сейчас передо мной, – либо замерзнуть, что воспринималось моим сознанием равнозначно.

Неожиданное, отчетливое понимание этой мысли вызвало в моей душе столь сильный протест, что я, не чувствуя больше сковывающего волю животного ужаса, полный решимости, рванул из-под себя палас. Я с облегчением стряхнул с него пиктограмму и, ни секунды не сомневаясь, с головой укрылся под плотной грубой тканью, так, как в детстве укрывался под одеялом…

Мгновенно все звуки стихли. В образовавшейся тишине и наступившем покое, без снега и рвущих рубаху яростных шквалов, я стал согреваться и оживать. В первые секунды безмолвие казалось мне нереальным, обманчивым. Я судорожно вслушивался в звуки снаружи, но там по-прежнему было тихо. Тепло медленно вливалось в мой организм тонкой живительной струйкой, наполняя тело сладкой дремотой и каменной тяжестью. Пережитый недавно смертельный страх окончательно покинул мое сознание. Спустя минуту на меня навалилась тупая усталость, веки сомкнулись, и я, прислонившись бочком, тотчас уснул…

Первое, что я увидел, открыв глаза, было низкое ночное небо. Черная бархатная глубина раскинулась во все стороны безбрежным простором, сливаясь в невидимых темных далях с линией горизонта. Близко-близко, сверкая крупной бриллиантовой россыпью, стелился Млечный Путь. На моих глазах с него сорвалась блестящая капля и стремительно, по дуге, скатилась вниз.

Я прикрыл веки. Было тихо и очень спокойно, ни одного привычного звука, какие обычно слышишь вне стен жилья, до меня не доносилось. Я лежал на спине, плотно укрытый тяжелым колким паласом, и в полудреме пытался понять, где теперь нахожусь. Мне было очень тепло, даже жарко, под рубахой выступил липкий пот. Я в изнеможении скинул с себя тяжкий покров и, продолжая лежать, с трудом возвращался притупленным сознанием в настоящее. В мышцах чувствовалась слабость и нудящая боль. В голове прозрачными тенями скользили разрозненные обрывки то ли видений, то ли забытых воспоминаний. Несвязные мысли появлялись и тут же пропадали бесследно. Шевелиться не хотелось совсем. Первое усилие, которое я все же заставил себя совершить – открыть глаза и осмысленно взглянуть на часто усеянное звездами густое сажистое пространство вверху. Затем я с огромным трудом приподнял руку, растопырил пальцы и поместил ладонь на Млечный Путь, напротив глаз. Когда я это сделал, часть звезд, закрытых ладонью, не стало видно. Чуть в стороне от большого пальца медленно проплыли красные огни летящего самолета…

Значит, ночное небо и звезды мне не мерещатся, сообразил я. Но где же я нахожусь? В долине? Почему сейчас ночь? Интересно, сколько времени я проспал? Все эти вопросы лениво ворочались в моем мозгу и не вызывали никаких особых тревог и волнений. Опустошенный беспамятным сном, я думал о них меланхолично, почти равнодушно.

Я полежал еще сколько-то времени, осваиваясь в темноте и глазея на мерцавшие звезды. Потом собрался с силами и, преодолевая боль, приподнялся и осмотрелся.

То, что я увидел, ничуть меня не поразило. У меня недоставало сил для удивления. А удивляться было чему: я лежал на голом полу посреди комнаты в ханты-мансийской квартире. В тихом чернильном сумраке все выглядело как всегда: диван со шкафом, широкое кресло, обтянутое горчичным флоком, сбоку круглый полированный столик, бра на стене, в углу телевизор. У будильника слабым зеленым свечением горели фосфоресцировавшие в темноте стрелки – начало второго. Скомканный шерстяной палас валялся рядом. В окружающей обстановке не хватало только одной важной детали. Но именно ее отсутствие на корню разрушало все попытки моего рассудка дать хоть какое-то стройное объяснение представшей картине – надо мной не было потолка. Стены были, а потолок отсутствовал, и все верхние этажи тоже куда-то исчезли.

Я поднялся на некрепких руках, подтянулся к дивану и обессилено привалился к сиденью спиной. Слева я разглядел валявшийся на полу пустой коробок, поднял его и, желая отыскать спичку, пошарил по полу ладонью. Пальцы нащупали сразу две. Я чиркнул одной и, слепо щурясь, смотрел на огонь до тех пор, пока спичка не прогорела и пламя не обожгло кожу. Боль от ожога была тупой, отдаленной, но очень реальной. В воздухе запахло горелым. Я потер пальцы и снова задрал лицо вверх: ночное небо по-прежнему висело над комнатой, заглядывая в нее через провал.

Пока я смотрел в небо, до меня, воспринимавшего все сейчас с небольшим запозданием, донесся приглушенный шум из прихожей. Прислушавшись, я распознал в нем звуки отпираемого замка и в немом ожидании повернул голову к дверному проему. В прихожей сначала все смолкло, затем где-то, кажется в кухне, металлически брякнуло, и после шаги зазвучали уже у самой двери. Через секунду в темном проеме показалась высокая мужская фигура. Вошедший привалился плечом к косяку, постоял так без движения, затем быстро прошел в центр комнаты и, склонившись, заглянул мне в лицо. В сумраке пугающе блеснули белки его глаз. Я всмотрелся в человека, стоявшего напротив меня, с трудом разлепил рот и тихо сказал:

– А, это ты, мачо…

Вошедший мне не ответил. Он опять распрямился, приблизился к столику и, дернув шнурок выключателя, зажег на стене бра. Неяркий тягучий свет распространился по комнате желтым туманным маревом.

Теперь я мог его рассмотреть. Это был Алексей, я видел с уверенностью. Он устало опустился в кресло, оперся локтем о мягкую боковину и с любопытством взглянул на меня.

– Ну как ты, Другой? – спросил он.

Как и в прошлый раз, Алексей был одет в куртку и сине-серые джинсы. Под расстегнутой «кожей» виднелась стального цвета рубаха. На лице, как обычно, щетина. «Сейчас достанет сигарету и закурит ее, прикрыв пламя рукою», – пробежала в мозгу невольная мысль. Может быть, мне все это кажется? Одна из разновидностей дежа вю, вызванная проглоченным зельем? Сознание замкнуло в каком-нибудь месте, и оно теперь выдает за действительность мои прежние воспоминания в слегка измененной форме. Шаманская виртуальная реальность…

Прежде чем ответить своему нежданному гостю, я провел резиновым языком по обсохшим губам и почти не почувствовал ни кончика языка, ни поверхности губ. Мышцы все еще были пластмассовыми, бесчувственными, совсем не моими. Тело отказывалось подчиняться, с большой неохотой выполняя указания мозга. Я бросил взгляд на забрызганный звездами черный холст и отрывисто выдохнул:

– Как-то не очень…

Алексей долго изучал меня со своего места. Его тяжелый испытующий взгляд внимательно скользил по моему лицу, жадно выискивая в нем отражение мыслей и чувств. Выглядел он озабоченным. Лицо было бледным, с явной печатью усталости, голос хоть и спокойный и ровный, но звучал сдавленно, глухо, как через силу.

– А что так? – наконец вымолвил он, не переставая скрести мое лицо недоверчивым взглядом.

– Тело будто чужое… квёлое…

– Ты, как я понял, съел те «конфетки», что я тебе передал на «Вандале»?

– Да…

– Сколько?

– А ты как думаешь? Конечно, все, – я с большим усилием сумел скроить на лице кривую улыбку.

Он отвел от меня глаза, пошарил в карманах и, вместо ожидаемых мной сигарет, вынул целлулоидную упаковку таблеток. Выдавив одну на ладонь, он положил ее на язык, мотнул головой и с усилием проглотил. Я безмолвно следил за Алексеем.

– Ощущение разбитости – это не страшно, скоро пройдет. Обычный побочный эффект, вызванный употреблением продукции Фармацевта, – он спрятал лекарство в карман и еще раз судорожно сглотнул. – Черт… все, теперь вроде бы проскочила… Может, после второй таблетки голова перестанет болеть…

Прикрыв глаза, Алексей помассировал виски пальцами. Лицо его налилось кровью и стало выглядеть еще более истомленным.

– Со мной так же было… Со всеми так. Остяки говорят, что во время путешествий в другие миры человек расходует много энергии. Необходимо время для восстановления сил, – он замолчал, продолжая смотреть на меня.

– А еще сейчас над нами нет потолка и всех верхних этажей здания, – признался я. – Я вижу звезды и летящие самолеты.

– Бывает, – без тени иронии, совершенно серьезно сказал Алексей и задумчиво погладил пальцами сморщенный лоб. – Ты, наверное, пока еще не совсем вернулся. Тебя долго не было, я днем тоже здесь был.

– Что значит долго? – я пытался сообразить, о чем идет речь.

– Ты когда горошины проглотил?

– Вчера, – я не мог взять в толк, что он имеет ввиду.

– Вчера – это какого числа?

– Девятого…

– Значит, тебя не было больше суток, – заявил Алексей.

В первую минуту я не поверил ему и принялся искать глазами по комнате свой «Восток», чтобы уточнить дату.

– Сейчас почти два часа ночи. С десятого на одиннадцатое августа, – сообщил он мне, сверившись с массивным хронометром на правом запястье.

– А я полагал, что прошло меньше времени… – вырвалось у меня с изумлением. Я обнаружил свои часы надетыми на руке и теперь в растерянности смотрел на них.

Он ничего не ответил.

– Ты пришел в два часа ночи, чтобы узнать о моих переживаниях во время транса? – попробовал пошутить я, прерывая неудобную паузу. – Как ты вошел, дверь ведь была заперта? Ах, ну да… глупый вопрос… Я же снимаю квартиру у твоей тетки…

Он смерил меня долгим угрюмым взором и терпеливо дождался, когда я перестану ерничать и замолчу.

– Меня не интересуют твои переживания в другом мире, – мрачно произнес Алексей, тоном давая понять, что настроен он крайне серьезно. – Меня интересуют твои дела и их мотивы здесь, в Ханты-Мансийске.

Он сменил позу – расставил ноги по сторонам, сцепил кисти в замок и, упершись локтями в колени, подался ко мне. Из-за ворота его серой рубашки выскользнула тонкая золотая цепочка с нанизанным на нее женским обручальным кольцом – узким, с тисненой поверхностью.

– Что ты не тот, за кого себя выдаешь, я понял сразу. После первого часа знакомства с тобой. Кто ты на самом деле, я так и не знаю, и это обстоятельство меня очень тревожит, – Алексей уперся в меня глазами, стал говорить с хрипотцой и с еще большим усилием. – Думаю, сам ты не скажешь, для чего заявился в Ханты. Может, по пустячку, а может, и нет… Но вот Фармацевт считает, что ты прибыл за ним, по его душу. Он сейчас нешуточно конфликтует с людьми в столице. Его оборот в последнее время значительно вырос, и Фармацевт стал там кое-кому неудобен. А эти люди серьезные, если делают – то до конца. Вот он и полагает, что москвичи хотят его кончить, и что твой приезд сюда связан именно с ним… Поэтому, Другой, Фармацевт желает, чтобы я с тобой разобрался.

Он умолк, продолжая глядеть на меня. Я смотрел на его кольцо, не мигая, и с безразличием ждал, что будет дальше.

– Я проверил тебя по паспортным данным, – продолжил он вновь, – по тем, что ты предоставил Ольге при заселении. И думаю, ты прибыл в Ханты не из-за нашего парня. У Фармацевта, скорее всего, очередное параноидальное обострение. Но суть дела от этого не меняется. Я ведь по-прежнему не знаю, зачем ты здесь, а я привык держать ситуацию в городе под контролем.

Наступила очередная тяжелая минута молчания. Алексей выпрямился, расцепил руки, пошуршал в кармане таблетками, но на этот раз упаковку не вынул. Он опять сомкнул кисти и с силой сжал пальцы, так, что косточки побелели. Лицо его при этом не изменилось.

– В общем, так. Я решил сначала поговорить с тобой. Не знаю почему, но ты мне симпатичен, – сказал он и в раздумье пожал плечами. – Поэтому предупреждаю прямо – с завтрашнего утра в твоем распоряжении будут сутки, чтобы уехать из города. Больше не дам.

Я наклонился и, ухватившись за край паласа, с большим трудом натянул его на себя. Из жара меня бросило в холод и начало бешено лихорадить.

– Если я тебе заплачу, ты отвезешь меня в аэропорт? – спросил я, кутая замерзшие ноги. – Боюсь, у самого меня не хватит сил добраться туда.

– Мне твои деньги не нужны. Ты только исчезни…

Мне показалось, что после моих слов накал в его взгляде ослаб.

– Хорошо, – кивнул я.

Алексей посмотрел мне в лицо долгим пытливым взглядом, затем встал и вышел из комнаты. Я снова услышал приглушенный шум в кухне.

Вскоре он возвратился, неся металлический термос в руке. Он подошел ко мне, свернул с термоса крышку, присел и принялся лить в нее темную, парящую жидкость. Сразу же сильно и густо запахло красным вином, корицей и еще чем-то пряным.

– Это глинтвейн, – сказал Алексей. – Поможет уснуть и вернуть силы.

Он наполнил доверху крышку и, осторожно удерживая ее за кромку пальцами, протянул мне. Я взял вино и с опаской покосился на термос.

– Не бойся, пей смело. Если бы я хотел сделать то, о чем ты сейчас подумал, сделал бы это иначе. В тебе жизни на половину, – без улыбки произнес он. – Поспи, наберись силенок и… – он задержался на полуслове и вплотную придвинул ко мне лицо, – …и позвони моей тетке в течение суток, чтобы я приехал и отвез тебя в аэропорт.

Несколько успокоенный его доводом, я поднес к губам чашку и отхлебнул. Вино оказалось слегка переслащенным, но с приятным праздничным вкусом. Алексей опустил термос на пол, выпрямился и направился к выходу. На пороге комнаты он вдруг обернулся, немного помедлил и с интересом спросил:

– Все-таки, что ты там видел?

– Где? – спросил я и подул в чашку.

– Там, где был больше суток…

Я поднял лицо и взглянул на Алексея усталым взглядом.

– Я видел там смерть, – негромко ответил я. – И еще… там был еще кто-то… Этот кто-то хотел купить меня, словно щенка на рынке.

Алексей помолчал, раздумывая над моими словами.

– И какая она? – проговорил он. – Смерть?

– Она?.. – я продолжал смотреть на него и припомнил слова лонга. – Она похожа на опадающие лепестки сакуры.

– Наверно, красиво, – сказал он. – Только это не так… Смерть – она другая. Я ее видел. Она бывает разной, но не такой романтичной, какой описал ее ты, – он прикоснулся кончиками пальцев к виску. – Я видел ее, без прикрас, и хотел бы, чтобы моя смерть, которая рано или поздно случится, была бы мгновенной…

Он постоял в задумчивости еще с минуту, потом сунул руки в карманы и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. Через несколько секунд я услышал, как за ним тихо притворилась входная дверь.

Какое-то время я смотрел стылым взглядом в опустевший проем. Затем, осознав, что продолжаю сжимать в руках чашку с глинтвейном, неторопливо выпил вино и наполнил крышку опять. Глинтвейн принес в мое тело живительное тепло. Оно приятно растеклось по груди, медленно опустилось в живот и побежало к ногам. Вскоре ступни оттаяли и запылали. В голове зашумело, и ко мне вновь подступила дремота.

Я перебрался с линолеума на диван и с блаженством укрылся пледом. Все реже и реже размыкая свинцовые веки, разморенный и жаркий, я с последней надеждой поглядел над собой. Все было тщетно: звезды и густо-черное небо, как прежде, незыблемо возвышались вверху – потолок так и не появился. Я в бессилии сомкнул глаза и натянул на голову покрывало…

6

Было еще не темно. Угасание августовского дня едва обозначилось зарождением сумерек, обильно разбавленных последними лучами закатного солнца. Стараясь не поскользнуться на гравии, я осторожно спустился со склона, прошел по деревянным мосткам и остановился на глинистом бугорке у самой кромки воды.

Незажженные прожекторы висели на металлической шее подъемной стрелы огромными консервными банками. Из плотно задраенных иллюминаторов, кажущихся слишком маленькими для столь внушительного сооружения, сквозь толстые неясные стекла наружу вяло сочился бледный электрический свет. Я внимательно осмотрел тусклые пыльные окна, обращенный к берегу высокий плоский борт крана, и еще раз прочитал про себя его название. Буква «Ц» в слове «Ганцлер» была смазанной и после подправленной. Краска вытекла за границы шаблона, и от этого контуры буквы получились неровными, излишне широкими.

Я закинул сумку подальше на спину и ступил на трап с зыбкими поручнями. Под тяжестью моих шагов сходни гнулись, играли и жалобно попискивали испуганной мышью.

Оказавшись на судне, я поддернул сползший ремень и окинул взором пространство перед собою. На палубе никого не было. Между двумя железными кубическими надстройками висела бельевая веревка, на ней болтались линялые рабочие брюки и такая же, с ними в комплект, линялая черная куртка. Тут же, рядом с робой, на слабом ветру полоскались мужские трусы, футболка и несколько пар серых носков. Я постоял возле трапа и пошел вдоль борта, стараясь ступать по палубе осторожно, легко, как можно мягче.

Я обошел ближнюю, большую надстройку, кругом и обнаружил в ней дверь с обрезиненными заглаженными углами. Вторая надстройка, по моим представлениям, должна была возвышаться над машинным отсеком. Я еще раз огляделся по сторонам и, убедившись, что другого прохода нет, повернул ручку вниз и отвалил массивную дверь.

Глубоко внутрь уходила крутая узкая лестница, состоявшая из частых стальных ступеней с ребристой поверхностью. Внизу было слабо сумеречно, чисто и тихо. Из открывшегося проема доносились теплые запахи кухни и человеческого жилья. Я встал на ступени, притворил тяжелую дверь и, опираясь на шедший вниз поручень, неслышно спустился в железное чрево крана.

Лестница привела меня в начало полутемного коридора. По одной его стороне был виден ряд одинаковых, плотно закрытых дверей, напоминавших двери железнодорожных купе, а по другую, справа, как мне казалось, шла сплошная перегородка. Я двинулся по коридору, но не успел пройти и нескольких метров, как неожиданно сбоку, в перегородке, открылся вход в освещенное лампами квадратное помещение. Опасливо в него заглянув, я вошел, снял с плеча сумку и опустил ее на блеклый истертый ковер.

Комната, в которой я очутился, по всем признакам, служила столовой. В ней находились прямоугольный обеденный стол, диван углом, тумбочка и телевизор. В смежном отсеке располагалась корабельная кухня: через раздаточное окно в переборке были видны раковина и электроплита, на которой стояли кастрюля и эмалированный чайник.

Я подошел к столу, опустился на дерматиновое сиденье дивана и заглянул в стоявшую на столе высокую кружку с отколотой ручкой. В кружке осталось немного черного кофе, дешевого, кисло вонявшего, в котором плавал большой мертвый комар. Я поставил кружку на место, навалился спиной на спинку дивана и прикрыл на секунду глаза.

Первый осмотр я сделал, теперь оставалось лишь ждать. Хромой должен быть где-то рядом, недалеко. Чайник наверняка еще теплый, размышлял я, да и свет в столовой горит, значит, он тут, значит, скоро придет…

Я еще посидел на диване и с неохотой поднялся. Зашел в кухню и потрогал ладонью чайник – белый, пузатый, в нежно-синих цветах, потом снял крышку с кастрюли и помешал половником небольшие головы щук с выпученными меловыми глазами. Уха вкусно пахла наваром, перцем и зеленью и была еще теплой. Я бросил половник в бульон, возвратился назад и стал изучать столовую пристальней.

Обстановка в ней была лаконичной – мизер вещей, необходимых при временном проживании. В правом верхнем углу на специальном кронштейне висел небольшой телевизор, под ним стоял, приваленный к стенке, спиннинг с резиновой рыбкой. Слева от спиннинга, рядом с диваном, старомодная тумбочка. На тумбочке в широком горшке рос пышный куст каланхоэ, а рядом стояла черно-белая фотокарточка молодого мужчины с мальчиком на руках.

Фотография и каланхоэ – вот те детали, которые хоть как-то, пусть отдаленно, создавали намек на домашний уют в этом малообжитом помещении. Хромой, скорее всего, живет на кране один. Об этом свидетельствовали и сушившееся на веревке белье, и одна пара кроссовок на лестнице, и одинаковые окурки в полулитровой банке, стоявшей на выступе переборки. Наличие всего одной кружки на решетке сушилки также говорило в пользу этих догадок.

Я поднялся с сиденья, приблизился к тумбочке и от нечего делать взял фотографию в руки.

Снимок был старый, с фигурно обрезанной кромкой. Если судить по одежде и стрижкам мужчины и мальчика, сделан он был в шестидесятых годах двадцатого века. С первого взгляда было заметно, что на фотографии запечатлены сын и отец. Родственное сходство между мужчиной и мальчиком бросалось в глаза и сомнений не вызывало. Волосы у мужчины густые и русые, немного волнистые, уложенные назад по моде тех лет. Одет он в темный костюм и рубашку с расстегнутым воротом. Лицо светлое, с открытой веселой улыбкой, обращенное к сыну с ласковой нежностью. Мальчик сидит на руках у отца серьезный, смешно подбоченясь, с пониманием важности своей роли в этот момент. На заднем фоне видны летняя улица южного города, легко одетые люди и громоздкий жукообразный троллейбус. Мальчику на вид года три, может, четыре, мужчине лет тридцать пять. Рамка, как и сам фотоснимок, старая, скорее всего, самодельная, деревянная, покрытая темным коричневым лаком.

Я повертел фото в руках в поисках каких-нибудь разъяснительных надписей, но ничего не нашел. «Интересно, кто это? – гадал я. – Хромой с отцом или кто-то другой?»

С обратной стороны карточка была закрыта цветной картонной вставкой, вырезанной из обложки журнала и крепившейся к рамке с помощью двух маленьких гвоздиков. Я поискал глазами вокруг, желая найти что-нибудь подходящее, но ничего годного на глаза не попалось. Тогда я вытянул из тумбочки внутренний ящик и отыскал среди блесен и пуговиц разведенные ножницы. Повозившись недолго с гвоздями, я вынул из рамки снимок и подставил под свет.

Как я и думал, на тыльной стороне фотокарточки имелась блеклая чернильная надпись, сделанная наискось, ровно, в левом верхнем углу. Давно эту надпись вывела какая-то женщина – буквы были чересчур аккуратными, круглыми, с вычурными ненужными завитками. В подписи значились место и дата – «Алушта. 2 июля 1961 года», – имена и фамилия мужчины и мальчика. Отца звали Михаилом Петровичем, а сына Семеном. Фамилию они носили удивительную и очень редкую. Такую же, как и моя…

Прямой самолет из Ханты-Мансийска на Краснодар ходил один раз в неделю.

– Прямой рейс будет только через три дня. А сегодня можно долететь только с пересадкой. Сначала до Екатеринбурга, подождать там семь часов и уже потом лететь в Краснодар, – сообщила нам полная брюнетка в агентстве. – Или вот есть еще другой вариант… Так… Тоже сегодня, в час дня, из Сургута. Прямой рейс: Сургут – Краснодар. Как раз осталось несколько мест.

Я обернулся к стоявшему рядом со мной Алексею и сказал, что на перекладных не полечу. Слоняться семь часов по незнакомому городу – такая перспектива меня не устраивала.

Он выслушал меня с недвижным лицом, недолго подумал и, взглянув на часы, велел покупать билет на самолет из Сургута.

В этот раз он управлял громадным «Шевроле Тахо» черного цвета. Мы стремительно мчались вперед, распугивая попадавшиеся на пути легковые машины. Алексей с напряжением следил за дорогой, а я из-под полуприкрытых ресниц лениво смотрел сквозь стекло на высокое белесое небо. День выдался спокойный, очень ясный и теплый, ветра практически не было. Легкие редкие облака тянулись навстречу и вправо. Уходя к Иртышу, за Иртыш, в неизвестность… Я был рад, что уезжаю из города. Наконец-то все скоро закончится. Впервые за много дней я чувствовал облегчение. Не успокоение, нет, но все-таки хоть какой-то спад напряжения. Я помнил: главное, встреча с Гастоном, еще впереди…

До аэропорта мы добрались, когда регистрация шла полным ходом. Мы бросили «Тахо» на стоянке среди прочих машин и кинулись к двухэтажному зданию. Зал был запружен людьми. Я пристроился в хвост цветистой очереди и, заранее приготовив билет, сжал его во влажной ладони. Алексей все это время неотступно находился возле меня. Он рассеянно поигрывал ключом от машины, нарочито зевал и с напускным безразличием все время поглядывал по сторонам.

Постепенно очередь приближала меня к пункту досмотра. Когда до регистрации осталось только три человека, Алексей внезапно ко мне подступил и негромко, так, чтобы слышал лишь я, резко спросил:

– Все-таки скажи, Другой, зачем ты приезжал в Ханты?

– Не из-за Фармацевта, – успокоил я Алексея.

– Это я знаю. Тогда зачем?

Я скользнул по его лицу взглядом, затем перевел глаза на потный бритый затылок стоявшего впереди меня коренастого мужчины в красной панаме и раздумчиво произнес:

– Я должен был сделать выбор.

– И как? Ты его сделал? – полюбопытствовал мой провожатый.

Я утвердительно мотнул головой, поставил сумку на багажную ленту и протянул билет контролеру…

Почти весь перелет до Краснодара я спал, поскольку еще не до конца оправился от пребывания в странной долине. Временами я размыкал веки, сонно прислушивался к объявлениям экипажа или к разговорам соседей по ряду, после разворачивался в другую сторону и опять начинал сладко задремывать. За тридцать минут до посадки я выбрался из надоевшего кресла и сходил в туалет, где умылся прохладной водою. Потом возвратился на место и стал смотреть на лоскутную яркую землю, озаренную солнцем, и ждать приземления.

При подходе к летному полю самолет развернулся, плавно спустился и, пробежав по раскаленной полоске бетона с оглушительным гулом, застыл. Все пассажиры быстро, как-то толково, без толчеи и стоянья в проходе, вышли наружу, и автобус доставил меня к уже знакомому зданию. Я покинул вокзал, отошел в прохладную плотную тень рядом с газоном и взялся раздумывать, что дальше делать.

Над головой висело прежнее огневое, буйное солнце, лившее с вышины золотые расплавы. После суровой хантыйской природы с ее скудной палитрой и переменчивым климатом знойный кубанский полдень оглушал светом и пестротой красок. Я опять на мгновенье почувствовал себя праздным туристом и с ностальгической грустью вспомнил несколько благостных дней, проведенных в городе до приезда Прокофьева. Перед моим внутренним взором хороводом мелькнули и тихая, освещенная солнцем, квартира, и вечерние, заросшие зеленью, южные улицы, и дорогой, милый образ Евгении…

С трудом привыкая к гнетущей жаре, я доплелся до стоянки такси, свалился на сиденье накаленной старенькой «Волги» и попросил отвезти меня в недорогую гостиницу.

Всю дорогу мы ехали молча. Водитель со мною не заговаривал, и у меня не возникало желания болтать о пустом. После прилета настроение вдруг стало ни к черту. Помимо возникших в душе светлых праздничных сцен, меня стали терзать тревожные мысли, связанные с грядущей встречей. Что меня ждет?.. Пожилой таксист также выглядел не слишком веселым. Его морщинистое лицо напоминало мне старую сумку из мятой кожи и выражало полнейшее равнодушие. Я уткнулся глазами в окно и весь путь до гостиницы с угрюмой усталостью созерцал пробегавшие за стеклом дома и кварталы.

Наша поездка оказалась не столь продолжительной, как я полагал. В одном из крайних районов – бедном и грязном, буйно заросшем пыльными тополями и кленами, – водитель вдруг затормозил и указал мне на фасад трехэтажного дома. Я оглядел недавно побеленное здание с широким бетонным крыльцом и куцым навесом из пластика и не заметил никаких вывесок.

– Это бывшее общежитие строительного училища, – разъяснил мне водитель, указывая узлистым пальцем на деревянные двери. – Год назад его отремонтировали и отвели под гостиницу. Комнаты, понятно, не люкс, но перебиться пару дней можно… Да ты и сам просил, чтобы гостиница была из дешевых.

– Да, спасибо, – поблагодарил я его, вынимая из заднего кармана тряпичные от жары деньги. – Меня это место устраивает.

В конторке я зарегистрировался у молодого рыжего парня. Заплатил ему за трое суток вперед и поднялся в номер на втором этаже. Обстановка в комнате была простой, без затей, даже, скорей, аскетичной. Возле правой стены стояла кровать с панцирной сеткой, напротив нее старый стол с треснувшей крышкой, платяной шкаф и простой деревянный стул. Стены были покрыты недорогими обоями, а с потолка свисал одноламповый плафон в виде цветка. Просторное, во всю внешнюю стену, окно в деревянной раме выходило на тенистую сторону дома. Это обстоятельство являлось единственным приятным качеством номера. Душа и туалета в комнате не было – удобства находились в конце коридора.

Я опустил пыльную сумку на стол, сдвинул в сторону шторы и, распахнув настежь одну из створок окна, впустил в комнату теплый ветер. Выложив на столешницу все имевшиеся у меня деньги, я пересчитал их. Оказалось, что я владею еще почти пятью тысячами с какой-то там мелочью. Что ж, на несколько дней вполне хватит, заключил я. Я сгреб деньги в общую кучу на середине стола, накрыл ее снятой футболкой и отправился в душ.

Вернувшись в комнату, я запер номер на ключ, раскинул постель и без затруднений уснул.

Пробудился я около восьми вечера. Разлепил глаза и долго, долго лежал с откинутым к стене покрывалом, рассматривая в окне далекое небо.

В вышине, по пустынному сияющему простору, медленно, как-то устало, тянулось одинокое жидкое облако, беспощадно истерзанное ветрами, изодранное по краям. Полупрозрачное, оно было окрашено вечерним солнцем в нежный радужный цвет. Я смотрел на него, и мне казалось, что любой, самый легкий порыв способен разметать это бедное беззащитное облачко окончательно, навсегда, и оно тут же исчезнет, растворится и не останется и следа от него, даже дымки… «Вот также и жизнь человека, – подумалось мне, – как этот зыбкий туман…»

Я еще побыл в постели, но вскоре, испытав приступы голода, оделся, собрал со стола деньги и отправился на поиски магазина.

В гастрономе, который я обнаружил через три перекрестка, я купил кое-какие продукты и вернулся назад. По пути в комнату заглянул к администратору, и, спросив кипятка, заварил креветочную лапшу.

Отужинал я быстро, после закурил сигарету и, присев на подоконник, принялся рассматривать двор. Внизу, справа, под деревом, молодой парень ковырялся в открытом капоте «газели». Поломка, скорее всего, была серьезной, так как парню даже пришлось снять радиатор. Я понаблюдал за ремонтом какое-то время, затем выбросил в окно окурок, затворил раму и вышел из номера.

Мне удалось раздобыть такси только через четыре квартала. Рядом с автобусной остановкой дежурил одинокий частник на красной «девятке». Водитель, наверное, минуты три взвешивал все «за» и «против», прежде чем согласиться отвезти меня в названное место.

– Далеко, – наконец, высказал он причину своей нерешительности, – и назад придется ехать без пассажира.

– Если согласишься подождать, обратно уеду вместе с тобой, – успокоил я его.

– Ждать долго?

– Думаю, нет.

– Видишь, не знаешь сам… Ладно, поехали, – наконец решился таксист.

До нужного места мы добирались около часа. Трасса была сильно запружена, вечерний поток машин еще не иссяк. Название поселка я запомнил во время поездки к Прокофьеву, когда одна из девушек произнесла его вслух. В тот раз моя память сработала автоматически, и сейчас я был очень рад этому обстоятельству. «Ивлино, Ивлино…», – твердил я про себя заученное название.

– В округе нет другого населенного пункта с таким же названием? – на всякий случай спросил я водителя.

– Насколько я знаю – нет, – отрицательно покачал тот головой. – Этот поселок – богатый пригород. Там новые русские строят себе шикарные большие дома. Место красивое и дорогое. Даже москвичи в Ивлино дома покупают.

После ответа таксиста я успокоился. Теперь я знал точно – мы ехали в правильном направлении. Больше я не отвлекал водителя разговорами, я всматривался в окрестный пейзаж и иногда смутно, как через сон, узнавал отдельные места и участки дороги, пробегавшие за окном.

Мы въехали в Ивлино в начале вечера. На землю быстро и мягко садилась густая предночная мгла. Вокруг сделалось призрачно, иссине-тускло, чернильно. Я попросил водителя двигаться как можно неспешнее, а сам стал искать взглядом знакомые, уже виденные раньше приметы, которые позволили бы найти нужный дом. Мы принялись кружить по поселку. Я с трудом ориентировался среди мерклых переулков и улиц, и никак не мог понять, в какой стороне нам искать.

Очень скоро сделалось совершенно темно. Я уже начал отчаиваться и подумывал отложить поиски дома Прокофьева на завтрашний день, но тут, после часа скитаний по закоулкам, после множества остановок и хождений от забора к забору, я увидел знакомый коттедж. Отталкиваясь от него зыбкой памятью, я вскоре вышел на особняк с широкой мансардой.

Махнув таксисту рукой, я направился к дому пешком.

На чисто вымытой базальтовой плитке, за роскошными витыми воротами стоял тупорылый глянцевый «БМВ». Его лаковые серебряные бока ярко сверкали в высоких огнях дрожащими маслянистыми бликами. Я посмотрел на коттедж в глубине сада и различил, что в окнах первого этажа через неплотно запахнутые портьеры наружу сочится слабый матовый свет: Прокофьев был дома. Внутри меня невольно подобралось и одновременно нервно забилось. Я глубоко вдохнул теплый душистый воздух, огляделся вокруг и, сказав таксисту, что пробуду в гостях минут сорок, вскарабкался на каменный гребень. Спрыгнув с другой стороны, я направился по дорожке к дому мимо тихих безмолвных деревьев.

Рядом с входными дверьми я стал и чутко прислушался. В доме, кажется, было безмолвно. Никто не говорил, не брякал посудой, даже не звучал телевизор. Я поднес руку к бронзовому барашку звонка, но в последний момент передумал и отступил. Мне вдруг пришла в голову мысль: а что, если он не один, вдруг в доме находится кто-то еще? Свидетелей мне не хотелось. Я потоптался возле дверей, подкрался к окну и попытался заглянуть между портьерами внутрь. Но из этой затеи мало что вышло. Неровная узкая брешь между шторами открывала недостаточно простора для обозрения. Я только смог разглядеть срединную часть передней, начало лестницы и угол камина. Я снова вернулся к дверям и, не задерживаясь теперь ни секунды, решительно покрутил покрытую патиной ребристую рукоятку.

В доме вначале ничего не происходило, затем в холле раздались медлительные шаги и в следующую минуту одна из половинок дверей смело и широко распахнулась.

На пороге стоял Прокофьев, в темных, идеально отглаженных брюках, в белой сорочке и в ослабленном галстуке. Щеки и подбородок его были чисто побриты, глаза спокойны, даже чуть веселы, а в руках он сжимал телефон. Я смотрел на него в упор, неотрывно, и старался разгадать его чувства.

Казалось, мое внезапное появление на крыльце его дома не особенно поразило Прокофьева. Только в водянистой глубине его взгляда на едва уловимый миг скользнуло легкое удивление, которое тут же бесследно исчезло под знакомой маской уверенности, привычно царившей на самодовольном лице.

Прокофьев окинул сад внимательным взглядом, задержал его на мгновение на ожидавшем меня такси и сказал в телефон:

– Давай встретимся завтра, в моем офисе… Да… Да, все обсудим. Да… после обеда. Тут ко мне важный гость приехал.

Он шагнул от порога назад и, впустив меня в дом, запер дверь на засов.

Я мельком осмотрелся в передней и, пройдя мимо камина, остановился возле углового дивана. Первый этаж выглядел так же, как в прошлый раз. Никаких изменений в его обстановке я не заметил. Я обернулся к стене, взглянул на знакомые фотографии в рамках, и мне вспомнился снимок, обнаруженный мною на «Ганцлере».

– Я тебя ждал на днях… Знал, что ты должен вот-вот объявиться. Правда, думал, ты прежде позвонишь, – произнес Прокофьев, садясь на диван.

Он опустил телефон на круглый стеклянный столик и стянул с шеи галстук.

– Решил свалиться к тебе неожиданно… – сказал я. – Не захотел предупреждать о визите.

Я обошел кругом столик и, не дожидаясь хозяйского приглашения, сел на другое крыло дивана, спиной к фотографиям.

Внутри дома было приятно, невидимый кондиционер неслышно гнал по холлу прохладу. Прокофьев молча поглядывал на меня и с деланной беззаботностью вертел в руках авторучку. Я же в его сторону почти не смотрел, а, стараясь не обозначить волнения, изучал бурую облицовку камина и остро прислушивался к окружающим звукам.

На первом и втором этажах было тихо. Снаружи также не доносилось ни единого шороха. «Кажется, никого. Похоже, что мы в доме одни», – с облегчением думал я.

Между нами быстро наросла напряженность. Она невидимым гнетом давила мне на сознание, заставляя изрядно нервничать.

Прокофьев медленно поднялся с дивана, сходил в кухню и принес бутылку водки, два широких стакана и хрустальный кувшин, наполненный апельсиновым соком. Опустившись на прежнее место, он разлил по стаканам спиртное и придвинул один ко мне.

– Давно прилетел? – он посмотрел на меня пристально и очень длинно.

Я чувствовал этот его особенный взгляд и не торопился брать со стола стакан.

– Днем, – скупо откликнулся я.

– Где остановился? Вижу, вещей при тебе нет, – сказал он с флером равнодушия в голосе.

– Сумку оставил в гостинице. Снял комнатку на окраине.

– А почему в гостинице? – немного обиженно, играя в приятельство, спросил Прокофьев. – Мог бы пожить у меня. Или, по крайней мере, как в прошлый раз – на служебной квартире. После твоего отъезда она так и пустует. Чехи к нам только через неделю приедут.

– Спасибо, я лучше в гостинице.

– Как хочешь, дело твое…

Вновь наступила тяжелая пауза. Я подался вперед, взял со стола стакан, налитый на треть ледяной водкой, немного отпил и, поморщившись, поставил обратно.

– Денег хватило? – спросил Прокофьев, непринужденно разглядывая хрустальный графин.

– Хватило.

– Все нормально? Как я понимаю… – он немного помедлил, – ты съездил удачно…

Прокофьев осторожно перевел на меня взгляд. В этот особо острый момент он не смог скрыть своего явного нетерпения:

– Раз назад возвратился…

– Да, удачно, – подтвердил я.

– Хорошо… Я был уверен, что ты правильно поймешь ситуацию, – он с облегчением расслабился и добавил себе еще водки. – Теперь все будет отлично! Позже я позвоню Монголу и через него договорюсь о встрече с Гастоном.

Его голос сделался непринужденным и радостным. Прокофьев откинулся на спинку дивана и с нескрываемым любопытством взглянул на меня.

– А Гастон-то был прав. Ты не прост. Молодец! Ни соплей, ни истерик, ни глупых безотчетных поступков! – он по-дружески улыбнулся и ткнул в мою сторону пальцем. – Правильно, так и дальше держись. Кто боится – становится жертвой. Верно?! Да?.. Мы с тобой не такие.

Он умолк и стал жадно прихлебывать из стакана.

Я опять взял свою водку и, едва смочив губы, спросил:

– Признайся, какое твое участие в этом деле?

Прокофьев посмотрел на меня исподлобья, немного подумал и неторопливо закурил сигарету.

– Представляю что ты там нагородил в своей голове… Нет, все не так, как ты, может быть, себе напридумывал. Мое участие здесь самое незатейливое, очень скромное. Как и другие, я связан с Гастоном определенными обязательствами. В этом деле я выполнял его поручение, – тонкие губы Прокофьева растянулись в кривоватой усмешке. – Ключевая причина, почему я состою в этом деле – мое знакомство с тобой. Если бы я тебя не знал, мы бы здесь сейчас не сидели, на моем месте был бы кто-то другой.

Я не спускал с него глаз. Внезапно время сдвинулось, совершив резкий скачок из одной точки в другую, пепел у Прокофьева на сигарете мгновенно нарос и упал ему на колени. Он смахнул его на пол и потушил сгоревшую сигарету…

Я опустил веки и с силой сдавил глаза пальцами. По черному фону закружились цветастые пятна. После этого все пришло в привычный порядок.

– Почему? – твердо и настойчиво задал я ему главный вопрос. – Почему было необходимо, чтобы этого человека убил именно я? Потому что его настоящая фамилия такая же, как у меня?

Я заметил, как Прокофьев чуть вздрогнул после услышанных слов. В его глазах снова вспыхнула настороженность, а лицо стало каменным. Правда, он тут же взял себя в руки, опять сделался открытым и легким, но я все равно успел отметить, что не ошибся в своих подозрениях.

– Я считаю, что теперь имею право узнать об этом, – объяснил я ему свое любопытство. – Наивно полагать, что подобное совпадение – простая случайность, – продолжил я. – Отец рассказывал мне, что наша фамилия происходит из Скандинавии, кажется, из Норвегии. Но даже там она теперь уже совсем не встречается.

– Как ты узнал?! – Прокофьев, прищурившись, посмотрел в мою сторону.

– В Ханты-Мансийске мне в руки попалась старая фотография, на ней была подпись.

– Понятно… Как всегда, случай, – кивнул он в ответ.

– Почему? Для чего это все надо? – повторно задал я не дававшие покоя вопросы.

– Для чего?.. Мой ответ тебя не устроит, – Прокофьев одним глотком осушил свой стакан и расслабленно откинулся на спинку дивана. – Я не знаю зачем. Правда, не знаю. Я же говорю, я просто выполнял распоряжения Гастона. Можно, конечно, построить много различных предположений. От простых до невероятных. Но они тебя все равно не удовлетворят, потому что ты не будешь знать, какое из них единственно верное.

Он помолчал, а после в раздумье добавил:

– Гастон – фигура таинственная. Он очень загадочный и очень закрытый. Я контактирую с ним уже девять лет, но мне о нем совсем ничего не известно.

Его слова меня обескуражили. Прокофьев не знает, для чего все это было затеяно! Это невероятно, какой-то бред! Что это значит? Обманывает, скрывает или говорит правду?

Мне вдруг показалось, что в комнату с улицы проникли неясные шорохи, свет в установленных в стенах светильниках начал истаивать и на размытом сумрачном фоне перед камином заплясали странные тени. Кружась и вихляясь по сторонам, они вихрем пронеслись мимо нас и тут же исчезли…

– Этот человек, Нилов Семен Исаевич, кто он? – с трудом выдавил я. – Почему его настоящая фамилия такая же, как у меня?

Прокофьев одарил меня долгим торжествующим взглядом. Он скрестил на груди руки и, прежде чем дать мне ответ, тщательно обдумал его.

– Вот на этот вопрос я тебе отвечу наверняка. Потому что кое-что знаю…

Он замолчал на секунду, но сразу продолжил:

– По сохранившимся метрикам и записям в советских архивах Гастон поручил мне изучить историю твоего рода. Работа кропотливая, долгая, в случае с Гастоном – ответственная, – он усмехнулся, – но, к удивлению, интересная. В итоге, исследование твоего «древа» привело меня к очень занимательным результатам. Скажи, тебе известна родословная твоей семьи по мужской линии?

– Я знаю немногое, – признался я. – У отца сохранились скудные сведения. Помню, как он рассказывал, что его дед, то есть мой прадед, когда-то жил с семьей в Петербурге…

– Вернее, под Петербургом, в Гатчине, – поправил Прокофьев. – Хорошо, давай по порядку… В начале двадцатого века твой род разделился на три основные ветви, сохранившие родовую фамилию. Во время двух революций и гражданской войны, в годы всего этого бардака, что в ту пору творился, их разметало по бывшей империи. Как ты понимаешь, тогда такое случилось со многими… Так вот, одна из этих ветвей – это линия твоей семьи, и ты являешься ее продолжателем. Вам повезло. В период гражданской войны твой прадед, служащий железной дороги, вместе со всем семейством перебрался на Урал из-под Питера. Еще одна родовая ветвь исчезла во время второй мировой. По этой линии мужчин совсем не осталось, кто умер сам, кого-то убили, один пропал в плену без вести. А женщины, молодые, которые выжили, повыходили замуж и взяли чужие фамилии… Ставим на этой линии крест, она, как носитель фамилии, растворилась. Последняя же ветка из трех привела меня сначала в Тобольск, а после в Сибирь, в Ханты-Мансийск! – сказал Прокофьев торжественным голосом, и его глаза заблистали азартом. – Так вот, Семен Исаевич Нилов в действительности тебе приходится братом, хоть и в четвертом колене. Не дядей, не зятем и не племянником, а именно братом! В далеком прошлом твой прадед и прадед Семёна по мужской линии являлись родными братьями! Твой младшеньким был, три года разницы… Новая фамилия, как и отчество, Нилову достались случайно, от его отчима. А кровь в нем ваша текла. Его приемный отец, Исай Николаевич Нилов, вдовец, своих детей не имел, усыновил мальчика, когда тому было шесть лет. Он женился на его матери. Настоящий отец Семена за два года до этого погиб на охоте. Причем очень странно – выпал трезвый из лодки и утонул…

Я задумался, слушая рассказ Прокофьева, и, когда он упомянул про смерть отца Семена, едва не выпалил вслух, что знаю об этом. Но, к счастью, успел вовремя спохватиться и не выдал себя.

– Значит, нужно было, чтобы я убил брата… – сделал я вывод.

Прокофьев поднялся с дивана, утопил руки в карманах брюк и, рассуждая вслух, принялся нервно расхаживать перед диваном.

– Ну и что?! Можешь считать себя Каином, а можешь и нет, от тебя все зависит, – холодно заметил он. – Какое тебе до этого дело? Ты все равно знать не знал этого человека. Никогда не видел его… Кстати, – он вдруг остановился, – Гастону всегда было известно, кем тебе приходится Нилов. Я только документально перепроверил для него информацию.

Он снова взялся ходить из стороны в сторону. Разнервничался Прокофьев порядочно.

– Мне нравится, как ты держишься. Очень достойно, – он опять улыбнулся мне точно другу. – Я же говорил тебе – ничего страшного…

Прокофьев умолк. Молчал и я, разбирая толчею мыслей. Потом на лестнице внезапно зазвучали шаги, и вниз сошла красивая стройная девушка в летнем легоньком платье. Она остановилась на предпоследней ступени и несколько растерянно и удивленно посмотрела на нас.

– Зачем ты спустилась? Уходи, возвращайся наверх, – грубо велел ей Прокофьев. – Не видишь, я не один?!

– Я не знала, – заспанным голосом виновато ответила девушка, неуверенно поправляя рукой длинные русые волосы. – Мне пить захотелось…

– Иди назад, я скоро приду, – тон у Прокофьева был ледяной.

Девушка больше ничего не сказала, она повернулась и покорно ушла. Я проводил ее фигуру глазами.

– Если хочешь – давай, оставайся, – запросто предложил мне Прокофьев, кивнув в сторону лестницы. – Развлечемся, расслабимся.

– Нет, я устал, хочу отоспаться, – я поднялся с дивана и направился к выходу. Мне больше незачем было здесь находиться, все, что мог, я разузнал.

– Постой, где ты живешь? – заторопился Прокофьев. Он застыл посреди холла, озадаченный моим внезапным желаньем уйти.

– Передай Гастону или Гастону… не знаю, как его больше устраивает, что завтра в десять утра я приду к тебе на квартиру, туда где я жил.

– Подожди, – Прокофьев глядел на меня с недоуменным лицом, явно не понимая, что происходит. Барства сейчас в нем было мало. – А если он занят? Договариваться с Гастоном о встрече надо заранее, он не любит сюрпризов. Может быть, у него дело на этот час.

– Гастон не будет занят, – уверенно произнес я, отпирая засов. – Не забудь: я приду к десяти.

Прокофьев по-прежнему с непониманием смотрел на меня.

За порогом я остановился и обернулся к нему:

– Гастону принадлежит галерея старинных икон. Зачем это ему?

– Не знаю, – с безразличием, уже взяв себя в руки, несколько холодно ответил Прокофьев. – Думаю, это какая-то прихоть, причуда.

– Может, он псих?

– Все, что я мог тебе о нем сообщить, я сообщил. Добавить мне нечего…

Назад я возвратился за полночь. Водитель завернул машину в проезд, плавно затормозил возле крыльца и назвал сумму. Я рассчитался, выбрался из «девятки» и вдохнул напоенный ночными запахами прохладный воздух. Вокруг было тихо, спокойно, черно. Я посмотрел на темные крыши домов, оглянулся по сторонам и, заметив под невысоким раскидистым деревом хромую скамью, направился к ней.

Где-то совсем близко настырно, с заливом цвикал сверчок. Я отвалился на деревянные перекладины и, запрокинув голову, закрыл глаза. Я наслаждался безмолвием и покоем, наполнившими мою душу. Ни страха, ни сомнений, ни сожалений о произошедшем во мне больше не было. Ничего этого я теперь не держал, не испытывал в своем сердце. Только лишь безмятежность и тишина были в нем.

Прокофьев пока ничего не знает, иначе он не рассказал бы мне всего того, что я от него услышал. Он слепой исполнитель воли Гастона, марионетка, а Хромой… Хромой – мой кровный родственник, брат! Я припомнил нашу встречу на «Ганцлере» накануне отъезда, старую фотографию с резными краями, и улыбнулся…

…Он появился в столовой «Ганцлера» неожиданно. В синем тельнике и широких тренировочных брюках. На правом плече его лежало махровое полотенце бирюзового цвета. Лицо было растомленное, от пара красное. Мокрые русые волосы влажно блестели в свете под лампами. Он укладывал их массажной щеткой назад, а, увидев меня, остановился, застыл и навалился на стенку. Потом, заметив в моих руках фотоснимок, он принялся переводить растерянный взгляд с моего лица на фотокарточку, а с фотокарточки опять на меня. Разобранная рамка лежала на столе стеклом вниз. Я принял его приход спокойно, без страха, совсем не смутившись. Повернулся и открыто посмотрел на него.

– Кто это? – спросил я Хромого и показал ему фотографию.

– Я и отец, – машинально, не понимая, что происходит, ответил он.

В следующую секунду он справился с изумлением и резко, с глухой неприязнью спросил:

– Кто вы и что вы тут делаете? Почему интересуетесь чужой фотографией?

Я назвал ему свои фамилию, имя и вынул для убедительности из сумки паспорт. Он взял документ, медленно его пролистал и после этого тяжело и как-то устало осел на сиденье дивана.

Потом он долго рассматривал мою фотографию в паспорте, а когда возвратил его мне, поднял растерянные, с вопросом глаза.

– Почему вы хромаете?

Я был не меньше его поражен совершенным открытием. Я не знал, с чего начать разговор, поэтому спросил первое, что мне пришло в голову. Опустившись рядом Хромым, я принялся вставлять снимок в рамку.

– Хромаю… – произнес он за мной, наблюдая, как я закрепляю картонный задник. – А, это случайность. Четыре года назад во время работ трос разорвало. Один конец саданул по ноге, изувечил колено… Кто ты? Что все это значит? Наши фамилии… Мне мать в детстве рассказывала, что наша фамилия редкая. Что родственников у нас совсем никого, только я и она. Отец рано погиб…

Я утвердительно кивнул головой и осторожно, боясь уронить, поставил снимок на тумбочку.

– Мать ваша жива? – спросил я.

– Умерла три года назад.

– А семья у вас есть?

– Нет, никак не сложилось… Кто ты? Ты мне кем-то приходишься? – снова спросил Хромой, и я уловил в его вопросе надежду.

– Не знаю, – признался я. – Сам хочу знать. А почему у вас сейчас другая фамилия?

– Да это тоже случайность. Вся жизнь из случайностей… Мать с тоски замуж выскакивала. Отчим меня в сыновья записал, когда мне шесть лет всего было. Они потом разошлись, не пожилось, а фамилия и отчество новые у меня так и остались. Всю жизнь их ношу…

Затем мы долго сидели, не разговаривая. Каждый думал о чем-то своем. Потом он поднялся, вскипятил в чайнике воду и заварил для меня в кружке пакетик чая.

– Скажите, – осторожно заговорил я, – человек по фамилии Гастон или Гастон вам не известен?

– Гастон? – переспросил он, напрягая лицо. – Нет, такого точно не знаю. Фамилия необычная, странная, я бы запомнил. Я всех людей с чудными фамилиями помню. Наверное, от того, что у самого родная фамилия редкая…

– А чем вы всю жизнь занимались? – я попробовал чай и взглянул на собеседника исподлобья. Я подумал, что может быть, здесь найду хоть какую-нибудь зацепку к разгадке всей этой истории.

– Работал в порту. Последние десять лет – на этом вот кране. Сейчас здесь же живу, сторожу его от грабителей. Нынче для нас работы ведь нет, суда все больше на приколе стоят, не ходят.

– И не только здесь… Необычное имя у вашего крана, откуда такое: «Ганцлер-13»? – я быстро сменил разговор, побоявшись, что он тоже подступит с вопросами.

– Необычное? А мы уже привыкли. Имя такое германцы придумали.

– Как так, германцы?

– Кран в Германии строился, в Гамбурге. «Ганцлер-13» – немцы так нарекли. Это названье модели. А наши в порту, чтобы голову себе не ломать, решили имя оставить.

– Понятно, – я улыбнулся и взялся за чай…

Я пробыл на «Ганцлере» до поздней ночи. Семену сказал, что узнал о нем совершенно случайно. Что приехал в Ханты в командировку, и какая-то престарелая женщина в речном порту рассказала мне про него – про человека с такой же, как у меня, редкой фамилией. К моему счастью, он не стал вдаваться в расспросы. Я записал ему свой телефон и адрес родителей, а когда пожимал на прощание руку, подумал о том, что напрасно избавился днем от ружья, бросив его в канализационный колодец за домом. Мне захотелось оставить Семену подарок. В память о нашей, такой странной, встрече…

7

По гостиной бродило тревожное ожидание, оно сгущало в комнате воздух и насыщало его опасностью. От этого было трудно дышать. Я сидел на диване, на том же месте, что занимал при первой встрече с Гастоном. Монгол стоял по другую сторону кофейного столика, ближе к левому креслу, в котором удобно расположился Прокофьев. Чтобы сдержать волнение, я старался не думать о том, что может случиться. Я смотрел прямо перед собой, в стену над телевизором, и считал свои вдохи и выдохи.

– Ваше присутствие здесь говорит о том, что свой выбор вы сделали, – спокойный баритон Гастона прозвучал диссонансом в напряженной атмосфере гостиной, и мне почудилось, что я различил в его палитре едва уловимую ноту разочарования. – Вопреки моим ожиданиям, вы предпочли поступить по-своему. Ну что ж, ваше право… – после этих слов Гастон длинно посмотрел на Монгола.

Дальше все случилось стремительно. Монгол зашагнул за спину Прокофьева, крепко ухватил его ладонью за подбородок и коротким сильным ударом вонзил ему в основание черепа тонкий стилет. Я успел заметить, как в глазах у Вадима скользнуло недоумение, сменившееся через мгновение немым диким криком и невыразимым предсмертным ужасом. Это последнее в жизни Прокофьева чувство так навсегда и осталось в его застывших глазах. В следующую секунду все было кончено. Я сидел онемевший…

Монгол удерживал голову жертвы секунды две-три. Затем, чтобы не испачкать обивку кресла, он аккуратно склонил обмякшее тело вперед и привалил грудью к коленям. После этого он отступил на прежнее место и, заведя руки за спину, невозмутимо застыл рядом с папирусом. Его изрытое оспинами коричневое лицо не выражало никаких заметных эмоций. Оно было холодным, бесстрастным, почти неживым в эти минуты.

Я оцепенел и не мог шевелиться. На теле мгновенно проступила испарина. Съежившись, не в силах отвести от тела взгляд, я завороженно смотрел на косо торчащую из затылка рукоятку стилета – простую, невзрачную, берестяного набора… Несколько капелек крови выбежали из раны на воротник белоснежной рубашки и быстро впитались в тонкую ткань. Руки убитого по-прежнему лежали на подлокотниках кресла, отчего мертвец выглядел так, будто кланялся нам. На столе, в перевернутой пирамидке, дымилась недавно подкуренная Прокофьевым сигарета, а рядом стоял налитый соком стакан, уже отпитый наполовину…

Я заставил себя оторвать взгляд от мертвого тела и перевел его на огромный черный экран телевизора. Но и в его неживой стеклянно-агатовой глубине, точно в сакральном кристалле, отражалась жуткая картина случившегося. Смерть присутствовала в гостиной специально позванной гостьей.

– Вы сделали выбор, – повторил Гастон медленно. – Вы вернулись, несмотря на то, что знали о том, что вас здесь ожидает. Вы не убили названного вам человека, хотя и могли, но и скрыться не пожелали. Вы прилетели назад, рискуя жизнью, вернулись дать свой ответ…

Он задумчиво помолчал и после продолжил.

– …Этот человек когда-то тоже сделал свой выбор. После вашего решения он стал бесполезен, у меня отпала в нем всякая надобность. Сегодня для него наступил срок оплаты по векселю.

Гастон стоял возле окна спиной к убитому и спокойно, с непонятным мне интересом, разглядывал сквозь приоткрытые жалюзи высокое небо. В этот раз на нем были серый костюм дорогого стального оттенка и черная рубашка с высоким воротом. Галстук отсутствовал. Рафинированная аристократичность, как и прежде, сквозила во всех его жестах. Золотые коллекционные «Мозер» тускло блестели на левом запястье. За окном начинался ясный солнечный день, не суливший никаких изменений в погоде. Часы на стене показывали десять часов пятнадцать минут. Ровно пятнадцать минут назад я позвонил в дверь квартиры и еще не успел сказать ни единого слова.

Я глядел на Гастона с тревогой. Он уловил мой взгляд, перестал смотреть в небесную высь и развернулся ко мне. Его глаза мимоходом задержались на убитом Прокофьеве, после чего Гастон несколько долгих минут с раздумчивым видом внимательно изучал мертвеца. Монгол продолжал недвижно стоять у стены. Я же безмолвно сидел на диване, дожидаясь, чем все закончится.

Пауза затянулась. Я больше не мог выносить неизвестности. Я собрался с силами и только решил спросить у Гастона: «Что же теперь? Что будет дальше?» – как вдруг он твердым голосом произнес:

– Вы сделали выбор, и теперь я больше не вправе отнимать ваше время. Прощайте, Монгол проводит вас до двери.

Он опять отвернулся к окну.

– Вы меня отпускаете? – недоверчиво переспросил я, не двигаясь с места.

– Я больше не могу вас задерживать, – холодно ответил Гастон, стоя спиною ко мне. Сохраняя прежнюю позу, он задумчиво поглаживал пальцами подбородок. – Монгол, проводи нашего гостя.

С трудом разогнув непослушные ноги, я поднялся с дивана, и, заставляя себя делать шаги, направился к выходу. Монгол последовал вслед за мною.

Возле двери я внезапно вспомнил о мальчике и задержался.

– А ребенок? – громко сказал я Гастону. Я не видел его, нас отделяла преграда – стена коридора, однако я остро чувствовал этого человека. Так же, как тогда, в долине, после прихода зимы, я ощущал еще чье-то присутствие. – Вы ребенка не тронете?

– А причем тут ребенок? – глухо отозвался Гастон, и мне почудилось, что голос его прозвучал не из соседней гостиной, а откуда-то издали. – Вы возвратились назад, следовательно, речь о ребенке теперь не идет. Неужели вы сомневаетесь в моих словах?

Я ничего не ответил, отпер замок, вышел за дверь и вдавил кнопку лифта. Все вокруг было словно в пьяном тумане. Спустившись в кабине на первый этаж, я проследовал мимо будки консьержа и вывалился в звонкое жаркое утро.

Дойдя до угла, я вышел на центральную улицу, пересек разделенную пышным газоном проезжую часть и побрел наугад, вглубь каких-то кварталов. Я спешил как можно скорее, как можно дальше уйти от этого страшного странного дома, в котором в одной из квартир мертвый Прокофьев кланялся в пояс загадочному Гастону…

До гостиницы я добрался лишь через час. Поднялся в номер, задернул шторы и почему-то первое, что сделал – сложил в сумку туалетные принадлежности. Потом свалился на стул и с жадностью выпил стакан воды. Отдышавшись немного, я вынул из сумки листок с телефоном Евгении, встал и вышел из комнаты.

На первом этаже я заглянул в крохотную конторку к администратору и попросил разрешения позвонить. В комнатке сидел уже знакомый мне парень с золотой шевелюрой. Он молча придвинул в мою сторону аппарат и, отвалившись на спинку стула, опять взялся за книгу. Я набрал длинный номер мобильного, отвернулся от парня и принялся ждать. После показавшегося мне почти бесконечным, долгого ожидания женщина-автомат сообщила, что «Обслуживание номера приостановлено» – телефон Евгении был отключен. Тогда я набрал квартиру родителей, и почти сразу же мне ответил отец.

– Привет, пап, это я… – сказал я негромко.

– Саша, ты где?! Мы тебя потеряли!

Я слышал – голос у отца был встревоженный. Я поймал себя на мысли, что обрадовался ему точно так же, как в детстве радовался после долгой разлуки. Я давно не переживал подобного чувства.

– Все в порядке, не беспокойтесь, – я почувствовал, как горло стало чужим. – Я пытался до вас дозвониться несколько раз, но вы, наверное, были на даче… Не отвечали… Маме скажи, чтобы тоже не волновалась, у меня все хорошо.

– Где ты?! Уже возвратился?

– Нет еще. На днях прилечу.

– Когда?

– Завтра, может быть, послезавтра… Сразу, как только билет куплю. У вас как дела? – я старался говорить ровно, без длинных пауз, чтобы не выдать волнения и еще больше не растревожить отца.

– У нас все хорошо, сын, какие наши заботы… Мать в магазин ушла за продуктами. Сейчас опять на дачу поедем, два дня уже не были… Послушай, тут тебе два раза звонили.

– Кто? – забеспокоился я.

– Да я толком не понял… кто и откуда… Мать разговаривала. Какая-то женщина. Сказала, что ты отправлял им сценарий. Еще сказала, что ты получил главный приз, и спрашивала, как с тобою связаться. Хотят тебя пригласить… Что за сценарий, Саша?

Я молчал, постигая услышанное. Речь шла о моем полном метре.

– Ты понимаешь, что это значит? Какой, Саша, сценарий? – опять поинтересовался отец.

…

– Саша?..

– Да, все нормально… Потом, пап, потом… Вернусь, все расскажу…

– Давай, не задерживайся, мы тебя ждем!

– Хорошо… Маме привет передай. Прилечу, сразу к вам на дачу приеду. Зверь как там ваш? Жив? Весел?

– Зверь? Ты о ком, Саша?

– О коте.

– А, кот?.. Кот живой, что ему будет… По ночам все болтается, а днем в смородине спит. Да мышей нам с матерью носит. Принесет, на крыльце кинет и мявкает, пока не придем. Зовет угощаться.

– Молодец он, не жадный.

– Не жадный…

– Ну все, пап, пока. Скоро приеду.

– Хорошо, счастливо добраться!

Я дождался гудка, опустил трубку на аппарат и еще с минуту постоял неподвижно. Затем положил на стол двести рублей, поблагодарил парня и пошел к себе в номер.

В номере я уселся на стул, достал сигарету, но закуривать передумал. Медленно, с большим трудом я возвращался в реальность. Я ощущал себя словно вновь нарожденным: чувства неожиданно обострились и окружающие звуки и запахи резко означились. Я с жадностью вбирал их в себя, улавливал, впитывал. Меня все вокруг волновало. И убогая комната с простыми обоями, и замызганный листок с телефоном Евгении, и вкус теплой воды в граненом стакане. Мне одновременно хотелось и смеяться, и плакать, но у меня не доставало для этого сил. Я чувствовал в своем сердце любовь, она переполняла меня. Она рождала в душе восторг и возносила сознание ввысь. Но при этом, если бы я попытался осмыслить, я не смог бы определить, по отношению к кому или к чему испытываю ее. Любовь просто во мне жила. Я любил все вокруг, любил старое дерево за окном, маленький номер, бумажный листок и воду в стакане. Я любил мир, а мир в ответ любил меня!..

До моего слуха донеслись глухие раскаты – где-то вдали ударил гром. Я бросил незажженную сигарету на стол, поднялся, распахнул рамы и впустил в комнату воздух. За окном было спокойно и солнечно. Опять где-то с треском ударило – центр грозы находился в соседнем районе. Раскаты донеслись до меня еще раз, а после еще. Я подставил к подоконнику стул, сел на него поудобнее и по привычке сложил кулаки башенкой.

Первая капля упала прямо передо мной, оставив на пыльном железе карниза илистое пятно. Затем одна за другой с неба на землю посыпались редкие, блистающие солнцем бусины. За окном занялся сквозной скоротечный дождь, который так походит на пустячные детские слезы…

Я посмотрел на часы на запястье. Стрелки показывали начало второго. Все вокруг дышало жизнью и светом. Крупные капли дождя продолжали шлепать по листьям деревьев, яркое солнце сыпало вниз золотые лучи. «Весь твой мир состоит из противоречий, – вспомнились мне слова сурового Синтаха. – Дополняя друг друга, они в итоге складываются в продолжение жизни…»

Я в задумчивости чиркнул спичкой и на этот раз зажег сигарету.

* * *

17ч.01м. Номер Евгении наконец-то включили. Один гудок… Два… три…

– Привет, – произнес я. – Я вернулся…

Январь – апрель 2005 г.

Апрель 2010 – апрель 2011 гг.

Примечания

1

Ба-Ка – у древних египтян две основные энергии, присутствующие в проявленном мире.

2

L’eau gate le vin comme la charette le chemin et la femme – l’ame (фр.) – Вода портит вино так же, как повозка дорогу, а женщина душу (французская поговорка).

3

Ем Вож Ики – у хантов дух-посредник между мирами.

4

Лонг – этим словом ханты называют духов.

Content

Ганцлер-13
Алексей Анатольевич Захаров

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Примечания