Валентин Степанков

ГКЧП: Следствием установлено

Предательством счастья не сыщешь

Русская народная поговорка

От автора

Предисловие

30 лет прошло с тех драматических дней августа 1991 года, которые стали поворотными для СССР. Но парадокс: со временем произошедшее предстает в общественном сознании только более неясным и запутанным, обрастает неточностями и откровенными фантазиями. Причина, прежде всего, в том, что трактовка тех событий по-прежнему поле яростного политического противостояния, где каждая из сторон адаптирует факты под свои нужды из конъюнктурных соображений. Распространению недостоверной, субъективной информации способствует еще то обстоятельство, что суд над гэкачепистами не был доведен до конца: едва начавшись, он был прекращен. 23 февраля 1994 года подсудимые были амнистированы Государственной думой Федерального Собрания Российской Федерации. С тех пор многотомное дело ГКЧП пылится в архивах Верховного суда России и недоступно для исследователей и журналистов, что, безусловно, дает почву для всевозможных искажений и мифов.

Книга о событиях августа 91-го, которая предлагается вашему вниманию, основана не на домыслах, а на подлинных документах: протоколах допросов и других материалах по делу ГКЧП, которым занималась Генеральная прокуратура России, когда я стоял во главе ведомства. Моё стремление внести ясность в подоплеку тех августовских дней и рассказать правду о создании ГКЧП выразилось в публикацию документальной книги «Кремлевский заговор. Версия следствия», которую я написал в соавторстве с моим заместителем Евгением Лисовым осенью 1992 года. Сейчас ее можно найти лишь в букинистических магазинах, да и то с большим трудом. В своей новой работе я намерен подробно изложить факты и свидетельства из обвинительного заключения Генеральной прокуратуры России по делу ГКЧП.

Уникальность этой публикации в том, что здесь изложена единственно достоверная, с точки зрения права, фабула августовской драмы. Я адресую мою книгу тем, кто хочет знать правду об истинных намерениях создателей ГКЧП, кто бережно относится к истории своей страны и предпочитает помнить прошлое таким, каким оно было на самом деле.

Хочу высоко оценить работу сотрудников российской прокуратуры, которые участвовали в расследовании обстоятельств августовских событий. Их честное и зачастую самоотверженное отношение к своему профессиональному долгу позволило собрать исчерпывающую доказательную базу по беспрецедентному для российской юриспруденции делу. Я благодарю за помощь в написании книги журналистов Павла и Янину Никитиных, с которыми я работал и над рукописью «Кремлевского заговора».

Валентин Степанков,

Генеральный прокурор России

1991–1993 гг.

Исчезновение «Зари»

Пролог

Ответственный дежурный 9-го отдела КГБ в Крыму[1] Василий Кравец нес обычную службу Дел хватало. Из Москвы позвонили от Бориса Пуго. Министр внутренних дел, улетая в столицу, забыл две куртки в санатории «Южный» и просил отправить их в Москву с председателем Палаты национальностей Верховного Совета СССР Рафиком Нишановым, который отдыхал в том же месте. Еще одно высокопоставленное лицо из «Южного», член Совета безопасности СССР Евгений Примаков собрался в гости в соседний дом отдыха. Дежурный заказал машину для него.

Когда среди этой повседневной суеты тревожно замигал красный сигнал радиостанции «Альтернатива», Кравец не поверил своим глазам. Авария на линии связи с дачей Президента СССР! Такого никогда не было!

Кравец тотчас связался с 21-м отделом КГБ в Крыму. «Разберемся», — бодро пообещал дежурный. Но красная лампочка мигала все отчаяннее. Кравец позвонил еще раз. «Связь повредил горный оползень, начались восстановительные работы», — ответил дежурный.

Часы показывали 16.32 московского времени. Было воскресенье, 18 августа 1991 года.

«Своих не узнаете??»

Крым. Форос. 18 августа 16.50

Начало изоляции Президента СССР

В этот момент, почти минута в минуту, ворота дачи Президента СССР, значащейся в документах КГБ СССР как «Объект “Заря”», распахнулись перед кортежем из пяти машин.

Обычно обо всех визитах к президенту предупреждали заблаговременно. На этот раз о том, что будут гости, никто не говорил.

Охрана не пропустила бы автомобили. И милицейский пост, расположенный на ближних подступах к даче, не убрал бы лежащий поперек дороги «скорпион» — ленту с устрашающе острыми шипами. Но из головной «Волги» вышли начальник Службы охраны КГБ СССР Юрий Плеханов, начальник Эксплуатационно-технического управления КГБ генерал-майор Вячеслав Генералов и начальник 9-го отдела КГБ в Крыму полковник Лев Толстой, а из остальных машин — несколько высокопоставленных руководителей из Москвы.

— И все-таки мы насторожились, — рассказывает дежурный личной охраны президента Сергей Гоман, — узнав, что в ворота въехала колонна автомобилей, о прибытии которой нас никто не предупреждал, мы с Игорем Авосиным, тоже дежурившим в гостевом домике, взяли на всякий случай автоматы. Генералов, увидев нас с автоматами, закричал: «Вы что?! Немедленно уберите оружие!» И понес про Румынию. Не забывайте, дескать, чем все кончилось, когда там охрана вздумала вступиться за президента.

Ничего понять не можем. При чем, думаем, здесь Румыния? Там свергли президента, охрана вступилась за него, пролилась кровь. Но в СССР вроде всё слава богу…

Приехавшее начальство — секретарь ЦК КПСС Олег Шенин, глава военно-промышленного комплекса СССР Олег Бакланов, герой афганской войны, заместитель министра обороны, главнокомандующий Сухопутными войсками СССР Валентин Варенников, руководитель Аппарата Президента Валерий Болдин — в сопровождении Плеханова направились к дому Горбачева.

Странности все множились. С постов докладывали: «Пропала телефонная связь». Из автобуса, прибывшего вслед за высокопоставленными гостями, вышла группа столичных офицеров из Службы охраны КГБ. Москвичи заняли посты у въезда на дачу.

— Я охранял хозяйственные ворота, — рассказывает прапорщик Валерий Шах, — в тридцати метрах от меня — еще одни ворота во внешней ограде, их охраняют пограничники. Обычно в дневное время эти ворота распахнуты. Вдруг их закрывают. И, что еще более удивительно, прямо перед носом машины, в которой в Ялту направились ребята из личной охраны президента. Они, конечно, возмущаются: «Что, не видите, кто едет?! Своих не узнаете?» А пограничники в ответ: «Приказано никого из “Зари” не выпускать». Ко мне тем временем подошел полковник Толстой. Запирай, говорит, и свои ворота, а ключ отдай вот этому офицеру из Москвы, и показывает на плотного мужчину с «дипломатом». Потом, когда Толстой ушел, москвич-офицер достал из «дипломата» автомат, сказав, что службу по охране ворот будем нести вместе…

Из показаний врача Президента СССР И. Борисова

…Один за другим отключались все источники связи и информации. Сначала перестали работать телефоны правительственной связи, затем — городской, потом- внутренней АТС, наконец замолчало телевидение. Возникла какая-то гнетущая обстановка.

Из протокола допроса М. Горбачева

…Я сидел, работал над выступлением на церемонии подписания Союзного договора. Самолет на завтра был уже заказан, договорились, кто полетит. Раиса Максимовна тоже решила лететь со мной. Днем, примерно в 11–12, разговаривал с вице-президентом Янаевым. Он спросил меня, когда я завтра точно прилетаю. Я ответил, что вечером. Он пообещал меня встретить.

От работы меня оторвал начальник личной охраны Медведев. Он зашел ко мне с известием, что приехала группа товарищей. Я спросил, что это за визит, не согласованный со мной? Как эти люди здесь оказались, ведь охрана не имеет права их пропускать? Говорит, что с ними Плеханов и Болдин, руководитель Аппарата президента. Вижу, что состояние самого Медведева необычное.

Ну хорошо, говорю, пусть подождут. Беру трубку, чтобы позвонить Крючкову, узнать, что это за миссия. Странно: уезжаю завтра, и вдруг какая-то группа. Телефон не работает, беру другой — то же самое. Снял трубку внутреннего телефона — не работает. Все проверил — беру красный телефон — и он «мертв». Посмотрел на часы — 16.50…

Страна еще не знала, что поставлена на грань величайших потрясений…

..За год до часа икс

В июле 1990 года состоялся XXVIII съезд КПСС. На нем Горбачев впервые вынес на широкое обсуждение вопрос о подготовке нового Союзного договора. Незадолго до съезда Совет Федерации — недавно сформированный орган, в который входили руководители всех союзных республик — высказался за «создание Союза суверенных государств с возможным сочетанием элементов федерации, конфедерации и сообщества».

Докладывая съезду о решении Совета Федерации, Горбачев сказал: «Все то, что мы пережили и осмыслили за последнее время, подвело к пониманию, что преобразование Союза не может ограничиться лишь расширением, пусть даже значительным, прав республик и автономий. Необходим настоящий Союз суверенных государств. Речь идет, в сущности, об установлении такого национально-государственного устройства нашей страны, которое позволит развязать узлы противоречий, поднять сотрудничество народов на новый уровень…»

Но подавляющее большинство партийных функционеров мыслило вразрез с генсеком. Ко времени созыва съезда антигорбачевская оппозиция уже вполне определилась в своем отношении и к Горбачеву, и к проводимому им курсу. Он им не подходил. Он их не устраивал. Началась невидимая, закулисная деятельность по смещению Горбачева.

От Горбачева последовательно оттеснялись и отсекались все, кто мог поддержать его на пути реформирования страны. Ставка делалась на раздувание взаимной неприязни Горбачева и Ельцина.

Информация, поступающая из КГБ, постоянно убеждала Горбачева, что Ельцин и его окружение при любых обстоятельствах будут против Президента СССР.

Горбачеву внушалось, что Запад крайне отрицательно относится к Ельцину, что там его с трудом терпят, что он «тяжело болен» и вот-вот рухнет, скошенный если не болезнью, то своими же сподвижниками.

Навязывая Горбачеву искаженную, однобокую информацию, его подталкивали к введению в стране режима чрезвычайного положения. Дважды с этой целью в Москву вводился ограниченный контингент войск. В феврале 1990 года армия понадобилась для «сдерживания митинговых страстей» во время многотысячной манифестации сторонников Ельцина. 27 марта 1991 года Горбачев принял решение о вводе армейских подразделений, чтобы «избежать беспорядков» в канун внеочередного съезда народных депутатов России, на котором фракция коммунистов намеревалась сместить Ельцина с поста Председателя Верховного Совета РСФСР. Как в первом, так и во втором случае Горбачев согласился на демонстрацию мускулов под информационным нажимом Владимира Крючкова и Бориса Пуго, которые приводили «неопровержимые доказательства» того, что манифестанты собираются идти на штурм Кремля. В обоих случаях ввод войск мог бы спровоцировать столкновение манифестантов и армии. И тогда ЧП стало бы неизбежной необходимостью.

Политические обозреватели отмечали заметный контраст между блестящими, уверенными действиями Горбачева на международной арене и его крайне непоследовательными метаниями внутри страны в поисках выхода из затянувшегося кризиса. Перспектива быстрого, решительного перехода к рыночным отношениям пугала его. Но чем дольше медлил президент, тем стремительнее ухудшалась обстановка в стране.

Горбачев допускал возможность введения ЧП. Но на законной основе и исключительно в тех регионах, где в связи с этническими конфликтами проливалась кровь. Этой проблеме был посвящен ряд заседаний в конце 1990-го — начале 1991 годов. Президент даже отдавал распоряжения готовить соответствующие документы. И все же ЧП, несмотря на мощное давление, не вводил.

…За пять месяцев до часа икс

Документы свидетельствуют: Горбачева намеревались сместить еще на апрельском (1991 г.) пленуме ЦК КПСС. Предложения по этому поводу, разработанные Александром Тизяковым (будущим членом ГКЧП) и обнаруженные у него при обыске, вкратце были таковы:

«…— Организовать телеграммы с требованием к ЦК КПСС наведения порядка в экономике. <…>

— В телеграммах должны быть и политические требования.

Политическая стабилизация через: приостановление деятельности Советов всех уровней и депутатов, наведение порядка в работе средств массовой информации… оградить советский народ от разгула преступности, разгула демократии. <…>

— Образование ВКУ (Временный комитет управления — первоначальное название ГКЧП — В.С.) с передачей ему всей полноты власти; освобождение от обязанностей генсека и избрание и.о.;

— ВКУ образует новое правительство СССР. <…>

Организационные мероприятия:

— Надо, чтобы народ просил КПСС навести порядок в СССР и обращался к ней как единственной политической силе, способной решить эту задачу! Из этой кампании надо извлечь, получить и огромный политический капитал. Это обеспечит восстановление авторитета КПСС — лучшего момента для восстановления былой славы с 1985 г. не было.

— Надо, чтобы на собраниях выдвигались главные требования: отставки генсека и наведения порядка с введением чрезвычайного положения.

— Надо сыграть на всех трудностях на рынке питания и потребительских товаров. Свалить это на «демократов», неквалифицированные Советы всех уровней с их шоу-программами.

— Выступления на пленуме подготовить тех, кого надо. И у микрофонов.

— Президиум избрать из трех человек. Председательствующий абсолютно надежный человек и хорошо ориентирующийся.

— Прессу, кроме «Правды» и «Советской России», не пускать…»

Апрельский пленум ЦК КПСС действительно предъявил Горбачеву ультиматум: «вводи ЧП — или уходи». От генсека также требовали «законодательно закрепить за КПСС статус правящей партии», восстановить прежнюю систему расстановки кадров и партийный контроль над средствами массовой информации.

«Я взял слово, — вспоминает Горбачев, — и сказал: хватит демагогии, я ухожу в отставку».

Сделав это совершенно неожиданное для участников пленума резкое заявление, он покинул зал, где воцарилось смятение. Расклад голосов на экстренном заседании Политбюро, созванном сразу же после этого происшествия: 13 — «за» Горбачева, 14 — «воздержались».

Итоги голосования отражали изменившуюся буквально накануне ситуацию. За два дня до партийного мероприятия, 23 апреля, был дан старт процессу, который вошел в историю, как «новоогаревский». Советский президент и руководители девяти союзных республик ратифицировали в Ново-Огарево документ, способный положить начало масштабным политическим и экономическим реформам — «Совместное заявление о безотлагательных мерах по стабилизации обстановки в стране и преодолении кризиса».

«Заявление» делало окончательно необратимым решение Совета Федерации, о котором Горбачев докладывал коммунистам на XXVIII съезде КПСС:

«…с учетом итогов проведенного Всесоюзного референдума завершить в ближайшее время работу над проектом нового Союзного договора. <…>

— не позднее шести месяцев после подписания Договора подготовить и принять на съезде народных депутатов СССР новую Конституцию Союза, в основе которой должны быть положения Договора о Союзе суверенных государств. <…>

— после принятия новой Конституции подготовить и провести выборы органов власти Союза, предусмотренные Договором и Конституцией. <…>

— в течение всего переходного периода должна обеспечиваться нормальная деятельность органов власти Союза и республик, Советов народных депутатов всех степеней.

В заключительном слове на апрельском пленуме ЦК КПСС Горбачев особо подчеркнул, что никогда не поддержит тех, кто в ЧП «видит средство возврата к политической системе, существовавшей в доперестроечный период».

Борьба между «старым и новым» достигла кульминации. Курс Горбачева на реформирование Союза напрямую угрожал благополучию руководителей федерального центра, стабильности их положения и привилегиям. Горбачева неоднократно предупреждали о возможности «правого» переворота. Но президент вплоть до роковой развязки так и не поверил в способность людей, возведенных им самим на вершины власти, отважиться на столь решительные действия.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса министра иностранных дел СССР Александра Бессмертных от 6 ноября 1991 года

…20 июня 1991 года мы закончили раунд переговоров с Бейкером в американской резиденции в Берлине. Я возвратился в свое посольство для встречи с министрами иностранных дел других стран, как это обычно у нас бывает.

Позвонил Бейкер и сказал, что он хотел бы со мной срочно встретиться. Меня это очень удивило, так как мы только что беседовали.

Я говорю: «Джим! В чем дело? Что произошло?»

Он мнется: «У меня срочное дело. Очень хотелось бы встретиться».

Я сказал, что у меня запланирована встреча. Если нужно, пусть подъезжает, поговорим.

Он: «У меня несколько деликатное дело. Я не хотел бы… Если я поеду, то вслед двинется огромное количество машин с охраной, в городе создастся большой шум… Подключится пресса. <…> Если можешь, — говорит, — я буду тебя ждать в гостинице, где я остановился, но желательно так, чтобы не было особого шума».

Я говорю: «Что?! Действительно очень срочно?

У меня беседа!»

Он отвечает: «Я бы на вашем месте в принципе отложил все дела и подъехал».

…Я попросил у посла машину, чтобы без сирены, охраны, мотоциклистов покинуть советское посольство.

Прибыл я довольно быстро. Со мной был начальник Управления США и Канады МИД СССР — Мамедов, на случай, если понадобится эксперт. Мы с ним зашли в кабинет. Но Бейкер сказал, что он бы предпочел вести беседу один на один. И мы остались вдвоем.

Бейкер говорит: «Я только что… получил из Вашингтона информацию. Я так понимаю, что она может быть построена на разведывательных источниках. Речь идет о попытке смещения Горбачева!»

Я, конечно, опешил и так на него смотрю внимательно. В руках у Бейкера листок бумаги.

«Это дело сугубо деликатное, — говорит, — и нам нужно как-то такую информацию передать. По нашим данным, в смещении будут участвовать Павлов, Язов, Крючков». Бейкер еще кого-то упомянул, но об этих троих он назвал точно. «Вопрос, — говорит, — срочный. Его нужно довести до сведения Горбачева».

Он спросил меня, есть ли прямая, совершенно защищенная связь с президентом. Я ответил, что полностью защищенной нет, тем более, если речь идет об этих персонах… Сказал, что очень сомневаюсь в достоверности того, что ему сообщили, что это, видимо, какое-то недоразумение.

«Нет! — говорит Бейкер. — Мало ли что? Все же надо передать». Я ему ответил, если за этим действительно что-то есть, то у меня просто нет защищенной связи, у нас в посольстве только связь «ВЧ», но она находится под контролем КГБ.

Тогда Бейкер предложил имеющуюся информацию передать, воспользовавшись американским посольством в Москве. Я, в свою очередь, пообещал позвонить помощнику президента Черняеву, чтобы тот связался с посольством.

Бейкер говорит: «Тогда мы поручим послу Мэтлоку.

Его уже запрашивают. А вы звоните Черняеву и попросите его быстро организовать встречу. Таким образом, Горбачев получит сведения. Это абсолютно надежно, и никто ничего не перехватит».

…Я приехал из Берлина в Москву 22 июня. Было возложение венков на Могилу Неизвестного солдата, где присутствовало все руководство страны.

После церемонии Михаил Сергеевич пригласил меня к себе в кабинет и попросил рассказать о работе, проделанной в Берлине.

Когда мы зашли в кабинет, то я поинтересовался об информации, которую сообщил ему Мэтлок.

Михаил Сергеевич кратко отметил, что ему информация известна. Он поблагодарил меня за то, что я ему все рассказал, и также подчеркнул, что с этими «деятелями» «поговорил, круто поговорил».

Вопрос. Когда Бейкер говорил о готовящемся смещении Горбачева, называлось ли при этом какое-то определенное время?

Ответ. Нет. Никаких обстоятельств не называл.

Он сказал, что это может произойти в ближайшие дни, что-то в этом духе. Уже теперь я понимаю, о чем шла речь. Когда я приехал 22 июня, все было ясно. Все это было связано с выступлением этих деятелей на закрытой сессии Верховного Совета…»

…За два месяца до часа икс

20 июня Крючков направил Болдину «Информацию о высказываниях представителя окружения президента». В конверте с обычной для их конфиденциальной почты пометкой «Вскрыть лично» и короткой запиской внутри: «Валерий Иванович, прошу переговорить». Это означало, что Крючков считает донесение крайне важным и Болдину следует не просто передать его президенту, а постараться, чтобы тот отнесся к документу с должным вниманием, а главное — обязательно сделал из него «правильный вывод».

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Информация КГБ СССР «О высказываниях представителя окружения М.С. Горбачева от 20 июня 1991 года»

По данным из окружения М.С. Горбачева, в ближайшие два-три дня им должно быть принято решение, которое существенным образом повлияет на дальнейшее развитие событий в СССР, окончательный выбор основных направлений внутренней и внешней политики. Это связано с шагами, которые были предприняты в последнее время Кабинетом министров и его председателем Павловым. М.С. Горбачев расценил эти действия как попытку определенной группы людей, сконцентрированных вокруг Павлова, резко укрепить власть правительства в стране, не допускать радикальных реформ во внутренней политике и экономическом развитии, отодвинув тем самым М.С. Горбачева на второй план, подорвав его личный авторитет в стране и за рубежом.

Особую озабоченность ближайшего окружения М.С. Горбачева вызвал тот факт, что линия Павлова получила активную поддержку у Язова, Крючкова, а также частично Пуго (позиция последнего неоднозначна). М.С. Горбачев также озабочен наметившейся линией Верховного Совета СССР на резкую критику позиций президента на его переговорах по созданию федеративного союза. В частности, большинство в Верховном Совете резко возражает против линии Горбачева на то, чтобы передать в ведение республик целый ряд важных функций, принадлежащих в настоящее время центральному правительству СССР, в первую очередь, его предварительного согласия на требования некоторых республик о фактическом роспуске Министерства внешних экономических связей и передаче прав на внешнеторговую деятельность в ведение республиканских властей.

Ситуация для М.С. Горбачева осложняется тем фактом, что в правительственных кругах США и стран Западной Европы также оценивают сегодняшнее положение в результате действий Павлова и его Кабинета министров как реальное ослабление позиций Президента СССР и снижение возможности для него влиять на дальнейшее развитие событий, определять выбор основных направлений внутренней и внешней политики СССР. В частности, в ближайшем окружении Дж. Буша полагают, что М.С. Горбачев практически исчерпал свои возможности как лидер такой страны, как СССР. Вместе с тем, с учетом надвигающихся президентских выборов в США, для республиканской администрации было бы крайне нежелательным в данный момент отказываться от поддержки М.С. Горбачева, оказываемой ему в течение длительного времени. Параллельно в администрации Буша и правительствах других западных стран пытаются определить возможную кандидатуру на замену Горбачева, которая могла бы быть положительно оценена в политических и общественных кругах Запада. На данном этапе такая кандидатура пока не просматривается. Президент Буш и его ближайшее окружение категорически отказываются рассматривать в качестве возможной фигуры для замены Горбачева Б.Н. Ельцина.

В окружении Буша полагают, что приход Ельцина к власти в СССР приведет к «катастрофическому развитию событий и кардинальному пересмотру позиций США и ведущих западных стран по вопросу их политики в отношении СССР». Окружение Буша также считает крайне неправильными действия Горбачева по практической поддержке программы экономического развития СССР, подготовленной Явлинским вместе с американскими учеными. В администрации Буша считают, что этот план абсолютно нереалистичен. В первую очередь он не учитывает «русских национальных особенностей, которые будут играть существенную роль при выполнении любой программы экономического развития в такой стране, как СССР». По существующему мнению в администрации Буша, лишь отдельные компоненты этого плана могут представлять практический интерес и быть реализованы. В этой связи с настороженностью воспринимается линия М.С. Горбачева на то, чтобы «сделать ставку на программу Явлинского и вести дело к тому, чтобы сделать его премьер-министром СССР».

В окружении Буша также расценили действия Лукьянова во время его визита в Лондон как первую серьезную попытку начать возможную работу «по замене М.С. Горбачева». Они считают, что Лукьянов во время переговоров в Лондоне пытался «показать себя Западу как возможный преемник Горбачева».

С учетом указанных факторов, как считают в ближайшем окружении Горбачева, у него сейчас существуют следующие варианты выхода из создавшегося положения. Первый из них — начать активную борьбу против Павлова и поддерживающих его Крючкова, Язова и др. С настоятельными рекомендациями действовать именно в этом направлении выступает А.Н. Яковлев. В ближайшем окружении М.С. Горбачева также считают, что он не исключает для себя варианта повторения «действий Ельцина», то есть выйти из КПСС как силы, которая препятствует «дальнейшему демократическому развитию СССР». После этого он должен будет по логике вещей пойти на союз с Ельциным и радикальными «демократическими» силами, поддерживающими его.

В настоящее время, по негласному указанию Горбачева, через его пресс-секретариат начата работа по сбору компрометирующих данных на Павлова. В частности, ведется анализ критических публикаций и высказываний ведущих западных политиков и экономистов.

Вместе с тем, в ближайшем окружении М.С. Горбачева считают, что он в последнее время практически лишился поддержки бывших ближайших соратников: Шеварднадзе предпринимает усилия по созданию оппозиционной КПСС партии и намерен ее возглавить. Бакатин после президентских выборов в России не выполняет ни одного из указаний Горбачева, абсолютно устранился от всяких дел в Совете безопасности, деятельность которого в значительной степени парализована. Такие соратники М.С. Горбачева, как Черняев и Болдин, не способны серьезным образом влиять на развитие событий и оказывать реальное содействие президенту.

В ближайшем окружении М.С. Горбачева полагают, что наиболее логичным, разумным и приемлемым для дальнейшей судьбы СССР было бы повторение М.С. Горбачевым варианта действий, связанных с обстановкой в свое время вокруг программы «500 дней», когда Горбачев в самый последний момент отверг эту программу и поддержал линию Рыжкова.

В этой связи в окружении Горбачева отмечают, что было бы важно с учетом внутренних и внешних факторов «не загонять М.С. Горбачева в угол, а попытаться найти компромиссное решение между ним и Павловым и поддерживающими премьер-министра группами и силами». В частности, по словам источника, было бы целесообразно создать ситуацию, когда М.С. Горбачев пошел бы на фактическое согласие с линией Павлова с одновременным предоставлением ему возможности публично «скорректировать некоторые элементы программы Павлова и его политической линии».

По словам источника, в ближайшем окружении М.С. Горбачева считают, что наиболее влиятельной фигурой, которая могла бы согласовать с президентом такую тактику, является В.А. Крючков.

Многоликая тень

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

КРЮЧКОВ Владимир Александрович. 1924 года рождения. Русский. Место рождения — г. Волгоград. Член КПСС с 1944 года. Образование высшее. Окончил Всесоюзный заочный юридический институт, Высшую дипломатическую школу МИД СССР. Трудиться начал в 1941 году рабочим на заводе. С августа 1943 по октябрь 1946 года был на комсомольской работе: комсоргом ЦК ВЛКСМ в Особой строительно-монтажной части номер 25, первым секретарем Баррикадного РК ВЛКСМ в г. Волгограде, вторым секретарем Волгоградского горкома ВЛКСМ.

С ноября 1946 по август 1951 года работал в органах прокуратуры: народным следователем, прокурором следственного отдела областной прокуратуры, районным прокурором.

В 1954–1959 гг. после окончания Высшей дипломатической школы находился на дипломатической работе, сначала в МИД СССР, затем третьим секретарем Посольства СССР в Венгрии.

С 1959 года в аппарате ЦК КПСС: референт, заведующий сектором, помощник секретаря ЦК.

С 1967 года на руководящих должностях в КГБ. С 1978 года заместитель председателя, а с 1988 года председатель КГБ СССР. Генерал армии. Личный номер Е-104577.

В 1989 году член Политбюро ЦК КПСС.

Награжден двумя орденами Ленина, Красного Знамени, орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета» и многими советскими и зарубежными медалями.

Пожалуй, никто и никогда не говорил о перестройке так красиво и с таким пафосом, как Крючков на последнем, XXVIII съезде КПСС в июле 1990 года: «…Перестройка явилась неизбежным и единственно возможным выходом из тупиковой ситуации, в которой наша страна оказалась к середине восьмидесятых годов. <…> Несмотря на огромные трудности, которые мы сегодня переживаем, перестройка войдет в историю как начало очищения и самоочищения, как революция в революции. И какие бы сложности и испытания не возникали на избранном нами пути, они не должны умалять значение перестроечных процессов».

«Умалить» при всем желании было уже невозможно. «Перестроечные процессы» довели партию до утраты главного ее достояния — руководящей и направляющей роли. И, конечно, Крючков знал, что его панегирик перестройке не сорвет «бурных, переходящих в овацию», аплодисментов. Но он озвучивал его не для большинства делегатов, скорбевших вместе с ним по упраздненной 6-й статье, и не для Генерального секретаря ЦК партии, переживающей не лучшие дни. Председатель КГБ демонстрировал лояльность первому советскому президенту, являвшему собой наиболее реальную в создавшейся ситуации силу.

Бабушка Крючкова, Лидия Яковлевна, в девичестве Шрайнер, была из семьи поволжских немцев, но, выйдя замуж, «рассталась со всем немецким» и даже с подругами детства, приходившими в гости, общалась только на русском. На все просьбы внука выучить его немецкому бабушка отвечала отказом. Может быть, предчувствуя грядущие репрессии, берегла своего любимца, которого выделяла из всех своих внуков и которому прочила большое будущее. Наверное, от бабушки Крючков унаследовал чисто немецкую аккуратность во всем, а также исполнительность и трудолюбие. И, конечно, ее уроки осторожности тоже были им усвоены.

Насчет большого будущего бабушка не ошиблась. В 1951 году Сталинградский обком партии направил Крючкова в Высшую дипломатическую школу. Там он выучил наконец не чужой ему немецкий. А еще — венгерский. И это обстоятельство стало поистине судьбоносным. Венгерский язык с его двадцатью восемью падежами показался сокурсникам Крючкова слишком трудным, а Владимир Александрович не отступил и в итоге оказался единственным выпускником — специалистом по Венгрии. Поэтому долго ждать первой загранкомандировки ему не пришлось. Уже в октябре 1955 года он с женой и пятилетним сыном отправился в Будапешт на встречу с главным в своей судьбе человеком-тогдашним послом СССР в Венгрии Юрием Владимировичем Андроповым.

Венгерские события, грянувшие через год, стали испытанием, положившим начало их многолетнему союзу. Из всего пережитого осенью 1956 года в мятежном Будапеште они сделали одинаковый вывод: правда — смертельно опасная вещь, она требует предельно аккуратного обращения. Ее следует строго дозировать, подвергать тщательной идеологической обработке — и только тогда демонстрировать общественности. А еще лучше — держать вечно под архивным спудом. Ведь, если бы не Хрущев с его безоглядной критикой сталинского культа личности на XX съезде, венгерского восстания не было бы.

Из Венгрии Крючков привез свою первую высокую награду — орден Трудового Красного Знамени, увенчавший его дипломатическую карьеру. Андропов, уже освоившийся к тому времени на новом месте — в ЦК партии, взял Крючкова к себе в Международный отдел референтом, а когда стал секретарем, предоставил ему место помощника. В мае 1967 года Андропова назначили председателем КГБ. Сначала Крючков и на Лубянке был помощником, но вскоре сделался начальником Секретариата. Ему, с его врожденным талантом канцеляриста, эта должность очень подходила. Однако через четыре года Андропов отправил Крючкова в Первое Главное управление (ПГУ) в качестве заместителя начальника разведки. Впервые за семнадцать лет их сотрудничества Крючкову выпала возможность показать себя самостоятельным работником. Вот только он никак на это решался и не делал ни шага, не посоветовавшись с Андроповым. Так было, пока Андропов возглавлял КГБ, а он проработал на этом посту дольше всех прочих председателей — полтора десятка лет, так продолжалось и в недолгую бытность его Генеральным секретарем ЦК КПСС. Даже сделавшись главным разведчиком, Крючков любую мелочь обговаривал со своим высоким патроном. Правда, хорошо знавшие их обоих люди свидетельствуют, что подчиненный позволял себе и поспорить с начальником. Но до серьезных разногласий у них никогда не доходило. Крючков был по отношению к Андропову не только безупречно лоялен, он им восхищался.

В год смерти Андропова Крючкову исполнилось 60 лет. Пенсионный возраст. Но он не чувствовал себя стариком. За здоровьем всегда следил строго. Поблажек себе не давал. Каждый день — подъем без четверти шесть и зарядка на открытом воздухе по сорок минут в любую погоду. Жил он всегда за городом, в дачном поселке ПГУ. В отпуск уходил зимой, чтобы вволю набегаться на лыжах. Вредных привычек не имел. Так что силы у него были — не было перспектив. Но, когда с приходом Горбачева жизнь в стране закрутилась, завертелась и начала меняться каким-то еще не совсем ясным, но манящим образом, Крючкову, возможно, показалось, что он сам тоже готов измениться: хватит вторых ролей — пора в лидеры. Надо было только найти дорожку к Горбачеву. Сначала Крючков принялся обхаживать Александра Николаевича Яковлева. Тот впоследствии так вспоминал об этом: «Крючков напористо полез ко мне в друзья, буквально подлизывался ко мне, постоянно звонил, зазывал в сауну, всячески изображал из себя реформатора». Потом Крючков попросил Яковлева свести его с Валерием Ивановичем Болдиным, мотивируя это желанием предоставлять Горбачеву напрямую, в обход своего шефа Чебрикова, наиболее важные разведданные.

Горбачев надеялся обрести в Крючкове трудолюбивого и вместе с тем скромного, твердо помнящего свое место помощника. Он видел в нем только то, что и многие другие, — верную тень Андропова. Вероятно, Михаилу Сергеевичу следовало задаться вопросом: а сможет и, главное, захочет ли Крючков и для него стать столь же верной тенью? Кажется, для правильного ответа достаточно было бы только внимательнее проанализировать личность и деятельность Андропова. Но в то время все будто бы забыли об Андропове-чекисте. Принято было вспоминать о нем как о Генеральном секретаре, которому лишь безвременная смерть помешала осуществить проводимые его политическим наследником Горбачевым реформы.

Между тем, возглавив КГБ, Андропов решительно пресек предпринятые во времена хрущевской оттепели попытки и довел систему идеологического контроля над обществом почти до сталинских кондиций. Конечно, массовых репрессий не было, но Комитета боялись все — сверху донизу. Он мог сломать жизнь любому, оставаясь невидимым, неслышимым, недосягаемым и потому неуязвимым. Что касается реформ, то Андропов даже более чем осторожные предложения Косыгина считал крайне опасными. А Крючков был и остался единомышленником Андропова и плотью от плоти КГБ.

Леонид Шебаршин, работавший в ПГУ заместителем Крючкова, а затем сменивший его на посту начальника разведки, считал, что Горбачев «не заметил за мягкой манерой, внешней гибкостью и послушностью Крючкова железной воли и упрямства, способности долго, окольными путями, но все же непременно добиваться поставленной цели». А.Н. Яковлев, всю оставшуюся жизнь страдавший от нападок своего протеже, не мог простить себе того, что «по своей природной доверчивости» не разглядел в Крючкове интригана. Однако и Горбачев, и Яковлев были предупреждены. В. Чебриков перед своим уходом советовал президенту не принимать на веру все доклады нового шефа Госбезопасности, а Яковлеву прямо сказал: «Я знаю, что ты поддержал Крючкова, но запомни — это плохой человек, ты увидишь это».

Так что только на невнимательность и доверчивость роковой выбор списать затруднительно. Точнее всего причину подобных «заблуждений» объяснил великий Пушкин: «Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад!»

Судя по послеавгустовским признаниям, когда 1 октября 1988 года Крючков приступал к исполнению обязанностей председателя Комитета госбезопасности, он уже не заблуждался ни насчет Горбачева, ни насчет проводимого им политического курса. Но истинного отношения к множащимся день ото дня переменам никак не выказывал. А.Н. Яковлев так характеризовал аналитические донесения председателя КГБ: «В них был сплошной подхалимаж. Одни восторги и в адрес Горбачева, и в отношении Раисы Максимовны. С положением в стране у него было все в порядке. Он, как к наркотику, приучал Горбачева к позитиву, знал, что тот вдохновляется похвалами, становится зависим от них. И тут же внедрял информацию о своих оппонентах».

Неизвестное ни одному из его предшественников бремя публичного политика Крючков нес с немалым энтузиазмом. Часто выступал по телевидению, давал интервью, учредил Центр по связям с общественностью, открыл залы чекистской славы для экскурсантов, радушно принимал гостей — артистов, спортсменов, писателей, встречался с представителями деловых и политических кругов многих стран, искал пути сотрудничества с коллегами из зарубежных спецслужб. Создавалось полное впечатление, что он искренне увлечен процессом, который с присущей ему любовью к образному языку назвал «походом в мир гласности».

Через месяц после вступления в должность Крючков инициировал разработку Закона об органах безопасности, призванного заменить правовой акт, с 1959 года регламентировавший деятельность Комитета. Новый председатель КГБ также в десять раз сократил пограничную зону на Дальнем Востоке и создал Специальное управление по борьбе с организованной преступностью. Однако результаты этих нововведений не оправдали ни возлагавшихся на них надежд, ни затраченных усилий. Открытые для полезной деятельности огромные массивы земель вместо добрых хозяйственников принялись осваивать браконьеры. Тысячи чекистов, брошенные на инспектирование подсобок кооперативных магазинов, из-за этих не свойственных им дел, отвлекались от своих прямых задач — искоренения коррупции и препятствования упрочению мафиозных структур. А новый закон, утвержденный благодаря настойчивости Крючкова в мае 1991 года Верховным Советом СССР, по оценке большинства правоведов, в том числе и специалистов из научно-исследовательских подразделений КГБ, не соответствовал демократическим нормам и к тому же неправомерно опережал Закон о безопасности государства.

Но эти недостатки и недоработки обсуждались в узких кругах, тогда как широкой общественности рекламировали достижения, многократно раздутые услужливыми СМИ.

Оберегая создаваемый такими трудами образ настоящего радетеля перестройки, Крючков не обнаружил своих истинных чувств, даже когда рушилась Берлинская стена, когда наши войска уходили из Афганистана. А ведь афганская война была одним из значительнейших событий в его жизни. Она началась с подачи разведки, которой он руководил. И все, что потом происходило там, «за речкой», обусловливалось выводами, к которым на основе разведданных приходили аналитические службы ПГУ. Во многих ключевых эпизодах афганской кампании Крючков принимал личное участие. Он часто туда ездил, близко знал Тараки, Амина, Кармаля, Наджибуллу, самым непосредственным образом вмешивался в жизни этих людей и в судьбу их страны. Но, видимо, так и не познал характер народа, которого «советники» из КГБ пытались обучить социализму. По его глубокому убеждению, Советский Союз победил в той войне…

Единственное, что Крючков, всегда докладывавший «не то, что есть, а то, что надо», не хотел скрывать даже из соображений осторожности, так это уверенность в праве своего ведомства на политическую состоятельность. Пропев на XXVIII съезде гимн перестройке, он тут же твердо дал понять, что никакая «революция в революции» не может требовать деполитизации КГБ. «Органы государственной безопасности, — сказал он, — по своему предназначению призваны действовать в политической сфере. Они защищают главное, что есть в политике, — государственные и общественно-экономические устои страны, конституционный строй, политическую власть Советского государства. Выхолостить из их деятельности политическую суть — значит превратить чекистов в ремесленников, не имеющих политических принципов и ориентиров».

Осенью 1990 года Леонид Шебаршин с присущей разведчику тщательностью анализировал перемены в начальнике: «Крючков никогда не допускает ни одного слова, которое можно было бы истолковать как проявление нелояльности в отношении Горбачева. И тем не менее, мне кажется, что он начал разочаровываться в нашем лидере… Он остро переживает нарастающую смуту, обеспокоен нерешительностью Горбачева, усилением центробежных сил, раздирающих на части наше государство. В этом нет сомнений. Однако Крючков — непосредственный участник борьбы за власть, и это может искажать его взгляд на положение в обществе…»

К весне 1991-го взгляд председателя КГБ «исказился» настолько, что он, обсуждая «разрушительную» политику президента в кругу единомышленников, обретенных за рамками «похода в мир гласности», заявил: «Один из нас должен будет уйти».

…За две недели до часа икс

Горбачев улетал на отдых в Крым в воскресенье, 4 августа. У премьера страны Валентина Павлова проводы президента остались в памяти как сугубо формальные. Они были удивительно короткими: без обычного в таких случаях обсуждения задач, раздачи поручений и объявления каких-либо важных новостей. Премьер из всего сказанного президентом на прощание выделил только его наказ Г. Янаеву: «Ты остаешься на хозяйстве».

Расстались без лобызанья — традиция, процветавшая во времена Брежнева, давно была отменена Горбачевым как порочная. Обменялись лишь крепкими дружескими рукопожатиями. Внешне все выглядело пристойно: провожающие и отбывающие делали самый миролюбивый вид, хотя обычные проводы были расставанием навсегда. Горбачев уже вычеркнул многих провожающих из числа людей, с которыми он дальше собирался работать.

Страна стояла на грани глобальной реформы. Новый Союз требовал новых подходов к управлению экономикой. Необходимо было очистить Центр от многочисленных административных структур, значительно обновить высшие этажи власти. Показать народам республик, что подписание Союзного договора не просто формальность, а новый этап в жизни государства. На встрече, состоявшейся у Горбачева 30 июля в Ново-Огарево с президентом России Ельциным и руководителем Казахстана Назарбаевым, было принято решение, что после подписания нового Союзного договора покинут свои посты премьер Валентин Павлов, министр обороны СССР Дмитрий Язов, председатель КГБ СССР Владимир Крючков и другие «товарищи». Непростые обязанности премьера согласился взять на себя Назарбаев…

В свою очередь, провожающие, тепло прощаясь с Горбачевым и особенно тепло с его женой — Раисой Максимовной, вынашивали планы опередить Президента СССР: до подписания Союзного договора отправить в отставку его самого.

На следующий после отбытия Горбачева день, вечером 5 августа, личному шоферу министра обороны позвонил офицер охраны КГБ. Распорядился снять с машины проблесковые «маячки» и отвезти Язова в дом приемов КГБ, расположенный в конце Ленинского проспекта. «Мигалки» обычно снимались для того, чтобы не привлекать внимание к высокой персоне. Так делалось в исключительно редких случаях, к примеру, во время частных поездок. Но в данном случае речь шла о деловой встрече. На нее Язова от имени своего шефа пригласил личный охранник председателя КГБ Крючкова.

Одновременно с Язовым к месту встречи оправился с Лубянки и сам Крючков, сменив приметный правительственный ЗИЛ на «скромный», представительского класса «мерседес».

Язов прибыл на объект первым. Минут через двадцать объявился Крючков, а после него с небольшим интервалом приехали еще два участника встречи — глава ВПК страны Олег Бакланов и руководитель Аппарата Президента СССР Валерий Болдин.

Особняк КГБ СССР, который сооружался под видом «Архивно-библиотечного центра» («АБЦ»), а после ввода в эксплуатацию в официальных бумагах стал именоваться соответственно предназначению «Объектом КГБ СССР для обучения иностранцев и приема зарубежных делегаций», был идеальным местом для тайных встреч. Комфортабельное современное здание, оборудованное первоклассным бассейном, саунами, огороженное от внешнего мира высоким забором, охранялось восемнадцатью сотрудниками КГБ. Посты безопасности располагались как внутри, так и снаружи объекта. Все без исключения охранники, не привлекая к себе лишних взглядов, несли службу в гражданской одежде.

Подробности того вечернего разговора остались во многом невыясненными, так как его участники во время следствия уклонились от ответов на вопросы о характере беседы. «Обсуждали положение дел в стране», — отвечали они, не вдаваясь в детали. Ничего существенного не смогла рассказать и официантка, сотрудница КГБ, обслуживавшая ужин «высокопоставленной четверки». Как только она входила в зал — гости тут же замолкали.

Известен лишь результат встречи: на следующий день министр обороны вызвал к себе недавнего выпускника Академии Генштаба, исполняющего обязанности командующего ВДВ генерала Павла Грачева и сообщил ему, что «с ним хочет познакомиться Крючков».

Знакомство состоялось на Лубянке. Причем не только с шефом этого учреждения, но и двумя его подчиненными — заместителем начальника Первого Главного управления (Внешняя разведка) Жижиным и помощником первого заместителя председателя КГБ СССР Егоровым.

Вместе с новыми знакомыми, считающимися в КГБ аналитиками высокого уровня, Грачев должен был изучить возможности введения в ближайшие дни ЧП, а также последствия этого шага. Для работы отводилось два дня и конспиративный объект Второго Главного управления КГБ СССР — дом в деревне Машкино Химкинского района Московской области.

В профессионализме своих аналитиков Крючков не сомневался. А вот Грачев — Герой Советского Союза, отвоевавший в Афгане долгих шесть лет, не показался ему достаточно компетентным для решения подобного уровня задачи. Руководитель Лубянки поделился с Язовым своими сомнениями. Министр обороны, как вспоминал впоследствии Крючков, не стал уверять его в аналитических способностях генерала, но заметил, что «вместе с другими товарищами Грачев, пожалуй, может справиться с заданием».

Итогом двухсуточной работы межведомственной группы военных спецов стали документы, в которых содержался «стратегический прогноз» и рассматривались «возможные пути развития ситуации в связи с введением чрезвычайного положения»:

Острая борьба за власть в период трех недель. Основные сценарии.

1. Массовое гражданское неповиновение. Переворот слева, но уже в режиме террора по отношению к коммунистам и высшим эшелонам государственного управления.

2. Резкий крен вправо. Обвинение существующего постгорбачевского руководства в содействии Горбачеву. Обострение борьбы за власть с постепенным переходом ее к силам ортодоксальноправой ориентации.

3. Политика бездействия. Новых мер не происходит. Идет запаздывание по всем остальным компонентам. Шок чрезвычайного положения проходит. Идет осознание того, что все это не всерьез. Одновременно психологическая атака Запада. Средства массовой информации оказываются неспособными вести активную политику. Образ ситуации формируется нашими противниками. Режим гниения продолжается и углубляется. Срок сброса — до шести месяцев.

4. Жесткий инициативный курс. Пакеты мер, следующие друг за другом с периодом в несколько недель. Ощущение социального облегчения. Внятное и «несуконное» объяснение с народом. Последний сценарий требует:

первая позиция — заявление об уровне контрастности курса и его преемственности;

вторая позиция — обеспечение максимальной легитимности. Резкое ускорение срока сбора законодательных органов;

<…> четвертая позиция — экономика и образ новых радикальных реформ. Цены. Образ будущего. Тупиковость политики предшествующего периода;

<…> шестая позиция — новое в КПСС. В течение месяца это станет вопросом чрезвычайной важности;

<…> девятая позиция — криминалитет, вопросы борьбы с преступностью как политика;

десятая позиция- государство, его перспективы и формы устройства.

Строго говоря, ничего предосудительного в составлении подобного рода документов не было. Союзное законодательство предусматривало введение ЧП. И разговор о возможном переходе к управлению страной в режиме ЧП не один раз обсуждался на разных уровнях, в том числе и на президентском. И странно было бы, если это не делалось в стране, находящейся в тисках экономических и межнациональных противоречий. Документы по «чрезвычайке» готовились в КГБ и раньше. Жижин, к примеру, в начале года уже сочинял подобные записки. Чтобы не изобретать велосипед дважды, прежние наработки, по общему согласию аналитиков, были положены в основу отчетных бумаг. Эксклюзивный характер имела лишь одна небольшая четырехстраничная записка о целесообразности введения ЧП в канун подписания Союзного договора.

По признанию самого Крючкова, выводы аналитиков были «сдержанны», они считали, что вопрос ЧП «требовал дополнительной проработки».

Свои сомнения аналитики объясняли, прежде всего, большой вероятностью негативной реакции на введение ЧП со стороны республик, которые видели в новом Союзном договоре реальную возможность обновления уже изжившей себя системы сверхцентрализма. «Чрезвычайка», перечеркивая эти надежды, могла спровоцировать всплеск националистических страстей и ускорение дезинтеграционных процессов, то есть вместо пользы принести вред. В связи с чем аналитики рекомендовали не вводить ЧП без согласования с властями союзных республик.

Неделя ушла у Крючкова на то, чтобы оценить «сдержанные» выводы экспертов. 14 августа он объявил авторам записки вердикт: «Руководством страны принято решение перевести страну в режим чрезвычайного управления. После подписания Союзного договора вводить ЧП будет поздно».

И троица — Жижин, Егоров, Грачев — вновь отправилась в деревню Машкино, чтобы в пожарном порядке к вечеру следующего дня, подготовить проекты первых документов ГКЧП: «Постановление № 1», «Обращение к Советскому народу» и «Заявление Советского руководства».

Открывающие «Заявление Советского руководства» слова «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР…», Крючков мотивировал тем, что «Горбачев не в состоянии адекватно оценивать обстановку. У него психическое расстройство…». (Цитируется по показаниям Жижина — В. С.).

Вся власть военным!

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

БАКЛАНОВ Олег Дмитриевич. 1932 года рождения. Родился в г. Харькове. Украинец. Образование высшее. Окончил Всесоюзный заочный энергетический институт. Кандидат технических наук. Член КПСС с 1953 года. Начал работать после окончания ремесленного училища монтажником на секретном заводе в 1950 году. Здесь прошел все ступени служебной лестницы до заместителя главного инженера завода.

Затем стал главным инженером Харьковского приборостроительного завода, принадлежащего Министерству общего машиностроения (оборонная промышленность). В 1972 году возглавил его. С 1975 по 1976 годы — генеральный директор производственного объединения «Монолит» Министерства общего машиностроения. С 1976 года — заместитель министра общего машиностроения, с 1983 года — руководитель этого министерства. С 1988 по 1991 год секретарь ЦК КПСС — куратор оборонной промышленности. Последняя занимаемая должность — заместитель председателя Совета обороны при Президенте СССР.

Лауреат Ленинской премии 1982 года. Герой Социалистического Труда, награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Октябрьской Революции, «Знак Почета», многими медалями, в том числе медалью «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа».

Среди тех, кто объявился 18 августа на даче президента в Крыму, наиболее значительной фигурой был Олег Бакланов — куратор оборонной промышленности, жесткий блюститель интересов ВПК.

Напрасно искать фамилию Бакланова в списках награжденных. О том, какие награды и за что он получал, мало кто знал. Его охрану как важного «секретоносителя» осуществлял КГБ. За несколько дней до августовских событий у Бакланова на Украине умерла двоюродная сестра — даже в поездке на похороны Бакланова сопровождал офицер КГБ. Только узкий круг лиц был осведомлен, что он председатель Государственной комиссии по программе «Буран», что первые пуски этих кораблей, созданных в противовес «Шаттлу», осуществлялись под его непосредственным руководством.

Бакланов не был исключением — все, что касалось обороны, было тайной за семью печатями. Военная доктрина никому не оглашалась, никто не знал, в чем ее суть. В советской прессе не было принято критиковать оборонную промышленность. Эта тема была закрытой. Оборонные заводы, на которых работал чуть ли не каждый четвертый житель СССР, как бы вовсе не существовали — даже разговоры о них, с точки зрения КГБ, были угрозой для безопасности страны. Это была особая зона, государство в государстве, со специальным режимом жизни, включая закрытую систему улучшенного обеспечения промышленными и продовольственными товарами. Обществу на протяжении десятилетий внушалось — советский ВПК самый передовой в мире. После провала заговора в открытую печать стала просачиваться информация о реальном положении дел, которое оказалось не столь и победным.

К 1985 году Советский Союз проиграл состязание с США по основным технологиям, определяющим военно-стратегический потенциал государства. По данным второго секретаря Управления международных организаций Министерства иностранных дел Российской Федерации Сергея Федерякова, приведенным в февральском (1992 г.) номере журнала «Международная жизнь», в 1982 году США опережали СССР по десяти технологическим позициям. Причем по таким важнейшим, как компьютеры, системы наведения ракет, обнаружения подводных лодок, технологии «Стеле», Советский Союз отставал очень значительно. Только по двум позициям — обычные боеголовки и силовые установки- Союз шел впереди. Увеличивался временной разрыв в разработке и внедрении образцов новой техники. Если в 40-50-х годах он составлял пять-шесть лет, то в 60- 80-х — увеличился до девяти-двенадцати.

С семидесятых годов верхушка ВПК состояла из членов так называемой «днепропетровской группировки» Брежнева. Достаточно утвердившись в этом мире, Бакланов в 1983 году занял пост министра общего машиностроения, основного ведомства

оборонки. В 1988-м инерция накопленного в ВПК опыта вознесла его еще выше, в кресло секретаря ЦК КПСС, куратора военно-промышленного комплекса СССР. Преемник Устинова и Кириленко, вошедших в историю Советского государства в качестве вождей, имел полное основание претендовать на власть и влияние не меньшие, чем были у них. Однако Горбачев начал ломать костяк оборонной промышленности, провозглашать речи в пользу мирного сосуществования.

Бакланов, в отличие от большинства будущих сотоварищей по ГКЧП, никогда не играл с президентом «втемную», он сразу предпочел роль откровенного оппозиционера. На совещаниях по разоружению Горбачев не раз был вынужден останавливать Бакланова, отстаивавшего интересы ВПК, вопросом: «Вы что, не согласны с моей политикой?»

Особенно крупный конфликт возник между ними из-за американской СОИ. Система, которая создавалась США с целью противодействия возможному ракетно-ядерному нападению, была выведена за скобки переговоров по разоружению. СССР же уменьшал ракетно-ядерный потенциал. СОИ, по мнению Бакланова, таким образом, вполне могла противостоять советскому ракетному удару. Он поставил вопрос о том, чтобы СОИ на переговорах по разоружению была все же положена на весы американской стороной. Раздраженный Горбачев оборвал его: «Не лезь в это дело!»

«Бакланов хорошо знал обстановку в народном хозяйстве и, когда на его глазах стала рушиться экономика, пришел к однозначному выводу, что это не стихийный процесс, а сознательное разрушение экономической мощи государства, — пишет в мемуарах Крючков. — Как патриот, интернационалист и коммунист, он не мог примириться с тем, что происходило в стране, не один раз на заседаниях Политбюро ЦК КПСС, Совета министров остро поднимал вопросы о положении в промышленности. Но каждый раз его, порой грубо, осаживал Горбачев, объяснявший провалы трудностями переходного периода».

Следствие при обыске обнаружило у Бакланова речь, с которой тот готовился выступить на апрельском 1991 года пленуме ЦК КПСС. Вот что он хотел сказать партии и народу:

«…Иллюзорными выглядят сегодня представления о том, что военной угрозы извне нашему народу не существует. Нами и так сделаны колоссальные односторонние сокращения Вооруженных сил, производства вооружения и военной техники, ведения научных и конструкторских работ в области обороны. Достигнутый в 70-е годы с огромным напряжением сил и средств народа военный паритет сегодня разрушен, и мы живем практически под диктовку США, которые стали фактически безраздельным властелином стран и народов, мировым жандармом.

Основным условием антикризисной программы должно быть немедленное приостановление всех республиканских и региональных законов, принятых после 1985 года, восстановление целостности СССР в границах 1985 года, создание комитета национального спасения с чрезвычайными полномочиями, вплоть до введения военного положения в стране.

Чрезвычайные меры могут быть осуществлены лишь чрезвычайной политической властью, которая имеет разветвленную структуру, пронизывающую все слои общества, все сферы народного хозяйства.

Такой властью может быть лишь КПСС, пусть обескровленная, отлученная от рычагов управления, но сохраняющая в себе вертикальные структуры, а значит, способность и возможность управлять на основе железной дисциплины ее членов…»

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса Олега Бакланова от 9 сентября 1991 г.

Вопрос. Когда и где вы познакомились с членами ГКЧП? Какие у вас были с ними отношения?

Ответ. С Тизяковым я познакомился, будучи секретарем ЦК Был в Свердловске. Посетил завод, которым он руководил. После этого с Тизяковым завязались рабочие контакты, связанные с конверсией. Павлова я плохо знал. Когда работал министром общего машиностроения, Павлов был каким-то чиновником в министерстве финансов. Я с ним не общался, имел дела с министром финансов Гарбузовым. Более близко я Павлова узнал, когда встал вопрос, кого назначать председателем Кабинета министров после ухода с этого поста Рыжкова.

Янаева я впервые увидел, когда его избирали секретарем ВЦСПС. Выслушал его речь, а потом уехал. Это было в 1989 или 1990 году.

С Крючковым я имел больше контактов, так как он обладал большой информацией: и общей, и специальной. Когда началась трансформация Политбюро, когда концентрация власти несколько изменилась, естественно, у меня возникали на сей счет вопросы, и я обращался к Крючкову. Он вообще человек, способный анализировать.

С Язовым я познакомился, когда стал министром общего машиностроения. Как руководитель министерства, которое выполняло заказы обороны, счел нужным познакомиться в первую очередь с Язовым. Взял с собой слайды образцов военной техники, показал ему, над чем работаем. Это было наше первое с ним знакомство. А дальше все совещания, которые он проводил по вопросам военной техники, я всегда посещал.

С Пуго я познакомился, когда он уже руководил Комиссией партконтроля в ЦК КПСС. Я позвонил ему в связи с тем, что меня как секретаря ЦК направили на пленум в Ригу, и я посоветовался, как себя там вести. Это был мой первый контакт с Пуго. Второй контакт был, когда рассматривалось дело по «АНТу». (Скандал, связанный с продажей танков за рубеж — В.С.) Ему и мне было поручено этот вопрос изучить.

Болдин являлся ключевой фигурой в аппарате ЦК, и вся текущая работа шла через него. Человек он очень собранный, исполнительный, принципиальный, болеющий за дело.

Вместе с Болдиным и Крючковым мы состояли в одном дачном кооперативе. Получили кредит для строительства на 10 лет. И на почве совместного строительства у нас были тоже постоянные контакты.

Варенникова я узнал по совместной командировке в Афганистан, куда я был послан в качестве личного

представителя Горбачева. Моя задача состояла в том, чтобы в личных контактах с Наджибуллой дать ему понять, что принято однозначное и бесповоротное решение о выводе советских войск из Афганистана. Командовал советскими войсками в Афганистане тогда генерал Громов, а Варенников был главным уполномоченным советником. Все вместе мы обсуждали проблемы, возникающие в связи с выводом войск.

Лукьянов попал в поле моего зрения, когда еще был заведующим отделом ЦК КПСС. Я как-то, сразу после прихода на работу в ЦК, попросил его проконсультировать меня, как себя вести, какие в ЦК существуют обычаи, правила. Он к моей просьбе отнесся по-человечески, объяснил, что к чему. На заседании Политбюро ЦК КПСС Лукьянов сидел как раз напротив меня. А, когда Лукьянов ушел на работу в Верховный Совет, отношения стали у нас носить характер «здравствуйте — до свидания».

Вопрос. В каких командировках вы были за последний год, начиная с лета 1990 года?

Ответ. Был в городе N. Там у нас большой комбинат, связанный с производством ядерного оружия. С одной стороны, меня беспокоило, что мы прекратили испытания, из-за чего можно было потерять контроль над этой техникой, с другой стороны, рассматривали, как включить здешний научно-технический потенциал в процесс конверсии. Это было за месяц-полтора до августовских событий. Также летом 1991 года я летал в Алма-Ату к Назарбаеву. Нам нужно было провести с американцами в Семипалатинске совместные испытания. Поэтому Назарбаев просил приехать, встретиться. Договорились, что мы сделаем соответствующие выплаты за возможный ущерб, порядка трех миллиардов. Потом летал на полигон, расположенный на Новой Земле. Осмотрели все места, где раньше проводились испытания, все скважины, заслушали научно-технические доклады. Определились, что взрывы на Новой Земле можно продолжать. Решили с этим предложением выйти на Верховный Совет СССР…

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из заявления Олега Бакланова на допросе от 6 ноября 1991 г.

… Когда я стал заниматься вопросами обороны нашей страны, то, исходя из имеющегося опыта, высказывал свои позиции товарищу Горбачеву. И руководствовался, соответственно, этими позициями. Затрагивал, в частности, вопросы переговоров по разоружению. С моей точки зрения, его (Договор- В.С.) ратифицировать нельзя, потому что в период переговорных процессов, которые длились на протяжении восьми или девяти лет, мы сделали ряд существенных упущений, которые ставят наше государство в неравные условия с нашим партнером, с которым этот договор заключается, — с Соединенными Штатами Америки.

Я не хотел бы обсуждать политические аспекты этого договора, поскольку он имеет и позитивные, и негативные стороны. Этот вопрос требует специального рассмотрения и, возможно, дополнительной дискуссии. Но с точки зрения военно-стратегических вопросов, здесь есть существенные замечания. Первое: блок НАТО сейчас существует и укрепляется, а Варшавского договора у нас нет. В процессе переговоров из них был исключен вопрос о военно-морских силах США, которые являются существенной частью в триаде стратегических ядерных наступательных сил Соединенных Штатов. Соотношение боевых блоков за счет методики подсчетов, а также за счет того, что потенциал Англии и Франции был выведен за скобки, складывается с существенным превосходством в пользу Соединенных Штатов примерно в полтора-два раза. Это было изложено в личной записке товарищу Горбачеву. Она не была принята во внимание, и договор был подписан без учета этого замечания.

Следующий вопрос — это вопрос, связанный с системой раннего предупреждения о возможном ракетно-ядерном нападении. Дело в том, что наша Красноярская станция, которая была построена в этих целях и находилась на этапе ввода в эксплуатацию, была американской стороной поставлена под сомнение как нарушающая договор. И из-за политики, которая проводилась со стороны бывшего министра иностранных дел, она была демонтирована. В то же время две станции раннего предупреждения со стороны американцев и блока НАТО — это в Гренландии и Англии — несоответствующие договоренности, продолжают функционировать и сейчас.

В процессе контактов и разговоров по работе я обменивался мнениями на этот счет с Владимиром Александровичем Крючковым, Валерием Ивановичем Болдиным. Может быть, я неправильно понял, но они высказали ряд замечаний, которые меня навели на мысль, что такая политика была неслучайной. Я больше не хотел бы распространяться на эту тему, а хотел просить вас предоставить возможность очной ставки с товарищами, поскольку их информация создавала определенный фон моих действий, в частности, связанных с ГКЧП.

Вопрос. Вы не могли бы уточнить, из чего вы поняли, что такая политика президента с чем-то связана. Вам кто-то сказал, или были какие-то документы?

Ответ. Заниматься такой серьезной проблемой, как безопасность страны, и не знать целей своей деятельности — это, по меньшей мере, нелепо…

Вопрос. А с какой целью нужна очная ставка?

Ответ. С той целью, чтобы снять сомнения в части моих размышлений по поводу добросовестности проведения переговорных процессов. Или мои сомнения напрасны, или они имеют под собой дополнительную основу, которой я не располагаю, но которой, может быть, располагают мои коллеги…

…За два дня до часа икс

17 августа в 16 часов Крючков вновь назначил встречу на объекте «АБЦ». На этот раз уже в расширенном составе.

Сам Крючков приехал со своим заместителем Грушко и его помощником Егоровым, который работал над документами в Машкино. Язова сопровождали генералы Варенников и Ачалов. Бакланов, Шенин, Болдин прибыли в целях конспирации без подчиненных и на одной машине. Язов тоже отдал дань секретности: велел Ачалову сменить мундир на гражданскую одежду и заказал для поездки обычную «Волгу».

Документы, обеспечивающие введение ЧП, уже были обсуждены накануне в ходе разрозненных встреч.

16 августа в 11.30 Олег Бакланов приехал к Крючкову. Они просидели над бумагами долгих полтора часа.

Секретарь ЦК КПСС Олег Шенин в 15.00 пожаловал в гости к премьеру Валентину Павлову. Вслед за ним к Павлову прибыл и Крючков. Он прошел в кабинет Павлова через запасную, заднюю дверь, минуя приемную. Втроем они пробыли здесь около трех часов.

В это время в Кремле Олег Бакланов и Валерий Болдин также обсуждали детали заговора. Их разговор длился около двух часов.

С утра 17 августа Крючков вернул заместителю руководителя Внешней разведки Жижину проекты документов ГКЧП с внесенными в них от руки поправками и дополнениями. Затем вызвал начальника 7-го Управления КГБ СССР Е. Расщепова и объявил подчиненному, что «в связи с болезнью Горбачева власть переходит к Янаеву», а в стране будет введено ЧП.

Получив «вводную», Расщепов отправился на совещание к заместителю министра обороны В. Ачалову, чтобы вместе с военными обсудить вопросы «обеспечения безопасности встречи одного из руководителей страны, предположительно Язова, с президентом России Ельциным».

Сообщая разным лицам о предстоящем переходе власти к Янаеву, Крючков уже до результатов намечаемого полета в Форос выводил Президента СССР за скобки политической жизни.

Но без этого полета обойтись было нельзя. Во-первых, кто-то должен был объявить Горбачеву, что власть взяли другие люди. Во-вторых, встреча с ним предоставляла возможность склонить к активным действиям колеблющихся участников заговора, прежде всего Лукьянова, — ему и другим сомневающимся можно было объявить, что Горбачев знает «всех поименно» и отступать уже поздно. В-третьих — визит в Крым открывал пространство в переговорах с политической элитой республик, которая, зная о противоречивости поступков Президента СССР, могла если не поверить заявлениям типа «Горбачев скоро вернется к исполнению своих обязанностей», то, по крайней мере, воздержаться, от решительных действий против ГКЧП.

Это была одна из лучших «оперативных» задумок Крючкова: факт форосского общения Горбачева с представителями ГКЧП, независимо от реакции президента, надежно запятнает его репутацию, в любом случае, ему как политику не жить.

Во время встречи на «АБЦ» предстояло лишь определить остальных участников спектакля, в котором Горбачеву отводилась роль политического самоубийцы поневоле.

…Разговор Крючков вынес на открытый воздух. На небольшом круглом столе в беседке, расположенной неподалеку от основного здания, стояли бутылка водки и бутылка виски, легкая закуска. Язов, Шенин и Павлов предпочли водку, остальные вежливо пригубили виски.

На правах хозяина встречу открыл Крючков. Обрисовав тяжелое положение, в котором оказалась страна, он посетовал, что на встрече не присутствуют Лукьянов и Янаев. Оба по уважительным причинам: глава Союзного парламента находится в отпуске на Валдае, а вице-президент «на хозяйстве» — у него много работы.

Далее слово взял премьер Павлов. Кто-то, воспользовавшись паузой, успел «дружески» подковырнуть руководителя Кабинета министров СССР — «после 20-го жди отставки». (В последнее время стало хорошим тоном сообщать друг другу, что они вместе работают последние дни.) «Я хоть сейчас готов!» — в своей обычной лихой манере отпарировал премьер.

Павлова не надо было заводить — он приехал с заседания Кабинета, на котором, несмотря на все его усилия, большинство министров высказались за подписание Союзного договора.

В течение получаса премьер в самых черных тонах обрисовывал тяжелую экономическую ситуацию.

— Я регулярно докладываю Горбачеву о катастрофическом положении, — поддержал его Крючков. — Но он реагирует неадекватно. Прерывает разговор, переводит его на другую тему. Не верит моей информации…

Затем Крючков предложил создать Комитет по чрезвычайному положению и направить делегацию к президенту. Пусть передает власть Комитету. Если откажется — оставить в Крыму. Объявить, что болен… Янаев вступит в обязанности президента. На сессии Верховного Совета СССР узаконить это…

Только начался обмен мнениями, кончилась водка. За ней и закуской послали одного из разработчиков документов ГКЧП Егорова. Когда он вернулся, в беседке уже обсуждали, кому лететь в Крым.

Шенин и Бакланов, как понял из разговора Егоров, уже дали на это согласие. Павлов предложил направить к Горбачеву Валерия Болдина как человека наиболее близкого к президенту. Язова это предложение сподвигло на шутку: «И ты, Брут?»

— Раз надо, я поеду, — отозвался Болдин, но предупредил, что рассчитывать на легкий разговор с Горбачевым не стоит. Он вряд ли согласится на введение ЧП.

Павлов на допросе рассказал, что он задал вопрос: «Не предпримет ли Горбачев каких-либо нежелательных мер?», на что Крючков ответил: «Ситуация будет находиться под контролем».

Но сказанное не в полной мере удовлетворило Павлова, он стал настаивать на том, чтобы к Горбачеву поехали люди, представляющие реальную власть — армию и КГБ.

— Нам с Язовым нельзя, мы должны быть в Москве, — открестился Крючков.

От армии решили направить известного своей бескомпромиссностью Валентина Варенникова.

От КГБ Крючков откомандировал начальника Службы охраны Юрия Плеханова.

Язов предложил согласовать действия армии, КГБ и МВД.

— Участие МВД еще не определено, — сообщил Крючков, — Пуго пока ни о чем не знает.

— А Янаев? Лукьянов? Бессмертных? — подал голос Павлов. — Надо и их поставить в известность о нашем решении.

— Янаев тоже пока не в курсе, — сказал Шенин. — Но я с ним поговорю. Он согласится. А вот Лукьянов сильно колеблется, говорит, что Горбачев запретил ему появляться в Москве до своего прилета. Надо Лукьянова вызывать…

Тут же было принято решение отправить на Валдай за Лукьяновым два военных вертолета.

Только Крючков принялся зачитывать проекты первоочередных документов ГКЧП, как к нему подошел его охранник и громким шепотом сообщил, что председателя КГБ требует к телефону Горбачев.

Крючков передал документы своему заместителю Грушко. Тот в установившейся нервной тишине начал зачитывать Постановление ГКЧП № 1.

Лишь Павлов, демонстрируя, что звонок президента его нисколечко не выбил из колеи, по ходу чтения сделал замечание: в отношении тех, кто будет выступать против ГКЧП, надо принимать самые жесткие меры.

Зато у Грушко от волнения перехватило горло. Он передал Постановление ГКЧП для чтения, как эстафетную палочку, Егорову. В этот момент в беседке объявился Крючков.

«Крючков вернулся, нам мой взгляд, несколько озабоченный, — вспоминал позже в мемуарах “Неповторимое” генерал Варенников. — Но сказал, что с Горбачевым шел общий разговор, ничего конкретного. На прямой вопрос Бакланова: “Вы сказали, что мы здесь беседуем?”» — Крючков ответил отрицательно».

Из показаний В. Крючкова

Претензий президенту я каких-либо не предъявлял, иначе говоря, с требованиями или просьбами не обращался. Наверное, потому, что претензии еще не были четко сформулированы собравшимися. Обсуждение документов только началось. Не был я уполномочен товарищами на то, чтобы информировать Горбачева о нашей встрече. По этой причине не считал возможным уведомлять президента о намечавшейся поездке.

После провала заговора Крючков пытался убедить следствие, что участники встречи на объекте «АБЦ», договорились о том, чтобы «попросить Михаила Сергеевича на какое-то время отключиться от работы» и убедить его «временно передать полномочия Президента СССР Янаеву».

Разумеется, Крючков лукавит. Если бы речь зашла о «временном» отстранении Горбачева — участников встречи на объекте «АБЦ» тут же, как ветром, выдуло из беседки. Они хорошо знали Горбачева и понимали, что «временно» власть он никогда и никому не передаст.

…В 18.15, когда обсуждение всех вопросов завершилось, Язов с военными отбыл с объекта «АБЦ». Остальные по предложению Крючкова остались на ужин.

В машине, по дороге домой, Язов — человек, которому в провале заговора суждено было сыграть ключевую роль — посочувствовал Горбачеву: «Подписал бы Договор, а потом в отпуск отправлялся. И все было бы хорошо…»

«И ты, Брут!»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

БОЛДИН Валерий Иванович. 1935 года рождения. Русский. Образование высшее. Окончил в 1961 г. Московскую сельскохозяйственную академию им. Тимирязева, в 1969 г. — Академию общественных наук при ЦК КПСС. Специальность — ученый, агроном-экономист. Кандидат экономических наук.

Работал в аппарате ЦК КПСС и в редакции газеты «Правда». С 1981 по 1985 гг. — помощник секретаря ЦК КПСС. С 1985 по 1987 гг. — помощник Генерального секретаря ЦК КПСС. С 1987 по 1991 гг. — заведующий общим отделом ЦК КПСС. В 1990–1991 гг. — член Президентского совета СССР. С мая 1991 г. — руководитель Аппарата Президента СССР. Награжден орденами Дружбы народов и Трудового Красного Знамени.

Недаром Дмитрий Язов помянул Брута, когда руководитель Аппарата Президента СССР Болдин согласился войти в число парламентеров от ГКЧП, летавших 18 августа в Форос с ультиматумом. Валерий Иванович был одним из наиболее приближенных к Горбачеву людей.

Его фамилия ничего не говорила широкой общественности. Пресса писала о Болдине вскользь, о нем мало кто знал, между тем он сыграл важную роль в разработке концепции перестройки. Готовил для Горбачева доклад, с которым тот выступил на пленуме ЦК КПСС в конце 1983 года по поручению уже тяжело болевшего Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. Андропова. В том докладе были намечены контуры будущей перестройки. Болдин вместе с Александром Яковлевым работал и над программной речью Горбачева на XXVII съезде партии, открывшем шлюзы перемен.

В мемуарах «Крушение пьедестала» Болдин рассказывает, в какой задушевной атмосфере готовился Горбачев к этому чрезвычайно важному выступлению.

«…Михаил Сергеевич попросил А.Н. Яковлева и меня приехать в Пицунду, где он отдыхал с семьей. Была поздняя осень, но в Пицунде еще можно было гулять. Горбачев предложил провести читку текста в беседке на берегу моря. Метрах в пятидесяти шуршал прибой, влажный ветер продувал насквозь, и мы — Михаил Сергеевич, Раиса Максимовна, Александр Николаевич и я — укутавшись пледами, читали вслух доклад».

И еще одна цитата из мемуаров — уже в другой, далеко не романтической тональности:

«…Не знающая покоя работа по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки, нередко включая воскресенье. Субботы — всегда, воскресенья — как правило. Я работал, как паровоз, — тянул то, что по-хорошему должны были делать несколько человек… За эти годы я ничего не нажил и был нищ, как большинство прежних чиновников, и брал кредит, чтобы что-то купить. И когда подошел рынок, то понял, что придется идти не мне, так детям и внукам в наем к тем, кто оказался ловчее и умудрился нажить деньги, пока я участвовал в подготовке речей Горбачеву о переходе к социализму с человеческим лицом и коммунистическими перспективами».

— Болдина, — свидетельствует старший референт Аппарата Президента СССР Анатолий Кудрявцев, — я могу охарактеризовать следующим образом: скрытен, между подчиненными и собой соблюдал дистанцию в отношениях, любил воспитывать, очень пунктуальный, в работе с документами никогда не допускал нарушений заведенного порядка. На мой взгляд, Болдин отличался большой работоспособностью, насколько я знаю, в течение трех лет он работал без отпусков и, даже находясь на больничном, продолжал работать. Впрочем, болел он редко. Обладал хорошей памятью.

Все документы к президенту проходили через Болдина. Он мог любой документ задержать, а мог представить в первую очередь. Вопросы личного приема решались в Секретариате Президента. Насколько я понимаю, и наиболее срочные вопросы на высоком уровне решались там. Секретариатом Президента руководил тоже Болдин…

Болдин как будто задался целью на собственном примере доказать, что недостатки человека всего лишь продолжение его достоинств: аккуратность оборачивалась педантизмом, работоспособность доходила до самоистязания, осторожность — до абсурда. Один из его личных водителей (в распоряжении Болдина были два персональных автомобиля и шесть шоферов) так рассказывал о нем: «Я даже не знал, кем он работает. Выезжая куда-нибудь, он никогда не называл адрес, просто указывал направление: прямо, теперь налево, здесь снова прямо… остановись…»

Болдин был хранителем очень многих тайн, в том числе и тех, которые могли серьезно сказаться на имидже Михаила Сергеевича. Например, Болдин лично показал Горбачеву документы, свидетельствующие о массовых расстрелах польских военнослужащих в Катыни. Однако Горбачев на все просьбы поляков предать гласности обстоятельства Катынской трагедии неизменно отвечал, что достоверных, подтвержденных документами, сведений о тех событиях нет.

Ознакомил Болдин президента и с хранящимися в ЦК секретными протоколами Пакта Молотова — Риббентропа. Внимательно изучив документы, Горбачев велел «убрать их подальше». Они могли стать несвоевременным подарком для прибалтов, которые уже тогда вырывались из «союзных объятий»…

Среди первых распоряжений, отданных Горбачевым сразу после освобождения 21 августа, был приказ кремлевскому коменданту — не пускать Болдина в Кремль. А в ночь на 24 августа его арестовали. Потом был обыск.

День, когда открылись японские суперзамки болдинского сейфа, без преувеличения стал одним из самых драматичных дней следствия. Там, в «кремлевской кладовке», как про себя мы окрестили потайную комнату в кабинете руководителя президентского Аппарата, расхожая фраза «политика — дело грязное» впервые столь тесно сомкнулась для нас с реальностью.

Большую часть собранной Болдиным коллекции секретов составляли материалы технического контроля, то есть, попросту говоря, записи подслушанных разговоров. Трудно сказать, в скольких квартирах и кабинетах стояли телефоны на троих — двое беседуют, третий молча слушает. От любопытствующего уха «большого брата» нельзя было отгородиться ничем. Даже очень высокопоставленные государственные деятели, располагающие особой, совершенно секретной связью, подвергались слуховому контролю. Делалось это, естественно, без всяких санкций, исключительно по устному приказу Крючкова.

А сфера его интересов была поистине безгранична. Слухачи из Госбезопасности тщательно записывали разговоры Ельцина, Шеварднадзе, Александра Яковлева, Бакатина, Примакова и многих других союзных и российских руководителей, представителей демократически настроенной интеллигенции, народных депутатов, журналистов, в том числе и западных. Фиксировались не только беседы о политике. Ведомству Крючкова было интересно все: кто кого любит или не любит, с кем и как предпочитает проводить свободное время, в какой стране хранит, если смог заработать, валюту, какую еду считает самой вкусной… Ну и мало ли о чем еще можно узнать из разговоров людей, которые вполне доверяют друг другу.

Руководитель Президентского Аппарата тщательно сберегал даже конверты, не говоря уж об автографах вроде предуведомления Крючкова: «Уважаемый Михаил Сергеевич! Это выдержки из материалов технического контроля», или резолюции Горбачева: «Вл. Ал.! Надо бы сориентировать т. Прокофьева (без ссылки на источник)». Болдин прекрасно понимал, какое грозное орудие шантажа представляет собой содержимое его сейфа, неопровержимо доказывающее, что президент был в курсе незаконной деятельности шефа Госбезопасности.

На допросах Болдин утверждал, что Горбачев не только регулярно знакомился с расшифровками разговоров своих политических оппонентов, но и обращался к Крючкову с просьбами не ослаблять слуховой контроль. А в мемуарах с нескрываемой иронией объяснил пристрастие шефа к подслушиванию: «Видимо, “архитектор перестройки” считал, что демократия демократией, а знание замыслов его противников все же важнее».

Кажется, вообще вся книга воспоминаний бывшего руководителя Аппарата бывшего президента, канувшего в Лету СССР, написана ради одной цели — доказать неискренность Горбачева. Говорил, дескать, одно, а делал — совсем другое.

Но тот же самый упрек кто-то при желании вполне мог адресовать и Болдину. Писал доклады о перестройке, реформах, пел Горбачеву дифирамбы, а в итоге изменил ему и делу, которое начинали и делали вместе.

Очевидно, что организаторы заговора рассчитывали использовать Валерия Ивановича для морального давления на Горбачева. Демонстрация факта сотрудничества с ГКЧП Болдина — верного, безотказного трудяги и хранителя стольких секретов — должна была заставить президента понять, что против него все окружение, вплоть до самых близких людей.

Захват власти

Курс — аэродром Бельбек!

В 12.00 18 августа экипаж Ту-154 (бортовой номер 85606) под командованием П. Бабенко в соответствии с поставленной накануне задачей изготовился к вылету в Крым. В распоряжении значилось, что лайнер Министерства обороны, представляющий собой военный командный пункт, поступает в распоряжение генерала Варенникова.

Варенников в сопровождении офицера-помощника появился на аэродроме с получасовым запозданием. Когда военные прошли в самолет, командир распорядился убрать трап, но Варенников сообщил, что со взлетом надо повременить — он полетит не один.

Сначала прибыли несколько офицеров из Управления правительственной связи КГБ СССР во главе с генералом А. Глущенко. Затем люди более высокого ранга — Олег Бакланов, Олег Шенин, Валерий Болдин, начальник Службы охраны КГБ Юрий Плеханов. Когда они разместились в салоне, командир корабля вновь приказал убрать трап, но и теперь оказалось, что приехали еще не все.

Из показаний командира самолета Ту-154 И. Бабенко

Спустя некоторое время я увидел подъезжающий грузовой автомобиль на базе ЗИЛ-157 с крытым кузовом, из которого выгрузились шесть человек. Они спешно пробежали в самолет. Прибывшие люди были вооружены автоматическим оружием, которое старались скрыть под одеждой.

В 13.02 самолет наконец взлетел, взяв курс на военный аэродром Бельбек, расположенный под Севастополем. В предназначенном для командного состава салоне с широкими раздвигающимися дверьми, кожаным дорогим диваном, удобными креслами и большим столом по центру разместились те, кому предстояло известить Горбачева о создании ГКЧП.

В полете Варенникову открылись две неожиданности. Сначала сотоварищи сообщили, что везут на подпись Горбачеву «его» заявление об отречении от власти и передаче полномочий «на время болезни» вице-президенту Янаеву. Этот документ извлек из своей папки секретарь ЦК КПСС Олег Шенин.

Второй сюрприз преподнес начальник Службы охраны Плеханов. Когда на подлете к Бельбеку обсуждались детали предстоящей встречи, он неожиданно, как бы между прочим, сообщил, что имеет задание «временно» отключить связь у Президента СССР. Это позволит, объяснил Плеханов, создать «соответствующую» обстановку для разговора. Связисты отключат президента от внешнего мира в тот самый момент, когда посланцы ГКЧП подъедут к «Заре».

Плеханов сказал, что на отключение телефонов понадобится около получаса, поэтому после приземления следует не сразу ехать к президенту, а переждать на аэродроме, чтобы прибыть на дачу ровно в 16.30. Ни в коем случае не раньше и не позже!

Когда «Ту» в 14.57 приземлился, Варенников распорядился организовать обед. Пока накрывались столы, москвичам организовали экскурсию по аэровокзалу, недавно отстроенному для приема прилетающих в Крым на отдых высоких гостей.

«Здесь был президент с женой. Раиса Максимовна осталась очень довольна, и Михаил Сергеевич — тоже», — счел нужным подчеркнуть сопровождавший гостей офицер.

Во время обеда Плеханов поглядывал на часы, когда стрелки часов стали приближаться к 16.00, он подал сигнал: «Пора!»

Мчали на всех парах, покрышки визжали на крутых крымских поворотах — к условленному времени незваные гости были у ворот президентской дачи.

Через пять минут они беспрепятственно проникли на строго охраняемый объект. И повели себя там по-хозяйски. Не дожидаясь приглашения, прошли в кают-компанию гостевого дома, а затем переместились в холл Главного дома, в котором обычно отдыхала семья Горбачевых.

В Форосе покой президента берегли около пятисот хорошо вооруженных и отлично обученных людей. Только на территории дачи существовали три рубежа охраны. Ближе всех к президенту находились его телохранители во главе с генерал-майором В. Медведевым. Подразделение так называемой выездной охраны несло круглосуточный караул на шести постах. По внутреннему периметру дачи располагалось пять постов 9-го отдела КГБ — один из них на господствующей высоте. А за двойной оградой посверкивали стеклами биноклей тридцать четыре пограничных наряда. Кроме того, «Заря» находилась под надзором людей из группы «Альфа» — спецподразделения КГБ по борьбе с терроризмом, которых в этом году откомандировали «для усиления охраны» президента.

И были еще два эшелона морской охраны. На рейде свинцом отливали строгие силуэты сторожевых военных кораблей. От подводных диверсантов президентский пляж берегла сверхчуткая система сигнализации. И на подстраховке еще десять водолазов.

Во время морских прогулок на катере президента охраняли пограничные корабли, а сверху акваторию патрулировали вертолет «Ми-8» и самолет «Ан-24».

Вдоль трассы, по которой Горбачев следовал на какой-либо объект в Крыму, несли службу девяносто сотрудников КГБ с радиостанциями, а сам объект брали в кольцо пятьдесят пограничников. Продукты, поступающие в «Зарю», проходили специальную проверку. Тропинки, по которым собирался прогуляться президент, непосредственно перед моционом обследовались служебными собаками, а во время самих прогулок на маршруте скрытно присутствовала охрана.

Парадокс, однако, заключался в том, что все это множество людей, чей профессиональный долг заключался в защите президента, даже миловидные горничные, фактически подчинялись не Горбачеву. Они получали зарплату в КГБ, и самым большим начальником для них был Крючков, а не президент. Сами того не сознавая, они не охраняли, а стерегли Горбачева. Форосская дача была комфортабельной ловушкой, готовой по велению Крючкова захлопнуться в любой момент.

18 августа 1991 года ловец дернул за веревочку — и Горбачев в мгновение ока из президента могущественной державы превратился в беспомощного, «тяжелобольного» узника.

Легкость, с которой была осуществлена эта, казалось, немыслимая операция, произвела настолько сильное впечатление на Президента России Ельцина, что после августовских событий он создал собственную службу безопасности, неподконтрольную ни КГБ, ни другим правоохранительным структурам страны.

По сценарию Крючкова…

Прошло сорок пять минут с момента появления на даче парламентеров от ГКЧП, прежде чем Горбачев вышел к ним.

Столь долгая заминка планом не предусматривалась. Незваные гости нервно расхаживали по холлу. Плеханов то и дело куда-то исчезал. На недоуменные вопросы, почему не выходит Горбачев, он ничего вразумительного ответить не мог. Сначала говорил, что начальник личной охраны президента В. Медведев поставил Горбачева в известность и вот-вот встреча состоится. Потом сообщил, что Горбачев пропал, «его нигде не могут найти». Может быть, он в спальне. А туда входить запрещено даже Медведеву…

Министр обороны СССР Дмитрий Язов позже сказал, что «для Горбачева все сразу стало ясно». И, действительно, Горбачев, сопоставив неожиданный визит с беспрецедентным отключением всех видов связи, личностями «гостей» и грозовыми зарницами, уже давно полыхавшими на внутриполитическом небосклоне, встревожился не на шутку. Он прошел из своего рабочего кабинета на веранду, где Раиса Максимовна читала газеты и журналы.

«Сначала жене, а потом дочери, зятю сказал, что, вот, произошло такое событие, — пишет в книге “Августовский путч” Горбачев. — Для меня ясно: речь идет об очень серьезном. Не исключаю попытки шантажа или ареста, или чего-то другого. В общем, все что угодно, может быть».

Из протокола допроса М. С. Горбачева

Вопрос. Скажите, не произошло ли за время вашего отпуска каких-либо изменений в стране, которые бы потребовали принятия срочных чрезвычайных мер?

Ответ. Процесс, как всегда, был небезоблачный. Но поводов для особой тревоги не существовало. Разговаривал с товарищем Назарбаевым, другими: «Давайте договариваться, как направлять жизнь, кормить людей, решать другие вопросы». 14 или 15 августа мне позвонил Борис Николаевич Ельцин (перед его поездкой в Казахстан). <…> Я ему высказал свою точку зрения: «Надо придерживаться избранной линии на подписание Договора, не допускать колебаний, иначе позиций не удержать».

Вопрос. Когда вы находитесь на отдыхе, выполняет ли кто-либо обязанности Президента СССР? И наделяется ли это лицо всеми конституционными полномочиями?

Ответ. Нет, полномочиями обладает только президент. Подобная процедура не предусмотрена, и никогда ничего подобного не делалось. Вице-президент, как и премьер-министр, действуют лишь в пределах своих полномочий. Уезжая, я высказал пожелание, чтобы Крючков и Язов находились на месте, так как этим людям я доверял полностью. В этот раз я, словно что-то предчувствуя (но это так, к слову), попросил быть на месте и Ельцина.

Вопрос. Непосредственно перед отъездом в Крым у вас были контакты с кем-либо из будущих членов ГКЧП? Не показалось ли вам их поведение необычным?

Ответ. Да, встречи были, но самого обычного рабочего порядка. Кроме того, они практически все провожали меня на отдых.

Вопрос. Ваш отдых в Форосе был организован как всегда?

Ответ. В Форос со мной прилетел Плеханов. Пробыл два дня, проверял, как объяснил, организацию охраны. Это бывает каждый год. На второй день Медведев мне сказал, что Плеханов свою работу окончил и ждет моих указаний. Я пригласил его вечером. Втроем — я, он и Раиса Максимовна — попили чай на балконе. Я расспросил, как и что. Я особенно в эти дела не вникал. Есть Медведев, Плеханов — люди, которым поручено. Ничего не заметил. Никаких подозрений не было.

Вопрос. В Форосе, до 18 августа, разговаривали вы с будущими членами ГКЧП? Не поступало ли от них предложений о введении чрезвычайного положения?

Ответ. Разговаривал по нескольку раз, а с Крючковым, по-моему, каждый день.

Вопрос. А каково было ваше здоровье?

Ответ. У нас с Раисой Максимовной такой порядок: каждый день, независимо от погоды, мы проходим до шести километров в хорошем темпе. И в один из походов вдруг меня дернуло с левой стороны. Обычный радикулит. Сделали укол — вот и всё.

Вопрос. Как проходила встреча с представителями ГКЧП?

Ответ. Они поднялись на второй этаж сами — сидят, ходят весьма бесцеремонно…

Вот как описывает первые минуты встречи с президентом Валерий Болдин:

«…Появился Горбачев. Выглядел он болезненно. Передвигался с трудом, на лице, багровом не столько от загара, сколько, видимо, от повышенного давления, выражалось чувство недовольства… С гневом спросил, ни к кому не обращаясь: “Что случилось? Почему без предупреждения? Почему не работают телефоны?”».

Следом, по свидетельству Варенникова, Горбачев поинтересовался: «Это что арест?» На что Бакланов ответил: «Нет, мы приехали как друзья».

В это время в дверях кабинета появился Плеханов. Горбачев бросил ему со злостью: «А тебе чего здесь надо? Убирайся!»

Из протокола допроса М. Горбачева

Вопрос. Они документов никаких не представили?

Ответ. Нет, документы мне не предъявлялись. Чувствовали они себя неуютно. Я определился — это же предатели. Разговор с моей стороны шел с ними жесткий, эмоциональный. Начали уговаривать, что я устал, у меня много работы, заговорили о здоровье, эту тему продолжил Бакланов. Я напомнил, что на 20 августа назначено подписание Союзного договора. Последовал ответ: «Подписания не будет».

Вопрос. Это сказал Бакланов?

Ответ. Да, Бакланов. Он же сказал: «Ельцин арестован». Потом поправился: «Будет арестован в пути». Это был, наверное, элемент шантажа, давления. Бакланов мне заявил примерно следующее: «Михаил Сергеевич, да от вас ничего не потребуется. Побудьте здесь. Мы за вас сделаем всю грязную работу». Молчал долго Болдин. Стоял у окна, у меня за спиной, а затем тоже вышел вперед, высказался. Вижу: договоренность была — все должны сказать, все должны быть повязаны. Я повторил, что ни на какие авантюры не пойду, никому полномочий не передам, никакого указа не подпишу.

Из показаний Валентина Варенникова

…Беседа с нашей стороны проходила корректно. Михаил Сергеевич же допускал в своей лексике непарламентские выражения. Для меня это было странным. Но затем я все это отнес на счет того, что беседующие люди были близки друг к другу, хорошо усвоили традиции и поэтому общались так, как это было заведено. Мною первоначально было принято решение — отсидеться и отмолчаться, тем более что мне никто никаких конкретных задач по этой встрече не ставил, но беседа сложилась так, что я был вынужден подать реплику, а затем и предоставить президенту широкую информацию о высказываниях офицерского состава. Офицеры, в частности, спрашивают, почему проект Союзного договора не отражает результаты референдума, проведенного в стране, а также требования Съезда народных депутатов СССР о сохранении Союза? Почему сепаратистским, националистическим и всех видов экстремистским силам позволено действовать так, как они считают нужным? Почему военнослужащие во всем ущемлены, особенно в связи с выводом наших войск из Восточной Германии? Почему у нас не выполняется Конституция СССР, хотя президент на ней присягал перед всем советским народом? Михаил Сергеевич сказал: «Я все это уже слышал…»

Вопрос. Уточните, при каких обстоятельствах закончилась встреча в Форосе?

Ответ. Когда встреча закончилась, Горбачев сказал, и эта фраза была обращена ко всем членам группы, что «работа с вами вместе после того, что случилось, невозможна…»

Позже в мемуарах Варенников напишет: «Меня уже раздражала горбачевская манера нагло говорить и хамить… Общая атмосфера была непристойной, тем более для президентского уровня… Горбачев обильно насыщал речь нецензурщиной. Явно было видно, что он хотел сбить с толку… Горбачев перебивал собеседников, многократно повторял, что его не надо учить, все это он прекрасно знает, что никаких открытий в этом не видит, что посильные меры в этих областях принимались и будут приниматься.

Для подкрепления доводов Бакланова и Шенина в разговор включился Валерий Иванович Болдин. Будучи человеком вежливым и культурным, он начал было говорить, как принято в нашем обществе, но Горбачев буквально перешел на лай и фактически не дал ему говорить».

Из протокола допроса М. Горбачева

…Мое итоговое суждение было таким: «Возвращайтесь и доложите мою точку зрения. И передайте, что если возникла такая ситуация, то немедленно надо собирать Верховный Совет или съезд». Они поняли, что задуманное не проходит. Стали прощаться. Я повторил: «Уезжайте и доложите немедленно мою точку зрения».

Вопрос. Вы попрощались с ними за руку?

Ответ. Да. Я все же считал, что после такой встречи, после этого «душа», доложат всё и взвесят, обдумают. Потому что разговор мой с ними был очень резкий…

Горбачев протянул руку, скорее всего, чисто автоматически. О том, что президент находился в шоке, свидетельствуют, в частности, записи, сделанные им во время разговора. В коротеньком списке членов ГКЧП, продиктованном Баклановым, Горбачев сделал несколько ошибок. В частности, вместо «Пуго» написал «Буго»…

Болдин, подобно утопающему, хватающемуся за соломинку, будет настаивать на допросе, что Горбачев в сердцах бросил: «Черт с вами, действуйте!». Это станут утверждать и другие, столь же дружно «забывая», что президент следом добавил: «…но после этого нам уже вместе не работать».

То, что прощальная фраза звучала именно так, генерал Варенников, которого трудно заподозрить в симпатиях к Горбачеву, засвидетельствовал не только на допросе, но и в мемуарах: «Пожимая нам руки, Горбачев, как бы между прочим, сказал: “Теперь, после таких объяснений, нам, очевидно, не придется вместе работать”».

Важно знать отношение и Раисы Максимовны к происходившему.

Горбачевы были дружной и любящей парой. Михаил Сергеевич очень внимательно относился к советам супруги, поскольку видел в ней не просто умную женщину, но и достаточно квалифицированного политика. Он привлекал ее к работе над своими докладами, статьями, книгами, обсуждал с ней все государственные дела и гордился тем, что она, в отличие от жен всех предыдущих генсеков, активно и открыто занимается общественно-политической деятельностью.

Это было непривычно и многих раздражало. Но все в окружении Горбачева знали, что по-другому не будет. В. Болдин написал в мемуарах: «Становилось все более очевидным, что супруга генсека — это не просто его советник или вариация теневого кабинета. Нет, это была самостоятельная политическая фигура, которая не только в зарубежных поездках, но и у себя дома занимала сильные позиции, потеснив многих лидеров партии и государства. И с этим не считаться было нельзя…»

Как только визитеры прошли к президенту, Раиса Максимовна покинула веранду и села в кресло, расположенное в холле у входа в кабинет. С нею были и остальные взрослые члены семьи.

Из показаний Р.М. Горбачевой

Понимая, что все очень серьезно и это может вылиться в еще более серьезное, — у меня даже была мысль, что его (Горбачева — В. С?) арестуют сейчас, — я взяла своих детей Анатолия и Иру, и мы пошли к кабинету, чтобы видеть, что будет дальше.

Первым (после переговоров) шел Варенников… Он вышел, на нас не обратил внимание. Пошел по лестнице со второго этажа. Вторым шел Болдин. Ко мне подошли Бакланов и Шенин и сказали: «Здравствуйте». Бакланов протянул мне руку, Шенин тоже сделал попытку, но я на их «здравствуйте» не ответила, руки им не подала и не встала.

Раиса Максимовна Горбачева в своих показаниях правдива. В этом убеждают свидетельства представителей противной стороны, в том числе и Валентина Варенникова:

«Я обратил внимание, что слева, в стороне от моего движения, сидела в кресле Раиса Максимовна в окружении детей. Естественно, я на ходу слегка поклонился и пошел к выходу. Мои товарищи подошли к жене Горбачева. Видно, были близко знакомы, особенно Валерий Иванович Болдин. Однако они меня не заставили долго ждать — видимо, разговор с супругой генсека-президента не получился».

Из показаний начальника специального управления КГБ СССР В. Генералова

Минут через сорок четверка вернулась. По внешнему виду вернувшихся можно было понять, что разговор с президентом состоялся не в том ключе, как они хотели. Особенно это было видно по состоянию Болдина и Шенина. Они очень нервничали.

Болдин и сам проговорился в мемуарах, приведя в них первые после встречи с президентом слова Олега Бакланова: «Но ведь еще недавно он считал введение чрезвычайного положения единственным выходом». Подтверждением предельно внятной реакции президента на ультиматум можно считать и тот факт, что парламентеры так и не решились предъявить ему на подпись загодя изготовленное заявление об отречении от власти.

Позже Варенников на все лады будет возмущаться «порочным» решением ГКЧП — направить к Горбачеву людей, «фактически находящихся на вторых ролях», считая это одной из главных ошибок заговорщиков. И даже напишет в мемуарах: «Одно дело, если вопросы перед Горбачевым поставили бы такие фигуры, как Павлов, Крючков, Язов, Ивашко и, возможно, Лукьянов. И совсем другое дело, когда с визитом приехали Бакланов, Болдин, Шенин, Варенников и Плеханов».

Варенников, даже годы спустя, так и не понял, что отрицательный ответ президента более всего устраивал тех, кого Горбачев после подписания Союзного договора собирался отправить в отставку. Горбачев был им уже не нужен. Он сошелся с Ельциным, предал их — союз с президентом в новых условиях был невозможен.

…Мог ли Горбачев задержать визитеров? Не надо преувеличивать возможности президента, находящегося на отдыхе. Кто бы их задержал? Начальник личной охраны Медведев по первому же распоряжению Плеханова стал собираться в дорогу, отважившись лишь выклянчить у начальника Службы письменное распоряжение, оправдывающее его отбытие с «Зари». Плеханов был непосредственным начальником Медведева и не выполнить его приказ — значило нарушить все приказы и инструкции.

Крючков знал, что Горбачев, оказавшись в изоляции, не станет предпринимать безрассудных попыток вырваться на волю из-за вполне понятной боязни за семью.

Бывший помощник Горбачева Андрей Грачев в книге о Президенте СССР приводит на этот счет мнение Ирины — дочери Горбачева. «Как бы выглядел прорыв на волю? — спрашивает Ирина. — Карабкаться через горы с женой и двумя малолетними детьми? Или оставить нас с мамой и детьми заложниками, а самому ринуться в расставленную почти наверняка на этот случай ловушку?»

Остается лишь отдать должное задумке Крючкова. Изолируя Горбачева на далекой от Москвы даче с женой, детьми и внуками, он действовал предельно рационально.

Хозяин «Зари»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ГЕНЕРАЛОВ Вячеслав Владимирович. Начальник Специального эксплуатационно-технического управления при ХОЗУ КГБ СССР. Воинское звание генерал-майор. 1946 года рождения. Русский. Член КПСС с 1967 г. Образование высшее, в 1976 г. окончил Высшую школу КГБ при Совете министров СССР им. Ф.Э. Дзержинского. В органах безопасности с 1967 г. Награжден шестью медалями. Личный номер Е-112448.

Сторожить Горбачева на «Заре» оставили генерал-майора Генералова, начальника Специального эксплуатационно-технического управления КГБ СССР, в ведении которого находилось хозяйственное обслуживание высшего руководства СССР.

Из служебной характеристики В. Генералова

«Делу Коммунистической партии предан… Умеет выделить главное и сосредоточить усилия на ключевых участках контрразведывательной деятельности. Непосредственно участвует в планировании и проведении наиболее сложных оперативных мероприятий. Принимает обоснованные решения, стремится действовать нестандартно, не боится взять ответственность на себя»…

Генералов знал «Зарю» как свои пять пальцев, каждый год готовя дачу для отдыха Горбачева.

По характеру типичный добросовестный служака. Выступая перед сотрудниками охраны «Зари» после отъезда заговорщиков, он так выразил свое отношение к случившемуся: «Если мне скажут: “Стоять смирно!” — буду стоять смирно. Если скажут: “Стоять еще смирнее!” — буду стоять еще смирнее».

И еще одно важное обстоятельство определило выбор в пользу Генералова: он был специалистом по связи. Три года прослужил в батальоне связи Таманской дивизии, затем техником в органах госбезопасности. Не лишним был его глаз за персоналом, перед которым стояла задача лишить Горбачева контактов с внешним миром.

Генералова разыскали в субботу 17 августа на даче в Подмосковье. Водитель привез его в Кремль. Задача была поставлена Плехановым сначала в общих чертах: «Завтра полетите на “Зарю”». На следующий день он ее конкретизировал: «В Форос, с целью убедить Горбачева уйти в отставку, отправится группа высокопоставленных лиц. Если Горбачев откажется принять ультиматум — придется его изолировать на даче».

Генералов связался по телефону с начальником 9-го отдела КГБ СССР в Крыму полковником Толстым. Чтобы избежать утечки информации, сказал, что завтра прилетит группа по подготовке отдыха в Крыму председателя Кабинета министров Валентина Павлова. Надо ее встретить. Заместителю начальника Управления правительственной связи Александру Глущенко и нескольким его подчиненным, поднятым по тревоге, не сказали и того. Срочная, мол, командировка, а про остальное — молчок. Лишь на борту самолета они узнали, куда летят и зачем. И то не сразу.

Свидетельствует генерал-майор Александр Глущенко:

— Примерно через час полета меня и полковника Управления правительственной связи Виктора Пузанова, а также Генералова к себе в салон самолета, в котором помимо нас летели Бакланов, Шенин, Варенников, Болдин, вызвал начальник Службы охраны Плеханов. Он поинтересовался у меня, сколько времени понадобится для того, чтобы отключить все виды связи у президента в Форосе. Я ответил: «Минут десять-пятнадцать». На это Плеханов ничего не сказал. Лишь на подлете к аэродрому Бельбек он снова вызвал меня и поставил конкретную задачу: «В 16.30 у Горбачева должны быть отключены все виды связи».

Удивленные столь необычной задачей, офицеры-связисты решили задокументировать приказ. Уже при заходе на посадку они на листке бумаги от руки составили акт о том, что получили команду оставить Горбачева без связи, и все под ним подписались…

На даче у президента было много способов для общения с миром, он мог осуществлять его даже через космос. От станции правительственной связи, расположенной в Мухалатке, на «Зарю» шло восемь кабельных линий, длиной около восемнадцати километров. Три кабеля открытой связи, два кабеля закрытой правительственной связи и два кабеля системы «Кавказ-7» — эти последние два дублирующие друг друга кабели особой связи отличались сверхнадежностью, поскольку обеспечивали контакт президента с министром обороны по глобальному вопросу безопасности, проще говоря, они были и замком, и ключом президентского «ядерного чемоданчика». Имелся на «Заре» и резервный узел космической правительственной связи малой емкости на случай полной изоляции объекта. Он питался от автономного источника. Однако для профессионалов не составило труда вмиг сделать президента «глухим» и «немым». Они просто вынули из гнезд дужки-контакты в боксах коммутатора правительственных станций в Мухалатке и Ялте. Резервную станцию космической связи обесточили — и всякие разговоры «среди звезд» стали невозможны.

Свидетельствует старший техник-телефонист коммутатора «Мухалатка» Тамара Викулина:

«Я только собралась соединить Горбачева с его помощником Шахназаровым — вдруг, откуда ни возьмись, за моей спиной появились офицеры правительственной связи. Сейчас, говорят, отключим связь с Горбачевым. Я в ответ: «Только что сообщила Горбачеву, что соединяю его с Шахназаровым. Неудобно теперь не соединять». Как только разговор с Шахназаровым закончился, связь тут же пропала. Следующим должен был с Михаилом Сергеевичем Горбачевым говорить председатель Верховного Совета Белоруссии Дементей. Но офицеры — они уже распоряжались на коммутаторе — посоветовали ему положить трубку и больше не беспокоить президента звонками…»

Коммутаторы перешли на ручной режим работы. Теперь никто не мог дозвониться с «Зари», если бы даже каким-то образом восстановил связь. Все разговоры в процессе ручного режима становились подконтрольными. На правительственном коммутаторе в Ялте, через который со своим начальством в Москве должен был общаться Генералов, место дежурной телефонистки занял офицер КГБ. Он получил указание предоставлять связь только с радиостанции «0254», установленной в автомобиле Генералова. И только по паролю. Пароль был «Марс».

«Прораб перестройки»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ШЕНИН Олег Семенович. 1937 года рождения. Русский. Образование высшее. По специальности инженер-строитель. Окончил в 1976 году заочно Томский инженерно-строительный институт. В 1986 году получил высшее партийное образование. Окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС.

Работал на стройках Сибири. Прошел путь от техника-строителя до руководителя одного из самых крупных строительных подразделений Сибири «Ачинскалюминстрой». Возглавлял партийные организации г. Ачинска Хакасской автономной области Красноярского края. В 1989 году вошел в состав Российского бюро ЦК КПСС, с июня 1990 — член ЦК компартии России. В июле 1990 года избирается членом, затем секретарем ЦК КПСС и вводится в Политбюро ЦК КПСС. Награжден орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, двумя орденами «Знак Почета» и многими медалями.

В 1958 году на стройучастке, которым руководил молодой прораб Олег Шенин, в результате несчастного случая погибли двое рабочих. Суд признал Шенина виновным в нарушении правил техники безопасности.

Через тридцать два года бывший осужденный стал секретарем ЦК КПСС. Случай беспрецедентный для советской действительности. Каждый, кто попадал даже в средние эшелоны партийной власти, должен был иметь не только «правильное» направление мыслей, но и безукоризненную, без единого пятнышка биографию.

Для Шенина пиком партийной карьеры стал XXVIII съезд КПСС, на котором он был избран секретарем ЦК КПСС и одновременно членом Политбюро ЦК КПСС.

Выступая на съезде, Горбачев требовал от партии в своей деятельности руководствоваться тем, что из Конституции удалена статья о руководящей роли КПСС, проявлять творчество, инициативу. «Ушло время, когда можно было получить мандат на управление городом, районом, областью, республикой и сидеть на этом месте до последнего своего часа независимо от того, как ведешь дело и что о тебе думают люди, — говорил Горбачев. — Нельзя вернуть вчерашний день, и никакая диктатура — если у кого бродит эта бредовая идея — ничего не решит. Власть надо завоевывать на свободных выборах и отвечать за ее использование перед избирателями, перед народом».

Горбачев очень рассчитывал на поддержку молодого секретаря и наставлял новичка, в котором видел «прораба перестройки»: «Учти, Олег, у нас в партийной верхушке и аппарате засилье бюрократов, которым плевать на перестройку, судьбу страны. Для них главное — удержаться у власти. Тебе придется очень нелегко с этой публикой. А ее выпроваживать надо, искать и выдвигать молодых, отважных, мыслящих. Без этого и реформы захлебнутся, и партии каюк».

Шенин горячо соглашался, рассказывал о своих планах обновления работы партии, но в жизнь стал претворять другие, не горбачевские идеи, поддерживать тех, кто считал удаление статьи о монополии на власть КПСС роковым заблуждением Горбачева.

К июлю 1990 года, когда Шенина избрали секретарем ЦК КПСС, у партии еще оставались силы для того, чтобы постоять за себя. Конечно, потери были. КПСС лишилась монопольного права руководить всеми процессами в стране. Заметно поредели ее ряды. В 1990 году партию покинули более двух с половиной миллионов человек. Упало значение Политбюро ЦК. Если в 1985 году партийный ареопаг собирался тридцать восемь раз, то в 1990-м — всего девять. Однако КПСС продолжала оставаться самой массовой партией. Сохранилась в неприкосновенности ее вертикальная структура. Парткомы действовали на всех предприятиях и в госучреждениях страны, включая аппарат Верховного Совета СССР.

31 января на январском пленуме (1991 г.) ЦК Олег Шенин выступил с большим, развернутым докладом, в котором заявил: «Нам необходимо покончить с безбрежно-анархическим подходом в партии, проявление которого в последнее время можно видеть довольно часто». А 2 марта в «Правде» в статье под многозначительным заголовком «От партии ждут энергичных действий» спустил директиву: «Партийные комитеты должны решительным образом выступать за то, чтобы вертикальные связи работали должным образом».

Но Ельцин перечеркнул ее одним росчерком пера, когда в своем Указе от 20.07. 1991 года прекратил деятельность структур КПСС в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР. Партийная вертикаль власти пошатнулась, у нее подорвали фундамент, на котором она покоилась все годы советской власти. Либеральное отношение Горбачева к указу Ельцина объяснялось тем, что он не хотел разрушать установившееся временное примирение с руководителем России накануне подписания нового Союзного договора. Такая позиция Горбачева окончательно развела Олега Шенина и Генерального секретаря КПСС по разные стороны политических баррикад. «Это предатель!»-говорил он о Горбачеве на всех углах.

О том, как высоко котировался Шенин у тех, кто замышлял вернуть КПСС утраченные позиции, свидетельствует список ГКЧП, составленный по инициативе Александра Тизякова накануне апрельского пленума ЦК КПСС.

1. Шенин О.С. — председатель

2. Бакланов О.Д. — заместитель

3. Болдин В.И. — заместитель

4. Язов Д.Т

5. Крючков В.А.

6. Пуго Б.К.

7. Прокофьев Ю.А.

8. Тизяков А.И.

9. Стародубцев В.А.

10. Костин ГВ.

В начале лета Шенин стал вести заседания Секретариата, что указывало на дальнейшее возрастание его влияния в партии. Заседания Секретариата по традиции поручали вести второму лицу в КПСС. Прежде это делал заместитель Горбачева по партии Владимир Ивашко, но в последнее время он часто болел, и его заменил Шенин.

Демонстрируя свое пренебрежение к тезису о деполизации, Шенин, как в старые доперестроечные времена, проводил заседания Секретариата с широким привлечением руководителей государственных предприятий и ведомств. К примеру, 6 августа на Секретариат были вызваны и послушно явились два заместителя председателя Кабинета министров СССР, заместитель председателя Комиссии Верховного Совета СССР по делам ветеранов и инвалидов, целый ряд руководителей министерств.

— Несмотря на то, что 6-я статья Конституции СССР была отменена, руководители партийных газет и других изданий также обязаны были ходить на заседания Секретариата, — свидетельствует руководитель Гостелерадио СССР Л. Кравченко. — Потом, правда, отсекли непартийные издания, но я, председатель Гостелерадио, генеральный директор ТАСС, а также руководитель АПН — по-прежнему были обязаны присутствовать на заседаниях Секретариата.

Последнее перед созданием ГКЧП заседание Секретариата ЦК состоялось 13 августа — спустя девять дней после отбытия Горбачева в отпуск. На обсуждение Шенин, ломая заготовленную повестку дня, вынес всего один вопрос. Об указе Бориса Ельцина о закрытии комитетов КПСС на предприятиях РФ.

Олег Шенин на этом заседании сказал: «…многие парторганизации заняли выжидательную позицию, надеясь, что Комитет конституционного надзора СССР отменит распоряжение российского президента». Но надеяться на это, объяснил Шенин, нечего. Комитет, судя по всему, не вступится за партию. Нужно действовать самим»…

…Когда Шенин переступил порог президентского кабинета в Форосе, он потребовал от Горбачева незамедлительно отменить указ Ельцина. Горбачев в ответ стал говорить, что не стоит горячиться, необходимо подождать заключение Комитета конституционного надзора и уж лишь тогда принимать какое-то решение. Шенин, не выдержав, раздраженно прервал президента: «С вами давно все ясно».

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса Олега Шенина от 6 ноября 1991 г.

Я верил в искренность Президента СССР, в его озабоченность по поводу развала Союза как федерации, финансово-кредитной системы, системы народовластия Советов народных депутатов, снижения возможностей социальной защиты людей. Поэтому мной двигала ответственность за поручение Генерального секретаря ЦК КПСС быть «на хозяйстве», знать обстановку, информировать его — что я, в силу личной дисциплины и понимания сложности обстановки, и делал. Однако это генсеком, по непонятным причинам, не было востребовано. И другого ответа, кроме того, что он все просчитал, у меня теперь нет.

Разговоры о сложности обстановки были нередки в кругу Президента СССР с участием Крючкова, Язова, Пуго, Бакланова, Павлова, Янаева. Иногда на такие разговоры приглашались я, Прокофьев, бывал на некоторых таких встречах и Тизяков.

Президент в этом кругу яростно защищал сохранение Союза как федерации, единой финансово-кредитной, налоговой системы, говорил, что нельзя доводить народ до обнищания, что надо делать все, чтобы обеспечить социальную защиту людей, надо наводить конституционный порядок в стране, соблюдать законы СССР и указы Президента СССР. Именно над этим надо всем работать, говорил президент. Надо, наконец, научиться давать отпор, как он говорил, «так называемым демократам».

Иногда на такие разговоры приглашался и Лукьянов, которого за глаза президент с иронией называл «отцом русской демократии», намекая на его установившиеся контакты с различными фракциями парламента, движениями… и т. д., что, на мой взгляд, было очевидной необходимостью для Лукьянова, так как он возглавлял Верховный Совет СССР.

Президент сам много внимания уделял (я поражался, как он на это находил время) подготовке к съездам народных депутатов РСФСР, событиям на митингах, газетным публикациям, выступлениям Ельцина, представителей межрегиональной депутатской группы, «Демократической России» (естественно, тем моментам, которые касались лично его). Неоднократно при мне давал задание найти документ о здоровье Ельцина, который рассматривался Политбюро то ли в 1987, то ли в 1988 году.

Мне известно, как президент давил на секретарей ЦК Дзасохова, Лучинского, председателя Гостелерадио Кравченко, заставляя их отслеживать передачи по ТВ и публикации в средствах массовой информации и своевременно принимать контрмеры.

Все это не только отвлекало людей от стремления к гражданскому согласию, но и создавало основу для конфронтации во взаимоотношениях с республиканскими органами власти, в том числе и России, что, конечно же, ухудшало и обостряло ситуацию в стране…

Возвращение в Москву

Бакланов, Болдин, Шенин возвращались с «Зари» на той же самой машине. Водитель 9-го отдела КГБ Юрий Аркуша отметил, что настроение пассажиров резко изменилось. К Горбачеву ехали, о погоде рассуждали, обратно — раздраженные, перебрасывались короткими фразами.

Плеханов — он был в головной машине — по радиотелефону продолжал операцию по изоляции президента. Экипаж самолета «Ту-154», оборудованный специальным пунктом управления Вооруженными силами, получил распоряжение готовиться к отлету в Москву.

Начальник 9-го отдела КГБ СССР в Крыму полковник Л. Толстой получил задание после прибытия на аэродром вернуть водителей, которые доставили гостей к самолету, на «Зарю» и оттуда никуда не выпускать. Генералов должен был проконтролировать эвакуацию в Москву операторов «ядерного чемоданчика».

Из показаний Л. Толстого

Я помог занести в самолет вещи начальнику личной охраны президента Медведеву. В самолете мы обменялись мнениями о происходящем. Медведев сказал, что руководители «наломали дров и неизвестно, чем это кончится».

В 19.30 «Ту-154» взял курс на Москву.

Когда самолет взлетел, Плеханов связался с Крючковым и сообщил ему: Горбачев против введения ЧП.

Стол в самолете накрыли на скорую руку: овощи, сало, бутылка виски.

Из показаний начальника личной охраны президента В. Медведева

Я сидел в отдельном купе сзади. Почти перед самой посадкой меня пригласил в свое купе начальник Службы охраны Плеханов. Там находились Болдин и другие. Мне предложили перекусить.

Я не заметил, чтобы они были пьяные. Мне Плеханов налил 150 граммов виски, я выпил, закусил салом, хлебом.

Оставшийся на земле Валентин Варенников (он должен был обеспечить введение ЧП на Украине) проводил совещание с командующими военными округами, которые были вызваны им ранее: Киевским — генерал-полковником Чечеватовым, Прикарпатским — генерал-полковником Соколовым, Северо-Кавказским — генерал-полковником Шустко, командующим Черноморским флотом — Хронопуло, начальником ракетных войск и артиллерии Сухопутных войск СССР — маршалом артиллерии Михалкиным.

«Президент очень болен, и что-то у него не в порядке внутри», — сказав эту тщательно продуманную фразу, Варенников сообщил, что исполнение обязанностей Президента СССР переходит к Янаеву и завтра, 19 августа, ожидается введение ЧП.

Каждый участник совещания получил по копии закона «О правовом режиме чрезвычайного положения». В условиях ЧП, объяснил Варенников, надо действовать во взаимодействии с КГБ и МВД. Никакой самодеятельности — ждать команд!

Вернувшийся на «Зарю» полковник Толстой тоже получил задание. Но сугубо конкретное. По приказу Вячеслава Генералова он пригнал на вертолетную площадку четыре грузовых автомобиля.

— Генералов объяснил, что это надо сделать для того, чтобы воспрепятствовать какой-либо посадке вертолетов на даче президента, — свидетельствует Л. Толстой. — О том, почему была отключена связь, все ее виды, я у Генералова не спросил, мне и так было это понятно.

В это время за тысячу километров от затерявшейся в Крымских горах дачи президента, в далекой Москве Геннадий Янаев оторвался от застолья в кругу своих друзей, чтобы отправиться на экстренное совещание в Кремле. До момента, когда он подпишет указ о своем вступлении в обязанности президента, оставалось без малого три часа.

…В 21.20 самолет с парламентерами ГКЧП приземлился на военном аэродроме Чкаловский под Москвой.

По дороге в Кремль у автомобиля, в котором ехали Шенин, Болдин и Бакланов, пробило шину. Случилось это неподалеку от «Матросской Тишины» — следственного изолятора, которому вскоре суждено было принять под свою крышу гэкачепистов. (Как будто сама судьба давала знак: дело провалится и скоро вы окажетесь в этой следственной тюрьме!) Пассажиры пересели в следовавшую за ними машину и помчались в Кремль, где их уже ждали.

«Сбор в Кремле. В 20.00»

День 18 августа для всех главных участников предстоящих событий был полон хлопот.

В 8.00 Язов в Москве провел совещание с высшим военным руководством, на котором сообщил о возможном введении ЧП в стране. Предстоит, говорил Язов, взять под охрану воду, продовольствие, госучреждения, поддерживать общественный порядок. Командующий Московским военным округом генерал Николай Калинин получил задание быть в любой момент готовым ввести в Москву войска 2-й Гвардейской мотострелковой дивизии и 4-й Гвардейской танковой дивизии, командующий Воздушно-десантными войсками Павел Грачев — подготовить к вводу в Москву 106-ю Тульскую воздушно-десантную дивизию. Ввод войск, сказал Язов, может произойти уже сегодня.

В 9.00 из Свердловска в Москву прилетел будущий член ГКЧП, президент Ассоциации государственных предприятий промышленности, строительства, транспорта и связи СССР, генеральный директор научно-производственного объединения «Машиностроительный завод им. М. И. Калинина» Александр Тизяков.

В 11.00 министр внутренних дел Борис Пуго вылетел из Крыма, где отдыхал. В Москве он был в 13.30.

В 11.00 председатель КГБ СССР Владимир Крючков сообщил собравшимся у него заместителям, начальникам управлений, что в стране вводится ЧП, распорядившись, чтобы начальник Третьего Главного управления (в его состав входили особые отделы КГБ СССР в Вооруженных силах) вице-адмирал Жардецкий и начальник управления «3» (защита конституционного строя) Воротников сформировали и отправили в Эстонию, Латвию и Литву группы сотрудников КГБ.

Заместитель председателя КГБ Лебедев из рук Крючкова получил список лиц, за которыми было необходимо организовать слежку, а в случае необходимости арестовать. Начальник 7-го Управления Расщепов должен был обследовать обстановку вокруг дачи Бориса Ельцина, куда тот, судя по имеющейся в КГБ информации, собирался прибыть после прилета из Алма-Аты.

Заместитель начальника ПГУ Жижин сел писать выступление Крючкова на ТВ в связи с введением ЧП.

В 12.30 председатель Кабинета министров Валентин Павлов позвонил в Тульскую область еще одному будущему члену ГКЧП — председателю Крестьянского союза СССР, председателю колхоза им. В. И. Ленина Василию Стародубцеву и попросил его завтра прибыть в Москву.

С 15.00 до 17.30 Крючков находился в Министерстве обороны у Язова.

В 15.20 к ним примкнул министр внутренних дел Борис Пуго. Язов и Крючков ввели Пуго в курс дел, в том числе рассказали, что в Форос для переговоров с Горбачевым вылетела группа ГКЧП. Договорились, что встретятся в 20.00 в Кремле в кабинете Павлова, куда должны были прибыть после возвращения из Крыма Бакланов и другие.

— В общих чертах мы обговорили вопросы взаимодействия наших ведомств, — свидетельствует Д. Язов. — Я понял, что у Пуго и Крючкова какая-то договоренность уже была. Я знаю Пуго, он очень осторожный человек и не бросается в авантюры.

В 15.35 Янаев отправился в гости к своим друзьям в дом отдыха «Рублево».

Там его в 16.30 по радиосвязи разыскал Валентин Павлов. Обеспокоенный тем, не вводит ли его в заблуждение Крючков, премьер поинтересовался, будет ли Янаев сегодня вечером в Кремле. Вице-президент пообещал быть без опозданий, минута в минуту.

В 17.20 уже Владимир Крючков позвонил Янаеву, напомнил ему, что в 20.00 в Кремле состоится совещание.

В 17.30 Крючков позвонил министру иностранных дел Александру Бессмертных в Белоруссию, где тот отдыхал, и попросил его срочно прибыть в Москву, сказав, что для него уже заказан самолет командующего Белорусским военным округом.

В 20.00 почти все «герои» были в сборе. За Лукьянова можно было не волноваться — он уже находился в Москве, звонил Крючкову из машины, заверил, что едет.

Прилет Лукьянова был отмечен весьма примечательной деталью. На аэродроме его встречали две «Чайки». Одна для него, а вторая для охраны. Обычно охрана Лукьянова ездила на «Волге». Второй ЗИЛ КГБ выделял только для президентского эскорта…

«Друг Горбачева»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ЛУКЬЯНОВ Анатолий Иванович. 1930 года рождения. Русский. Уроженец г. Смоленска. По образованию юрист. Окончил в 1953 году юридический факультет Московского государственного университета. Доктор наук. Член КПСС с 1955 года.

Много лет отдал работе в аппарате Президиума Верховного Совета СССР. Занимаемые должности — старший консультант, референт, заместитель заведующего отделом по вопросам работы Советов, начальник Секретариата Президиума Верховного Совета СССР. С 1985 года — заведующий Общим отделом ЦК КПСС, в 1988-м секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС.

В конце 1988 года стал первым заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР. С 1990 года председатель Верховного Совета СССР. Награжден орденами Трудового Красного Знамени и Октябрьской Революции, а также многими медалями.

Валерий Болдин написал в мемуарах: «Лукьянов хорошо знал бумажные дела, работал… с Молотовым, Хрущевым, Брежневым, Подгорным, Андроповым, Черненко, Горбачевым и знал все лабиринты аппаратной жизни».

Будучи главой Верховного Совета СССР, Лукьянов — профессиональный и многоопытный аппаратчик — мастерски играл роль третейского судьи, держался со всеми подчеркнуто одинаково. Какими бы жаркими ни были дискуссии, сохранял хладнокровие, никто не помнит, чтобы он хоть раз сорвался, на кого-либо повысил голос. Всем своим видом он будто показывал: вы все мои дети и я вас всех, независимо от взглядов и убеждений, одинаково люблю.

Благодаря подчеркнуто корректному отношению к мнению депутатов, к какому бы лагерю те ни принадлежали, он снискал уважение парламента и съезда.

Однако по мере повышения градуса межфракционной борьбы броня его беспристрастности начала давать трещины. Внимательные наблюдатели все чаще уличали его в симпатиях к фракции «Союз», истово требовавшей смещения Горбачева. Но в это трудно верилось. У Лукьянова была прочная репутация единомышленника и личного друга президента.

В декабре 1990 года на Съезде народных депутатов представитель группы «Союз» Сажи Умалатова потребовала отставки Горбачева. Выступивший по Ленинградскому телевидению народный депутат, министр печати РСФСР М. Полторанин прямо заявил, что ультиматум Сажи Умалатовой инсценирован Анатолием Лукьяновым. Лукьянов с трибуны съезда отверг это обвинение: «Считаю просто предосудительным даже намек на какое-то бы ни было инсценированное мною выступление против президента…» По требованию оскорбленного до глубины души спикера дело было передано в Комиссию по этике.

«На съезде, — вспоминает Горбачев, — в очередной раз стал дискутироваться вопрос о президенте, о включении его отчета в повестку дня. Лукьянов маневрировал с постановкой этого вопроса, чтобы разгорячить народ. Я же видел, я же рядом сижу. Я говорю: “Что же ты делаешь и с какой целью?” Все муть, муть какая-то, чтобы раскалить, накалить. Все это была продуманная акция — поднажать на президента…»

«В последний год Лукьянов не раз возмущался, что пресса пытается противопоставить его Горбачеву, утверждая, что между ними существуют разногласия, — вспоминает помощник Лукьянова В. Иванов. — Анатолий Иванович сначала реагировал на каждое такое утверждение, отправляя опровержения в газеты, но затем решил не обращать на них внимания…»

Взлет Лукьянова аналитики объясняли ослаблением позиций Горбачева. Тот уже не устраивал никого — ни левых, ни правых. Кто мог его заменить? Оглядывая президентское окружение, умные головы признавали, что Лукьянов имеет наибольшие шансы. Янаев годится лишь на промежуточную роль: съезд никогда бы не одобрил его кандидатуру. Лукьянову была обеспечена мощная поддержка группы «Союз». И «левых» мог привлечь его имидж трезвого, цельного политика.

Никсону, прилетевшему в Москву весной 1991 года с целью политической разведки, Крючков прозрачно намекнул на то, что «уставший» от споров между Ельциным и Горбачевым Верховный Совет СССР может взять власть в свои руки, и дал неадекватный занимаемой должности совет американскому гостю — «присмотреться к Лукьянову».

Как и прежде, Лукьянов не принимал никаких решений без совета с Горбачевым, интересовался его мнением по любому поводу, например, по введению дополнительных ставок в аппарате Верховного Совета СССР. Докладывал о каждом своем шаге. Даже отправляясь в выходной день в примыкающую к Москве Калужскую область, обязательно «спрашивался» у Михаила Сергеевича: «Вы не будете возражать? Ну, тогда я поеду…»

Но за этой демонстративной лояльностью уже невозможно было скрыть стремление главы Союзного парламента к политической самостоятельности. Близившийся день подписания нового Союзного договора, несомненно, подстегивал его амбиции.

На сессии Верховного Совета СССР 17 июня 1991 года Лукьянов, по сути, поддержал Павлова, заметив по ходу развернувшейся дискуссии, что «надо отделить оперативно-распорядительную деятельность Кабинета министров от деятельности самого президента и его указов». «Тут уже был не намек, а прямое согласие с тем, что Верховный Совет вправе лишить президента части полномочий», — пишет Горбачев в книге «Понять перестройку».

Спустя годы Лукьянов станет поносить Горбачева, а членов ГКЧП назовет своими «единомышленниками» и «невольниками идеи», которые ничего противозаконного не совершали — напротив, защищали Конституцию.

Но 28 августа 1991 года в интервью «Независимой газете» тот же самый человек высказывал надежду на то, что пройдут годы и «Михаил Сергеевич поймет, кто привел в Форос самолет», то есть, кто на самом деле его спас. Лукьянов даже показывал журналисту изрядно помятую бумажку с заявлением, которое он собирался сделать во время августовских событий по ТВ. Если бы такая возможность представилась, он, отбросив все страхи и сомнения, неожиданно для диктора зачитал бы следующий текст:

«Дорогие товарищи!

Я вынужден обратиться к вам через прямой эфир, чтобы просить помощи и поддержки вашей, вами избранной власти. Конституция, как вы знаете, не предусматривает никаких особых комитетов чрезвычайного положения, которым бы принадлежала «вся» полнота государственной власти управления. Такая власть принадлежит только Верховному Совету, Верховным Советам республик, местным Советам. Нас лишили законно избранного президента, о судьбе которого я ничего не знаю и вот уже второй день не могу добиться поездки к нему. Я надеюсь, что он в безопасности, но против него творится беззаконие и произвол, и, чего бы это ни стоило, надо вызволять его из беды. Теперь мы с горечью понимаем, насколько нам нужна президентская власть и контроль Советов за теми, кто посягнул на гражданские свободы. Связывайтесь с нами! Помогайте нам!..»

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса А. Лукьянова

от 24 августа 1991 г.[2]

Вопрос. Что вам известно о событиях, которые происходили в стране с 18 августа по сегодняшний день? Какова ваша роль в этих событиях?

Ответ. Я начну с роли. Я должен сказать честно, что никаким организатором, а тем более идейным вдохновителем заговора, как пишет пресса, я не был и быть не мог. Меня не было здесь с 30 июля до 18 августа. Я находился сначала в командировке, а потом сразу же вылетел с разрешения Михаила Сергеевича в отпуск на Валдай. <…> Мне дважды звонил В.С. Павлов и сказал, что надо обязательно приехать. Я настаивал приехать 19 августа, как мы и договаривались с Михаилом Сергеевичем по телефону. Он сказал, что самолет полетел в Крым. Я решил, что речь идет о самолете, с которым Михаил Сергеевич прилетит в Москву. Надо собираться. Вертолет уже стоит. Поэтому я достаточно быстро, раз так настаивает премьер-министр, вылетел. Перед отлетом я попросил, чтобы в Москве на работу подошли мой помощник В. Иванов и начальник Секретариата И Рубцов. Мало ли какие могут быть вопросы. Когда я прилетел, они уже были на месте. Мы нашли документы по Союзному договору, который надо было заключать. Взял Конституцию, материалы по Союзному договору и пошел к Павлову, это рядом, на втором этаже…

Вопрос. Когда и в каком часу вы разговаривали с Горбачевым?

Ответ. У меня записано: «13 августа длительный разговор с Горбачевым о договоре, о позиции Ельцина по Совету Федерации, ситуации в стране». Мы договорились, что я раньше приеду, а он вечером, позднее. Он говорил, что неважно себя чувствует, что у него радикулит…

Вопрос. Вы не покидали кабинет 19 августа? О вводе войск в Москву знали?

Ответ. Нет, о вводе войск я не знал. Мне никто ничего не докладывал.

Вопрос. Помощники ваши выходили из Кремля? Видели, что он оцеплен войсками?

Ответ. Я вам скажу, что войска в Москве есть, я все же знал, но что ввод… Это было слышно, чисто на слух.

Вопрос. Как Пу го охарактеризовал ситуацию?

Ответ. Пуго охарактеризовал ситуацию, как в целом более или менее спокойную, что в Москве войска, пока нет столкновений, но, наверное, будут митинги.

Вопрос. То есть, что народ не согласен с вводом войск, вам стало известно со слов Пу го?

Ответ. Не только, это совершенно стало ясно из разговоров с депутатами 19 августа… Говорят, Силаев утверждает, что я не так себя вел. Но мы по всем вопросам договорились. Когда они ушли, то у меня появилась одна мысль — прорваться на радио.

Вопрос. А 19 августа у вас такой мысли не было?

Ответ. …Уменя сохранилась часть бумажки.

Вопрос. Это тот текст, который вы хотели огласить по радио?

Ответ. Да, он заканчивался так: «Если это не будет передано, пусть работники телевидения, радио передадут народу: «Верховный Совет будет делать все, чтобы вызволить нашу Родину из беды». Видите, она вся мятая, это я уже нашел потом…

Ночной разговор в Кремле

Совещание должно было состояться в Кремле, в кабинете вице-президента. Но в связи с тем, что Янаев задерживался, Павлов открыл свой так называемый «дежурный» кабинет. После того как Кабинет министров по распоряжению Горбачева съехал из Кремля, из правительства лишь Павлову здесь оставили офис.

«Когда я вошел в кабинет, — свидетельствует Янаев, — Павлов укоризненно сказал, что они тут обсуждают горячие проблемы, а вице-президент где-то гуляет».

Вскоре в кабинет следом за Янаевым пришел Лукьянов.

Крючков сообщил пришедшим, что Горбачев отказался принять предложение «группы товарищей», летавших в Крым, и к этому добавил, что президент не может исполнять свои обязанности по состоянию здоровья. Он болен…

«Если болен, то должно быть медицинское заключение, — забеспокоился Лукьянов, — или заявление самого президента».

«Заключение врачей будет позже, — сказал Крючков. — А своими личными впечатлениями товарищи, когда вернутся, поделятся».

Лукьянову передали список ГКЧП. Увидев в нем свою фамилию, он возмутился: «Вычеркните меня из членов ГКЧП! Я как представитель законодательной власти не могу быть в составе комитета».

В полемике, завязавшейся между ним и собравшимися, не участвовал только Янаев. Он молчал, лишь изредка вставляя в разговор вслед за Павловым короткие односложные реплики: «Да что ты… Да брось ты…»

Свидетельствует Валентин Павлов:

— После доклада приехавших все внимание было переключено на Янаева и Лукьянова. Последний просил снять его фамилию из ГКЧП, он, мол, со всем согласен и разделяет, но ему нужно вести будет Верховный Совет по этому вопросу, и для дела ее пока надо снять…

В 22.00 объявилась делегация из Крыма.

Из протокола допроса Дмитрия Язова

Зашли с шумом Шенин, Бакланов, Болдин, Плеханов. Все под хмельком. Расселись и стали по порядку рассказывать. Первым Шенин…

Следователь. Расскажите его словами, о чем он говорил.

Язов. Примерно час Горбачев не принимал, потом они зашли сами в его рабочий кабинет. Горбачев со всеми поздоровался. Увидев Плеханова, сказал: «А вы с какой стати здесь?» и выставил его за дверь. Обрисовали ему обстановку в стране, что катимся в пропасть. И сказали, что неплохо бы вам, Михаил Сергеевич, уйти в отставку или временно поболеть. Что-то в этом роде.

Следователь. Это Шенин говорил?

Язов. Да, Шенин. Бакланов повторил примерно то же самое.

Следователь. К чему, по их словам, свелось окончание разговора с президентом?

Язов. Он их выгнал, подписывать документы не стал. В общем, мы, дескать, «засветились». И если сейчас расходимся ни с чем, то мы на плаху, а вы — чистенькие…

Валентину Павлову тоже запомнилось, как Болдин наседал на собравшихся в премьерском кабинете. «Вы не думайте, если мы летали, то вы здесь ни при чем, — говорил он. — Мы назвали ему всех. Все мосты сожжены… Я об этом могу вам сказать совершенно точно, так как хорошо знаю президента. Мы теперь все повязаны».

Плеханов напирал на то, что «преступные группировки», близкие к окружению Ельцина, «составляют списки политических оппонентов, которых нужно убрать или нейтрализовать». Павлов даже поинтересовался, есть ли он в этом списке. «Вы значитесь под номером 21», — коротко ответил начальник Службы охраны КГБ СССР.

Из обвинительного заключения

Действуя в рамках разработанного плана, Крючков и другие участники заговора предложили Янаеву Г.И. взять на себя исполнение обязанностей Президента СССР. С этой целью Крючков передал ему на подпись заранее подготовленный указ, из текста которого следовало, что 19 августа Янаев вступает в исполнение обязанностей Президента СССР «в связи с невозможностью исполнения их М.С. Горбачевым».

Пробежав глазами текст указа, Янаев сказал: «Я это подписывать не буду. Считаю, что президент должен вернуться после того, как отдохнет, поправится, придет в себя. Кроме того, я не чувствую себя ни морально, ни по квалификации готовым к выполнению этих обязанностей».

Все загудели, стали успокаивать Янаева, что ГКЧП возьмет все заботы на себя, а ему чуть ли не останется только подписывать указы. Что касается Горбачева, если он поправится, то, разумеется, вернется к исполнению своих обязанностей.

Янаев, в свою очередь, стал интересоваться, что именно произошло с Горбачевым, действительно ли он болен?

Из показаний Валентина Павлова

Ему ответили: «А тебе-то что? Мы же не врачи… Сказано же — он болен!» Тогда Янаев стал говорить: «А как же тогда объяснить, почему я беру на себя исполнение обязанностей президента? Почему именно я? Пусть Лукьянов берет это на себя…» В ответ Лукьянов заявил: «По Конституции ты должен исполнять обязанности президента, а не я. Мое дело собрать Верховный Совет СССР». Они стали спорить между собой, откуда-то появилась Конституция СССР и Закон о правовом режиме чрезвычайного положения. Обсуждали этот вопрос довольно энергично.

— Неужели вы не видите? — обращаясь к Янаеву, сказал Крючков. — Если не спасем урожай, наступит голод, через несколько месяцев народ выйдет на улицы, будет гражданская война.

Официанты внесли чай, кофе. Над столом клубился табачный дым. Янаев курил одну сигарету за другой.

— Подписывайте, Геннадий Иванович, — мягко настаивал Крючков.

Из показаний Г. Янаева

И тут я дрогнул и согласился подписать указ, оговорив это тем, что буду исполнять обязанности президента не более двух недель.

Уж теперь-то мосты точно были сожжены.

Язов, Пуго, Крючков, Павлов, Бакланов вслед за Янаевым взялись за перья. Подписывали документы — «Заявление Советского руководства», «Обращение к советскому народу», «Постановление ГКЧП № 1», внося в них по ходу обсуждения поправки.

Распахнулась дверь. На пороге стоял министр иностранных дел Александр Бессмертных. Его срочно вызвали из Белоруссии, где он отдыхал. У него не было времени даже переодеться. Так и явился в Кремль, в чем был: в куртке и джинсах.

Часы показывали 23.25.

Крючков ввел его в курс событий, сообщив, что министр включен в члены ГКЧП.

— Да вы что?! — взмолился Бессмертных. — Со мной ведь никто из зарубежных стран разговаривать после этого не будет! Это же неразумно!

Он достал синий фломастер и вычеркнул свою фамилию из списка ГКЧП.

Когда все документы были готовы к тиражированию, Крючков предложил интернировать некоторых лидеров демократического движения, сказав, что составлен список, состоящий из более десятка человек.

— Тысячу надо! — зашумел Павлов.

…Около полуночи Плеханов вышел провожать Болдина в кремлевскую больницу, где тот проходил курс лечения в дни, предшествовавшие заговору.

Вслед за Болдиным Кремль покинул Язов.

Когда он проезжал ворота, на часах Спасской башни было 0.16.

Наступило 19 августа 1991 года.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Заявление Советского руководства

В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьей 127(7) Конституции СССР полномочий Президента СССР к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу;

в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества;

исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Социалистических Республик;

руководствуясь жизненно важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей, заявляем:

В соответствии со статьей 127(3) Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения» и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядка, ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок 6 месяцев с 4 часов по московскому времени 19 августа 1991 года.

Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза ССР.

Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР) в следующем составе: Бакланов О.Д. — первый заместитель председателя Совета обороны СССР, Крючков В.А. — председатель КГБ СССР, Павлов В.С. — премьер-министр СССР, Пуго Б.К. — министр внутренних дел СССР, Стародубцев В.А. — председатель Крестьянского союза СССР, Тизяков А.И. -председатель Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР, Язов Д.Т. — министр обороны СССР, Янаев Г.И. — и.о. президента СССР.

Установить, что решения ГКЧП СССР обязательны для неукоснительного исполнения всеми органами власти и управления, должностными лицами и гражданами на всей территории Союза ССР.

18 августа 1991 года Г. Янаев

В. Павлов О. Бакланов

Что делал Лукьянов ночью в Кремле? Версия Анатолия Лукьянова

В целом рассказ Лукьянова следствию о своих действиях с 18 на 19 августа выглядит таким образом.

Он спокойно отдыхал на Валдае. В 18.00 ему позвонил Павлов и попросил срочно прибыть в Москву, сказав, что самолет полетел в Крым. Решив, что речь идет о лайнере, который отправили в Форос за Горбачевым, чтобы доставить его на подписание Союзного договора, Лукьянов стал собираться в дорогу.

Позвонил в Москву, чтобы на работу, пока вертолет в воздухе, явились помощник Иванов и начальник Секретариата Верховного Совета СССР Рубцов.

По прибытии в Кремль Лукьянов взял Конституцию СССР и направился в кабинет Павлова, где узнал, что образован Комитет по чрезвычайному положению. Обязанности президента в связи с болезнью Горбачева временно возложены на Янаева.

«Что вы хотите?» — спросил Лукьянов. «Навести порядок в стране», — ответили ему. Павлов сказал, если будет заключен Союзный договор, правительство перестанет существовать, его распустят. Лукьянов на это ответил, что и у него самого есть замечания к Договору, что он даже изложил их письменно в ответ на вопросы избирателей, обеспокоенных несоответствием договора и решения Верховного Совета. Но это совершенно разные вещи.

Лукьянов также сказал, что задуманное ими — авантюра, что за ними никого нет, что их действия поставят страну на грань гражданской войны, вызовут возмущение республик, которые уже парафировали Договор. Осудив таким решительным образом намерения заговорщиков, он потребовал, чтобы его немедленно связали с Горбачевым. Крючков ответил, что связи нет.

Из протокола допроса Анатолия Лукьянова от 24 августа 1991 г.

Следователь. Как вы реагировали на слова Крючкова, что с президентом нет связи?

Лукьянов. У меня был такой накал, что я не задавал никаких вопросов Крючкову. Я твердо ставил вопрос: «Что вы делаете?!» <…> Где-то в это время приехали Болдин, Бакланов и, если мне память не изменяет, начальник личной охраны президента Медведев. Это меня больше всего насторожило. Что такое? Прибывшие Бакланов и Шенин доложили, что Михаилу Сергеевичу было предложено уйти в отставку. Доложили, что Михаил Сергеевич возмутился… отказался что-либо подписывать и заявил, что он может иметь дело только с Верховным Советом или съездом, если надо такие вопросы решать. Тут я вижу, что это самый настоящий заговор, о моем участии в котором и речи быть не может. Шенин или Павлов, кто-то из них, сказал: «Но вы можете дать записку по Договору?» Я ответил, что если она их интересует, то я пришлю, но больше меня здесь не будет.

Следователь. В каком часу вы ушли и куда?

Лукьянов. У меня записано: «В 23 часа 15 минут вернулся в кабинет…»

Ссылки Лукьянова на время с точностью до минуты объясняются его многолетней привычкой вести хронологический дневник. Итальянский журналист Джульетто Кьеза назвал эту привычку «почти маниакальным увлечением регистрировать события, которое выходит за обычные рамки понятной для советского партдеятеля необходимости всегда иметь под рукой доказательства своей деятельности, контактов, краткого содержания бесед».

Утром 19 августа Лукьянов в своем дневнике сделал такую запись: «6.00. По радио передавали документы о чрезвычайном положении и почему-то мое Заявление».

ГКЧП «прикрылся» Заявлением, которое он передал ночью через своего помощника заседавшим в кабинете Павлова! Да оно никакого отношения не имеет к ГКЧП! Заявление, прозвучавшее в эфире и датированное 18-м августа, в действительности было написано в отпуске на Валдае. И в документе указывалась дата его написания — 16 августа! А из-за самовольства членов Чрезвычайного комитета все выглядит так, будто Заявление написано ночью в поддержку волюнтаристских действий ГКЧП. Но документы такого масштаба не создаются за полчаса или час! Он работал над Заявлением на Валдае два дня, а может, и больше!

А той ночью он только внес в него две коррективы: снял прежнее название «Ответ на вопросы» и уточнил время публикации проекта Союзного договора.

Реакция Лукьянова была мгновенной: он поручил своему помощнику немедленно позвонить в ТАСС, чтобы в завтрашних газетах его Заявление было опубликовано с подлинной датой, а сам якобы начал борьбу с ГКЧП.

Все эти страшные дни, по словам Лукьянова, он убеждал заговорщиков вывести войска из Москвы, требовал связи с М.С. Горбачевым, саботировал заседания ГКЧП.

Из протокола допроса А. Лукьянова от 24 августа 1991 г.

19 августа в 10.20 ко мне пришли председатели Верховных Советов тринадцати автономных республик, которые приехали на подписание Союзного договора и не знали, что делать. Ельцин не принимал. Они пришли сюда. Как быть? У меня в дневнике записано: «…Нет никакой необходимости вам вводить ЧП — укрепляйте власть Советов на местах. Укрепляйте правопорядок и дисциплину на производстве, ведите уборку». <…> И вот в 11.35 добираюсь до Болдина и говорю: «Указ совершенно незаконен, мне нужна связь любым путем».

Следователь. А вы не предпринимали попыток выйти на Михаила Сергеевича через Украину, чтобы они послали к нему человека?

Лукьянов.…Когда я сказал, что мы выйдем (на Михаила Сергеевича- В.С.) Крючков только засмеялся и говорит: «Туда не пройдет никто».<…> 20 августа у меня была полуторачасовая беседа с Руцким, Силаевым, Хасбулатовым. Мы договорились по целому ряду вопросов. После этого Ельцин подписывает указ, в котором черным по белому написано, что «переговоры с председателем Верховного Совета СССР Лукьяновым, по существу размежевавшимся с так называемым ГКЧП, подтверждают антиконституционность образования и действия этого комитета». 21 августа я после разговора с Руцким почувствовал, что надо брать всю власть. Хватит! Плевать на все это! Звонок утром Язову: «Созвать коллегию и вывести войска!» <…> Я лечу вечером к Михаилу Сергеевичу! Всё! Никакие депутаты ничего не поддержат…»

Следователь. Во сколько вы были у Язова?

Лукьянов. У меня написано в 11.30. Говорю: «Самолет немедленно!» Они говорят: «Нет самолета». Там были Язов, Крючков, Бакланов и Тизяков. Шенин, по-моему, при мне сразу ушел. Не помню. У меня в этот момент были застланы глаза, и я требовал одного: «Самолет!»

Помощник Лукьянова Владимир Иванов и начальник Секретариата Верховного Совета СССР Рубцов на допросе подтвердили, что Лукьянов в ночь с 18 на 19 августа Заявления не писал. Оно лежало у него готовым в бумагах и было датировано 16 августа. Выходит, ГКЧП действительно передернул факты? Использовал Заявление Лукьянова для своего прикрытия, жертвуя его честным именем во имя заговора.

Что делал Лукьянов ночью в Кремле? Следствием установлено

Лукьянов признаёт, что из разговора с членами ГКЧП знал, что состояние здоровья президента позволяет ему исполнять обязанности главы государства. И сам, будучи опытным юристом, квалифицирует действия тех, кто собрался 18 августа в кабинете Павлова, как заговор. Зачем же в таком случае он создает и предоставляет в распоряжение людей, которых считает заговорщиками, документ, служащий оправданием их действий?

Лукьянов пишет в дневнике, что появление в радиоэфире Заявления было для него полной неожиданностью. Но, с какой же целью он вносил поправки в него? Для чтения в тесном кругу ГКЧП?

Почему Лукьянов, «осознав», что Заявление было использовано ГКЧП «для прикрытия», не отозвал его, а лишь исправил в нем дату? Почему позволил, чтобы на следующий день, 20 августа, его опубликовали все без исключения не запрещенные ГКЧП газеты?

Почему, написав Заявление 16 августа, Лукьянов, не передал его тогда же прессе? Собирался опубликовать после подписания Союзного договора? Но оно в этом случае уже теряло всякий смысл.

И как мог Лукьянов работать над Заявлением 16 августа, если в этот день он совершил лодочную прогулку в соседний Дом отдыха навестить дочь, после обеда был на рыбалке и до того увлекся ловлей, что даже два прошедших один за другим дождя не заставили его пристать к берегу, чтобы на суше переждать непогоду.

— Я приехал на место рыбалки в пятом часу, — вспоминает директор Валдайского рыбзавода П. Лымарь. — Лукьянов плавал в лодке по озеру. Рядом была еще одна лодка, в которой сидели сотрудники КГБ — видимо, для охраны Председателя Верховного Совета СССР… Я с собой захватил несколько рыбин, карпов, которых тут же минут за двадцать-тридцать закоптил. Около семи вечера они причалили к берегу. Я разложил копченых карпов на капоте «Волги»… Лукьянов сказал, что «рыба просто так не естся», и кто-то достал бутылку водки. Эту бутылку мы выпили практически вдвоем — я и Лукьянов…

В резиденцию Лукьянов вернулся после 20 часов. В 21.00 отправился на ужин…

Сотрудники прокуратуры искали ответы на возникающие у них вопросы, с каждым днем расширяя поле исследований. 24 сентября в ведомство позвонил начальник Секретариата Верховного Совета СССР Николай Рубцов. Только вчера Рубцова допрашивали, на все вопросы он отвечал обстоятельно, подтвердив, что Лукьянов в ночь на 19 августа никаких документов не писал. И вдруг — этот звонок. Рубцов, заметно волнуясь, сказал, что хочет сделать важное заявление.

Из заявления И. Рубцова от 25 сентября 1991 г.

Вчера на допросе я дал неверные показания. Я полностью подтверждаю их до того момента, когда Лукьянов пришел к себе в кабинет после совещания у Павлова. Дальше события развивались так. Анатолий Иванович сел за стол, сказав, что он должен сейчас написать один документ. Анатолий Иванович взял чистые листы бумаги и стал писать, надиктовывая себе вслух текст Заявления по Союзному договору, которое на следующий день появилось в средствах массовой информации вместе с документами ГКЧП… По ходу работы он вносил в текст те или иные поправки. Писал он быстро, весь процесс написания занял примерно минут пятнадцать. Все это время Лукьянов к нам с Ивановым не обращался, я один раз подсказал ему — Анатолий Иванович неправильно употребил название референдума…

Что касается причин, по которым я дал неверные показания, то они заключаются в том, что Анатолий Иванович примерно 23–24 августа обратился ко мне с личной просьбой, сказав наедине, что могут быть разные разговоры по поводу написания им текста Заявления, и попросил меня сказать, что я здесь ни при чем и что ничего не знаю. Я так и поступил. Но вчера я провел бессонную ночь и решил, что не могу кривить душой…

Сегодня утром я позвонил помощнику Лукьянова Иванову и заявил, что намерен рассказать все, как было на самом деле. Я не уточнял, о чем идет речь, так как Иванов и сам понял, о чем разговор. Он спросил, как он, Иванов, в этом случае будет выглядеть. На это я ответил, чтобы он подумал, а я решил поступить таким образом…

Из заявления помощника Председателя Верховного Совета СССР Владимира Иванова

Сегодня, 25 сентября, я сам, по собственной инициативе, обратился в Прокуратуру РСФСР с тем, чтобы рассказать о действительных обстоятельствах написания Лукьяновым А. И. Заявления по Союзному договору…

После того как Лукьянов вернулся от Павлова, я зашел к нему в кабинет. Он писал какую-то бумагу. Через какое-то время он попросил меня найти Постановление Верховного Совета СССР по Союзному договору от 12 июля 1991 года. Я нашел это Постановление и принес его Лукьянову. Лукьянов продолжал писать свою бумагу, заглядывая в Постановление Верховного Совета СССР. Я понял, что он пишет свое Заявление по Союзному договору Лукьянов при этом мне сказал, чтобы я его переписал и отнес этим людям. Когда я переписал черновик, то увидел, что под ним стоит дата 16 августа 1991 года. Я, переписав черновик, не стал ставить на нем дату, так как в действительности на календаре было 18 августа. Когда принес Заявление, поинтересовался, какую ставить дату. На это Лукьянов махнул рукой — ставь 18 августа… Заявление Лукьянов написал очень быстро, возможно, минут за двадцать…

Из протокола допроса Владимира Иванова от 4 октября 1991 года

Но, когда 19 августа мне Лукьянов поручил позвонить в ТАСС и сообщить, что дату написания Заявления надо поставить 16 августа, меня в ТАСС спросили, а как быть с фразой «опубликованного три дня назад?» После консультации с Лукьяновым и ТАСС решили вообще ссылку на дни убрать из текста.

Меня Лукьянов не просил никому не рассказывать, что я присутствовал при написании им текста Заявления по Союзному договору. Но несколько раз в разговоре подчеркнул, что он написал это еще на Валдае, из чего я понял, что следует в случае необходимости подтвердить это…

Эти и другие свидетельства позволяют восстановить истинную картину действий Лукьянова 18 августа.

В Москву Лукьянов летел вовсе не в надежде, как он это утверждает, встретить там Горбачева. В действительности Лукьянов знал не только то, что Горбачева нет в Москве, но и то, что к нему в Крым вылетела делегация.

Вот что написал в Заявлении от 23 августа 1991 года на имя Президента СССР Валентин Павлов:

18 августа я находился на даче. За это время я созвонился с Лукьяновым А. И. и Янаевым Г.И., так как мной владело беспокойство, не провокация ли все это. Знают ли они о поездке и ее задачах. Оба подтвердили, что они в курсе положения дел, поддерживают беспокойство и позицию Кабинета о порядке подписания Договора и ждут вестей с юга. На мое категорическое требование вернуться в Москву, т. к. без них я больше ни с кем никаких встреч и разговоров иметь не буду, и тот и другой сказали, что к вечеру будут. Лукьянову я лично сказал, что вопросы слишком серьезные, люди поехали советоваться с М.С. Горбачевым и ему надо сесть в вертолет и лететь в Москву…

Позже, в мемуарах, Крючков снимет все сомнения и разночтения в оценке взаимоотношений Лукьянова и членов ГКЧП. По его утверждению, все участники встречи на объекте «АБЦ» знали «принципиальную патриотическую позицию» Лукьянова и верили, что глава Союзного парламента в эти минуты мысленно находится вместе с ними и так же, как и они, ведет «мучительный поиск выхода из создавшейся ситуации».

Лукьянов говорит, что прилетел в Москву по настойчивой просьбе Павлова, который звонил ему 18 августа дважды. В действительности Павлов побеспокоил его только один раз, после чего Лукьянов сам звонил Павлову после телефонного разговора с Крючковым, состоявшегося в 16.53. Та, длившаяся всего три минуты, беседа оказалась решающей в судьбе Лукьянова. Положив трубку, он стал собираться в дорогу.

Экипаж вертолета 235-го авиаотряда особого назначения показал, что Лукьянов намеревался отбыть с Валдая 19 августа, в день подписания Союзного договора, но неожиданно где-то около 17 часов 18 августа они получили задание приготовиться к вылету в Москву. Сам Лукьянов, по свидетельству охранника Трифонова, после 17 часов планировал продолжить рыбалку, отправиться на вечерний клев. Вернувшись с дневной рыбной ловли передохнуть на дачу, Лукьянов неожиданно попросил у Трифонова выяснить, не было ли, пока они рыбачили, «по линии охраны каких-нибудь звонков». Звонок один был, и весьма странный. Кто-то из службы охраны КГБ просил передать, что «в Москве для встречи заболевшего на Валдае Лукьянова уже готовят ЗИЛ».

Трифонов посмеялся над этим звонком, Лукьянов, дескать, жив-здоров и до 19 августа никуда не собирается.

Но вскоре Лукьянов ему «после разговора с кем-то сообщил, что они вылетают».

Чтобы исключить любую случайность и гарантировать присутствие Лукьянова вечером в Москве 18 августа, помимо вертолета Министерства гражданской авиации для Председателя Верховного Совета СССР были заказаны еще два вертолета Министерства обороны. Но они слетали на Валдай напрасно. В 17.55 Лукьянов вылетел в Москву на «стрекозе», принадлежащей гражданской авиации.

На вопрос, когда он прибыл в Кремль, Лукьянов ответил: «Вертолет до Москвы должен лететь примерно два часа, значит, где-то в 21 час я появился у себя в кабинете…» И здесь Лукьянов умышленно искажает истинную картину. Намеренно сдвигая срок прилета, Лукьянов стремится сократить время своего участия в совещании ГКЧП. В действительности Лукьянов прибыл в Кремль на полчаса раньше. Лукьянов присутствовал на организационном заседании заговорщиков почти с самого начала. И оставался на нем значительное время. При нем посланцы ГКЧП, вернувшись из Фороса, рассказывали, что президент отказался принять ультиматум, что он изолирован, что они «засветились» — и теперь их судьба находится в руках тех, кто послал их к Горбачеву. Лукьянов, присутствующий при этом докладе, не встал, не вышел, хотя и слышал все…

Свидетельствует Валентин Павлов:

— Рассказ прибывших товарищей был коротким. Вполне определенно было сказано: пока президент будет выздоравливать, кто-то из двоих, Янаев или Лукьянов, должен взять на себя исполнение обязанностей президента…

Янаев все пытался узнать у вернувшихся из Крыма, что именно произошло с Горбачевым, действительно ли он болен, почему не Лукьянов должен исполнять обязанности президента. <…>

Было видно, что Янаев проявляет нерешительность в этом вопросе.

Показания В. Павлова подтвердил и глава КГБ В. Крючков:

— Лукьянов был проинформирован об обстановке в стране, кратко об итогах поездки к М.С. Горбачеву. Позже, в тот же вечер, Лукьянов выслушал более подробные доклады группы, летавшей в Форос… Лукьянов сказал, что он собирается опубликовать позицию Верховного Совета СССР по проекту Союзного договора. Для подготовки такого Заявления Лукьянов ушел к себе…

Президента страны незаконно отстраняли от власти на глазах руководителя парламента. И при его участии.

Все «сопротивление» Лукьянова ограничилось тем, что он настоял на удалении своей фамилии из списка членов комитета, да еще посоветовал в «Заявлении Советского руководства», в той его части, где речь шла о степени распространения ЧП, заменить слова «на всей территории СССР» на слова «в отдельных местностях СССР», что по форме более соответствовало Конституции. Похоже, на позицию Лукьянова оказал сильное воздействие факт изоляции президента. Расклад сил был явно не в пользу президента. Армия, КГБ, МВД, партийное чиновничество — все объединились против Горбачева. Разве можно в одиночку победить такую силу?

Свидетельствует Николай Рубцов:

— Он закончил работу примерно в 0.20. Поднял телефонную трубку и кому-то позвонил. По тому, что Лукьянов назвал абонента Владимир Александрович, я понял, что он разговаривает с Крючковым. «Документ готов», — сказал Лукьянов.

Затем, как я понял, Крючков передал трубку Олегу Шенину. После того как Лукьянов прочитал ему практически весь текст своего Заявления, он сказал, чтобы я переписал его набело и отнес туда, к Шенину…

Как только работа была завершена, Лукьянов отпустил Рубцова и Иванова домой, а сам остался в Кремле. Около трех часов утра он попросил выключить свет в приемной и лег спать.

19-го августа в 6.00 Лукьянов слушал по радио свое Заявление.

Час Икс

Засада в Архангельском

Поздним вечером 18 августа начальник «Альфы», опергруппы КГБ по борьбе с терроризмом, Виктор Карпухин сидел в своем кабинете, склонившись над топографической схемой. Подняв голову, он оглядел собравшихся и, указав на точку на плане, спросил:

— Какими силами можно взять этот объект?

Вопрос в первую очередь адресовался начальнику отделения Анатолию Савельеву, наиболее опытному из присутствовавших. В «Альфе» Савельев служил со дня ее образования в 1974 году. Участвовал, за вычетом отпусков и времени на залечивание ран, во всех операциях, в том числе и в Кабульской — по свержению Амина.

Изучив схему, являющуюся планом какого-то участка с постройками, выяснив высоту заборов и численность охраны, Савельев ответил:

— Работа несложная. Двадцати человек хватит. Какой объект был изображен на схеме, начальник «Альфы» не сказал. А Савельев не спросил. В «Альфе» лишние вопросы задавать не принято. Он решил, что речь идет о каком-то объекте в Нагорном Карабахе, где на днях в качестве заложников было захвачено несколько военнослужащих.

Когда в самом конце дежурства, уже на рассвете, группу подняли по тревоге и колонна машин вслед за штабной «Волгой» помчалась в сторону аэропорта Внуково, Савельев окончательно решил, что предстоит полет в Закавказье.

Однако вскоре головная машина свернула с шоссе. Спустя некоторое время возглавляемая «Волгой» колонна остановилась на обочине дороги у какого-то лесного массива. Солнце поднималось над лесом. Легкий серебряный туман, клубившийся по его границам, таял на глазах.

Было 19 августа, около пяти утра.

Карпухин разъяснил, что «Альфа» прибыла в расположение правительственного загородного поселка Архангельское-2, где среди других дач находится и дача Ельцина. И довел до группы приказ главы КГБ СССР «обеспечить безопасность переговоров Бориса Ельцина с руководством СССР». С этой целью надо найти проход в лесу к дачному поселку Архангельское-2, чтобы по нему доставить к шоссе Ельцина.

— Мы с заместителем начальника группы Владимиром Зайцевым, взяв с собой нескольких сотрудников, через лес направились к дачам, — рассказал следствию Анатолий Савельев. — Лес оказался довольно густым, непролазным. К тому же выяснилось, что дачу от нас отделяет еще и небольшая река. Я задавал Зайцеву недоуменные вопросы. Если мы «должны обеспечить безопасность переговоров», почему не проехать напрямую к дачам и не пригласить Ельцина? Почему пробираемся через лесную чащу скрытно, выискивая проход? Разве по нему в состоянии будет пройти президент, если даже нам, тренированным для боевых действий людям, это нелегко?..

Вопросы оставались без ответа. Зайцев ведь тоже выполнял приказ: только произвести рекогносцировку местности…

Из протокола допроса заместителя начальника группы «А» В. Зайцева:

Вопрос. Вы сказали, что по указанию Карпухина изучали местность, чтобы потом, в случае необходимости, вывести с территории дачного поселка Архангельское Б.Н. Ельцина. А для чего нужно было выводить его оттуда и почему через лес?

Ответ. Карпухин не хотел, чтобы произошел конфликт. Если бы мы въехали через главный вход — ворота, то наше появление взбудоражило бы весь поселок. На улицу высыпало бы много народу. Такое объяснение нам дал Карпухин.

Спецназовцы, тем временем, услышали по радиоприемнику в машине сообщение о том, что в стране введено чрезвычайное положение.

Время шло, а приказа не было.

…Карпухин доложил по инстанции: «Архангельское забито отдыхающими. Светло, как днем. На шоссе наблюдается напряженное движение автотранспорта. Охрана дачи усилена. Активные действия не желательны…»

Москвичи, спешащие в город на работу, удивленно глазели на одетых в пятнистую форму военных на шоссе.

Чтобы оградить себя от любопытствующих взглядов, спецназовцы отогнали транспорт в укромное место и замаскировали.

В 9.30 Ельцин покинул Архангельское.

Лишь после этого по рации прозвучала команда: «Возвращаться в расположение группы».

Отменил операцию Крючков. Он принял это решение около пяти утра, почти одновременно с прибытием «Альфы» в Архангельское, но пока директива дошла до спецназа, солнце уже поднялось высоко.

Каким было утро 19-го августа?

…Для секретаря ЦК КПСС О. Шенина

В 3.30 Олег Шенин провел совещание с секретарем ЦК КПСС Юрием Манаенковым, первым секретарем Московского горкома КПСС Юрием Прокофьевым и прибывшим из Свердловска Александром Тизяковым. Сообщил о создании ГКЧП и призвал включиться в работу.

Для Юрия Манаенкова это не было новостью. Он ночевал в ЦК. Шенин попросил его еще накануне, 18-го августа, не уходить вечером домой, так как может быть срочная работа. После полуночи Манаенков, по распоряжению Шенина, вызвал в ЦК руководителя советского телевидения Леонида Кравченко.

— В это время я находился у себя на даче, — рассказал следствию Кравченко, — Манаенков по телефону заявил, что есть «очень важная и интересная информация» и мне необходимо приехать. По прибытии в ЦК Манаенков сообщил мне, что вводится ЧП и телевидение должно работать, как в дни похорон видных деятелей КПСС и государства. Он также проинформировал меня, что будут документы, что они сейчас готовятся.

Документы ГКЧП я получил от Олега Шенина в 5.20. Отдал их он мне с победным, торжественным видом.

Нумерация, в каком порядке следует передавать документы, была указана на бумагах. Заявление Председателя Верховного Совета СССР шло первым номером.

Время нас уже поджимало. Ведь все это должно было быть в эфире уже в шесть утра. Я заехал в ТАСС, а оттуда помчался в Останкино. Когда я подъезжал, к телецентру уже стягивались войска.

Из показаний первого заместителя генерального директора ТАСС Шишкина:

Первым шло Заявление Лукьянова, которое было написано от руки, что меня удивило, но я не подал вида.

…Для Крючкова

Крючков в 3.30 провел совещание руководителей центрального аппарата КГБ СССР.

Он был среди своих. Свои должны были знать правду.

— Крючков сказал, что перестройка, как она задумывалась, кончилась, — признался на допросе начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал-лейтенант Виталий Прилуков. — Демократическое руководство страдает непрофессионализмом и в силу того не смогло по-настоящему взять власть в свои руки.

В 5 утра Крючков приказал своему заместителю Валерию Лебедеву отправить командующему Московским военным округом Калинину чистые бланки распоряжений об административных арестах.

В 9 часов, после оперативного совещания с руководством, на котором обсуждались действия КГБ в условиях ЧП, Крючков отправился в Кремль на первое заседание ГКЧП.

…Для Язова

В 3.30 Язов сообщил своим заместителям, срочно прибывшим на рабочие места, что в связи с недееспособностью президента его обязанности будет исполнять Геннадий Янаев. Объявляется ЧП. Возможно резкое обострение обстановки в Москве, поэтому в столицу вводится армия. Отдельная бригада специального назначения Воздушно-десантных войск, дислоцирующаяся в подмосковном поселке Медвежьи Озера, должна к 6 часам заступить на охрану телецентра «Останкино», Тульская воздушно-десантная дивизия — сосредоточиться в районе аэродрома Тушино.

Около 4.00 Язов обзвонил командующих округами и поставил им задачу слушать в 6 часов по радио правительственное сообщение. О чем в нем будет говориться, Язов не сказал.

В 6.00 Язов провел расширенное совещание с руководством Вооруженных сил СССР.

Около 7 утра на столицу двинулись 2-я Таманская мотострелковая дивизия в составе разведбатальона, трех мотострелковых полков и танкового полка: (127 танков, 15 боевых машин пехоты, 144 бронетранспортера, 216 автомобилей, 2 107 человек личного состава) и 4-я Кантемировская танковая дивизия в составе разведбатальона, мотострелкового полка и трех танковых полков: (235 танков, 125 боевых машин пехоты, 4 бронетранспортера, 214 автомобилей, 1 702 человека личного состава).

В 9.28 Язов подписал шифрограмму о приведении всех войск СССР в повышенную боевую готовность.

БМП на Калининском проспекте в Москве (ул. Новый Арбат),

20 августа. Фото МИА «Россия сегодня» ⁄ В. Федоренко.

…Для Павлова

Телефон на даче Валентина Павлова трезвонил почти без перерыва. Но премьер был не в силах поднять телефонную трубку.

— Где-то около семи утра мне позвонил охранник премьер-министра и попросил срочно приехать, — свидетельствует врач кремлевской больницы Дмитрий Сахаров. — Павлову, сказал он, плохо. Я приехал. Павлов был пьян. Но это было не обычное, простое опьянение. Он был взвинчен до истерики. Я стал оказывать ему помощь…

…Для генерала Макашова

19-го августа жители Самары получили возможность почувствовать себя москвичами. Как и в Москву, в Самару вошли войска. На перекрестках городских магистралей появились посты, усиленные бронетехникой. По улицам разъезжали грузовики, укомплектованные вооруженными солдатами.

Причины ввода войск в Самару выяснились позже, после провала ГКЧП.

Приветствуя сообщение о создании Комитета, командующий Приволжско-Уральским военным округом А. Макашов предпринял ряд действий, которые выходили за рамки его служебных полномочий.

Из справки Российской прокуратуры

Не имея никаких на то указаний из Министерства обороны, Макашов взял в Самаре под охрану местный телецентр. По собственной инициативе предпринял активные попытки радиоэлектронного подавления теле- и радиовещания. Направил в войска округа кодограмму номер 12/1718, которая командирам частей и соединений округа предписывала «в городах на основных маршрутах движения выставить заслоны в составе двух БТР и личного состава». В этой кодограмме Макашов также ставил задачу «в дневное время для демонстрации силы по основным улицам городов пустить колонны в составе 5-10 автомобилей и БТР, 50-100 военнослужащих в стальных шлемах с оружием без боеприпасов».

Прокуратура установила, что директива Макашова была исполнена на территории Приволжско-Уральского округа лишь в трех городах. Выяснилось также, что командующий просил ввести чрезвычайное положение в Свердловске, но в Москве это посчитали неактуальным.

…Для правозащитника Проселкова

В квартиру активиста правозащитного союза «Щит» Николая Проселкова ломились. Дверь под ударами сотрудников Управления защиты конституционного строя КГБ СССР трещала, угрожая вот-вот рухнуть.

Проселков, изготовясь к отражению атаки, в одной руке держал баллончик со слезоточивым газом, в другой — топор…

Началась операция по задержанию инакомыслящих.

Из протокола допроса начальника Управления по защите конституционного строя КГБ СССР генерал-майора Валерия Воротникова

Утром 19-го августа меня пригласил к себе заместитель председателя КГБ СССР Лебедев и передал мне список лиц, которых, если в том будет необходимость, надо задержать. Речь шла о восемнадцати гражданах. Они стояли в списке первыми, и их фамилии были подчеркнуты. Первое, что бросилось в глаза, это фамилии Александра Яковлева, Эдуарда Шеварднадзе. Они в списке стояли самыми первыми. Всего же в списке значилось более семидесяти фамилий. Вместе со списком я получил восемнадцать незаполненных бланков с распоряжением коменданта Москвы об административном аресте. Лебедев пояснил, что их надо заполнить по поступлению команды на задержание…

Арестованных следовало доставить в поселок Медвежьи Озера, в расположение войсковой части 54164 воздушно-десантных войск. К утру 19-го августа к их приему была готова просторная казарма.

— Проселков отказался открыть дверь, — рассказал старший оперуполномоченный КГБ Николай Алфимов, — мы начали ее отжимать. Образовался небольшой просвет, из него потянуло каким-то едким запахом. Я услышал сзади крик своих коллег: «Газ!»

Когда дверь распахнулась, Проселков направил струю слезоточивого газа на сотрудников, которые ворвались в квартиру. Они схватились за глаза и отпрянули назад.

Я бросился на Проселкова- он ударил меня топором. Меня обожгло. К счастью, раны оказались неглубокими. Общими усилиями мы скрутили Проселкова и спустили его вниз, в машину…

…Для Ельцина

Ельцина разбудила дочь Татьяна. Сказала, что по радио передают «что-то непонятное», и попросила включить телевизор. Диктор торжественно читал: «Проведение митингов, уличных шествий, демонстраций, а также забастовок не допускается. В необходимых случаях вводить комендантский час, патрулирование территорий… Решительно пресекать распространение подстрекательских слухов, действия, провоцирующие нарушение правопорядка…»

Ельцин выслушал Постановление ГКЧП, затем повторение указа Янаева о принятии на себя обязанностей Президента СССР…

Новости были хуже не придумаешь, под стать его самочувствию. Слишком много тостов было провозглашено в Алма-Ате на прощание. Радушный Нурсултан все никак не мог расстаться с гостем. Вылет в Москву задержали на четыре часа. В Архангельское прибыли лишь к ночи. Кажется, только прилег, и вот уже утро. Да еще какое! Даже погоду будто специально подобрали, чтобы жизнь медом не казалась. Холодно, небо в тучах.

Ельцин встал. Надел видавший виды спортивный костюм, который ценил за уютное удобство. Нахлобучил на голову попавшуюся под руку лохматую шапку-ушанку… Не до элегантности, лишь бы тепло было. Думать не думал тогда, что в этой затрапезе останется в истории, что заснятая на любительскую камеру сцена сочинения Российским руководством «Воззвания к народу» навсегда войдет в канонический видеоряд всех воспоминаний об августовских событиях.

Высшие российские руководители ту ночь провели там же, в Архангельском, — на госдачах. Так что собрать их не составило труда. Этим занялись Наина Иосифовна с Татьяной. А сам Ельцин вел переговоры с теми республиканскими лидерами, которых имел, кажется, на полном основании считать своими единомышленниками.

— Я позвонил председателю Верховного Совета Украины Кравчуку, президенту Казахстана Назарбаеву и председателю Верховного Совета Белоруссии Дементею, — рассказал следствию Ельцин. — Не скрою, меня огорчила их слишком спокойная реакция. Руководители республик говорили, что у них пока слишком мало информации и они сейчас не могут определиться. Я же им говорил, что информация у меня есть и что это переворот.

В начале восьмого позвонил Янаеву. Мне сообщили, что он всю ночь работал и сейчас отдыхает. Пока правительственная связь работала, стал требовать соединить с Горбачевым. Через некоторое время после настойчивых просьб мне сообщили, что там, в Форосе, решили со мной не соединяться. Это было сказано после некоторой паузы, в связи с чем у меня сложилось впечатление, что телефонистка ходила с кем-то советоваться, как отвечать.

В 8 часов утра на даче Ельцина началось обсуждение сложившейся ситуации.

Из показаний Председателя Верховного Совета РСФСР Р. Хасбулатова

Все однозначно сошлись на том, что произошел переворот. Сначала решили вступить в переговоры с заговорщиками, но потом пришли к единому мнению: никаких переговоров с незаконным ГКЧП быть не может.

Стали сочинять «Воззвание к народу». Записывал его от руки я, но творчество было коллективное: подсказывали Ельцин, Силаев и другие. Отпечатать «Воззвание» было не на чем. Подписали рукописный текст. На ксероксе размножили его, и каждый получил по несколько экземпляров.

В те утренние часы Ельцин и его окружение отчетливо сознавали, какой непомерной силе они собираются бросить вызов. Судя по сдержанной реакции республиканских лидеров, России предстояло бороться с ГКЧП в одиночку. В том, что москвичи и Российский парламент поддержат призыв к сопротивлению, сомнений не было. Но долго ли они, безоружные, смогут выстоять против объединенного натиска Армии, МВД и КГБ?!

Ельцин позвонил Грачеву.

Незадолго до этого он посетил Тульскую десантную дивизию. Принимал его там исполняющий обязанности командующего ВДВ Павел Грачев. Ельцину так понравился молодой генерал, что он решил напрямую спросить, можно ли будет положиться на его помощь в случае большой опасности для России? И Грачев в ответ горячо заверил Президента Российской Федерации в своей преданности.

Утром 19-го августа главный десантник реагировал на просьбу помочь законно избранной российской власти не столь однозначно.

«Грачев смутился, взял долгую паузу, было слышно на том конце провода, как он напряженно дышит, — написал впоследствии в “Записках Президента” Ельцин. — Наконец он проговорил, что для него, офицера, невозможно нарушить приказ. И я сказал ему что-то вроде: я не хочу вас подставлять под удар…»

Однако на этом разговор не закончился. Грачев вроде как передумал бесповоротно лишать Ельцина поддержки. Сказал, что готов прислать в Архангельское разведроту. «Или роту охраны, точно не помню, я поблагодарил, и на этом мы расстались», — свидетельствует Ельцин.

Но десантники Грачева так и не появились в Архангельском.

Из обвинительного заключения

Свидетель Грачев пояснил, что после 6 часов утра ему позвонил Ельцин и спросил, что происходит. Он ответил, что в стране введено чрезвычайное положение, воздушно-десантная дивизия из Тулы выдвигается в Москву, в Тушино. Ельцин попросил выделить войска для охраны здания Верховного Совета России. В 8 часов к нему, Грачеву, прибыл помощник советника Президента России Портнов, и они с ним договорились о взаимодействии. Он, Грачев, по телефону сообщил заместителю министра обороны В. Ачалову, что берет под охрану здание Верховного Совета и Моссовет. Ачалов согласился с этими действиями…

Ельцин не знал, что его просьба о помощи очень удачно вписывается в планы стратегов из КГБ и МО, которые выдвижение воинских и специальных подразделений КГБ к зданию Верховного Совета и другим важным объектам проводили под видом «организации охраны».

О звонке Ельцина Грачев поставил в известность не только Ачалова, но и группу «Альфа», находящуюся в то время в Архангельском для «обеспечения встречи Президента России с Советским руководством».

Из показаний заместителя начальника группы «А» В. Зайцева В восемь утра Карпухину позвонил командующий ВДВ П. Грачев и сказал, что на него вышел Ельцин с просьбой усилить его охрану. Но он, Грачев, сможет сделать это лишь после обеда. Карпухин сказал Грачеву, чтобы тот позвонил Ельцину и сообщил, что мы можем помочь ему…

Связь по рации то и дело прерывалась. В эфире из-за огромного количества переговоров, вызванных введением ЧП, творился настоящий бедлам. Карпухин, очень заинтересовавшись возможностью «усилить охрану Ельцина» по просьбе самого «охраняемого», помчался на пост ГАИ, где по обычной телефонной сети связался с базой «Альфы» и попросил дежурного срочно разыскать городской телефон Грачева.

Из показаний заместителя начальника группы «А» В. Зайцева

По телефону с поста ГАИ Карпухин повторил, чтобы Грачев позвонил Ельцину и сообщил, что мы на месте и можем осуществить его охрану. Грачев пообещал, и мы стали ждать результатов. Но звонка все не было, тогда Карпухин снова набрал Грачева, который объяснил, что не может дозвониться до Ельцина, так как никто не берет трубку.

«Альфа» решила действовать самостоятельно.

Из показаний заместителя начальника группы «А» В. Зайцева

Карпухин принял решение войти в контакт с охраной Архангельского. Я с группой сотрудников подъехал на машине и автобусе к центральному входу и сообщил милиции, что мне отдано распоряжение по усилению охраны поселка. Сотрудник милиции вызвал на пост офицера, чтобы этот вопрос решался с ним. Прибыл какой-то старший лейтенант, я объяснил ему, что мы присланы сюда для усиления охраны… Старший лейтенант сказал, что он в курсе…

Теперь и милицейская охрана поселка, и личная охрана Ельцина смотрели на спецназовцев как на помощников. Им даже предложили перекусить в столовой для караула.

Свидетельствует председатель Совета министров России Иван Силаев:

— Мы опасались, что нас здесь «накроют». Решили разъезжаться поодиночке, надеясь, что кому-нибудь да удастся доставить в Москву «Воззвание». На выезде на Можайское шоссе увидел несколько машин — черных «Волг» — и вокруг них крепких ребят. Но они не остановили меня. Моя машина прошла мимо них на полном ходу… На работе стала отказывать спецсвязь. Вскоре мы остались без нее. Опасаясь, что вообще скоро будем без всякой связи, мы приняли решение срочно встретиться с иностранными дипломатами…

В 10.15 Руслан Хасбулатов открыл экстренное заседание Президиума Верховного Совета РСФСР.

В 10.30 Иван Силаев и Борис Ельцин встретились с приглашенными иностранными дипломатами.

В 12.10 Борис Ельцин выступил с танка номер ПО Таманской дивизии перед москвичами, собравшимися у российского Белого дома. Он сказал: «В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отречен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым, реакционным, антиконституционным переворотом…»

…Для автора книги

О ЧП и ГКЧП я, Генеральный прокурор России, узнал, как большинство сограждан, из сообщения по радиоточке, которые в то время были на каждой советской кухне. Водитель, заехавший за мной, чтобы отвезти на работу, спросил: «Что же теперь будет?» И я ему честно ответил: «Пока не знаю. Поживем — увидим».

Совещание в прокуратуре было очень коротким. Обменявшись впечатлениями, мы сошлись на том, что даже на первый взгляд в заявлениях ГКЧП много правовых несообразностей. Следовательно, нам нужно работать предельно аккуратно, тщательно анализировать ситуацию, прежде всего с точки зрения российских законов. Мы все уже в те, первые часы путча, не сомневались, что его острие нацелено именно на Россию. И знали почему.

Россия слишком напористо, подчас даже агрессивно, отстаивала свое право на самоопределение, слишком быстро набирала очки в противоборстве с Центром. К августу 91-го у нее было все свое, российское, — конституция, парламент, правительство, президент и флаг. Я вспоминаю, что именно ощущение самодостаточности преобладало тогда в российских коридорах власти. Существовавшая, казалось, на уровне безусловных рефлексов, привычка действовать согласно тому, какое «наверху есть мнение», исчезла. Я, например, в то тревожное утро не заехал в располагавшуюся почти рядом с моим ведомством Генеральную прокуратуру СССР посоветоваться со «старшими товарищами». И не потому, что Трубин находился на Кубе. Просто у меня даже мысли такой не возникло…

Из прокуратуры я поехал в Белый дом. По Калининскому проспекту бок о бок с машинами, троллейбусами, автобусами двигались танки и бронетранспортеры — зрелище само по себе запредельное. Но больше всего меня поразили пешеходы, с будничным бесстрашием пересекавшие дорогу буквально под танковыми стволами. В этом еще не было ни вызова, ни демонстрации протеста, москвичи привычно спешили по своим делам. Из-за дождя многие держали над головами разноцветные зонты, и это усиливало ощущение ирреальности, абсурдности происходящего. Никто ведь не ходит на войну или на танкодром под зонтиком.

Фото МИА «Россия сегодня» ⁄ Б. Бабанов.

А на площади перед Белым домом уже приступили к сооружению баррикад. Не обращая внимания на занявшие свои позиции танки, люди деловито таскали прямо к парадному входу все, что потяжелее. И откуда только брались в центре Москвы, на Краснопресненской набережной, с ее чисто метенным асфальтом и ровно стриженными газонами, все эти здоровенные бревна и тяжелые металлические конструкции. А потом очередь дошла и до машин, которые депутаты Российского парламента оставляли в ту пору прямо у тротуара.

Я и несколько моих товарищей по депутатскому корпусу наблюдали эту картину из окна. «Пропали машинки», — сказал кто-то. И мы рассмеялись. Не от жестокосердия. А потому, что день был такой. Кстати, замечу в скобках, что ни один «жигуленок» не пропал. Когда все закончилось, машины вернулись к своим владельцам, разве что у некоторых был слегка помят капот…

Приехал Ельцин. Собрал всех у себя. Никаких мобилизующих речей он не произносил. Мне показалось, что ему было вполне достаточно самого факта нашего присутствия. Помню, я тогда подумал о том, что решение пораньше выйти из отпуска оказалось кстати. А ведь меня мои заместители, когда я в пятницу вернулся в Москву, корили: «Куда вы так торопились? Можно было еще дней десять отдыхать».

Не отдыхалось мне, понятное дело, не из-за каких-то тревожных предчувствий. Я просто был «молодым» Генеральным прокурором — Верховный Совет только в феврале избрал меня на эту должность — и, естественно, все мои мысли были о работе. Из санатория постоянно звонил в прокуратуру, а оттуда каждый день соединялись со мной. Вот в конце концов и решил, что лучше будет вернуться и работать.

Утром 19 августа в здании Верховного Совета РСФСР была удивительная атмосфера: никакого уныния, ни намека на панику. С группой парламентских правоведов, среди которых были такие специалисты, как Сергей Шахрай, я участвовал в редактировании обращения «К гражданам России» и подготовке первого в дни ЧП указа Президента РФ. Это был серьезный экзамен на профессионализм. И впоследствии эксперты не раз заключали, что «учитывая экстренность ситуации, необходимость дать самую резкую и определенную оценку факту создания Комитета и отсутствие возможности просчитывать вероятные варианты, стоит только удивляться корректности юридических формулировок “подпадают под действие” и “являются ничем иным, как”, а также ссылке на законную процедуру преследования. В этом самом первом указе, состоящем из трех пунктов, были заложены необходимые основы для дальнейшей правовой работы президента, принятия системы мер по восстановлению нарушенных интересов граждан России…»

Мне прочитать такое было особенно приятно, потому что именно я, прокурор, отвечал за «корректность юридических формулировок».

Когда Ельцин выступал с танка, меня в Белом доме уже не было. Я вернулся в прокуратуру с текстами «Обращения» и первого президентского указа. Наши телефоны трезвонили, факс работал. Одной из главных задач в то утро было информирование регионов о позиции Российского руководства.

Я еще не был тогда лично знаком с каждым прокурором края или области, и мне трудно было определить, как они поведут себя. Поэтому мои заместители получили от меня указание созваниваться с прокурорами на местах, разъяснять им ситуацию. В условиях информационной блокады мы использовали все свои возможности для распространения обращения Президента России и его указов по поводу неправомерных действий ГКЧП. Наряду со своими помощниками я отправлял по факсу всю появляющуюся по ходу дела документацию и свежие новости о событиях в прокуратуру Перми, которую еще совсем недавно возглавлял. Звонил туда, просил о содействии. И мои бывшие сотрудники делали всё, что могли, чтобы реакция руководства России в Москве дошла до людей.

Почему не арестовали Ельцина?

Из обвинительного заключения

Допрошенный в качестве обвиняемого Крючков В.А., придерживаясь избранной им тактики — признавать лишь установленные факты, трактовать их в своих интересах, показал, что на одном из совещаний действительно шла речь о возможной встрече Янаева, Павлова и Бакланова с Ельциным, но из-за болезни Павлова она не состоялась. На этой встрече предполагалось обсудить вопросы нормализации обстановки в стране. Вопрос о задержании Ельцина в случае его несогласия с предложением вышеуказанных лиц не рассматривался. Но если бы возникла такая необходимость, то возможности для этого были… Он также пояснил, что дал указание не препятствовать передвижению Ельцина как 18 августа при следовании на дачу в Архангельское, так и 19 августа — в Белый дом… Возможно, вопрос о посадке самолета Ельцина в Чкаловском и обсуждался на каком-то уровне, но об этом он ничего не знал.

Эти показания Крючкова расходятся с тем, что рассказали другие участники событий.

Свидетельствует начальник 7-го Управления КГБ СССР Евгений Расщепов:

— 17 августа, примерно в 11 часов дня, я был вызван к председателю Комитета государственной безопасности Крючкову, который сообщил мне, что Горбачев болен и обязанности президента переходят к Янаеву. Группе «Альфа», продолжил он, предстоит обеспечить безопасность переговоров Советского руководства с Борисом Ельциным.

В тот же день, чуть позже, детали предстоящей операции обсуждались на совещании у заместителя министра обороны Владислава Ачалова. Он проинформировал собравшихся, в числе которых были начальник группы «Альфа» Виктор Карпухин и командующий Воздушно-десантными войсками Павел Грачев, о том, что по возвращении из Алма-Аты в воскресенье, 18 августа, самолет Ельцина под благовидным предлогом будет посажен не во Внуково, а на военном аэродроме Чкаловский.

Командир особой дивизии КГБ должен был пригласить Ельцина в здание аэровокзала, где, как я понял из беседы, у него должен был состояться разговор с министром обороны Язовым.

Перед подразделением Воздушно-десантных войск и группой «Альфа» ставилась задача нейтрализовать охрану Ельцина…

Место для операции было выбрано идеальное. Чкаловский — военный аэродром. Ни один посторонний сюда не мог попасть. К тому же на Чкаловском «Альфа» проводила учебные занятия по освобождению самолетов от заложников и знала здесь каждый закуток.

Однако в ходе обсуждения было высказано опасение: вдруг Ельцин, человек весьма настороженно относящийся ко всякого рода неожиданностям, прикажет посадить самолет не на Чкаловский, а на какой-нибудь другой аэродром. Скажем, Быково. Что тогда?

Во избежание непредвиденных осложнений от идеи посадить самолет Ельцина на удобном для КГБ аэродроме вскоре отказались.

На следующем совещании операцию по задержанию обсуждали уже применительно к Архангельскому. Начальник 7-го Управления Евгений Расщепов получил задание провести разведку на даче Ельцина.

— 18 августа, обследовав вместе с Карпухиным Архангельское, — вспоминал он, — мы обратили внимание, что в поселке много вооруженных милицейских нарядов, в том числе и подвижных милицейских групп. Это указывало на то, что идет подготовка к встрече высокопоставленного гостя.

О результатах я доложил заместителю председателя КГБ СССР Грушко. После приземления самолета, когда Служба наружного наблюдения убедилась в том, что Президент России отправился в Архангельское, я доложил об этом Грушко. Он приказал мне держать наготове группу «Альфа» и ждать распоряжений от Крючкова…

Ту-154 № 85658 с возвращавшимся из Алма-Аты Ельциным приземлился во Внуково 18 августа в 21 час 39 минут. Наблюдение за Председателем Верховного Совета РСФСР осуществлялось по всему маршруту следования с пяти стационарных постов, в том числе в аэропорту Внуково, на Киевском, Можайском и Калужском шоссе. Около 23.00 служба наблюдения доложила: «Ельцин прибыл в Архангельское, здесь остановится на ночь».

Утром Ельцин беспрепятственно покинул дачу на глазах шестидесяти бойцов «Альфы». Очевидно, что запланированная в Архангельском «встреча Ельцина с представителями руководства страны» была отменена. То, что она планировалась, подтверждается многими свидетелями, в том числе и Карпухиным.

Более того, перед «Альфой» первоначально была поставлена задача после «обсуждения» с Ельциным «вопросов нормализации обстановки в стране» доставить его, проявляя «доброжелательность», в охотничье хозяйство «Завидово», расположенное на границе Московской и Тверской области, для чего «Альфе» даже выделили правительственную «Чайку», она прибыла к Архангельскому в составе боевой колонны.

Следственная бригада, сопоставив эти факты, пришла к выводу, что в процессе подготовки и реализации планов захвата власти в стране, участники заговора держали под контролем Президента России Ельцина, рассчитывая на возможность достижения компромисса, но одновременно приняли меры, позволяющие в любой момент, в случае необходимости, изолировать его.

Но почему в 3 часа пополуночи, когда Крючков отправлял «Альфу» к Ельцину, встреча еще стояла в планах КГБ, а уже в 5 утра необходимость в ней вдруг отпала?

То, что Павлов оказался не в состоянии выполнить возложенную на него миссию, — факт, не вызывающий сомнения. Не только в ходе следствия, но и значительно позже, в своих мемуарах «Личное дело», Крючков подтвердил это.

«Утром 19 августа произошел первый сбой в работе ГКЧП: заболел Павлов. Дело в том, что 18 августа условились на следующий день провести встречу с Российским руководством, а точнее, с Ельциным. Встречу намеревались провести или в загородной резиденции Ельцина, или на его рабочем месте — в зависимости от того, как сложатся обстоятельства. Полагали, что на встречу пойдут Павлов и еще два представителя ГКЧП — Бакланов и Язов. Однако Павлова свалил тяжелый гипертонический криз, и утром 19 августа он был практически неработоспособен».

По мнению следствия, обсуждение с Ельциным «вопросов нормализации обстановки в стране» не состоялось не из-за «гипертонического криза», случившегося у премьера. Ведь на встречу с Ельциным вполне могли отправиться Язов и Бакланов. Они-то были здоровы. «Первый сбой в работе ГКЧП» случился гораздо раньше болезни Павлова — заговорщики не уложились в предварительно намеченные сроки. На полет в Форос, безуспешные переговоры с Горбачевым о передаче полномочий Президента СССР Янаеву, возвращение делегации ГКЧП в Москву и состоявшийся затем затяжной разговор в Кремле ушло значительно больше времени, чем предполагалось. Но не только и не столько отставание от ранее разработанного графика повлияло на изменение планов в отношении Ельцина.

Решающие коррективы в тактику заговора внес Лукьянов. Уверовав в способность спикера легализовать ГКЧП в парламенте, заговорщики перестали рассчитывать на радикальный вариант переворота как единственно возможный. Замысел превентивного ареста Ельцина, если тот не поддастся на уговоры, посулы и угрозы, уже не казался таким заманчивым, как раньше.

Открытая Лукьяновым и гарантированная введенными в Москву танками парламентская перспектива позволяла не горячиться с Ельциным, дать ему время «проявиться», а народу — понять, что демократический лидер России против наведения порядка в стране. Российское руководство должно было «созреть» для мотивирования расправы с ним. А пока следовало до конца решить проблему с уже посаженным под замок Горбачевым, добиться от кремлевских врачей подтверждения диагноза, «поставленного» ему ГКЧП. Очень важно было рассеять любые сомнения в полной недееспособности отстраненного Президента СССР.

К первоочередным задачам чрезвычайной власти заговорщики относили и кадровые перестановки в Москве, Санкт-Петербурге, других крупных городах, где к руководству пришли представители «Демократической России». При мощной поддержке армии, КГБ, МВД «оздоровление» власти не представлялось слишком трудным делом. Ядро ГКЧП состояло из людей, твердо веривших в то, что танки, если ими правильно распорядиться, способны устранять любые политические затруднения. В 1968 году советское танковое вторжение остановило «Пражскую весну». Властные структуры братской страны были очищены от «контрреволюционных элементов», после чего обновленный ЦК компартии и не менее обновленное правительство ЧССР узаконили «временное» присутствие советских войск. В официальных кругах Советского Союза эта операция получила самые высокие оценки за четкость проведения и стопроцентную результативность. Когда на рассвете 19 августа 1991 года ГКЧП двинул танки на Москву, заговорщики наверняка имели в виду опыт чехословацкого похода. Модель силового решения, опробованная в Праге, казалась по-прежнему работоспособной.

Вот поэтому ко времени «героического» ельцинского прорыва с дачи в столицу, о котором впоследствии «прорывавшиеся» напишут и расскажут много всякого разного, ни самому Ельцину, ни его сподвижникам никакая реальная опасность не угрожала. Но наверняка знал об этом один лишь Крючков.

«Альфа» ждала сигнала. Если бы Крючков приказал задержать Ельцина, его бы задержали. Но такого приказа не было. И когда кортеж Президента России на предельной скорости промчался мимо сидевших в засаде бойцов, их командир Карпухин вовсе не требовал его остановить, как утверждает бывший телохранитель Ельцина Александр Коржаков. Карпухин и его подчиненные просто молча проводили взглядом персональную президентскую «Чайку» с трехцветным штандартом на капоте.

«Слышали о перевороте?»

Киев. 19 августа. 5.00–10.00

19 августа, на рассвете, генерал армии Варенников вызвал к себе офицера для особых поручений полковника П. Медведева и приказал ему «слушать и записывать важное правительственное сообщение». Радио и ТВ еще не работали, так что подчиненный успел изготовиться к исполнению поставленной задачи — достать бумагу и ручку, а также расположиться у молчащего радиоприемника. Но поспеть полковнику за диктором, читавшим «Заявление Советского руководства», было непросто: он недостаточно хорошо владел скорописью, к тому же новость была неожиданной и оттого не дающей сосредоточиться… Но главное он понял. Создан ГКЧП! Горбачев болен! До начала передачи радио Варенников ему не сказал об этом ни слова.

Около семи утра командующий Киевским военным округом Виктор Чечеватов разыскал на даче председателя Верховного Совета Украины Леонида Кравчука и сообщил ему, что с ним хочет встретиться прибывший в Киев главнокомандующий Сухопутными войсками СССР Валентин Варенников.

В 9 часов утра в кабинете Кравчука, помимо него самого, Варенникова ждали первый секретарь компартии Украины С. Гуренко и исполняющий обязанности премьер-министра Украины К. Масик.

— Войдя в кабинет, он сказал: «Здравствуйте. Генерал Варенников», — вспоминает Леонид Кравчук. — На что я ему сказал: «Валентин Иванович, я ведь вас знаю, не надо представляться. Садитесь, пожалуйста». Он сразу включился: «Вы, очевидно, слышали, что в стране произошел переворот. Наконец власть перешла к решительным и смелым». Эта фраза мне очень запомнилась. Я тут же сказал Варенникову, что слышал об этом, однако подробностей не знаю. Если можно, дайте дополнительную информацию. Он начал пространно рассказывать, что в стране тяжелая ситуация, что мы потеряли вес как внутри страны, так и на международной арене, что в тяжелом состоянии у нас находятся Вооруженные силы, короче говоря, все, что было приобретено — все растеряно. Это становится нетерпимым, а поэтому создан Государственный комитет по чрезвычайному положению. Я спросил, где Горбачев. Он говорит, что Горбачев в Крыму, но он себя плохо чувствует. Далее я сказал, что мне известно, что он был у Горбачева и есть ли заявление Михаила Сергеевича о том, что он подаст в отставку по болезни. Варенников ответил: «Нет, но будет».

Свидетельствует исполняющий обязанности премьер-министра Украины Константин Масик:

— Варенников вынул из папки ксерокопию Постановления ГКЧП № 1 и стал в солдафонской манере излагать его отдельные статьи. Он потребовал от нас сплотиться как никогда. Организовать движение транспортных средств и проводить их досмотр, вводить комендантский час. Я сослался на Закон СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения в СССР», который предусматривает введение ЧП в союзных республиках только с согласия Верховных советов этих республик. Варенников оборвал меня и заявил: «Вы не обратились, так мы вам поможем». Далее он дословно сказал: «На Западной Украине нет советской власти, сплошной “Рух”. В западных областях надо ввести чрезвычайное положение. Прекратить забастовки. Закрыть все партии, кроме КПСС, их газеты, прекратить и разгонять митинги. Вам надо принять экстренные меры, чтобы не сложилось мнение, что вы идете прежним курсом…»

Свидетельствует командующий Киевским военным округом Виктор Чечеватов:

— В ходе разговора согласились, что надо знать и управлять обстановкой на Украине. То ли Масик, то ли Кравчук в этих целях предложили образовать комиссию, в которую включить руководящих лиц КГБ, МВД, армии, министерств и ведомств…

То есть, по словам командующего, никто не возражал, чтобы на Украине создать Комитет, подобный ГКЧП. В 10.45 Варенников отправил в ГКЧП шифротелеграмму, в которой подтвердил это: «Кратко с руководством Украинской ССР разобрали все пять документов, которые были переданы по первой программе московского радиовещания, рассмотрели Закон СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения». Кравчук и Масик вначале все это восприняли негативно (Гуренко молчал), давая понять, что все это их не касается, если что-то надо предпринимать, то это будет выноситься на заседание Верховного Совета. Вынужден был несколько обострить ситуацию и дать понять товарищам, что фактически закон уже начал действовать… В итоге встречи Кравчук и другие товарищи согласились с предложениями, и в настоящее время ими проводятся мероприятия в этом духе…»

Когда утром 19 августа Кравчук по просьбе Ельцина позвонил Горбачеву, его соединили с Ялтой, находящейся тогда под юрисдикцией Украины, как и весь Крым. Удовлетворившись ответом телефонистки, что «Михаил Сергеевич просит не беспокоить», Кравчук положил трубку.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса Л. Кравчука от 22 ноября 1991 года

Вопрос. Давно ли вы знакомы с Варенниковым и в каких отношениях состояли с ним? Как можете охарактеризовать этого человека?

Ответ. Варенников был командующим Прикарпатского военного округа и членом ЦК компартии Украины. Я его видел, но сказать, что с ним лично знаком, не могу. Если он был недалеко, то здоровался с ним. Он очень жесткий человек, очень решительный. Голос и мышление чисто командирские. Он никогда не говорит нормальным человеческим языком. Он все время говорит командирским языком. В последнее время я его видел на учениях Одесского военного округа, там был и Горбачев М. С. Я туда летал по приглашению Горбачева М.С, Варенников докладывал Горбачеву, как командующий Сухопутными войсками, о передвижении войск. Говорил также командирским языком и очень громко.

Вопрос. Кем, когда и каким образом была организована встреча с Варенниковым В. И. 19 августа 1991 года, и как она проходила?

Ответ. …Я взял со стола Закон о чрезвычайном положении и говорю Варенникову, что действия не согласуются с этим законом… При этом я спросил у него, распространяется ли на нашу территорию власть ГКЧП. Он молчит. В это время позвонил председатель КГБ СССР Крючков. Я сказал ему, что у меня находится Варенников. Крючков сразу же передал ему привет. На это приветствие Варенников промолчал. Я сказал Крючкову, что у нас есть маленькое расхождение. По нашим размышлениям, ГКЧП создан не в конституционном порядке. Услышав это, он насторожился. Далее я поблагодарил Крючкова за разговор. <…> Зная из разговора с Крючковым мою позицию, Варенников сразу начал: «Я вам советую, Леонид Макарович, более внимательно подойти к этому вопросу. Я вам советую изменить курс…» Я остановил его и сказал, что он забывает, что находится в кабинете председателя Верховного Совета, а не в Киевском военном округе. <…> Далее я спросил у Варенникова, где документы ГКЧП. Ведь я, как председатель Верховного Совета, должен иметь документы, чтобы принимать решения и действовать, а не слушать сообщения по радио. Эти документы должны быть подписаны, с круглой гербовой печатью. Я их должен вынести на Президиум Верховного Совета Украины и обсудить, с голоса же ничего не обсуждается.

Вопрос. Что вам было известно о состоянии здоровья Горбачева М. С.?

Ответ. Я не мог предположить, что Горбачев М.С. болен. Незадолго до этих событий я был в Крыму и встречался с Горбачевым за ужином. Он был здоров. Мы прогуливались с ним, вели разговоры о перспективах. Он сказал, что едет в Ново-Огарево, где будут подписывать документы. Я ему сообщил, что сейчас мы не можем в этом участвовать, так как договор не совсем нам подходит, и у нас есть на этот счет решение Верховного Совета. Горбачев немного со мной не согласился, сказав, чтомыещеизме-ним свою точку зрения. Разговор был доброжелательный.

Когда мне сказали о болезни Горбачева, я сразу задал Варенникову вопрос в лоб: «Где документы о том, что Горбачев болен?» У меня сразу возникло подозрение, что это дело нечистое. Тогда же утром был передан текст Заявления Лукьянова — текст скользкий, в сторону мощного государства. Среди красивых слов в этом тексте было забыто вообще о суверенитете, о Конституции, о законах республик, то есть все было похоронено…

На «Заре»

Форос. 19 августа. Первые двенадцать часов изоляции Президента СССР

Была полночь, но Горбачев не спал. Безудержно звенели цикады. Было слышно, как стоящий в море сторожевой корабль периодически запускал двигатель.

Все родные президента знали о его разговоре с посланцами ГКЧП. Им тоже не спалось.

Первым, кому из своего служебного окружения обо всем рассказал Горбачев, был помощник Анатолий Черняев. Черняев прилетел в Крым, чтобы помочь подготовить президенту выступление на церемонии подписания Союзного договора и статью о ситуации в стране. Он жил в санатории «Южный», расположенном по соседству с «Зарей». В момент прибытия парламентариев ГКЧП Черняев на свою беду оказался на президентской даче.

— Вскоре после отъезда делегации ГКЧП Горбачев через охранника вызвал меня к себе, — рассказал следствию Черняев. — Вижу, все Горбачевы, кроме маленькой внучки, стоят у Главного дома. Раиса Максимовна, дочь Ира, зять Анатолий. Горбачев в шортах и еще в фуфайке. Я говорю: «Михаил Сергеевич, вы не запаритесь?» Он отвечает: «Тут запаришься!» И стал рассказывать мне, что произошло: «Явилась вот эта публика — сволочи. Особенно этот мой Болдин, уж от него такого не ожидал. Предъявили мне фактически ультиматум — либо я передаю полномочия Янаеву и им вообще, либо подписываю Указ о чрезвычайном положении. Если не то, не другое — в отставку!»

Так Черняев узнал о возможном введении ЧП в стране. Охрану в курс событий ввел Генералов, оставшийся на «Заре» главным. Вскоре после отъезда посланцев ГКЧП он зашел в дежурку, чтобы отчитать сотрудников за то, что те недружелюбно встретили прибывших с ним важных людей: вооружились автоматами и чуть было не преградили им дорогу.

Из показаний сотрудника личной охраны Президента СССР С. Гомана

Генералов сказал, что мы все читаем газеты и слышали, что Ельцин неслучайно встречался с лидерами шести республик перед подписанием Союзного договора, что Центру они ничего не оставляют, никакой роли. Сказал, что, когда народ Румынии стал громить Чаушеску, его личная охрана выступила за него, а потом ее за это судили. Все сводилось к тому, чтобы мы, то есть охрана, — «не дергались».

Генералов также сказал, что всем нам обещает, что мы все спокойно доработаем до пенсии, работать будем на своих должностях, при тех же окладах, а если будут по линии КГБ прибавки — то и нам добавят, обещал для нас бытовые улучшения.

Из показаний сотрудника личной охраны Президента СССР И. Савосина

То, что уже 18 августа Генералов знал, что положение Горбачева как президента должно измениться, я утверждаю категорически. Хотя, как мне запомнилось, прямо в разговоре это не прозвучало, однако вел Генералов речь к этому. В частности, он сказал, что дача остается за президентом, чтобы мы не беспокоились. Для такого человека, как Генералов, формулировка «дача остается за президентом» являлась свидетельством того, что Горбачев как президент уходит. А как иначе? Если бы Горбачев продолжал быть президентом, то не возник бы вопрос, что за ним «остается дача». Это однозначно указывает на то, что Генералов вел речь о предполагаемом уходе президента с поста.

Генералов упомянул и о судьбе охраны Чаушеску: «Вы не шутите, а то может получиться как в Румынии, когда спецслужбы схватились с народом и армией, а потом их перестреляли».

Генералов успокаивал нас, что мы остаемся при президенте, оклады нам оставят, баню нам строят.

Из показаний сотрудника личной охраны Президента СССР Б. Голенцова

Вел Генералов речь и о возможных оскорблениях со стороны президента. Он сказал примерно так: «Возможно, президент будет высказывать в ваш адрес оскорбления, но вы на это не отвечайте, спокойно реагируйте». Генералов все это вел к тому, чтобы из нас — личной охраны- сделать конвоиров президента. Он именно к этому подводил, то есть он понимал и нас «вразумлял» таким образом, что наше положение меняется — мы становимся конвоирами.

После разговора с Горбачевым Черняев, задавшись целью проверить, насколько серьезен запрет на выход с «Зари», решил «отпроситься домой» у Генералова, тем более что с новым шефом «Зари» был давно знаком. Генералов вежливо разъяснил, что «с дачи никто не выйдет», что «связь отключена из Москвы», он рад бы выпустить Черняева с дачи, но его все равно задержат пограничники, которые прибыли «для усиления охраны» и стоят вторым кольцом вокруг «Зари».

На замечание Черняева о том, что он является народным депутатом и Генералов своими действиями нарушает Закон о депутатской неприкосновенности, тот столь же вежливо разъяснил, что он «человек военный и выполняет приказ».

К утру 19 августа «Заря» напоминала крепость, изготовившуюся к отражению штурма. Ворота с внешней стороны дачи были, в соответствии с распоряжением Плеханова, заблокированы военными машинами. На вертолетную площадку во избежание приземления авиации подогнали тяжелые грузовики.

Не только Черняева — весь работавший 18 августа персонал: рабочих бассейна, горничных, поваров, кладовщиков, кухонных рабочих, садовников — с дачи не выпустили. Сотрудники «Зари» остались без связи и возможности сообщить, где они. У горничной Завитаевой остались дети в садике, она волновалась, передало ли вчера начальство мужу весточку, чтобы тот забрал детвору домой.

Водители машин, доставившие к Горбачеву на дачу посланников ГКЧП, а затем — на аэродром Бельбек, были возвращены на объект. На «Заре» застряли служащие фельдпочты, обслуживающие президента. Начальник отдела фельдсвязи А. Осипов попросил предоставить возможность связаться с Москвой, проинформировать родных, что его подчиненные задерживаются в Крыму. Но Генералов, кто бы к нему ни подходил, повторял одно: «Никто отсюда не выезжает и сюда не въезжает. Когда будет связь, тогда и позвоните».

На ночлег разместились, кто где мог. В спортзале, гостевом домике. Водители спали в своих машинах. Для Черняева охранники принесли кровать — на ночлег его разместили в комнатушке по соседству с его кабинетом.

В 6 утра маленький радиоприемник «Sony» донес до президента новость о создании ГКЧП.

В 9.00 Генералов на совещании-инструктаже поставил сотрудников охраны в известность, что президент не может исполнять свои обязанности «по состоянию здоровья».

Вот как Черняев описывает в мемуарах «Шесть лет с Горбачевым» политические настроения президента на рассвете 19 августа:

«Когда я наутро вошел в помещение дачи, то долго не мог найти человека, чтобы спросить, где Михаил Сергеевич. Наконец подбежала внучка Настя и проводила меня наверх. Он лежал на постели и делал пометки в блокноте. Я присел рядом и стал ругаться. Он посмотрел на меня печально. Сказал:

— Да, это может кончиться очень плохо. Но, ты знаешь, в данном случае я верю Ельцину. Он им не дастся, не уступит. И тогда кровь. Когда я их вчера спросил, где Ельцин, один ответил, что “уже арестован”, другой поправил: “Будет арестован“».

Из обвинительного заключения

19 августа Генералов ввел дополнительные ограничения для М.С. Горбачева и его окружения, установив усиленное наблюдение за ними.

Сотрудникам, стоящим на постах, была дана команда сообщать обо всех перемещениях Горбачева М.С. непосредственно Генералову. В отношении помощника Горбачева — Черняева было дано особое указание: в случае если он попытается покинуть объект «Заря», задержать, вплоть до применения силы.

Каждому из окружения президента был присвоен кодовый номер. Черняев значился под номером 55.

…В это время в Москве уже начинались первые, еще разрозненные стихийные выступления против ГКЧП.

Эйфория

Первое заседание ГКЧП

Москва. Кремль. 19 августа. 10.00–13.20

Перед первым заседанием ГКЧП, которое было назначено на 10 утра 19 августа, настроение Янаеву подпортил член Совета безопасности В. Бакатин. Он зашел «на пять минут», чтобы выяснить, действительно ли Горбачев болен, потому как сильно в этом сомневался.

Из показаний В. Бакатина

В ходе разговора Янаев был очень возбужден, курил, ходил по кабинету. Янаев объяснил, что его привезли ночью, два часа уговаривали и он вынужден был подписать документы. С президентом, как он выразился, «полный трибунал». Когда спросил, как это понимать, он сказал, что президент в полной прострации, не отдает отчета в своих действиях, страшно болен. Я еще раз сказал, что не верю этому, что лучше прекратить это безобразие, что я в этом участвовать не буду. Он просил меня остаться, не уходить. Но я ушел, написал заявление о своем отношении к созданию ГКЧП и передал его в этот же день через секретаря в приемную Янаева.

…На первое свое заседание ГКЧП собрался в полном составе, кроме Павлова. За столом сидел, наливаясь гордостью, и глава колхозников страны Василий Стародубцев. О создании ГКЧП он услышал по дороге в Москву, в Министерство сельского хозяйства.

Александр Тизяков, лидер крупных промышленников, прилетел из Свердловска еще 18 августа. Ночью, после встречи с Шениным в Кремле, он уже не смог заснуть. Известие о том, что создан ГКЧП, радостно взволновало его: «Наконец-то!»

Открыл заседание ГКЧП Янаев, объявив собравшимся: Горбачев болен и не может исполнять свои обязанности, в связи с чем полномочия руководителя государства возложены на него. Он также заявил о создании ГКЧП и обнародованных от имени комитета документах: «Обращение к советскому народу», Постановление ГКЧП № 1.

Тизяков и Стародубцев подписали документы ГКЧП.

Из показаний Д. Язова

Слева от меня сидел Стародубцев, у него такая размашистая подпись, видел, как он с удовольствием подписал себе приговор.

На заседании ГКЧП, которое с небольшим перерывом проходило до 16 часов 40 минут, обсуждалась линия поведения: передать имеющийся компромат на активистов демократического движения в средства массовой информации, прежде всего на ТВ, выбросить на прилавки магазинов все, что есть в запасе, снизить цены на некоторые ходовые товары, чтобы люди почувствовали, что новая власть лучше старой.

Янаев подписал обращение «К главам государств и Генеральному секретарю ООН», подготовленное по его поручению МИД СССР.

По ходу заседания «и. о. Президента СССР» периодически заглядывал в шпаргалку «О некоторых аксиомах чрезвычайного положения», заботливо подготовленную для него. «Аксиомы» были таковы:

«Нельзя терять инициативу и вступать в какие-либо переговоры с «общественностью». На это часто «покупались» из-за стремления сохранить демократический фасад — и в результате общество постепенно проникалось идеей, что с властью можно спорить, а это первый шаг к последующей борьбе.

Нельзя допускать самые первые проявления нелояльности (митинги, голодовки, петиции) и информацию о них. В противном случае они становятся как бы допустимыми формами сопротивления, за которыми следуют более активные формы. Если хочешь обойтись «малой кровью» — «дави» противоречия в самом начале.

Не стесняться идти на ярко выраженный популизм. Это закон завоевания поддержки масс. Сразу же вводить понятные всем экономические меры — снижение цен, послабление со спиртным и т. д., появление хотя бы ограниченного ассортимента товаров массового спроса. В такой ситуации не думают об экономической целесообразности, темпах инфляции, других последствиях.

Нельзя растягивать во времени информирование населения обо всех деталях преступлений политического противника. В первые дни оно жадно ловит информацию. И именно в это время на него надо обрушивать информационный шквал (разоблачения, раскрытие преступных групп и синдикатов, коррупция и т. п.) — он будет воспринят.

Нельзя перегибать палку с прямыми угрозами. Лучше пускать слухи о твердости власти (контроль за дисциплиной на производстве, в быту, якобы систематические массовые рейды по магазинам, местам массового отдыха и др.).

Нельзя медлить с кадровыми решениями и перестановками…»

Первые сообщения из регионов обнадеживали.

Рано утром Крючков переговорил по телефону с руководителями всех союзных республик, многих краев и областей. Об их лояльном отношении к введению ЧП он доложил членам Чрезвычайного комитета, особо подчеркнув, что руководители многих регионов страны, «ссылаясь на невозможность иным способом создать нормальные условия для жизни людей», сами просят на своих территориях ввести чрезвычайное положение.

В мемуарах «Личное дело» Крючков написал: «Во всем Союзе, всей России не встало ни одно промышленное предприятие, ни один трудовой коллектив не прекратил работу и не вышел на митинг протеста или демонстрацию. Люди спокойно работали, предоставив Москве самой разобраться с проблемами, решить вопрос о власти…»

Президент Грузии Гамсахурдиа, кичившийся своей независимостью от Москвы, вдруг заявил о готовности распустить свое незаконное вооруженное формирование — Национальную гвардию. В записях Бакланова, которые он вел во время заседания ГКЧП, отмечено: «Гамсахурдиа — “за”».

После полудня в ГКЧП поступила первая официальная информация, подготовленная Отделом по вопросам обороны и безопасности при Президенте СССР, характеризующая обстановку в стране. Она подтверждала то, что говорил Крючков и другие выступавшие. На 13 часов 20 минут восемьдесят крупнейших секретных и полусекретных предприятий страны работали в обычном режиме. «Трудящиеся предприятий, — говорилось в информации, — высказывают пожелание на последовательное и твердое выполнение мероприятий, объявленных в Постановлении ГКЧП № 1».

— Везде было спокойно, — показал на допросе Крючков. — Первая реакция обнадеживала, даже пошла какая-то эйфория…

Вызывала беспокойство только Москва.

Фото О. Булдаков ⁄ ТАСС

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Для пресечения возможных митингов, демонстраций и других форм массового противодействия ГКЧП было принято решение о введении в Москве чрезвычайного положения, и Янаев подписал соответствующий указ.

В целях обеспечения контроля за прессой было принято Постановление ГКЧП № 2, которым в нарушении Закона СССР «О печати и других средствах массовой информации» запрещался до специального разрешения выпуск центральных, московских городских и областных общественно-политических изданий, за исключением газет «Правда», «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь».

Врачам кремлевской больницы была поставлена задача подготовить медицинское заключение о «тяжелой болезни» Горбачева.

— После 12 часов мне позвонил начальник Службы охраны КГБ Ю. Плеханов и попросил составить информацию о состоянии здоровья президента страны с «усилением в последние дни», — свидетельствует руководитель лечебно-оздоровительного объединения при Кабинете министров СССР Д. Щербаткин. — Свою просьбу Плеханов объяснил тем, что обстановка в стране неспокойная и Президенту СССР грозит серьезная опасность, возможно, даже — «тюремное заключение». Поэтому Горбачеву «надо помочь»…

События пока развивались спокойно, каждый выполнял свое дело… 37-я десантная бригада из Калининградской области передислоцировалась на аэродром в столицу Латвии — Ригу. 234-й парашютно-десантный полк усилил Таллинский военный гарнизон. 21-я десантная бригада прибыла на аэродром Вазиани, расположенный в 25 км от Тбилиси, и поступила в распоряжение командующего Закавказского военного округа…

В 12.35 по распоряжению руководства КГБ СССР спецпод-разделения этой структуры и МО приступили к выявлению и подавлению радиостанций, препятствующих «нормализации обстановки», 167 постов радиоразведки и помех.

«Он нас ненавидел…»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

СТАРОДУБЦЕВ Василий Александрович. 1931 года рождения. Русский. В 1966 году окончил Всесоюзный сельскохозяйственный институт заочного образования. По специальности агроном-экономист. Кандидат сельскохозяйственных наук.

Председатель колхоза имени Ленина Тульской области. Председатель Крестьянского союза СССР. Народный депутат СССР. Член ЦК КПСС. Награжден «Золотой Звездой» Героя Социалистического Труда, тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции и «Знак Почета».

Колхоз имени Ленина Тульской области являлся парадной витриной колхозно-совхозного строя. Своими успехами он должен был наглядно доказывать преимущество коллективной собственности перед частной. На то, чтобы витрина выглядела респектабельно, система не жалела средств. По полям колхоза имени Ленина бегали итальянские комбайны, стародубцевских коров оплодотворяли законсервированной спермой канадских быков. Улицы колхоза застраивались современными коттеджами. Ничего этого не было и не могло быть в большинстве других колхозов.

Руководство страны, в первую очередь Горбачев, доверяли Стародубцеву как профессионалу, прислушиваясь к его мнению при выработке аграрной политики.

За Стародубцевым и его двумя братьями — тоже аграриями — закрепилась слава непримиримых борцов с тоталитарной системой. Два брата Василия — Дмитрий и Федор, тоже председатели колхозов в Тульской области, стали жертвами всевластия первого секретаря Тульского обкома партии Юнака — лица, приближенного к Брежневу. Хотя их судили за хищения, все понимали, что первопричиной был конфликт между братьями и партийным наместником. Об этом много писала в свое время советская пресса, освобожденная перестройкой от гнета цензуры.

Однако по мере развития событий становилось все более ясным, что Василий Стародубцев, сражаясь вместе с братьями против Юнака, боролся отнюдь не с административно-командной системой, а за место под ее солнцем.

На выборах Президента России, выступая против Ельцина, он стал доверенным лицом Рыжкова. В районе, где еще вчера Стародубцев был непререкаемым авторитетом, за Бориса Ельцина проголосовало 76 процентов избирателей! В ответ среди других видных деятелей он ставит свою подпись под воззванием к сворачиванию курса на многоукладные реформы — «Словом к народу».

«Вам, Михаил Сергеевич, — подталкивая Горбачева к введению ЧП, говорил он на апрельском 1991-го года пленуме ЦК КПСС, — пора дать критическую оценку тем коммунистам, которые настойчиво наполняют наш социалистический выбор капиталистическим содержанием. Вы, как президент и как Генеральный секретарь ЦК КПСС, имеете все полномочия, чтобы поднять народ и партию на активную работу над выполнением сложных задач нашего трудного времени. И вы обязаны это сделать…»

Валентин Варенников в мемуарах «Неповторимое» так написал о Стародубцеве: «Его яркие речи вдохновляли и мобилизовывали народ. Но самое главное, что в корне отличало его от многих других политиков-популистов, так это то, что его позиция зиждется на живых примерах жизни, на его собственной деятельности, и это не фантазия. А если уж он сказал, что будет что-то сделано, то в этом ни у кого не было сомнений.

Вот почему организаторы выступления против политики Горбачева включили его в состав своей группы, даже не переговорив с ним. Знали, что он разделяет линию, изложенную комитетом. <…> Авторитет В.А. Стародубцева для создателей ГКЧП был очень важен!»

Первый заместитель премьер-министра СССР В. Щербаков в письме Президенту СССР Горбачеву писал о своей позиции на заседании Кабинета министров, состоявшемся 19 августа 1991 года: «Открыто сказал, что дополнительным фактором опасности такого поворота (отказ от курса реформ — В.С.) служит привлечение к работе ГКЧП присутствующего на заседании Тизякова А.И. и Стародубцева В.А., взгляды которых мне хорошо известны. Реализовать их взгляды и теории без применения методов раскулачивания 1929–1934 гг. и репрессий образца 1937 г. невозможно. Проводить в жизнь идеи, которые они всегда публично выражали, лично я не считаю для себя возможным и делать этого не буду».

Председатель Совета министров России Иван Силаев характеризовал Стародубцева следствию еще более жестко: «Он нас ненавидел…»

После завершения процесса над ГКЧП и амнистии, объявленной всем участникам дела, связанного с событиями августа 1991 года, Стародубцев активно занимался общественно-политической деятельностью, никто ему не препятствовал в том, как и другим членам ГКЧП. В 1999 году он был избран членом Совета Федерации, а затем губернатором Тульской области. Мог бы, как многие его коллеги-губернаторы, работать и дальше, но Президент России В.В. Путин предпочел выдвинуть на этот пост другого кандидата, который и взял верх на выборах.

«Самая лучшая демократия, когда власть у меня…»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ТИЗЯКОВ Александр Иванович. 1926 года рождения. Русский.

По специальности инженер-металлург. В 1958 году окончил Уральский политехнический институт.

Кандидат экономических наук.

Участвовал в Великой Отечественной войне.

Жил и работал в Свердловске. Последняя занимаемая должность — генеральный директор научно-производственного объединения «Машиностроительный завод имени Калинина». Президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства и связи СССР.

Награжден орденами Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции, «Знак Почета» и многими медалями.

Тизяков, как и Стародубцев, сражался за интересы монополии. Но только промышленной. Ассоциация, которая была создана по его инициативе в ноябре 1989 года и которую он сам же и возглавил, объединила все крупные государственные предприятия страны.

Тизяков не скрывал своих убеждений. По заводскому радио постоянно открыто клеймил «изменника Горбачева», поддерживал лидера коммунистов России Ивана Полозкова, который делал ставку в противостоянии законно избранным властям на так называемые «комитеты национального спасения». Когда в апреле Горбачеву удалось удержаться на посту генсека, объявил сослуживцам: «Пусть не радуется — скоро мы его из президентов погоним».

Любимая поговорка Тизякова: «Лучшая демократия такая, при которой вся власть у меня».

Научно-производственное объединение, возглавляемое Тизяковым, принадлежало к военно-промышленному комплексу. Ассоциация, созданная Тизяковым, стала силой, противостоящей проведению реформ. В конце 1990 года на своем конгрессе эта общественная организация приняла Обращение к Президенту СССР, в котором в ультимативном тоне потребовала перевести экономику на рельсы чрезвычайного положения.

Тизяков был одержим идеей чрезвычайного положения. Остановить ход реформ стало смыслом его жизни.

— В начале февраля 1991 года я вместе с Тизяковым летел в одном самолете в командировку в Москву, — вспоминает главный конструктор КБ «Новатор» Валентин Смирнов. — Тизяков сидел в кресле, расположенном впереди меня. Он что-то сосредоточенно писал. В просвет между креслами я увидел раскрытую страницу блокнота. На ней по пунктам излагался план заговора с целью реорганизации структуры управления страной. Как я понял, вся власть в СССР должна была перейти к ВКУ (Временный комитет управления СССР — первоначальное название ГКЧП — В. С.), президент должен был только исполнять волю этого органа.

Когда Тизяков перелистнул страницу блокнота, мое внимание под пунктом 19 привлекла запись: «Нападки на армию, КПСС, КГБ, МВД. Выяснить кто. Составить списки». После того как полет закончился, я поделился увиденным с главным инженером КБ «Новатор» Вячеславом Горбаренко.

— Понимая, что обладаем важной информацией, мы довели ее до сведения одного из народных депутатов, попросив его поставить в известность о планах Тизякова кого-нибудь из демократического руководства страны, — рассказывает Вячеслав Горбаренко, — но нашей информации не придали должного значения.

То, что увидел в самолете Смирнов, было всего лишь малой частью документов, которые, готовя заговор, разрабатывал Тизяков. Его перу принадлежит большое количество проектов указов и всяческих программ.

В документе «Анализ положения в стране, причины провала перестройки и пути выхода из кризиса», который Тизяков готовил как манифест ГКЧП, говорится: «Радеющие и любящие свою державу люди не смогли бы допустить за шесть лет такого развала страны. Этот развал происходит именно по преднамеренному плану. <…> Руководством КПСС делается все, чтобы КПСС не нашла методов работы в новых условиях. КПСС обманута! <…> Разве это не требует: “Виновных к ответу!”»

Жизнь в «сильном государстве», согласно указам Тизякова, выглядела бы следующим образом: Советы всех уровней распущены, деятельность всех партий, кроме КПСС, под запретом, кооперативное движение и неугодная пресса — тоже; забастовки, стачки запрещены. Один из проектов Тизякова разрешает «командирам патрулей (офицерам) Министерства обороны и КГБ, захвативших на месте преступления: во время краж квартир, домов граждан, грабежа граждан на улицах, изнасиловании — расстреливать на месте без суда и следствия с составлением в последующем акта за подписью всех членов патруля и, если есть, потерпевших…»

Валентин Варенников в мемуарах «Неповторимое» так охарактеризовал Тизякова: «Терпеть не может лжи и махинаций. Когда ему приходится встречаться с этим проявлениями, он взрывается, и его гневная, мощная тирада может сразить любого…»

«Во время августовских 1991 года событий он вошел в состав ГКЧП, как и В.А. Стародубцев. Полностью согласился с программой, но постоянно требовал решительных действий».

Приказываю: «Стенограмму не вести!»

Москва. Кабинет министров СССР

19 августа 15.00–18.00

В половине седьмого утра 19 августа первому заместителю премьер-министра В. Щербакову позвонил коллега, председатель Госстроя СССР В. Серов и спросил, можно ли ему, учитывая ситуацию, уехать в оговоренный накануне краткосрочный отпуск?

Щербаков не спал всю ночь. В субботу, 17 августа, на заседании Президиума Кабинета министров Павлов поручил ему срочную работу. То заседание было секретным (ни стенограмма, ни аудиозапись не велись) и странным. Странно было то, что за три дня до официальной церемонии начала подписания нового Союзного договора премьер-министр счел нужным его обсуждать. Члены Президиума недоумевали. Как же так?! Уже сформированы делегации от республик и всех властных органов. Павлов числится среди самых ответственных подписантов. Окончательный вариант договора отпечатан, сброшюрован, переплетен подобающим столь важному документу образом…

Из показаний В. Догужиева, первого заместителя премьер-министра СССР

Павлов сказал мне по телефону, что 17 августа состоится заседание Президиума КМ СССР для обсуждения проекта Союзного договора, и попросил представить письменные замечания по проекту. На это я ответил Павлову, что цель предстоящего заседания мне непонятна. Ведь подписание Союзного договора состоится 20 августа, и наше отношение к проекту не может что-либо изменить за оставшиеся три дня. Павлов сказал, что раньше в нашем распоряжении не было текста проекта договора, а теперь он есть и необходимо высказать по нему наши замечания.

Действительно, члены Президиума ознакомились с окончательным вариантом договора лишь 15 августа наравне со всем советским народом по публикации в газете «Московские новости». Хотя, как выяснило следствие, Павлов получил документ 5 августа. Через пять дней наложил на него резолюцию: «Прошу сообщить в ближайшие дни возможные соображения и замечания…» Но так и не распорядился разослать его министрам. Вместо этого он организовал публикацию в прессе.

Павлов надеялся получить от членов Президиума официальную поддержку позиции ГКЧП. Накануне заседания он поручил своему помощнику Б. Пашкову подготовить проект соответствующего документа.

Допрошенный по поводу этого факта Б. Пашков представил следствию ксерокопию «Заявления Президиума Кабинета министров СССР в связи с подписанием Договора о Союзе суверенных государств». По замыслу Павлова, министры должны были заявить нижеследующее:

«20 августа начинается подписание нового Союзного договора. Этот акт и вызываемые им последующие процессы будут иметь жизненно важное значение для всех граждан СССР и, быть может, для всего мира. Тревога за будущее Отечества, ответственность за его судьбу побуждают Президиум Кабинета министров СССР сделать следующее заявление. <…> Президиум Кабинета министров считает, что Договор в представленном виде 20 августа подписан быть не может. Работу над ним необходимо продолжить…»

Однако в ходе совещания выяснилось, что члены Президиума имеют прямо противоположное мнение: не подписывать договор при всем его несовершенстве нельзя, поскольку в сложившихся условиях это чревато эксцессами, которые без большой крови невозможно будет остановить. Поняв, что добиться от подчиненных согласия на бойкот не удастся, премьер-министр даже не стал доставать заготовленный документ из папки. И словом не возразил против принятого на совещании решения: одобрить в целом проект Договора, а также от имени правительства рекомендовать договаривающимся сторонам заключить соглашение о сохранении конституционных взаимоотношений до того момента, когда все спорные вопросы будут урегулированы. Над текстом этого соглашения Щербаков и работал все оставшееся время на выходных и в ночь на понедельник.

Заседание 17 августа он покинул до его окончания. Отпросился у Павлова пораньше — надо было встретить возвращавшегося из-за границы сына-школьника. По дороге из аэропорта ему в машину по спецсвязи позвонил Горбачев. Он был разгневан и встревожен: «Павлов что, с ума сошел? Задумал сорвать подписание Союзного договора?» Щербаков успокоил президента: «Все совсем не так, как вам, видимо, доложили. У Павлова нет жесткой позиции. Члены Президиума — все за подписание. А дополнительный документ, о котором договорились на совещании, ни в чем не противоречит вашим собственным взглядам на существо вопроса». В воскресенье Горбачев снова позвонил Щербакову. На этот раз прямо на квартиру по обычному городскому телефону. Спрашивал, как продвигается работа. Пообещал после церемонии подписания дать ему несколько дней передышки и даже предложил «подбросить» на своем самолете в Форос — там к тому времени в соседствующем с президентской дачей санатории должна была обосноваться на отдых семья Щербакова. На здоровье Горбачев не жаловался. Сказал только, что после приступа радикулита «нога немного потягивает».

Поэтому разбуженный ранним утром в понедельник телефонным звонком Серова, Щербаков не сразу понял, о какой «изменившейся ситуации» тот говорит. А включив по его совету телевизор и полюбовавшись малое время на «Лебединое озеро», помчался на работу. Там царила атмосфера, близкая к панике. Плана действий при чрезвычайном положении никто никогда не готовил. Даже устаревший давным-давно мобилизационный план на случай войны, который Щербаков решил взять «за основу», не знали, где искать. ГКЧП застал всех врасплох и критически обострил великое множество и без того острых проблем. Оставшись на правительственном корабле за капитана (Павлов с утра на звонки не отвечал — возле него хлопотали врачи), Щербаков дал команду готовиться к худшему из вариантов развития событий — к эмбарго. Нужно было срочно убирать деньги со счетов в США и Европе в банки любых «нейтральных» стран, разрабатывать схемы жесткого распределения всего и вся: продовольствия, медикаментов, энергоресурсов, вводить повышенные меры безопасности в аэропортах, на железных дорогах, на станциях АЭС, других стратегически важных объектах…

В 16.00 помощник премьера Б. Пашков сообщил управляющему делами КМ СССР И. Простякову, что на 18.00 назначается экстренное заседание Кабинета. Вести его будет Валентин Павлов. Повестка не указана. Есть только строгое распоряжение премьера: «Стенограмму не вести!»

Из показаний А. Горковлюка, заместителя министра информации и печати СССР

Следует отметить, что у меня сложилось впечатление, что Павлов был или болен, или пьян. Это особенно было заметно в начале работы. Его речь не была связной, он путал слова. Начал он это совещание словами: «Ну что, мужики, будем стрелять или будем сажать?» Так Павлов стал держать присутствующих в психологическом напряжении. В течение вечера он несколько раз говорил об использовании ракет типа «Стингер», воинских формирований, говорил: «Или мы их, или они нас!» Павлов пытался остановить выступления тех, кто высказывал сомнения в обоснованности принятых ГКЧП решений. И было заметно, что он в первую очередь предоставлял слово тем, кто, судя по реакции, по репликам, поддерживал ГКЧП…

Из показаний Б. Панюкова, министра гражданской авиации

Он (Павлов — В. С.) сказал, что президент не может управлять страной, он болен… Кроме того, им было отмечено, что в районе Садового кольца г. Москвы имеется много оружия и экстремистских формирований.

Аналогичные показания дали следствию и другие свидетели. Работники Кабинета министров и других ведомств А. Мастерков, М. Юков, В. Ухов, Ю. Израэль, В. Сычев показали, что, когда кто-либо из выступавших занимал нейтральную позицию в отношении ГКЧП, Павлов перебивал их, требуя конкретно сказать «ты — за или против», а также предпринимал попытки запугать присутствовавших неизбежной местью со стороны оппозиции в случае поражения ГКЧП.

Из показаний И. Губенко, министра культуры

…информация, полученная из уст Павлова, сделала всех нас политическими заложниками. Было сказано о том, что в районе Садового кольца сосредоточено большое количество стрелкового оружия, до двух батальонов «Стингеров». Что каждый член правительства, и в частности президент, после подписания Союзного договора подлежал аресту, <…> что каждый из нас находится в четырех списках…

Опоздав минут на двадцать, на заседание прибыл Тизяков. Павлов предоставил ему место в президиуме, отрекомендовал его собравшимся как члена ГКЧП и попросил подтвердить сведения о наличии у оппозиции репрессивных списков, куда включены члены Союзного правительства, и о ракетах «Стингер».

Из протокола допроса А. Тизякова

Поскольку мне велели проконтролировать отношение министров к постановлению № 1 ГКЧП, то я выступил на этом заседании, высказывался, что руководители министерств и ведомств должны издать документы, аналогичные Постановлению № 1 ГКЧП. Заседание проводилось в свете необходимости соблюдения требований ГКЧП и оказания помощи этому комитету. Павлов, как мне казалось, находился в нетрезвом состоянии.

Из обвинительного заключения

Первый заместитель премьер-министра СССР Щербаков В.И., говоря о теме выступления Павлова на заседании 19 августа 1991 года, показал, что последний хотел определить позицию Кабинета министров по отношению к ГКЧП. Он, Щербаков, со слов Павлова, понял, что «произведен захват власти и поэтому и введено чрезвычайное положение». О роли Тизякова на этом заседании он выразился так: «…мы почувствовали, что он чуть ли не комиссар над правительством».

Приведенные доказательства позволяют сделать вывод о том, что проведение Павловым с участием Тизякова заседания Кабинета министров преследовало единственную цель — подчинение системы органов исполнительной власти интересам заговора.

Когда совещание закончилось, Павлов позвонил Язову: «Давай, что ты там стоишь! Арестуй этих забастовщиков!» (О начинающейся в Кузбассе забастовке шахтеров премьеру доложил министр угольной промышленности СССР Михаил Щадов.) Рассказывая на следствии о том, последнем в дни ГКЧП разговоре с Павловым, Язов счел нужным отметить: «Я понял, что он уже созрел, слишком выпивши…»

Из фонограммы видеозаписи В. Павлова от 30 августа 1991 г.

(Павлову демонстрировали фрагмент видеозаписи допроса Язова.)

Следователь. Скажите, пожалуйста, Дмитрий Тимофеевич, какова, на ваш взгляд, причина заболевания Павлова?

Язов. Я думаю, от излишнего употребления водки.

Вопрос. Вот по поводу этого высказывания Язова, что вы скажете, Валентин Сергеевич?

Ответ. Я могу сказать, что да, таблетки я принимал и что спиртное после этого.

Вопрос. Помните, как проводили заседание Кабинета?

Ответ. Относительно.

Зато впечатление, которое произвело на него последнее совещание с министрами, Павлов хорошо запомнил и на допросе признал, что именно тогда понял: затея с ГКЧП проваливается. Ничего обнадеживающего и тем более вдохновляющего министры сообщить ему не могли. Даже Щербаков, которого связывали с премьером более двадцати лет дружбы, на этот раз его не поддержал: Комитет только день правит, а уже бед наделал — внешнее финансирование в любой момент может прекратиться, об импорте следует забыть, а между тем в стране нет инсулина, в Свердловске диабетики аптеки берут штурмом, в Челябинске и Новосибирске хлеба на одни сутки…

О дальнейших событиях этого вечера Щербаков написал в своих воспоминаниях, которые опубликовал лишь через пятнадцать лет после августа 91-го. К тому времени Павлова уже не было в живых.

«После заседания Кабинета, а потом Президиума мы с Валентином Сергеевичем зашли к нему в “боковушку” поговорить вдвоем. Он вынимает из буфета бутылку. «У тебя же давление, криз?» «Да черт с ним, это сосуды расширяет. Третьи сутки сплю по два-три часа. Голова раскалывается. Много не буду. Запью таблетки.» Выпили полторы бутылки коньяка под какие-то конфетки и кремлевские сушки, но — ни в одном глазу. В такой обстановке нам бы и ведро водки нипочем».

Они сидели в «боковушке» четыре часа. Щербаков беспощадно критиковал ГКЧП и склонял премьера и друга к отказу от дальнейшего участия в деятельности Комитета.

«Валентин, подумай! Дело идет к крупной катастрофе. Даже если ГКЧП выиграет — без большой крови не обойтись. Что потом будем делать? Правительство первым сдадут, так и войдем в историю России со сторублевками и кровью на руках, душителями демократии и перестройки. А если Верховный Совет объявит ГКЧП неконституционным? Или Ельцин поставит Россию на уши и объявит, что выходит из СССР? Тогда что?

…Ты вляпался в это дело не только сам, но и правительство втянул. Ты же премьер. Надо как-то аккуратно выруливать из этого. Давай так: ты же действительно болен. Вот и лежи дома. А я буду говорить ГКЧП, что с тобой не согласовано и денег нет».

И, как пишет Щербаков, премьер-министр в конце концов внял его совету. «Ладно. Договорились. Это не наш поезд. Выходим». А на прощание дал такое наставление: «Волынь, заматывай их глупые решения. Потом разберемся. Но без шума и скандалов. Не лезь на рожон. В случае чего и я спасти не смогу. Обстановка слишком крутая. Тут партийным выговором не отделаешься. Вместо разбора полетов можно запросто попасть под “революционную целесообразность” и во “враги народа”».

…Мемуары — жанр, конечно, в высшей степени субъективный. Но читать их всегда интересно. А еще интереснее сравнивать написанное разными людьми. Вот, к примеру, Щербаков вспоминает, что во время конфиденциального разговора в «боковушке» Павлову позвонил Крючков. Сказал, что «боевики начинают концентрироваться у “России”, ЦТ, Белого дома. С оружием: автоматы, “стингеры”». И просил санкции «на силовое пресечение и аресты».

Крючкову те вечерние часы запомнились совершенно иначе:

«Вечером 19 августа я решил проехать по улицам Москвы и лично ознакомиться с обстановкой в столице. В целом она была нормальной. Скопление людей в районе Белого дома не показалось мне значительным. На Калининском проспекте, в районе Садового кольца, я вышел из машины, подошел к группе молодежи, поговорил с ними. Они не узнали меня, но, видимо, поняли, что я представитель центральной власти. Разговор был спокойным и отнюдь не политизированным… Шутки, смех, настроение совсем не агрессивное… Рядом с Белым домом — тоже ничего необычного, нормальный ритм жизни».

«Отрезвеют — тогда и поговорим!»

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ПАВЛОВ Валентин Сергеевич. 1937 года рождения. Русский. Образование высшее. По специальности экономист, окончил Московский финансовый институт. Доктор экономических наук. Член КПСС с 1962 года. Начал трудовую деятельность с инспектора государственных доходов райфинотдела, затем работал в Министерстве финансов СССР, где от рядового экономиста дослужился до заместителя министров финансов СССР. В 1986 году стал председателем Государственного комитета по ценам, в 1989 — министром финансов СССР, в 1991 — премьер-министром.

XXVIII съездом партии избран членом ЦК КПСС. С марта 1991 г. — член Совета безопасности СССР. Военнообязанный, лейтенант запаса интендантской службы. Награжден орденами «Знак Почета» и Трудового Красного Знамени.

«Ярый прагматик. Не властолюбив, но не склонен подчиняться. Обладает чрезвычайно крепкой нервной системой. Не слишком заботится о том, что будут говорить о нем впоследствии. Готов идти на непопулярные решения. Он не пробиваем…» — Павлов все сделал для того, чтобы подтвердить эту характеристику, опубликованную в газете «Московские новости» вскоре после его вступления в должность председателя Кабинета министров.

В отличие от своего предшественника Рыжкова, Павлов, первый профессиональный финансист на посту премьер-министра, не тратил время на театральные всхлипывания и риторические призывы остановить «парад суверенитетов» — он решил воздействовать на республики силой рубля. Павлов подготовил и начал реализовывать новую систему межбюджетных отношений, переводить республики на так называемый «хозрасчет», надеясь с помощью жесткой финансовой политики сохранить единое экономическое пространство, усилить позиции центра, привязав к нему с помощью финансовой удавки республики. Заместитель премьера В. Щербаков вспоминает, как Павлов встречал его попытки выбить дотации некоторым регионам: «Хотят суверенитета — пусть сначала поживут за свой счет. Сколько заработают — столько и потратят. Отрезвеют в политике — и тогда поговорим».

Главным противником на пути курса Павлова стало правительство России. После «российского демократического взрыва» 1990 года политическая и экономическая инициатива начала стремительно переходить вниз, к республикам, к новым представительным органам и общественности. И остановить этот процесс без укрощения России было невозможно.

Отношения между российским руководством и премьером были крайне натянутые. Среди элиты даже ходил анекдот о том, что президент России, когда стрижется, просит парикмахеров не упоминать фамилию премьера, так как у него «сразу же волосы встают дыбом».

Ельцин вместе с другими руководителями республик воспринимал стремление на «завинчивание экономических гаек» как возврат к администрированию, только модернизированному.

Павлов «поскользнулся» на кафельном полу проведенной им крупной акции по изъятию из оборота пятидесяти- и сторублевых купюр. «Нам угрожала потеря экономической независимости, так как Запад скупил в огромном количестве 50- и 100-рублевые купюры и готовился выбросить их на наш денежный рынок, чтобы дестабилизировать обстановку в стране», — объяснял причины грандиозной операции Павлов в интервью газете «Труд». Он утверждал, что «против СССР ведется финансовая война, в которой участвуют западные банки».

Это шокирующее заявление многие расценили как отказ от горбачевского «нового мышления» и возврат к временам «холодной войны». В ответ на просьбу ЕС пояснить смысл высказываний премьер-министра СССР, вызвавших негативную реакцию на Западе, М.С. Горбачев смог только попросить взволнованных европейцев не трактовать эти высказывания «обобщенно».

По признанию первого заместителя премьера В. Щербакова, операция с обменом купюр «мало что дала». «Акция сильно подорвала авторитет правительства Павлова и лично самого Валентина Сергеевича. И я не погрешу против истины, если скажу, что с того дня реально начался обратный отсчет времени до отставки правительства Павлова. Нас скоро бы свергли даже без событий августа 1991 года. Большинство населения, тем более политических элит, уже считало нас политическими трупами».

Горбачев стал отходить от премьера. Их пути окончательно разошлись, когда Горбачев пошел навстречу республикам, начав «новоогаревский процесс». В случае подписания Союзного договора сформированное Павловым правительство практически оставалось бы не у дел, а разработанная им программа сохранения сильного Центра выбрасывалась на свалку.

Остановить «новоогаревский процесс» могло только ЧП.

«Партия утратила бдительность, — сказал Павлов на апрельском пленуме ЦК КПСС 1991 года. — Кабинет министров предлагает немедленно ввести ЧП на транспорте, в отраслях топливно-энергетического комплекса, металлургии. При необходимости ЧП должно вводиться и в отдельных регионах страны. Особый режим деятельности должен быть введен и в банковской системе».

На это Горбачев Павлову и другим, муссировавшим на пленуме тему ЧП, ответил в своей заключительной речи: «Некоторые товарищи видят способ выхода из кризиса в одном — во введении ЧП во всей стране. Причем, под этим подразумевается отнюдь не потребность сохранения порядка и дисциплины на производстве… Будем говорить откровенно. По существу, многим чрезвычайные меры видятся как средство возврата к политической системе, существовавшей у нас в доперестроечное время…»

За два месяца до часа икс — на июньской сессии Верховного Совета СССР — Павлов потребовал для себя «дополнительных полномочий». Наряду с вполне справедливыми и обоснованными требованиями, к примеру такими, как предоставить правительству право законодательной инициативы, возможность создания единой налоговой службы и банковской системы, Павлов настаивал на том, чтобы ему разрешили самостоятельно принимать решения «для стабилизации экономики» — без парламента и президента. Хотя Павлов и оговаривал право президента и парламента на вето в течение десяти дней, но для всех было очевидно: если Верховный Совет предоставит премьеру такие полномочия, он уже на следующий день введет ЧП. Свое мнение о соратнике, желавшем во что бы то ни стало сделаться премьером с чрезвычайными полномочиями, Тизяков изложил на допросе от 26 сентября 1991 года:

— Я знал, что Павлов слишком увлекается алкоголем, и причем серьезно. Поэтому на встречах с М.С. Горбачевым я трижды ему докладывал об этом, что Павлов пьет и очень часто. Знали об этом и в Минфине СССР. После утверждения Павлова премьером все подтвердилось. Он, кроме умения складно говорить, оказался неквалифицированным во многих вопросах руководителем. Вы можете переговорить с его первыми заместителями, и они, если будут честными, подтвердят это…

Иного мнения о Павлове придерживается его политический оппонент и, несмотря на это, преемник на посту президента Вольного экономического общества России известный экономист Г. Попов. Он считает, что Павлов, сын простых русских людей — шофера и медсестры, смог стать главой правительства только благодаря качествам лидера. «Профессиональные знания Павлова меня всегда восхищали, — пишет Г. Попов в седьмом номере журнала «Вопросы экономики» за 2005 год. — Это был своеобразный сплав опыта и теории». Гавриил Харитонович объясняет участие Павлова в ГКЧП несогласием с тем экономическим курсом, к которому склонялся Ельцин: «Все эти ”500 дней” и тем более “шоковые терапии”, он не мог принять как человек, знающий что такое экономика СССР и что нужны годы и годы для ее преобразования».

«Для власти я остался инкогнито…» — так с легкой грустью в последние годы жизни говорил о себе сам Валентин Павлов.

Верховный Совет в июне 1991 года отказал премьер-министру в его притязаниях. Таким образом, конституционные методы введения ЧП были исчерпаны. Павлову оставалось либо ожидать сложа руки разгрома своего правительства, либо войти в число заговорщиков.

Начало конца

Первые требования Горбачева

Форос. 19 августа. 12.00–16.30.

Сутки с начала изоляции Президента СССР

19 августа, перед обедом, на сторожа «Зари» Вячеслава Генералова свалилась неожиданная новость: заместитель мэра Ялты в связи с тем, что Горбачев более не является президентом, приостановил поставку продуктов на дачу.

С целью уладить конфликт Генералов направил в Ялту своего сотрудника, а потом связался с Москвой, чтобы доложить о том, что происходит на «Заре»…

Горбачева раздражало, что у него под рукой нет ни одного действующего телефона: чтобы связываться с охраной, решать бытовые вопросы, все время приходится кого-то отправлять в качестве курьера. Неужели нельзя включить хотя бы внутреннюю связь? И еще возмущала бессмысленность отключения ТВ. Это-то зачем? Горбачеву, узнававшему о развитии событий в Москве из передач «Свободы» и других радиостанций, очень хотелось знать, как будет комментировать ситуацию советское телевидение. Ближе к обеду он послал дочь к охранникам, чтобы те попросили Генералова включить ТВ. Старший по «Заре» ответил, что «наладить работу ТВ невозможно, так как ретранслятор отключен Москвой».

И вдруг где-то около 15 часов без всяких объяснений телевидение заработало. Картинка была настолько четкой, что это подняло настроение Горбачеву. Еще раньше, в 12.20, также без всякого объяснения была включена внутренняя телефонная связь.

Из показаний связиста в/ч 32152 К. Боровикова

По команде своего руководителя Глущенко в 12.20 минут я включил внутреннюю АТС, за исключением семи абонентов, а именно:

1. Связь с группой УВД.

2. Связь с караульным помещением погранвойск.

3. Телеграф в Главном доме.

4. Два номера, выходящих на объект морских пограничников.

5. Два номера на объекте 882 в Мухалатке.

Другими словами: внутренняя АТС была включена так, что исключала всякую возможность для контактов с волей.

…Всякий раз, когда Горбачев приезжал на отдых в Крым, вслед за ним на аэродром Бельбек прибывали резервные воздушные средства: пассажирский самолет и вертолет. Экипажи этих кораблей несли на Бельбеке круглосуточно службу до той поры, пока на «Заре» находился Горбачев. Такой порядок существовал при Горбачеве и до него.

Но 19 августа это правило было нарушено. В 8.53 начальник главного штаба войск ПВО, командир дислоцировавшегося на Бельбеке 62-го авиационного полка ПВО С. Нецветаев получил приказ из штаба армии ПВО СССР заблокировать находящиеся на аэродроме резервные воздушные средства. Команда была настолько необычной, что Нецветаев несколько раз переспросил дежурного.

Распоряжение было «неоднократно продублировано» и не только дежурным, но и непосредственно начальником штаба войск ПВО СССР генералом Бородулиным.

Между десятью и одиннадцатью часами утра Нецветаев выполнил приказ: президентскую резервную авиационную технику его подчиненные заблокировали двумя поливочными машинами ЗИЛ-130. Водители получили приказ: в случае попыток взлета самолета или вертолета — идти на таран.

— После полудня меня вызвал Горбачев, — вспоминает Анатолий Черняев. — «Пора, — говорит, — принимать меры. Пойдем-ка, поговорим на балконе». Но Раиса Максимовна предложила разговор перенести на пляж. Там, мол, уж точно не подслушают.

Разместились в пляжном шатре. Обсудив ситуацию, Горбачев сказал: «Надо выдвинуть два требования. Записывай!» И я записал эти требования:

1. Предоставить самолет для возвращения в Москву.

2. Восстановить связь…

Свидетельствует сотрудник личной охраны президента О. Климов:

— После 15 часов из Главного дома дачи вышел помощник президента Анатолий Черняев. Вручив мне пакет, в котором были требования президента, он попросил меня передать его Генералову для незамедлительной отправки в Москву…

Свидетельствует генерал-майор КГБ Вячеслав Генералов:

— После того как я получил пакет с требованиями Горбачева, я, не затягивая времени, позвонил Плеханову и зачитал ему текст записки. Через полчаса он нашел меня по телефону, сказав, что требования Горбачева переданы Янаеву…

В 15.25 буй № 3 выдал сигнал о нарушении водной границы «Зари». «Цель классифицируется как дельфин», — отметил в журнале дежурный сотрудник охраны.

С суши на территорию «Зари» пытались проникнуть более серьезные нарушители. Народные депутаты РСФСР С. Шустов и В. Волков, отдыхавшие в Крыму, решили лично проведать Горбачева, убедиться, действительно ли он болен. Но российских нардепов остановили еще на дальних подступах к объекту. Выставленный на шоссе Ялта — Симферополь милицейский пост отказался пропускать их к дороге, ведущей на президентскую дачу.

Милиция связалась по рации с «Зарей»: «Что делать с пришельцами?» Ответ был такой: «Хотя прибывшие и депутаты, однако для встречи с президентом они должны иметь соответствующие полномочия».

Уходя, раздосадованные нардепы пригрозили объявиться снова, но уже с официальной бумагой.

…«Заря» жила по режиму, составленному Генераловым. Строгостей хватало, но не забывали и о досуге. Для личной охраны президента, свободной от службы, в кинозале крутили американский фильм «Кошмар в сумасшедшем доме».

«Горбачев — мой друг»

Москва. Пресс-центр МИД СССР

19 августа, 17.00

Янаев сидел в центре стола на сцене зала, битком забитом советскими и зарубежными журналистами. Шла пресс-конференция.

— Дамы и господа, друзья, товарищи! — говорил он. — Я хотел бы сегодня заявить о том, что Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР полностью отдает себе отчет в глубине поразившего страну кризиса. Он принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса…

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Представители прессы поинтересовались у Янаева его отношением к призывам Российского руководства к гражданам о проведении бессрочной забастовки, на что Янаев ответил: «…Считаю, что это безответственный призыв: когда страна находится в хаосе, играть в политические игры, эти игры в конечном счете оборачиваются против нашего многострадального народа…»

На вопрос одного из корреспондентов о том, может ли он «дать гарантии и слово, что со здоровьем М.С. Горбачева будет все нормально», Янаев ответил: «…Я вам должен сказать, что Горбачев находится в полной безопасности, ему ничего не угрожает, единственно, чтобы он восстановил свои силы. Я надеюсь, что мой друг, президент, будет в строю, и мы будем с ним вместе работать. <…> Я думаю, президент Горбачев понимает и поймет нас, что в действительно тот момент, когда страна находится в критической ситуации, мы должны будем найти какие-то эффективные меры по выводу страны из этой ситуации. <…>

…Что касается утверждения, будто сегодня ночью совершен государственный переворот, я позволил бы с этим не согласиться, поскольку мы опираемся на конституционные нормы».

На заданный председателю Крестьянского союза СССР В. Стародубцеву корреспондентом «Известий» Бовиным А.Е. вопрос «как он-то попал в эту компанию», Стародубцев уточнил:

«…Когда вице-президент создавал комитет, то пригласил меня как представителя Крестьянского союза нашей страны, и я в эту трудную минуту не мог отказаться от участия в работе комитета».

Генерал Варенников смотрел трансляцию пресс-конференции на Украине. Увиденное очень расстроило его: вместо того, чтобы занять наступательную позицию, разъяснить суть опубликованных документов, Янаев и другие стали заискивать перед прессой, фактически оправдываться за создание ГКЧП. Тягостное зрелище! Он и позже, в своих мемуарах «Неповторимое», не сможет сдержать досады: «Просто поразительно, до чего бездарно все было организовано и проведено. Сокрушаясь об увиденном и услышанном, я сразу же направил шифрограмму в Москву на имя ГКЧП. Особенно подтолкнуло к этому шагу выступление Ельцина с танка. Выглядело это дико и мерзко — чуждые советскому обществу существа топтали советский танк!»

Варенников 19 августа отправил в Москву, в адрес ГКЧП не одну, а несколько шифрограмм жесткого содержания.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Шифрограмма 19/1962

На Украине стало известно обращение Ельцина к народам России. Подавляющее большинство населения и воины военных округов отрицательно отнеслись к этому шагу и одновременно с возмущением высказываются по поводу возможности Ельцина Б.Н. свободно деструктивно действовать в отношении решений ГКЧП.

Шифрограмма 17/1963

Прошу срочно дать распоряжение по линии МВД и КГБ о принятии упреждающих мер. Войска военных округов на Украине готовы к действиям по оказанию помощи.

Шифрограмма 17/1970

Москва

Государственный комитет по чрезвычайному положению

Докладываю:

Оценивая первые сутки, пришел к выводу, что большинство исполнительных структур действуют крайне нерешительно и неорганизованно. Правоохранительные органы фактически вообще не выполнили никаких задач. Это чревато тяжелыми итогами.

Совершенно необъяснимо бездействие в отношении деструктивных сил, хотя накануне все было оговорено. На местах мы не можем ничем объяснить гражданским руководителям и военнослужащим причины аморфного состояния в Москве. Идеалистические рассуждения о «демократии» и о «законности действий» могут привести всё к краху с вытекающими тяжелыми последствиями лично для каждого члена ГКЧП и лиц, активно их поддерживающих. Но самое главное даже не в том, что каждого ждет тяжелая участь (лишение жизни и презрение народа), а максимальное дальнейшее ухудшение событий для страны. Реально государство будет ввергнуто в катастрофу. Мы не можем это допустить!

Взоры всего народа, всех воинов обращены сейчас к Москве. Мы все убедительно просим немедленно принять меры по ликвидации группы авантюриста Ельцина Б.Н. Здание правительства РСФСР необходимо немедленно надежно блокировать, лишить его водоисточников, электроэнергии, телефонной и радиосвязи и т. д.

Сегодня судьба государства именно в разрешении этой проблемы, поэтому никто и ничто не должно остановить нас при достижении намеченной цели. Нерешительность и полумеры только подтолкнут экстремистов и псевдодемократов к еще более жестким и решительным действиям.

Главнокомандующий Сухопутными войсками генерал армии Варенников

«Дима, с кем ты связался!..»

Когда жена министра обороны СССР Эмма Язова, утром услышала лязг танковых гусениц и сообщение о создании ГКЧП, она не на шутку испугалась за мужа.

Около 15 часов к ней на дачу приехала приятельница, Наталья Аверьянова.

— Я застала Эмму плачущей, — свидетельствует Аверьянова. — Она стала говорить, что не понимает случившегося, что звонила мужу, с ним что-то не то, и она хочет к нему ехать. Набрала номер мужа и попросила прислать на дачу машину.

Когда пришла «Волга», Эмма Язова попросила меня поехать с ней. Нога у нее выше колена была в гипсе. Она практически не ходила. Мы с майором, который прибыл в «Волге», сняли ее с коляски и с большим трудом усадили в машину.

В Генеральном штабе Министерства обороны у лифта нас встретил Дмитрий Язов. Мы прошли в кабинет, оставшись в нем втроем.

Эмма заплакала, видно было, что ее слезы ранят Язова. Он стал ее успокаивать. Эмма в ответ стала говорить, что все случившееся — это гражданская война, просила его весь этот кошмар остановить и позвонить Горбачеву.

Язов сказал: «Эмма, пойми: нет связи». Эмма опять стала плакать. После этого Язов сказал: «Эмма, ты пойми, я один».

В это время по спецканалу началась трансляция пресс-конференции ГКЧП. Эмма поинтересовалась, почему он не с ними. Язов, ничего не сказав, огорченно махнул рукой. «Дима, — заплакала Эмма, — с кем ты связался! Ты же над ними всегда смеялся. Позвони Горбачеву…» Язов с раздражением в голосе повторил, что связи нет…

Поверх закона

К вопросу о власти

Из показаний В. Павлова

Мне никакой дополнительной власти, кроме данной Верховным Советом СССР и Президентом СССР, не требовалось, да и от этой власти, Михаил Сергеевич может подтвердить, я готов был отказаться. Это легко можно проверить. Могу привести такие факты. После апрельских изменений розничных цен 22 апреля, в день рождения В. И. Ленина, перед возложением цветов Горбачевым была сказана такая фраза: «Ну вот, я тоже скоро пойду на Красную площадь с плакатом — “Долой Павлова!”». В ответ я сказал, что пойду вслед за Горбачевым с плакатом «Спасибо президенту!» Эта шутливая фраза часто повторялась. Горбачев говорил, что он знает, что я хочу уйти. Это было так, я этого не скрывал. Поэтому дополнительной какой-либо власти я не искал. Мне ее никто не вручал. Даже после заседания Комитета, и на самом Комитете мне никакой дополнительной власти никто не предоставлял.

Верховный Совет меня утвердил по представлению Президента СССР с первого голосования, а не повторного, как некоторых. В этом смысле я власть не захватывал.

Из показаний А. Тизякова

Разве кто из путчистов чей-либо пост захватил? Вице-президент СССР, премьер-министр СССР, председатель Верховного Совета СССР, министр обороны СССР, председатель КГБ СССР, министр МВД СССР — им свои посты захватывать не требуется. Разве это заговор? ЧП — это конституционные, законные меры.

Из показаний В. Крючкова

Те, кто участвовал в ГКЧП, уже занимали государственные посты и ни к какой власти не стремились.

Действительно, члены ГКЧП обладали широкими полномочиями, но для задуманного им нужна была вся полнота власти. Захватив ее, они нарушили целый ряд законов, в том числе и главный Закон — Конституцию.

В своем Указе о вступлении в исполнение обязанностей президента Янаев сослался на статью 127-7 Конституции: «Если Президент СССР по тем или иным причинам не может далее исполнять свои обязанности, впредь до избрания нового Президента СССР его полномочия переходят к вице-президенту СССР, а если это невозможно, то к Председателю Верховного Совета СССР».

Однако статья 127-7 предполагает, прежде всего, наличие информации от самого Президента СССР (если он физически в состоянии это сделать) и заключения компетентной медицинской комиссии. Такими документами на момент вступления Янаева в должность президента ГКЧП не располагал.

Крючков после долгих препирательств со следствием признал:

— Официального обращения М.С. Горбачева о передаче обязанностей Президента СССР Г.И. Янаеву по состоянию здоровья я не видел, да его и не было.

Таким образом, этот повод был использован для формального обоснования Указа вице-президента СССР о вступлении им в обязанности Президента СССР, а поэтому надо прямо сказать, что ссылка на здоровье Президента СССР в данном случае была надуманной версией.

Улетая в Крым, Горбачев оставил Янаева «на хозяйстве», но это не означало, что он передал ему власть Президента СССР. Вице-президент, будучи «на хозяйстве», имел право действовать лишь в пределах своих, строго оговоренных полномочий.

Сместив законного главу государства, организаторы августовских событий создали «для управления страной» не предусмотренный Конституцией орган — «ГКЧП СССР».

Более того, в «Обращении к главам государств и Генеральному секретарю ООН» говорится, что «на период чрезвычайного положения вся власть в стране передается ГКЧП». В 4-м пункте «Заявления Советского руководства» устанавливается обязательное исполнение «всеми органами власти» решений ГКЧП, то есть Комитет присвоил себе всю власть — исполнительную и представительную — как в центре, так и на местах.

Павлов, Крючков, Язов, Пуго, хотя и занимали высокие государственные посты, однако не обладали полномочиями по введению чрезвычайного положения.

В первоначальном варианте «Заявления Советского руководства» речь шла о введении чрезвычайного положения «на всей территории страны», хотя по Закону «О правовом режиме чрезвычайного положения» этим правом был наделен только Верховный Совет СССР. Это хорошо знал Лукьянов, вот почему, обсуждая ночью в Кремле текст документа, он посоветовал изменить формулировку: написать, что чрезвычайное положение вводится только «в отдельных местностях страны». В действительности ГКЧП, используя подсказку Лукьянова, мог ввести ЧП поэтапно на всей территории страны.

Статья 11 Закона «О правовом режиме чрезвычайного положения» предусматривает привлечение частей Вооруженных сил СССР и Комитета государственной безопасности для ликвидации последствий чрезвычайных обстоятельств лишь в исключительных случаях. Причем только по решению Верховного Совета СССР или Президента СССР. ГКЧП нарушил оба условия. Пренебрежение к закону было настолько велико, что войска вошли в Москву до официального введения в столице чрезвычайного положения.

Закон четко определял перечень должностных лиц и органов власти, которые наделялись правом вводить чрезвычайное положение. Ни ГКЧП, ни «Советское руководство» в этом перечне не значились.

По совокупности доказанных следствием нарушений Прокуратура России квалифицировала действия ГКЧП как «грубое попрание законодательств Союза СССР и суверенных республик, входящих в его состав».

Молчание Лукьянова

В ходе расследования августовских событий Анатолий Лукьянов использовал в качестве способа защиты отказ от дачи показаний. Председатель Верховного Совета СССР ответил на вопросы следствия единственный раз — 24 августа 1991 года, еще до своего ареста, когда был допрошен в качестве свидетеля. После этого он лишь знакомился с процессуальными документами и заявлял различные ходатайства.

Такая позиция создала дополнительные трудности следствию, но все же работники прокуратуры на основе анализа показаний значительного числа свидетелей и ряда документов смогли создать целостную и достоверную картину действий главы Союзного парламента в период августовских событий.

19 и 20 августа тем, кто приходил к нему или звонил, Лукьянов говорил, что отказался войти в состав Комитета, что он «не понимает, почему документы ГКЧП предваряются его Заявлением». Однако в те дни он ни разу не высказался публично о своем отношении к ГКЧП и условиям передачи президентских полномочий Янаеву. Сессию Верховного Совета СССР Лукьянов назначил на 26 августа. Многие авторитетные политики, эксперты считали, что Союзный парламент и можно, и должно было собрать раньше.

Из показаний мэра Санкт-Петербурга А. Собчака

Заявление Лукьянова по Союзному договору недопустимо ни с моральной, ни с правовой точки зрения, так как при обсуждении этого вопроса в Верховном Совете СССР он вместе со всеми поддерживал проект Союзного договора, а затем неожиданно выступил против него. Его заявление неслучайно было опубликовано вместе с другими документами ГКЧП и предваряло их. Это заявление я расцениваю как попытку придать видимость законности действиям ГКЧП. Причем использовался авторитет Лукьянова и как государственного деятеля, и как известного в стране юриста.

Фактическую поддержку ГКЧП Лукьянов обеспечил и тем, что не созвал немедленно заседание Верховного Совета СССР, как обязан был сделать.

Из показаний президента Украины Л. Кравчука

С Лукьяновым по телефону я говорил круто и очень грубо. Потребовал немедленно созвать сессию Верховного Совета СССР, сказал, что Украина требует действий, и мы выступим всем Верховным Советом. Он заверил меня, что все понимает, со мной согласен, и мы сейчас будем предпринимать какие-то шаги. Такой был мне ответ. Но после этого никаких действий не предпринималось.

По-моему, Янаев нужен был только на то время, пока соберется съезд. Это была очень простая схема. Собрал Верховный Совет, а съезд избрал Лукьянова президентом. На этом все и закончилось бы.

Из показаний главного редактора редакции программы «600 секунд» Санкт-Петербургского ТВ А. Невзорова

Утром 19 августа часов в 11 утра я позвонил Лукьянову, чтобы узнать его отношение к случившемуся. Ответ Лукьянова сводился к тому, что, поскольку он не является прямым участником происходящего, то не хотел бы давать интервью, так как сам еще до конца не разобрался.

На вопрос, не инсценировка ли это, Лукьянов ответил, что ничего не может сказать.

Что касается «Заявления Председателя Верховного Совета СССР», то я его воспринял тогда просто как его мнение по Союзному договору. Связи с документами я не увидел. Сейчас же я считаю, что если бы это было как «проторивание» путей для ГКЧП, то тогда могу сказать, что Лукьянов молодец, что тем самым способствовал такому положительному документу, каким, с моей точки зрения, является «Обращение к советскому народу».

Второй раз я позвонил Лукьянову в 22.30. Хотел поделиться с ним своими впечатлениями от всего происходящего и, главным образом, от выступления мэра Санкт-Петербурга А. Собчака. На мой взгляд, это выступление провоцировало на столкновение народ и войска. На это Лукьянов сказал, что все в порядке. Это меня разозлило: как это можно так легкомысленно оценивать речь Собчака. Я спросил, что он собирается делать. Лукьянов ответил, что планирует поехать на дачу. Я просто был этим шокирован. Спросил его, что делают члены ГКЧП, на что он ответил, что тоже отдыхают.

Из обвинительного заключения

Свидетель Шаймиев М. Ш., председатель Верховного Совета Татарстана, показал, что 19 августа 1991 г. он, прибыв в Москву для участия в процедуре подписания Союзного договора, услышал по радио об отстранении М.С. Горбачева от обязанностей Президента СССР и возложения его обязанностей на вице-президента СССР Янаева Г.И., а также о создании ГКЧП. Не дозвонившись до Ельцина, он с группой представителей автономных республик пошел к Лукьянову А.И. Ему были заданы вопросы о том, что означает нынешняя ситуация, что это за ГКЧП, где Горбачев, что означает его заявление по Союзному договору, переданное вместе с документами ГКЧП? Лукьянов ответил, что сам недавно прилетел в Москву, свое заявление писал раньше и что через несколько дней Верховный Совет рассмотрит вопрос о придании ГКЧП конституционного статуса. Сказал, что Горбачев болен. Кроме этого, Лукьянов заявил, что сам не в состоянии объяснить детали происходящих в стране событий и рекомендовал обратиться к Янаеву, чтобы уяснить обстановку. Лукьянов сказал, что в 12 часов Янаев готов их принять.

Председатель Верховного совета Чувашии Леонтьев А.М. пояснил, что на вопрос, в связи с чем создан ГКЧП и объявлено чрезвычайное положение, Лукьянов ответил, что обстановка очень тяжелая, экономика разваливается, порядок разрушается, дисциплина падает. Показалось, что Лукьянов более рассуждал, чем высказывался. Спросили о состоянии здоровья Президента СССР. Лукьянов ответил, что Горбачев болеет, но не настолько, чтобы было можно опасаться за его жизнь. Выполнять же свои обязанности на сегодня он не может. Сомнений в правдивости слов Лукьянова у него не возникло, но он все-таки заявил, что в таком случае нужно заключение врачей и заявление самого Горбачева, чтобы объяснить народу. Из ответа Лукьянова мы поняли, что это будет сделано, а на предстоящей сессии Верховного Совета СССР будут подтверждены и полномочия ГКЧП, и вице-президента Янаева. У нас создалось впечатление, что все, что сделано ГКЧП — законно, руководство страны едино и в курсе всех дел.

Из показаний председателя Верховного Совета Якутской-Саха АССР М. Николаева

Лукьянов сказал, что президент поехал в отпуск больным, что знает его лет сорок, что Михаил Сергеевич — честный человек. Со слов Лукьянова, Горбачев в последние годы работал очень много, устал и тяжело болен. Лукьянов сказал именно так. Лукьянов сказал и о том, что происходящее совершается в интересах самого Горбачева и что суда над президентом не допустят. Также проинформировал нас, что займет нейтральную позицию в происходящих событиях, так как является законодателем.

Из показаний председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР Р. Нишанова

Я убежден, что, учитывая чрезвычайный характер событий, сессию Верховного Совета СССР можно и нужно было созвать в течение двух-трех дней, то есть не 26 августа, а не позднее 21. Техническая возможность для этого была. Многие депутаты уже находились в Москве. Другие готовы были немедленно вылететь. Событие волновало всех. Но дата была определена Лукьяновым лично. Вероятно, это было связано с выжидательной позицией Лукьянова. Он наблюдал за тем, кто возьмет верх, и, как я полагаю, занял бы сторону победителя.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

В СЛУЧАЕ БОЛЕЗНИ ПРЕЗИДЕНТА НУЖНЫ ВРАЧИ, А НЕ ТАНКИ НА УЛИЦАХ…

(Из обращения председателя Европарламента Барона Креспо к Анатолию Лукьянову)[3]

Господин Председатель, уважаемый коллега, в момент, когда я писал Вам письмо с благодарностью за оказанное мне чудесное гостеприимство и интересные беседы, я узнал о государственном перевороте в СССР. Затем до меня дошла, хотя несколько необычным путем, информация о ключевой роли, которую, как представляется, Вы играете в настоящий момент.

Учитывая всю сложность происходящих событий, позволю себе поделиться с Вами информацией и высказать Вам один совет. Прежде всего, сообщаю, что мною принято решение созвать в крайне срочном порядке 23 августа в 14.00 заседание расширенного Бюро Европейского парламента с тем, чтобы совместно с председателем Совета министров ЕС обсудить нашу линию поведения.

Вы прекрасно знаете, с каким вниманием и интересом Европейский парламент следил за сложным процессом движения к демократии, который переживала Ваша великая страна. Поэтому в четверг Вы получите ясный ответ: мы будем с теми гражданами, женщинами и мужчинами, которые смело и решительно встали перед танками. Со своей стороны, я бы мог Вам сказать, что я полностью поддерживаю требования, которые Вам направил Президент Российской Федерации г-н Борис Ельцин.

Позвольте мне, как Вашему коллеге, дать совет, проистекающий из того, что в соответствии с Парижской хартией, мы разделяем принципы парламентской демократии. Вы, надеюсь, согласитесь со мной в том, что в случае болезни Президента СССР нужны врачи, а не танки на улицах. Исходя из моего личного опыта, мог бы Вам сказать, что танки и избирательные урны несовместимы и, более того, танки могут только отсрочить, но никоим образом не решить проблемы жизнеобеспечения.

С учетом большого количества дел, которые мы с Вами должны совместно осуществить с тем, чтобы сделать из нашего континента пространство мира и процветания, вызывает сожаление тот факт, что есть люди, которые испытывают ностальгию по прошлому и хотели бы остановить часы истории.

Я надеюсь, что Верховный Совет сможет защитить демократию и права человека перед лицом грубой силы.

Примите, господин Председатель и уважаемый коллега, заверения в моем высоком уважении.

Э. Барон Креспо

Конверт из «Кремлевки»

Задание, полученное врачами от КГБ, — подготовить к 16 часам 19 августа медицинское заключение о состоянии здоровья Горбачева с «усилением на последние дни» — выполнялось следующим образом.

Начальник лечебно-оздоровительного объединения при Кабинете министров СССР Д. Щербаткин, на которого начальник Службы охраны КГБ СССР Ю. Плеханов возложил полную ответственность за успех этого предприятия, в полдень по ВЧ связался с заместителем главного врача Центральной кремлевской больницы В. Сенюткиным. В разговоре с ним Щербаткин нажимал на то, что «усиление диагноза» проводится исключительно в гуманных целях — помочь Горбачеву «избежать тюрьмы». Он также довел до сведения своего подчиненного просьбу КГБ удостоверить медицинское заключение не одной, а двумя подписями.

Посоветовавшись, врачи решили привлечь к подготовке важного документа авторитетного специалиста — профессора И. Мартынова.

Около 15 часов Мартынов прибыл в кабинет заместителя главного врача ЦКБ. На основе хранящейся в архиве истории болезни Горбачева, профессор вместе с Сенюткиным составили медицинское заключение. Его от руки в единственном экземпляре написал Сенюткин.

Позже, на допросе в прокуратуре, Сенюткин и Мартынов обратят внимание следствия на то, что в эпикризе «не указали фамилию пациента» и, кроме того, не «сделали выводов о нетрудоспособности». Но и такую «анонимку» в КГБ сочли вполне пригодной.

Из показаний сотрудника Хозяйственного управления КГБ В. Борисенко

Начальник Службы охраны Ю. Плеханов попросил меня обеспечить доставку документа, который должны были подготовить в ЦКБ. Я попросил отправить в «Кремлевку» посыльного, и около 17 часов мне передали конверт, на котором было от руки написано: «Плеханову. Только лично». Пакет, заклеенный скотчем, я передал Плеханову.

Из показаний заместителя начальника 2-го отдела Службы охраны КГБ Ю. Паничева

За конвертом в ЦКБ ездил старший оперуполномоченный

C. Жаворонков. Примерно около 17 часов он доложил мне, что почта доставлена. Я спросил Жаворонкова, что это был за пакет, на что он мне ответил, что это бумага от Сенюткина, которую подписал профессор Мартынов.

Из показаний сотрудника Хозяйственного управления КГБ В. Борисенко

19 августа, через час после того, как я передал пакет из ЦКБ Плеханову, он вызвал меня к себе и передал мне два запечатанных конверта и сказал, что их надо доставить руководителю Аппарата Президента СССР В. Болдину и председателю КГБ СССР В. Крючкову. На пакетах было написано: «Только лично».

Я взял пакеты. Один в тот же день вручил лично Крючкову, а второй, через другое лицо, был передан Болдину на следующие сутки.

Начальник Службы охраны КГБ Ю. Плеханов не отрицал, что давал указания «усилить диагноз», а также того, что получил от врачей к вечеру 19 августа медицинское заключение, но так как действовал не во зло, а «во благо Горбачева», то, по его мнению, ничего противоправного не совершал. А фамилию того, чье распоряжение он выполнял, Плеханов назвать категорически отказался.

Последний самолет

Горбачев записывается на видео Форос. Объект «Заря». 19 августа, 24 часа спустя с начала изоляции Президента СССР

19 августа, посмотрев пресс-конференцию ГКЧП, Горбачев вызвал Олега Климова и попросил выяснить, нет ли ответа на его требования, переданные ранее через Генералова в Москву

Генералов сказал Климову: «Никакой информации из Москвы не поступало».

Пресс-конференция, прошедшая в Москве, неуверенный вид участников ГКЧП, реакция прессы окончательно убедили Горбачева, что действия гэкачепистов натолкнутся на серьезное сопротивление. Сидеть сложа руки он тоже не собирался.

Из показаний И. Борисова, лечащего врача Горбачева

После пресс-конференции мы встретились с Михаилом Сергеевичем. Он сказал: «Вот видите, вы даже не знаете, что я тяжело болен». Я сказал, что дам короткое заключение о состоянии здоровья. Договорились, что я напишу его от руки в двух вариантах.

Я написал в заключении, что в связи с появившимися сообщениями в средствах массовой информации о невозможности по состоянию здоровья М.С. Горбачеву выполнять обязанности президента, считаю своим профессиональным и гражданским долгом заявить следующее:

«Являюсь лечащим врачом Горбачева с апреля 1985 года. За это последнее время существенной динамики в состоянии его здоровья не наблюдается. Противопоказаний для выполнения им возложенных на него обязанностей не вижу. Представленный вывод готов обсуждать с любой компетентной комиссией как советских, так и зарубежных специалистов».

Располагая заключением, подписанным лечащим врачом, Горбачев выдвинул еще одно требование к ГКЧП: «Дать опровержение о моем состоянии здоровья».

Генералов принял бумаги, повторив то, что говорил и раньше: «Связи с Москвой на “Заре” нет. Поеду на телефонный узел в Мухалатку — передам. Как только поступит ответ, поставлю в известность».

Из протокола допроса Р. Горбачевой

Когда мы увидели, что члены ГКЧП на весь мир заявили, что он (президент СССР) болен, я сразу решила, что они что-нибудь сделают. Ведь если на весь мир солгали, что президент болен, то надо это и подтвердить. Надо всех убедить, что он недееспособен.

Опасаясь худшего, мы решили сделать видеозаписи обращения президента к народу и попытаться их передать. Обращение должно было показать, что президент здоров и дееспособен.

Ночью за зашторенными окнами Горбачев любительской видеокамерой записал свое заявление:

«То, что я хочу сейчас сказать перед телекамерой, я хочу, чтобы все это стало известно народным депутатам СССР, Верховному Совету СССР, советской и мировой общественности, — говорил президент. — …Я заявляю, что все, что касается состояния моего здоровья, — это обман. Таким образом, на обмане совершен антиконституционный переворот. Законный президент страны отстранен от исполнения своих обязанностей… Я лишен правительственной связи, самолет, который здесь находился со мной, и вертолеты также, отосланы, не знаю — в какое место и где они находятся. Я лишен всякой связи, контактов с внешним миром. Я — под арестом, и никто не выпускается за территорию дачи…»

Свидетельствует зять Горбачева Анатолий Виргинский:

— После окончания выступления я проверил качество записи. Все получилось хорошо — цвет, звук. Потом мы с Ириной стали разбирать кассету. За неимением отвертки воспользовались пилкой из маникюрного набора. Предварительно после каждого дубля, всего их было четыре, были сделаны надрезы на пленке. По ним мы разрезали запись и каждую копию намотали на бумажные трубочки. Потом завернули каждую из четырех частей в бумагу и заклеили скотчем…

Из протокола допроса Р. Горбачевой

Все эти материалы мы распределили среди разных людей. Они должны были хранить их и потом передать — при первой же возможности.

19 августа в 19.38 резервный самолет Президента СССР, находящийся на аэродроме Бельбек, разблокировали. Но не для Горбачева. В Москву на президентском лайнере отправили группу военных из десяти человек во главе с заместителем начальника 9-го направления Главного оперативного управления Генштаба Вооруженных сил СССР полковником В. Васильевым. В столицу улетали спецы, обслуживающие «ядерный чемоданчик». И «чемоданчик» тоже улетал вместе с ними.

Правда о ядерном карауле

В чьих руках советская «ядерная кнопка»? Не было, пожалуй, в дни путча вопроса более тревожного для мира. И более темного.

31 августа 1991 года итальянская газета «Коррьере делла Сера» (Corriere della Sera) опубликовала интервью с бывшим начальником Генерального штаба, в течение одного лишь дня после путча занимавшим пост министра обороны СССР, генералом Моисеевым.

«…В те часы единственным человеком, который контролировал стратегические ядерные силы, был я. Президент был выключен, Язов — тоже. Могу сказать вам, что я обеспечивал безопасность и сделал это должным образом. Ничто не угрожало миру… Когда прервалась связь с дачей Горбачева в Крыму, мы разъединили все средства связи и поместили в безопасное место ядерный портфель. Я говорю о кодах на пуск, которые были отменены. Никто не мог ими воспользоваться…»

А президент Горбачев незадолго до своей отставки в интервью французским журналистам заверял мировую общественность: «Только я могу начать ядерную войну».

…В поездке на отдых Горбачева сопровождали девять служащих Генерального штаба: три офицера связи специального оперативно-технического управления- майоры В. Мануйлов, С. Соломатин, капитан В. Миронов и шесть сотрудников 9-го направления Генерального штаба, подразделения, обеспечивавшего Президенту СССР возможность управления стратегическими ядерными силами в чрезвычайной обстановке, — полковники В. Васильев, Л. Алешин, В. Рындин, В. Рожков, подполковники В. Кириллов и И. Антипов.

Возглавлял группу Васильев. На дежурство заступали по три человека — два офицера-оператора и один связист. Дежурная смена длилась сутки и начиналась в 9 часов утра. Свободные от дежурства офицеры жили в Алупке в военном санатории. Ни радио, ни телевизора, ни телефона у них там не было. В случае необходимости они ходили звонить к сестре-хозяйке, у нее стоял городской аппарат.

Ядерная вахта на «Заре» располагалась в так называемом гостевом домике метрах в ста от президентских апартаментов. Операторы находились в одной комнате, связист — в другой. Доступ в помещение был ограничен, двери держали всегда закрытыми, обедать дежурные ходили по очереди.

Ядерные адъютанты президента обязаны были выполнять только его приказы. Они не состояли в оперативном подчинении у сотрудников КГБ, однако согласовывали с ними действия на территории дачи. И, разумеется, их вход и выход контролировались охраной.

18 августа 1991 года на президентской даче дежурили офицеры-операторы В. Кириллов, И. Антипов и связист В. Миронов. Старшим в смене был подполковник Владимир Александрович Кириллов. В 16 часов 32 минуты по специальным аварийным сигналам аппаратуры офицеры-операторы узнали, что все виды связи в их помещении отключились. Погас также экран телевизора. Продолжал работать только радиотелефон, соединяющий ядерную вахту на даче со спецкоммутатором пункта правительственной связи в Мухалатке. Кириллов позвонил туда, попросил соединить с командованием в Москве, но ему ответили, что связи ни с кем нет. В 16 часов 35 минут дежурный связист смены Миронов доложил Кириллову, что из Мухалатки на его запрос о причинах отсутствия связи поступил ответ без комментариев — «Авария».

Из показаний подполковника В. Кириллова

Примерно в 16 часов 40 минут к нам в комнату постучал Генералов, мы открыли дверь, и он сообщил, что старшего хочет видеть генерал Варенников. Поскольку я был старшим, то я пошел вместе с Генераловым к Варенникову, который находился в холле. Кроме него там были Плеханов, Бакланов и еще примерно человек пять, которых я не знал.

Варенников спросил у меня, в каком состоянии находится наш узел связи. Я ответил, что связи нет, на что он мне сказал, что так и должно быть и узел связи должен быть выключен. Я у Варенникова спросил, сколько это будет продолжаться, он ответил, что сутки. При этом он сказал, что президент все знает.

После этого разговора они поднялись и ушли к дому, в котором находился президент, а мы продолжали заниматься восстановлением связи, пытались соединиться с Москвой, но ничего не получалось. После 17 часов спецкоммутатор в Мухалатке вообще перестал отвечать. Я подходил к охране и спрашивал, есть ли связь и что происходит, но они мне ответили, что связи нет и они не знают, что происходит.

Примерно в 17 часов 15 минут я подошел к Плеханову с теми же вопросами, но он ответил: «Вас это не касается, продолжайте работу». В тот период я проверил прямую связь с президентом, но ее также не было. Где-то в 17 часов 20–25 минут все лица, прибывшие на дачу, уехали, остался один Генералов. Около 19 часов он подошел ко мне и сказал, что все режимные вопросы следует решать через него. Я спросил его о встрече с начальником нашей группы Васильевым, но Генералов ответил, что это невозможно, а если Васильев войдет на территорию дачи, то выйти не сумеет…

В Москве, в 9-м направлении Главного оперативного управления Генштаба ВС СССР, которое, как уже упоминалось, должно было обеспечивать президенту возможность управления стратегическими ядерными силами в чрезвычайной обстановке, в том числе в случае массированного удара противника, потеря связи с президентским ядерным караулом никаких особых волнений не вызвала.

Из показаний В. Болдырева, начальника 9-го направления Главного оперативного управления Генштаба ВС СССР

18 августа 1991 года после 17 часов, более точное время указать не могу, по докладу Основного центра коммутации системы, мне стало известно, что в 16 часов 32 минуты связь с дежурной сменой при Президенте СССР прекратилась. Мне сказали, что причина пока не установлена, но она выясняется.

На следующий день, то есть 19 августа, в 7 часов 45 минут мне дежурный офицер Потапов или Перегудов, точно не помню, доложил, что причиной прекращения связи является повреждение кабеля оползнем в полутора километрах от Фороса. До прихода на работу по радио я узнал, что в стране действует ГКЧП, о подготовке и создании которого мне ничего известно не было. Тогда я понял, что за «оползень» повредил кабель связи.

К тому времени связь с ядерным караулом президента отсутствовала уже более пятнадцати часов. Министр обороны СССР и член ГКЧП Язов узнал, что отключенный президентский комплект системы управления стратегическими ядерными силами до сих пор находится в Форосе, лишь утром 19 августа. Он отдал приказ незамедлительно отправить его в Москву. В 8 часов 30 минут Болдырева вызвал начальник Главного оперативного управления Генштаба ВС СССР В. Г. Денисов и распорядился начать эвакуацию ядерного караула и вверенной ему аппаратуры. Но Болдырев не мог выполнить это распоряжение. У него не было никакой возможности связаться с группой. О чем он и доложил вышестоящему начальству.

А в Форосе у полковника Васильева, командира группы ядерных адъютантов президента, голова шла кругом от неожиданного поворота событий. 19 августа он должен был сопровождать Горбачева в Москву на подписание Союзного договора, поэтому приехал на президентскую дачу пораньше, чтобы сменить дежурных и подготовиться к вылету. С ним были офицеры из очередной смены.

Из показаний полковника В. Васильева

Около 8 часов 19 августа мы подъехали к посту внешней охраны, ворота были закрыты, их охраняли люди в форме пограничников. К нам подошел старший лейтенант. Мы объяснили ему, кто такие, и предъявили пропуска. Он переписал наши фамилии, уточнил имена, отчества и ушел.

Затем к нам вышел полковник, тоже пограничник, и сказал, что наши пропуска недействительны, а все вопросы решает Генералов. У меня и у других возник вопрос, что же случилось, на что полковник ответил: «Слушать надо радио». Мы же ничего не знали, так как в санатории ни радио, ни телевизора у нас не было.

Тогда полковник, видя, что мы действительно ничего не знаем, вынес нам из домика охраны транзисторный приемник. Мы услышали «Обращение к советскому народу» и поняли, что произошло что-то не совсем объяснимое, так как по радио передали о том, что у Горбачева плохое состояние здоровья и он не может исполнять обязанности президента. Мы же все знали, что М.С. Горбачев здоров и должен сегодня лететь в Москву, так как вылет не отменяли и не откладывали.

Мы ждали ответа, вернее, решения Генералова больше часа и узнали о нем от того же полковника. Он передал нам, что смены не будет, никого не велено пропускать, а нам следует ехать к месту своей постоянной дислокации, то есть в Алупку. Мы вернулись в санаторий…

Отдавая приказ об эвакуации ядерного караула, министр обороны маршал Язов, наверное, даже и не думал о том, что задает своим офицерам непосильную задачу. Вызволить сотрудников стратегической службы из форосской западни мог только КГБ. После звонка туда начальник ГОУ Генштаба Денисов сообщил начальнику 9-го направления Болдыреву телефонный номер, по которому «разрешат связаться с группой». «Разрешавшим» был заместитель Крючкова Агеев. По его приказу заработали «волшебные» телефоны КГБ, Васильева нашли в санатории и велели ехать в Ялту, в отдел правительственной связи, откуда он позвонил Болдыреву.

Болдырев передал Васильеву приказ Денисова: «Сосредоточить всех офицеров в Ялте и быть готовыми к выезду на аэродром Бельбек, где их будет ждать самолет».

Васильев доложил, что не может вывести смену с президентской дачи. Болдырев перезвонил Денисову. Тот заверил, что все образуется, и приказал только сообщить начальнику штаба ПВО Мальцеву список офицеров, которые должны вылететь из Фороса в Москву.

Из показаний подполковника И. Антипова

Около 13 часов зашел Генералов и сказал, чтобы мы не волновались, все будет нормально, и чтобы мы собрали свою аппаратуру, она еще пригодится, и что есть приказ от Болдырева и Денисова вылететь нам в Москву.

Около 14 часов нам сообщили с КП, что приехал Васильев… Нас на автомашине КГБ отвезли на КП, за воротами ждал Васильев. Он подтвердил, что есть приказ от Денисова через Болдырева нам выезжать. Мы перенесли нашу аппаратуру в РАФ, на котором приехал Васильев, и отправились за связистами, что были в Мухалатке на спецкоммутаторе, взяли их, потом поехали в Алупку, забрали тех, кто был там, и уже все вместе отправились в аэропорт Бельбек.

В 19 часов 38 минут ядерный караул в полном составе улетел в Москву на самолете президента и увез с собой его абонентский комплект, приведенный в нерабочее состояние путем стирания магнитной памяти. Во Внуково-2 офицеры сдали встречавшим их представителям Генштаба оружие и аппаратуру, после чего были развезены по домам, за исключением Васильева, который, как старший группы, отправился к начальству на доклад…

Ю. Маслюков, член Совета обороны, длительное время возглавлявший Государственную военно-промышленную комиссию Кабинета министров СССР, дал такую характеристику системе управления стратегическими силами «Казбек» («Кавказ-7»):

— Аппаратура командной боевой системы позволяет осуществить ответный ядерный удар по процедуре работы, определяемой Генеральным штабом Вооруженных сил СССР. <…> В случае если нет ответа о получении сигнала президентом или министром обороны, либо отсутствует связь, то техническая возможность нанесения ответного ядерного удара имеется…

«Ударить» можно было и без «президентского чемоданчика». Горбачев просто не знал об этом ни тогда, когда давал интервью журналистам, ни тогда, когда в качестве свидетеля отвечал следствию на волновавший весь мир вопрос — кто в тревожные августовские дни распоряжался стратегической мощью СССР?

— Глава государства, — сказал он, — в течение 73 часов находясь в полной изоляции, был лишен возможности осуществлять свои полномочия в этой области, то есть правомерное решение вопросов, связанных с использованием стратегических ядерных сил, было исключено. «Ядерная кнопка» на это время оказалась в руках группы авантюристов, захвативших власть…

Но та почти будничная простота, с которой президент, Верховный главнокомандующий Вооруженных сил был отстранен от контроля над стратегическим сверхоружием, доказала, что фактически он никогда не контролировал эту «кнопку».

Перед грозой

Какой была ночь с 19 на 20 августа?

…Для танкиста Евдокимова

Вечером 19 августа информационные агентства передали сенсационное сообщение: десять танков Таманской дивизии под командованием Сергея Евдокимова перешли на сторону Бориса Ельцина и взяли под защиту Белый дом. Таманцы, как и подразделение ВДВ, несло службу в районе здания Верховного Совета РСФСР, но только чуть в отдалении.

Из протокола допроса заместителя начальника штаба танкового батальона войсковой части 61896 Таманской танковой дивизии майора Сергея Евдокимова

Танковое подразделение, с которым я вошел в Москву, встало на боевое дежурство у моста, расположенного напротив Верховного Совета РСФСР. О том, что в стране введено чрезвычайное положение, мы узнали от москвичей, которые окружили наши танки. Люди, разговаривая с нами, предлагали переходить на сторону Ельцина. В «звездочки» моего и некоторых других танков ими были вставлены металлические прутья, чтобы мы не могли двигаться.

Вскоре меня разыскали народные депутаты России, которые сказали, что меня в Белый дом к себе приглашает вице-президент России Александр Руцкой.

Когда меня провели к Руцкому, он объяснил, что происходящие события являются заговором, что Горбачев заблокирован в Крыму, что власть захватил ГКЧП, который планирует напасть на Белый дом, и предложил мне оказать помощь Верховному Совету РСФСР от возможного нападения. Я согласился. Он подошел к макету и показал, где лучше расположить танки.

Вместе с депутатами я спустился к людям. Депутаты в мегафон объявили, что якобы танки под моим командованием перешли на сторону Ельцина.

К зданию Верховного Совета нам удалось перегнать только шесть из десяти танков. Уже были построены первые баррикады, наступила ночь, к Белому дому шел народ, и, чтобы избежать несчастных случаев, мы оставили остальные машины у моста.

Ночь я провел в танке, покидая его лишь изредка.

Фото МИА «Россия сегодня» ⁄ А. Поляков.

…Для Стародубцева

После 8 часов вечера 19 августа новоиспеченный член ГКЧП Василий Стародубцев надел костюм, выдержанный в строгом стиле, оглядел себя придирчиво в зеркале и спустился в холл самой престижной и дорогой гостиницы ЦК КПСС «Октябрьская», куда его поселили после того, как он поставил свою подпись под документами Комитета. Внизу его ждала жительница Петропавловска-Камчатского Вера Сергеева (фамилия свидетеля изменена по этическим соображениям — В.С.) с 16-летней дочерью Галиной.

Сергеева давно мечтала переехать с далекого Сахалина в центр России. Василий Стародубцев, с которым она познакомилась на Крестьянском съезде, обещал ей в этом помочь. Но обещания всё не реализовывались. Стародубцев постоянно ссылался на занятость. Наконец 13 августа он сказал, что решил ее устроить вместе с дочкой в своем колхозе.

Утром 19 августа, услышав по радио сообщение о создании ГКЧП, в который вошел и Василий Стародубцев, Сергеева позвонила в Крестьянский союз. Напомнив о данном ей обещании, она поинтересовалась у Стародубцева, что происходит. «Вечером я вас сам найду и все объясню», — ответил Стародубцев.

Вечером он пригласил ее для окончательного обсуждения трудоустройства приехать в «Октябрьскую».

Через несколько минут, после того как Сергеева вместе со своей дочерью в сопровождении Стародубцева поднялись на лифте в номер, раздался телефонный звонок. Звонили снизу. К Стародубцеву пришел полковник, которого хозяин гостям представил как Николая.

Свидетельствует Вера Сергеева:

— Сказав, что ужин заказывать в номер долго и хлопотно, Стародубцев предложил нам с полковником сходить в буфет и там что-нибудь купить поесть. Я и полковник пошли в буфет, а Галина осталась в номере со Стародубцевым. В буфете полковник, к моему удивлению, купил только два пирожных, объяснив это тем, что они со Стародубцевым не едят пирожных, из чего я заключила, что они хорошо и давно знают друг друга. Минут через десять мы вернулись в номер и сели за стол… Полковник открыл шампанское, и Стародубцев предложил тост «За свободную Россию!..»

Свидетельствует Галина Сергеева:

— Телевизор был включен. По нему шел в записи отчет с пресс-конференции. Перед тем моментом, когда политический обозреватель «Известий» Бовин должен был спросить Стародубцева, как он оказался в ГКЧП, Василий Александрович оживился, воскликнув: «Смотрите, смотрите, сейчас этот толстый зацепит меня!»

Свидетельствует Вера Сергеева:

— Я полушутя сказала Стародубцеву, что ГКЧП на самом деле, как и говорят журналисты, смахивает на хунту. Лицо Стародубцева сделалось самодовольным, было видно: слово «хунта» польстило ему Затем я поинтересовалась, видит ли Горбачев пресс-конференцию. Стародубцев все с той же самодовольной усмешкой ответил: «Не знаю, телевизор, быть может, ему оставили».

Я стала высказывать сочувствие Горбачеву и опасение за его здоровье. Стародубцев прервал меня: «Да ты не волнуйся, его просто заперли».

…Для горничной «Зари» Кувшиновой

Любовь Ивановна Кувшинова, горничная Главного дома «Зари», легла спать поздно, когда уже перевалило за полночь. На даче она появилась с десятичасовым опозданием, поэтому отдых пришлось отложить до тех пор, пока не переделала все дела.

Опоздала на работу Кувшинова из-за ГКЧП. Обычно ее на «Зарю» доставляла машина охраны объекта. 19 августа, как всегда, в 6.45 она вышла на улицу, но транспорта не было. Прошло полчаса, еще полчаса, а за ней так никто не приезжал. Любовь Ивановна, не привыкшая опаздывать, разволновалась не на шутку. Побежала звонить горничной Кузьмачевской, которую охрана забирала после ее приезда. «Может, про меня забыли», — предположила Кувшинова. Кузьмачевской дома не было, трубку сняла дочь. Она сказала, что мать не пришла ночевать и неизвестно, что с ней и где ее искать.

Любовь Ивановна видела Кузьмачевскую вчера, 18 августа, когда уезжала с «Зари». Было около 14 часов. Кузьмачевская на здоровье не жаловалась, все было нормально — где же она в таком случае? Ясно, что с ней случилось что-то страшное. Может, угодила под машину?

Кувшинова принялась звонить на дачу. Но там ни один номер не отвечал. Никто не подходил к телефону даже в Главном доме.

Тут в комнату вбежала дочь Кувшиновой с криком: «Мама! Включай телевизор!» Услышав сообщение о создании ГКЧП, Любовь Ивановна оцепенела. Горбачев болен! Видать, болезнь приключилась неожиданно, вчера Михаил Сергеевич был вполне здоров, если не считать прострела в поясницу. «Наверное, инсульт», — решила Любовь Ивановна. Но если Горбачев так тяжко болен, значит, ей надо, не мешкая, ехать на дачу, чтобы помогать ему и его семье.

Любовь Ивановна Горбачевых знала еще с тех времен, когда они приезжали отдыхать в Ливадию. Когда была построена «Заря», новая дача в Форосе, Любовь Ивановну перевели туда. Она уже привыкла быть рядом с семьей президента и не могла сидеть сложа руки, когда такая беда.

Кувшинова позвонила дежурному 9-го отдела КГБ СССР в Крыму, тот ничего не мог объяснить, сказал лишь, чтобы она находилась дома и ждала указаний. Если понадобится — вызовут.

Любовь Ивановна смотрела телевизор и размышляла над произошедшим. Ясно было одно — это не теракт, так как на дачу и мышь не проскочит. Безопасность президента обеспечена должным образом. Когда после приезда Горбачевых сломалась ручка двери в служебном помещении горничных, то плотник ее заменял под строгим присмотром охранника. Мелочь, но говорит о многом. Президента берегут пуще глаза. Они, горничные, пользуются отдельным входом в Главный дом и могут передвигаться свободно только в служебных помещениях. Уборку в хозяйских комнатах делают, когда там никого нет. Любовь Ивановна видела отдыхавших на «Заре» Горбачевых за две недели всего-то один разок, когда те шли с пляжа.

В неизвестности Любовь Ивановна пребывала до пяти вечера, до звонка дежурного 9-го отдела, который сказал, чтобы она срочно собиралась в дорогу, так как машина за ней выехала.

В 17.20 она уже была на даче.

Из показаний Л. Кувшиновой

Пограничники очень долго выясняли, пропускать ли нас с водителем, звонили по телефону дежурному «Зари», потом записали мои данные в какой-то журнал, и водителя тоже.

Мы проехали пограничников и остановились на посту охранников дачи. Они быстро созвонились со своим начальством, и им сказали: «Кувшинову пропустить, а машину вернуть назад!» И я пошла дальше пешком одна по дороге в Главный дом. Увидела, что вертолетную площадку заставили машинами. По дороге прошла два поста, каждый раз меня проверяли. В этом ничего особенного не было. Так бывает всегда. Когда я пришла в Главный дом, то увидела Кузьмачевскую, которую, как она мне сказала, после окончания смены не выпустили с дачи. От нее я узнала, что М.С. Горбачев здоров и что вся семья потрясена тем, что происходит.

С балкона я оглядела море, заметила там четыре пограничных катера, а обычно был один.

Телевидение не работало, но ближе к вечеру стало показывать. Когда мы с Кузьмачевской проходили мимо двери в комнату Горбачевых, то слышали, что телевизор у них включен.

Вечером занимались обычной работой: убирались, мыли посуду, обсуждали новости, поступающие к нам по радиоприемнику.

Связаться с домашними мы не могли, но не очень переживали из-за этого, так как неудобства были временные. Кузьмачевской кто-то сказал, что такая ситуация продлится недолго, всего несколько дней, дней пять, а потом, мол, все образуется.

…Для генерала Варенникова

Главком держал под контролем обстановку не только в Киевском военном округе, где находился, но и в других армейских округах. Звонил своим подчиненным, интересовался обстановкой, того, кто в том нуждался, — поддерживал словом. Задачи ставил такие: находиться в состоянии повышенной боеготовности, изучать обстановку и в случае обострения ситуации немедленно информировать руководство в целях принятия адекватных мер.

Вечером к Варенникову подъехал первый секретарь компартии Украины С. Гуренко, который, несмотря на отмену 6-й статьи Конституции СССР «о руководящей роли КПСС», по-прежнему являлся членом Военного совета Киевского военного округа. Они поужинали с руководством округа, но без особого аппетита — все находились «под тяжелым впечатлением» от явно неудавшейся пресс-конференции ГКЧП.

Обстановка здесь, на Украине, складывалась спокойно, никаких акций протеста, даже беспокоившие Варенникова западные районы Украины жили обычно. Об этом говорили все звонившие ему с докладами. Похоже, выступления руководителя Украины Леонида Кравчука по местному ТВ и радио с призывом соблюдать правопорядок произвели впечатление на народ.

Телефон — не лучшее средство для изучения обстановки, и Варенников решил лично отправиться в инспекционную поездку по Киеву — вдруг, как в Москве, где-то собираются бунтари, а ему не докладывают. Но тихие улицы Киева еще раз убедили Варенникова в том, что «столица Украины живет в нормальном режиме».

Когда генерал усталый, но довольный вернулся в штаб, ему сообщили, что звонил Язов. Варенников с помощью подчиненных подобрал необходимый для разговора материал, и только после этого соединился с Язовым.

У Дмитрия Тимофеевича, вспоминает в мемуарах Варенников, был «усталый голос», он интересовался обстановкой на Украине. Генерал, не скрывая удовлетворения, с гордостью доложил: «На Украине полный порядок!»

На что маршал ответил: «А у нас совсем плохо» и поведал, что творится в столице. «В общем, — заключил он, — вам надо вылететь в Москву».

Варенников тут же позвонил командующему Киевским военным округом, и тот предоставил в его распоряжение свой самолет.

«Гром» над Белым домоМ

Тревожные настроения

Москва, Кремль, 20 августа, 9.00–12.00

Ельцин наносил один удар за другим. Вслед за объявлением решений ГКЧП «незаконными и не имеющими силы» Борис Ельцин подписал указ о том, что подразделения МВД, КГБ и Министерства обороны, расположенные на территории России, обязаны «незамедлительно исполнять все распоряжения президента РСФСР», то есть объявил армию, дислоцирующуюся в России, своей.

Сработавшая в Чехословакии модель начала давать трещину.

20 августа на утреннем заседании членам ГКЧП был предложен объективный анализ совершенных ими просчетов. В документе «Оперативная разработка по обеспечению чрезвычайного положения, начиная с 20 августа» аналитики из КГБ назвали наиболее существенными среди одиннадцати ошибок следующие:

— отсутствие реального обеспечения чрезвычайного положения в Москве;

— сохранение связей между источниками возможного неподчинения, организованными группами и движениями, настроенными на срыв мероприятий, которые намечены ГКЧП;

— отсутствие согласованного комплекса мер по локализации и изоляции отдельных группировок и их лидеров.

— неосуществление своевременного захвата антиправительственных средств массовой информации…

С коротким докладом выступил Янаев. В его голосе звучали тревожные нотки. Ситуация изменилась. Причем со стремительностью, которой никто в ГКЧП не ждал. За какие-то восемь часов обстановка стала взрывоопасной и грозила совершенно выйти из-под контроля.

Ельцин, игнорируя введенное в Москве чрезвычайное положение, назначил на 12 часов у здания Верховного Совета России митинг протеста. Зарубежные радиостанции и агентства со ссылкой на «компетентные источники» сообщали, что Президент СССР здоров, но находится под «домашним арестом» в Форосе. Свою ложку дегтя в бочку меда добавил и 1-й государственный канал ТВ. В программе «Время» прошел репортаж о выступлении Ельцина с танка. Как показал следствию глава Всесоюзного телерадиовещания Кравченко, появление крамольного сюжета оказалось для него полной неожиданностью. Кравченко находился в момент выхода в эфир программы «Время» у себя на даче в Жуковке и увидел этот материал вместе со всей страной.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Обвиняемый Язов показал, что на заседании, обсудив ситуацию в Москве, пришли к выводу, что введенное чрезвычайное положение не дало ожидаемых результатов. Поэтому было принято решение объявить в городе комендантский час. О принятом решении он сообщил командующему Московским военным округом Калинину, которого назначил комендантом Москвы. На заседании обсуждался вопрос о замене руководства Москвы, в частности Попова и Лужкова.

По вопросу замены правительства Москвы у Крючкова под рукой оказался уже готовый проект документа. Он его отредактировал и отдал на перепечатку. Завтра, 21 августа, у столицы России должно было появиться новое правительство. За стенами Кремля уже вовсю шла оргработа по подбору новых руководителей.

Решили образовать при ГКЧП штаб во главе с О. Баклановым, создать на местах структуры, аналогичные ГКЧП. Руководителям республик, краев и областей ушла подготовленная Тизяковым телеграмма: «…Образуйте в суточный срок под своим председательством республиканский, краевой (областной) комитет по чрезвычайному положению (ККЧП, ОКЧП), аналогичный ГКЧП СССР.

ГКЧП СССР возлагает ответственность за выполнение мероприятий по осуществлению чрезвычайных мер в Вашем (ей) республике, крае (области) на ККЧП (ОКЧП) лично на Вас…»

К 11 часам в Кремль на заседание вызвали исполняющего обязанности премьера СССР В. Догужиева. От него требовали срочно улучшить жизнь граждан. В частности, Янаев предложил принять самые энергичные меры для улучшения продовольственного обеспечения населения, снизить цены на товары детского ассортимента, отменить призыв студентов в армию. И распорядился к вечернему заседанию ГКЧП подготовить правительству конкретные предложения на этот счет.

Из протокола допроса В. Догужиева

После заседания ГКЧП ко мне в кабинет заявился Тизяков и мы с ним стали обсуждать «пожелания» ГКЧП к правительству. Я осознавал, что поручения ГКЧП для кабинета нереальны, однако делал вид, что озабочен этим поручениями.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЮ

Из «Оперативной разработки по обеспечению чрезвычайного положения, начиная с 20 августа»

Цель — принятие экстренных мер по исправлению тактических ошибок, допущенных в период с 04 часов утра 20 августа текущего года.

Действия по исправлению ошибок начального периода введения ЧП:

Незамедлительный анализ заявлений всех не взятых своевременно под контроль лидеров антигосударственной ориентации с целью выявления и немедленного блокирования последствий их заведомо деструктивных и лживых призывов и обвинений.

Создание службы (служб) сбора информации и штаба (штабов), ведущих, как минимум, ежечасный анализ и вырабатывающих экстренные стабилизационные меры. Наличие нескольких «точек схода» информационных потоков объясняются спецификой начального периода, возможными утечками информации и пр.

Все документы должны выходить в виде указов и.о. Президента СССР, что обеспечит конституционную законность принимаемых мер.

Должны быть незамедлительно назначены лица, персонально ответственные за исполнение принятых решений по различным направлениям проведения стабилизационных мероприятий в условиях ЧП. Наделить указанных лиц необходимыми полномочиями и структурами (в том числе и на местах), обеспечивающими выполнение соответствующих обязанностей.

Назначить руководство на местах (в республиках, краях, областях и т. п.), как правило, из лиц, уже занимающих эти посты с соответствующими указаниями выполнять исключительно указания и. о. президента, руководителей направлений в рамках только союзного законодательства. <…>

Во все типографии и организации, имеющие множительную аппаратуру, назначить людей, препятствующих размножению литературы, не разрешенной по условиям чрезвычайного положения. Аналогичные меры провести в системе средств массовой информации, издательствах газет и журналов. <…>

…всем правоохранительным органам, военным комендантам, а при их отсутствии начальникам гарнизонов изолировать на определенный срок лиц, призывающих к организации забастовок, митингов, демонстраций и других актов гражданского неповиновения…

Обеспечить предельно возможный режим глушения зарубежных передач…

Выпустить указ с предусмотрением к ответственным лицам исполнительной власти карательных санкций за несвоевременный сбор и сверхнормативные потери урожая…

Специальные меры:

В течение двух ближайших дней обеспечить стратегическое выступление А.И. Лукьянова, в котором будет дана разработка сложившейся ситуации по ключевым проблемам, требующим идеологического разъяснения и не получившим развернутого объяснения.

Сюда входят:

— Весь блок вопросов о нарушении Конституции в предшествующий период. Моральная и государственная правность ЧП;

— Юридическая правность ЧП;

— Янаев имеет право вводить ЧП, и все нормы соблюдены;

— Экономическая и хозяйственная правность ЧП. Бедствия, угрожающие народу.

— Доводы из мировой практики. Кто именно вводит чрезвычайное положение и почему (де Голль и пр.)…

— Опровержение доводов деструктивных сил.

— Вопрос о том, что мы собрались всерьез исправлять ситуацию, «без шуток».

Такая стратегическая роль должна сопровождаться серией статей о каждом из пунктов выступления, разворачивающих и аргументирующих его. Примерное количество — десять акций на каждый подпункт…

«Интернировать правительство России…»

Как только на утреннем заседании ГКЧП получила одобрение инициатива Крючкова и Пуго ввести в Москве комендантский час, председатель КГБ тут же предложил «сотрудникам КГБ и МО собраться для дальнейшей проработки совместных действий».

Какие «совместные действия» имел в виду глава КГБ СССР?

Следствие выяснило, что еще до утреннего заседания ГКЧП Крючков и Язов пришли к выводу, что силовой вариант действий в сложившейся ситуации вновь становится все более предпочтительным.

Из показаний заместителя министра обороны СССР В. Ачалова

Утром 20 августа 1991 года, перед тем как отправиться в Кремль, меня вызвал к себе Язов. «Вызывай Грачева, приедет Варенников и люди от Крючкова. Комитетчики с Ельциным не договорились, продумайте вопросы локализации Белого дома!»

Никаких подробностей или конкретных предложений при этом Язов не высказывал. Я спросил, кто за это будет отвечать. Министр мне заявил, что армия в это лезть не будет. Наша задача только обеспечить действия Крючкова.

Из показаний первого заместителя председателя КГБ СССР Г. Агеева

Утром Крючков по телефону поручил мне связаться с заместителем министра обороны Ачаловым на предмет подготовки операции по блокированию и захвату Белого дома. После разговора с Крючковым договорился с Ачаловым о встрече на 12 часов дня. До этого я собрал у себя на совещание необходимых для проведения операции ответственных сотрудников КГБ.

Из показаний начальника группы «Альфа» В. Карпухина

Свое выступление Агеев начал со слов «надо провести операцию по захвату Белого дома и интернировать правительство России». Поставил мне задачу проникнуть в здание, если возникнет сопротивление, то подавить его.

Председатель КГБ СССР В. Крючков под грузом неопровержимых фактов также признал, что вопрос о возможном вооруженном захвате здания Верховного Совета РСФСР действительно обсуждался. По его словам, действия в этом направлении стали предприниматься лишь 20 августа 1991 года в качестве вынужденной меры по наведению порядка в районе Белого дома.

— 20 августа 1991 года возник вопрос, как быть в этой ситуации, как нейтрализовать опасность, которая возникла у Российского парламента, и как один из вариантов — освободить здание от вооруженных лиц, — рассказал следствию Крючков. — В Комитете госбезопасности этим вопросом занялись мой первый заместитель Агеев и командир спецподразделения «А» Карпухин. Задание они получили от меня на проработку этого вопроса с МВД и МО СССР.

Однако прокуратура установила, что подготовка к блокированию и захвату здания Верховного Совета России силами воинских подразделений КГБ, МВД и МО СССР началась еще до официального объявления о создании ГКЧП — 18 августа — и являлась составной частью заранее продуманного плана захвата власти, а не ответной мерой, принятой для «наведения порядка».

Вечером 18 августа в районе 18 часов 30 минут первый заместитель председателя КГБ СССР Агеев вызвал к себе в кабинет начальника 3-го Управления КГБ СССР А. Жардецкого, в подчинении которого находились специальные силовые подразделения КГБ.

«В стране создан Комитет по чрезвычайному положению», — объявил Агеев и распорядился подготовить пятьдесят сотрудников КГБ из состава Отдельного учебного центра КГБ СССР для взятия под контроль здания Верховного Совета России.

Подразделение, о котором шла речь, носило ничего не говорящий номер 35690 и столь же невыразительное название «Отдельный учебный центр КГБ». Свои же называли иногда подразделение просто группой «Б». Обученные не хуже, чем боевики «Альфы», сотрудники группы «Б» специализировались на зарубежных акциях. В случае обострения международной обстановки, в ситуациях, угрожающих безопасности СССР, они должны были с санкции президента действовать за пределами Отечества в случае так называемого «особого периода» — в тылу противника, взрывая мосты, нарушая коммуникации, захватывая штабы.

— Я знал Агеева как рассудительного, спокойного человека, но в тот момент он не был похож на себя, — показал на допросе Жардецкий. — На мой недоуменный вопрос — как реализовать распоряжение, ведь в здании располагаются правительство, депутаты России, имеющие статус неприкосновенности, — он взорвался, стал кричать на меня, не объясняя смысла и причин поставленной задачи, потребовал выполнять, не рассуждая, что приказано.

Получив указание решать поставленную задачу, взаимодействуя с частями ВДВ СССР, Жардецкий и начальник Управления КГБ по Москве и Московской области В. Прилуков поздним вечером выехали в штаб ВДВ для обсуждения деталей предстоящей операции.

Командующий ВДВ П. Грачев на совещании, проводимом у него для обсуждения вопросов взаимодействия в ходе реализации поставленной руководством КГБ задачи, сообщил, что ВДВ направят к зданию Верховного Совета России батальон Рязанского полка из числа воинских подразделений, которые будут вводиться в Москву в связи с объявлением чрезвычайного положения. Одновременно, с общего согласия, было решено, что мероприятия в районе Верховного Совета возглавит присутствующий на совещании генерал Воздушно-десантных войск А. Лебедь.

В ночь с 18 на 19 августа А. Жардецкий доложил Агееву о приведении в боевую готовность подразделения «Б» и результатах совещания в штабе ВДВ. Агеев приказал быть готовым к действиям утром 19 августа.

19 августа в 7.30 утра командир Отдельного учебного центра Б. Бесков распорядился передислоцировать группу на автобусах в Москву, в здание клуба им. Дзержинского.

К моменту марша в Москву численность группы, которой предстояло участвовать в «мероприятиях у Белого дома», по указанию первого заместителя председателя КГБ СССР Агеева была увеличена до двухсот человек.

В 8 часов 30 минут спецназ прибыл на место временной дислокации. Профессионалов захвата от здания Верховного Совета России отделяло всего двадцать минут быстрого хода.

Около 11 часов начальник 3-го Управления КГБ СССР А. Жардецкий уже встретился с командующим П. Грачевым и сообщил ему о том, что спецназ группы «Б» в ожидании очередных команд бодрствует в клубе Дзержинского. Помимо того, на совещании обсуждался «вопрос организации содержания задержанных при проведении мероприятий в районе здания Верховного Совета РСФСР и создания для данных целей специального пункта». «Эта тема обсуждалась в присутствии генерала Лебедя», — показал на допросе Жардецкий.

Спецназ КГБ получил распоряжение: «Быть готовым к выдвижению в район Верховного Совета РСФСР к 14 часам. Ждите команды!»

К 14 часам бойцы были во всеоружии, но после полудня о них словно забыли. Никто не звонил, никто никуда не вызывал…

Каким было утро 20 августа?

…Для члена Совета безопасности Примакова

Похоже, что «злые силы» решили портить начало каждого дня «новому руководителю» страны. 19 августа к Янаеву с ультиматумом приходил Бакатин, 20 августа ни свет ни заря явился другой член Совета безопасности СССР — Евгений Примаков.

— Когда я зашел к нему, он был один, — рассказал следствию Примаков. — Я посоветовал ему незамедлительно встретиться с Язовым и выводить войска. Он пообещал, что всячески будет содействовать тому, чтобы вернуть события в «нормальное состояние». И стал говорить, что он «заложник», что ему «выкрутили руки», что «у него не было выхода: или согласиться после двух часов уговоров, или…» — вместо продолжения, он выразительно приставил указательный палец к виску.

Потом, анализируя разговор, я особо выделил сказанное им: «В апреле я не поддался. А в этот раз не выдержал…»

Значит, они собирались сделать это еще в апреле…

…Для Лукьянова

В 10.30 Лукьянов после настойчивых просьб принял руководство России — Председателя Верховного Совета России Р. Хасбулатова, вице-президента России А. Руцкого, Председателя Совета министров РСФСР И. Силаева.

Из показаний Председателя Совета министров РСФСР И. Силаева

Ультиматум, составленный нами накануне, включал десять требований. Первые три пункта касались президента: первое — в 24 часа предоставить возможность встречи с президентом, второе — организовать международный медицинский консилиум, третье — если президент может выполнять свои функции, обеспечить ему такую возможность.

А смысл последних, 9 и 10-го, пунктов был таким: признать и объявить антиконституционными действия путчистов и отменить все их постановления.

Положили наш документ на стол — он сразу же нас упрекать стал. Вот вы дождались, вы неправильно себя ведете, Горбачев заболел, тяжело заболел, возможно, безнадежно. И вы виноваты в этом, вы все время ему противостоите. В пятницу, 16 августа, был разговор с Ельциным, и после этого Горбачев «почувствовал себя плохо». Когда мы рассказали об этом Ельцину, он сказал, что нормальный был разговор. Михаил Сергеевич потом тоже сказал, что разговор был нормальный, спокойный.

Мы сказали, что просим его рассмотреть наши вопросы, давайте по ним пройдемся. Пока Лукьянов читал, он продолжал упрекать нас. Однако и мы уже начали в ответ упрекать, что против России ведется скрытая борьба и Лукьянов принимает в этом участие. По его инициативе многократно собирали представителей российских автономных республик, и по характеру этих совещаний чувствовалась направленная работа на подрыв российского единства. В конце концов этот бурный обмен мнениями завершился тем, что Лукьянов сказал: «Ну, я должен то, что вы предлагаете, все это проработать. Вот первая строчка — дайте возможность встретиться с Горбачевым. Он болен, тяжело болен, он не может вас встретить, он не может вас принять». К тому времени мы уже оправились от его бурного натиска и в резкой форме потребовали выполнения наших основных требований.

Лукьянов вел себя довольно хитро — он не отмежевывался от членов ГКЧП, в то же время не говорил о сотрудничестве с ними, то есть вел себя как-то нейтрально. Тем не менее на наше последнее требование признать неконституционными указы ГКЧП, никак не отреагировал.

Из показаний председателя Всесоюзной телерадиовещательной компании Л. Кравченко

20 августа я попросил Лукьянова прийти на ТВ и прокомментировать сложившуюся обстановку, оговорив при этом, что если у него нет времени приехать к нам, то мы пришлем съемочную бригаду к нему, запишем интервью в кабинете.

Лукьянов ответил, что он очень занят, что к этой истории никакого отношения не имеет и в теледебаты по этому поводу вступать не желает.

…Для Грачева

— Говорят, у тебя Лебедь продался?! — в телефонной трубке гремел грозный бас Язова.

Министр несколько раз утром 20 августа звонил Грачеву, интересуясь обстановкой. На этот раз речь шла об «измене». Язов был недоволен тем, что Лебедь, выполняя задачу по отводу танков Рязанского полка ВДВ от Верховного Совета РСФСР, посещал Белый дом и встречался с Ельциным. «Прибыть ко мне вместе с Лебедем к 14.00! — строго приказал Язов. — Я разберусь с вами!»

Но Лебедь неожиданно затерялся где-то в войсках, долгое время не выходил на связь и прибыл в МО сам по себе.

Из показаний Александра Лебедя

Неожиданно меня пригласили в кабинет министра обороны. Язов знал меня лично и уважал за боевитый характер и высокую исполнительность. Вид у Язова был растерянный, я бы сказал, даже убитый. Поздоровавшись, он сказал: «А мне доложили, что ты застрелился». Я ответил, что делать этого не собираюсь. Язов меня отправил на совещание к Ачалову.

Операцию назвали «Гром»…

Здание Министерства обороны СССР.

20 августа, 14 часов

В кабинете заместителя министра обороны СССР Владислава Ачалова собрались мастера военного дела. От армии присутствовал национальный герой, бывший командующий советскими войсками в Афганистане, заместитель министра внутренних дел СССР Борис Громов. КГБ представлял первый заместитель председателя генерал-полковник Гений Агеев. Поблизости от него в пятнистой спецназовской форме сидел генерал Виктор Карпухин, начальник группы «Альфа». Рядом — командир войсковой части 35690 (группа «Б») Борис Бесков…

Обсуждали, как взять Белый дом. Операция вчерне была разработана на совещании, состоявшемся с утра в КГБ под руководством Гения Агеева. Теперь свое слово должны были сказать представители армии и МВД.

Принятый в результате совместного обсуждения план предусматривал синхронные действия силовых ведомств.

Внутренним войскам МВД СССР численностью в три тысячи человек предстояло разместиться на Краснопресненской набережной, преградив тем самым доступ к зданию прибывающим сторонникам Российского руководства.

Десантники под руководством генерала Александра Лебедя, взаимодействуя с мотострелковой дивизией особого назначения Министерства внутренних дел (ОМСДОН), должны были блокировать здание Верховного Совета со стороны Посольства США, взяв общими усилиями Белый дом в кольцо. В случае если будет отток людей, предусматривалось направлять их вдоль Краснопресненской набережной в сторону расположенного поблизости Международного торгового центра.

Изюминкой операции было предложение наступать на здание Верховного Совета России «клином». Бойцы отряда милиции особого назначения при поддержке десантников вклиниваются в массу защитников, оставляя за собой проход, по которому к Белому дому продвигается «Альфа», за ней — группа «Б», а потом и подразделение КГБ Москвы и Московской области, чтобы осуществить так называемую «фильтрацию» — выяснить личности находящихся в здании Верховного Совета РСФСР людей. Лица, подлежащие интернированию, заключаются под стражу в воинской части, дислоцированной в поселке «Медвежьи Озера».

Участвующие в операции фотографы из КГБ фиксируют ответный огонь защитников Белого дома, чтобы потом можно было сказать, будто те начали стрельбу первыми.

«Альфа» при поддержке остальных участников операции пробивается, подавляя сопротивление, на пятый этаж здания Верховного Совета РСФСР и захватывает руководство России.

Из показаний Б. Громова

Дополнительной задачей десантников было — если группа Карпухина не прорвется в здание со стороны входа, то десантники должны были обеспечить прорыв группе Карпухина с тыльной стороны объекта. Относительно моих личных действий, заявлений, высказываний на этом совещании, могу пояснить следующее: я предложил, чтобы дивизия Дзержинского вошла в город только на колесной технике, но не на бронетехнике. Обосновал это тем, что население Москвы не привыкло к бронетехнике и появление ее будет «возбуждающим фактором», зачем, что называется, народ дразнить. Решения по этому вопросу не было принято. Я предложил также, чтобы ОМСДОН участвовал в этой операции без оружия. Агеев с этим не согласился. Моя мотивировка была — если дивизия будет с оружием, то может быть море крови, а также, что оружие может попасть в чужие руки. Еще я предложил, чтобы дивизия ОМСДОН от проспекта Калинина, куда прибудет на технике, к Белому дому выдвигалась пешим ходом, так как проехать к зданию Верховного Совета РСФСР будет невозможно из-за большого скопления людей. С этим согласились…

Фото Ю. Феклистов.

Из показаний А. Лебедя

К тому времени, когда я вошел в кабинет Ачалова, совещание, видимо, шло уже долго, так как в пепельницах было много окурков и на столе стояли пустые бутылки из-под воды. Все были возбуждены. Ачалов посадил меня рядом с собой. Грачев был тоже возбужден. Он сказал, что вот прибыл его заместитель, который все доложит. Присутствующих интересовала обстановка вокруг Белого дома и его охрана. Я доложил, что внутри здания находится около семисот человек, вооруженных стрелковым оружием, включая и пулеметы, а снаружи 50-тысячная толпа людей. Никакой штурм здания невозможен. На это Варенников грубо заявил мне: «Ты, генерал, должен быть оптимистом, воодушевлять людей, а проявляешь пессимизм!»

Ачалов на совещании вел себя вяло, как бы безразлично, что не свойственно ему, как человеку энергичному и волевому.

Из показаний В. Ачалова

Я со своего места наблюдал, кто как себя ведет и как выступает. Все происходящее казалось мне авантюрой. Чувствовалось, что со стороны КГБ дело заворачивается всерьез и круто, но готовности никакой. Вообще, от всего происходящего становилось не по себе.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

В ходе совещания в кабинет вошел Язов и обратился к присутствующим с краткой речью, в которой подчеркивалась необходимость взятия Белого дома и выражалась уверенность, что с этой задачей присутствующие справятся. Одновременно он призвал участников совещания действовать решительно.

Из протокола допроса В. Карпухина

Заходил Язов, обвинил всех в бездействии, заявил, что такая сила и простаивает.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Первый заместитель министра внутренних дел Громов Б.В. показал, что, уяснив свою задачу, командующий ВДВ Грачев заявил, что имеющихся в его распоряжении сил будет недостаточно. Ачалов тут же распорядился о выделении двух самолетов для дополнительной переброски в Москву двух полков ВДВ.

Выступивший Агеев сообщил, что уже определено место, где предстоит содержать Ельцина. Затем Ачалов и Агеев пригласили присутствующих к карте и продолжили необходимые пояснения. Агеев сообщил, что предстоящая операция именуется «Гром», время ее начала 4 часа 21 августа. Возразив ему, Ачалов и Варенников высказались о целесообразности начать операцию раньше, в 3 часа, так как в 4 уже будет светло, с чем присутствующие согласились. Было также определено, что руководство подчиненными силами Ачалов, Агеев и он, Громов, будут осуществлять из своих служебных кабинетов, а Карпухин непосредственно на месте, из автомашины от здания гостиницы «Украина».

Из показаний Б. Громова

На этом совещании ни один из его участников не отказался от поставленной задачи. Я оценил настроение участников, что они настроены агрессивно, решительно, буквально в эйфории, и если бы я даже выступил на совещании против планов проведения операции, то это бы не изменило намерений.

Из показаний В. Варенникова

Мне показалось странным поведение всех участников совещания. Обсуждая возможность проникновения в здание, они, по-моему, сами не верили в то, что говорили.

Как конкретно вел себя на этом совещании Грачев, точно не помню, по-моему, больше отмалчивался, а если говорил, то что-то неопределенное.

Совещание закончилось часов в пятнадцать. Меня беспокоила неопределенность ситуации, и я сказал Ачалову, чтобы он разобрался с ситуацией и принял меры, после чего покинул кабинет.

План операции в целом был составлен.

Выдвижение к зданию Верховного Совета РСФСР начать в час ночи 21 августа.

Начало штурма — 3 часа утра.

Сигнал — красная ракета.

документ без комментария

«ВВС не проявляют колебаний…»

Из показаний командующего Военно-воздушными силами СССР Е. Шапошникова

Во второй половине дня 20 августа 1991 года меня лично вызвал к себе министр обороны Язов. Я прибыл в Генеральный штаб, однако Язов выехал к Крючкову, я связался с ним по радиосвязи, и он велел ждать его.

Когда Язов прибыл, я зашел в кабинет. Министр находился один и спросил меня, что я собираюсь делать в складывающейся ситуации. Я ему прямо ответил, что Вооруженным силам надо выйти из этого состояния.

Язов недоуменно спросил: «Как это выйти?»

Я ответил: «Достойно для Вооруженных сил».

Язов спросил: «А разве есть достойные пути выхода из этой ситуации?»

Я ответил, что достойные пути для этого есть. Нужно убрать войска из Москвы. На это Язов спросил: «А ГКЧП?» Я сказал, что нужно объявить ГКЧП незаконным и разогнать. Передать власть Верховному Совету страны и Президенту СССР. Язов ответил, что все это выполнить очень трудно.

Пока я разговаривал с Язовым, в кабинет вошли: Моисеев, Кочетов, Ачалов. Язов пригласил их сесть, а затем строго официально сказал мне: «Вы знаете, для чего я вас пригласил?»

Я ответил, что мне это неизвестно.

Тогда Язов заявил мне, что, по имеющимся у него сведениям, в ВВС имеются силы, которые враждебно настроены к ГКЧП, не подчиняются ему и даже могут применить против Комитета силу Спросил, способен ли я в этих условиях руководить ВВС?

Я ответил, что Военно-воздушные силы полностью подчиняются мне и никто из подчиненных не проявляет колебаний. Тогда Язов сказал: «Идите и командуйте!»

Игры десантников

В ходе следствия Грачев счел нужным обратить внимание следователей, что прибывшие 19 августа к Белому дому танки ВДВ были «поставлены кормой к зданию Верховного Совета РСФСР»; по его мнению, это достаточно убедительное доказательство того, что воинское подразделение, подчиненное ему, ставило перед собой цель взять под охрану Российский парламент. Вот если бы танки, прибыв к Белому дому, разъяснял Грачев, нацелили на него стволы, тогда это была бы уже не охрана здания, а — угроза.

Но «миролюбивая постановка танков» не помогла избежать конфликта. Начальника охраны Верховного Совета России, полковника милиции Бойко интересовали чисто бюрократические детали. «Зачем вторая охрана, когда одна уже есть? Какая из охран будет рангом выше?» и т. д. Не получив вразумительных ответов на волновавшие его вопросы, милиционер потребовал отвести танки от здания. «Как бы не быть беде, — объяснил он. — Разгоряченный созданием ГКЧП народ валит к Белому дому».

Опасения оказались ненапрасными. После выступления Ельцина с брони танка подразделение ВДВ было окружено москвичами, ставшими проявлять активный интерес к Верховному Совету РСФСР как к штабу сопротивления ГКЧП. Воинская часть оказалась островком среди прибывающих на глазах людей. Многие по примеру Ельцина поднимались на броню и оттуда, с воинской территории, проклинали ГКЧП. Получалось нехорошо, складывалось впечатление, что воинская часть перешла на сторону Ельцина или оказалась в плену сил, выступающих против ГКЧП. Чтобы вызволить ее из щекотливой ситуации, в 16 часов на место событий, к Белому дому, с распоряжением Грачева «отвести батальон в безопасное место и ждать дальнейших указаний» — прибыл заместитель командующего ВДВ А. Чиндаров.

Но убрать танки с заполненной людьми площади оказалось делом непростым. Часть москвичей, уверовав, что прибывшее для «охраны» десантное подразделение является первой воинской частью, перешедшей на сторону Ельцина, не хотели расставаться с «правильными десантниками». Они несли им еду, а некоторые дамы в порыве умиления с криками «ура» бросали десантникам цветы. Другие — видели в прибывших врагов и набрасывались со злобой на них. На помощь Чиндарову прибыл А. Лебедь.

Из показаний А. Лебедя

Я был в военно-полевой форме генерала, из-за чего люди ко мне отнеслись агрессивно. Вокруг бушевала толпа. Офицеры и солдаты были растеряны. Я обратился к народу с речью, сказал, что я, как русский офицер, гарантирую, что эти русские солдаты не будут стрелять в свой народ, и не нужно их третировать. Они прошли трудный марш и нуждаются в отдыхе. При этом я просил обеспечить встречу с Ельциным.

Примерно минут через тридцать прибыла делегация офицеров Службы безопасности Президента РСФСР. Всех я их знал, так как 31 мая 1991 г. Б.Н. Ельцин был в нашей дивизии на занятиях, и эти люди находились вместе с ним. В сопровождении этих офицеров я прибыл к Ельцину.

После встречи с Ельциным удалось убрать танки от Белого дома в относительно безопасное место — на строительную площадку, расположенную неподалеку от эпицентра стремительно развивающихся событий.

Позже они были снова возвращены к зданию Верховного Совета, а потом, 20 августа, накануне запланированного штурма, снова снялись с «охраны». Этим странным маневрам десантников Крючков нашел такое объяснение: «Бросали шары в разные корзины и смотрели, что из этого получится».

Как вспоминал сам А. Лебедь, когда 19 августа он встречался с президентом Ельциным, тот задал ему вопрос, от кого генерал намерен «охранять и оборонять» здание ВС. Поскольку Лебедю самому «этот вопрос был неясен», он объяснил уклончиво: «От кого охраняет пост часовой? От любого лица или группы лиц, посягнувшего или посягнувших на целостность поста и личность часового».

После этого разговора Ельцин объявил защитникам «Белого дома», что Лебедь перешел на сторону «восставшего народа вместе со своим батальоном».

20 августа, когда батальон снялся с «охраны», Лебедь в ответ на упрек Ельцина «Вы нас бросаете!» сказал, что, если бы Борис Николаевич использовал свое право исполнять обязанности Верховного главнокомандующего в связи с отсутствием Горбачева, тогда он, Лебедь, выполнил бы любой его приказ.

12.00–18.00, 20 августа

…Для Ельцина

Площадь у здания Верховного Совета России бурлила. Уже три часа шел митинг в защиту Белого дома. У микрофонов сменяли друг друга люди, известные всей стране.

«Ельцин! Ельцин!»— скандировала площадь, на которой негде было яблоку упасть. Люди были всюду, некоторые даже взобрались на памятник посвященный погибшим на баррикадах 1905 года. По подсчетам специалистов, на площадь пришли свыше ста тысяч человек.

Все ждали выступления Ельцина.

Наконец он вышел под прикрытием пуленепробиваемых щитов, которые держала охрана.

— Можно построить трон из штыков. Но просидеть на нем долго? Убежден, возврата к прошлому нет и не будет! Дни заговорщиков сочтены. Закон и конституционный порядок восторжествуют! Россия будет свободной!

— Свобода! Свобода! — площадь в едином порыве взметнула сжатые кулаки к высокому августовскому небу. — Свобода или смерть!

…Для Лукьянова

Глава Верховного Совета СССР принимал у себя большую группу народных депутатов Союзного парламента. Лукьянов не догадывался, что расторопные депутаты прихватили с собой диктофон «Олимпус» номер 10806, который тщательно, слово за словом, фиксировал то, что он говорит.

Из показаний народного депутата СССР, члена комиссии Верховного Совета СССР по законности и правопорядку О. Бородина

Мы ставили перед Лукьяновым два главных вопроса. Во-первых, признать действия ГКЧП незаконными, во-вторых, немедленно созвать сессию Верховного Совета СССР. Лукьянов уходил от прямых ответов и даже пытался в какой-то мере обосновать действия ГКЧП, ссылаясь на сложную ситуацию в стране, письма трудящихся, которые поддерживают введение ЧП. Когда мы обратили внимание Лукьянова на нарушение порядка вступления вице-президента Янаева в исполнение обязанностей президента страны, он ответил, что существуют ситуации, когда это возможно и необходимо. Лукьянов заявил нам, что якобы 13 августа разговаривал с Горбачевым и тот жаловался на давление и сердце. Лукьянов заявил, что читал медицинское заключение об ухудшении здоровья Горбачева и что такое заключение у него есть. Кто-то предложил опубликовать это заключение, так как этого требует народ. В раздраженном, повышенном тоне Лукьянов потребовал не говорить от имени народа, угрожая прервать беседу.

На вопрос, знает ли он о том, что у Белого дома состоялся двухсоттысячный митинг москвичей, Лукьянов ответил, что по его информации там собралось всего 5 600 человек, из которых половина «наших» людей. Что он имел в виду, говоря о «наших людях», Лукьянов не расшифровал.

Из показаний народного депутата СССР Е. Кутепова

Лукьянов дал понять, что Горбачев не может оставаться президентом. Сказал, что возможно избрание нового президента. Лично я сделал вывод, что Лукьянов при этом имел в виду себя.

Из показаний народного депутата СССР А. Решетникова

На вопрос о том, знает ли он о расслоении армии, что часть армии переходит на сторону России, Лукьянов ответил, что никто никуда не переходит, что в программе «Время» они узнают, как Лебедь «на самом деле перешел на сторону России».

Из стенограммы встречи Лукьянова

20 августа 1991 года с народными депутатами СССР

Лукьянов. 14 августа заместитель главы Правительства России Лобов заявил, что не согласен с целым рядом положений Союзного договора, что Россия не будет выполнять целый ряд пунктов Договора. Поэтому Михаил Сергеевич просил на 21 августа собрать Совет Федерации.

В ответ мы получили издевательский ответ Ельцина, что после подписания Союзного договора никаких Советов Федерации и никаких союзных органов не будет.

Я подписал Постановление о созыве сессии. Мы несколько раз проигрывали схему сбора народных депутатов СССР. На сбор сессии уходит не меньше, чем четыре с половиной дня.

Идет очень большой поток телеграмм, требующих суда над президентом. Мое отношение: не трогать президента. Он сделал для этого общества как никто другой.

А что касается заключения медицинской комиссии, то оно у меня есть.

Депутаты. Народ требует, чтобы его напечатали. Народ хочет знать, что с нашим президентом.

Лукьянов (кричит). Я не позволю говорить от имени народа.

Реплика. Но нас выбирал народ. А мы избрали вас. Вы должны это помнить…

…Для сотрудника «Альфы» Савельева

Генерал Виктор Карпухин доводил до сведения личного состава поставленную задачу.

— Говоря о предстоящем штурме, — свидетельствует начальник отделения группы «Альфа» Анатолий Савельев, — он, бравируя, заявил, что задача несложная. Здание Верховного Совета РСФР устроено по примитивному коридорному типу. По обе стороны коридора расположены кабинеты. Ориентироваться и действовать нетрудно…

Заместитель начальника группы Михаил Головатов, руководивший в начале года в Вильнюсе захватом телецентра, поинтересовался у Карпухина, есть ли письменное разрешение на штурм Белого дома. Вопрос был задан неслучайно. Перед штурмом в Вильнюсе бойцам показали распоряжение, подписанное Президентом СССР. (Спецназовцы, вопреки команде уничтожить тот приказ, сохранили его и после событий августа 1991 года показали Горбачеву. Горбачев выразил удовлетворение в связи с тем, что в его руки попал такой важный документ, так как, являясь подделкой, он лишний раз подтверждает непричастность президента к вильнюсским событиям. — В.С.)

Из показаний заместителя начальника группы «Альфа» М. Головатого

«Карпухин отвечал на мой вопрос неконкретно: есть, мол, указание правительства — больше ничего».

Из показаний начальника отделения Л. Гуменного

Мы стали возмущаться. Карпухин закричал, что мы стали слишком много говорить, что там, возле здания Верховного Совета, молодежь, студенты, как он выразился, «сосунки», которых мы быстро раскидаем…

Дискуссию прервал звонок куратора «Альфы» — начальника 7-го Управления КГБ генерал-лейтенанта Расщепова. Карпухин стал спешно собираться — его вызывали на Лубянку. Уезжая, он распорядился: «Провести рекогносцировку. Быть готовыми к выступлению».

На вопрос следствия, как он оценивает сложность задачи, поставленной перед «Альфой» 20 августа, ветеран группы Анатолий Савельев ответил: «Штурмовать дворец Амина в Кабуле — задача намного сложнее…»

После полудня с военного аэродрома, расположенного вблизи небольшого городка Болграда на юге Украины, в воздух, тяжело разгоняясь, поднимались пузатые транспортные самолеты. В них, локоть к локтю, сидели бойцы 217-го воздушно-десантного полка 98-й дивизии ВДВ.

Одновременно с взлетной полосы военного аэродрома райцентра Арзиц в небо уходил 299-й воздушно-десантный полк той же дивизии.

Десантники летели в Москву. Это было обещанное Язовым подкрепление. 217-й полк должен был приземлиться на военном аэродроме «Кубинка», а 299-й — на «Чкаловском».

Подготовка к операции «Гром» шла в соответствии с намеченным планом.

Идите отсюда… к Янаеву!

Форос, объект «Заря». 20 августа 44-й час изоляции Президента СССР

«Уполномочиваю депутата Верховного Совета РСФСР С.П. Шустова на встречу с Президентом СССР М.С. Горбачевым для выяснения им обстоятельств происходящих событий. Президент РСФСР Б.Н. Ельцин».

Милиционер из числа постовых, выставленных на дальних подступах к «Заре», уже в двадцатый раз прочитал телеграмму, но смысл ее до него не доходил. Вернее, смысл был ясен, а вот как действовать в сложившейся ситуации, было совершенно неясно. Вчера, 19 августа, российского депутата Шустова не пропустили на президентскую дачу, сказали, что у него для встречи с Горбачевым нет соответствующих полномочий. Но сегодня поутру депутат объявился вновь и уже с официальной бумагой. Телеграмма заверена главным врачом санатория «Зори России», где отдыхает депутат. Он подтверждает, что депеша поступила из Москвы сегодня, 20 августа 1991 года, принята им лично в 9.40.

Дело нешуточное, телеграмма подписана самим Ельциным. Милиционер принимает решение сопроводить Шустова и лиц, которые при нем, до поста, расположенного поближе к «Заре». Там стоят пограничники — им и решать.

Группа мужчин, сопровождаемая несколькими постовыми, быстрым шагом идет по дороге под гору. Шустов почти ликует. Удалось пройти первый пост! Успех близок! Сейчас они увидят Президента СССР!

К сегодняшнему походу Шустов подготовился основательно. Накануне вечером позвонил в Москву, в Белый дом, добился, чтобы его связали с Ельциным. И тот согласился предоставить Шустову статус официального уполномоченного Президента России!

Пошел народный избранник на «Зарю» не один, и даже не вдвоем — собрал всех коллег, которые отдыхали в «Зорях России». И что главное — вместе с ними врач-мануалист А. Лиев! Он 18 августа, незадолго до того, как выходы на «Зарю» были перекрыты, правил спину Горбачеву и ничего такого, что угрожало бы президентскому здоровью, не заметил. Так что держитесь, жалкие лгуны!

Пограничники неплохо отнеслись к ельцинской бумаге, даже передали ее на «Зарю», но ответ, поступивший оттуда, оказался обескураживающим: ельцинской подписи недостаточно для встречи с Горбачевым. Нужна подпись Янаева.

На сей счет дежурный по «Заре» внес пометку в вахтенный журнал: «Объяснение прибывшим — допуск на встречу только с разрешения, полученного в Москве у Янаева».

Из обвинительного заключения

На вопрос, доложил ли он Президенту СССР Горбачеву М.С. или вновь назначенному руководителю личной охраны Климову о прибытии Шустова и других депутатов, Генералов заявил: «…Нет, не докладывал…»

А мотивировал он это так: «…И ранее, бывало, к объекту приходило много разных людей с целью встретиться с Горбачевым. Вопросы ставили разные: как личные, так и общественные. Под благовидным предлогом этих людей направляли в местные органы власти. На объект никто никогда не допускался».

Следствие подобную мотивировку считает неприемлемой, поскольку в данном случае речь идет об официальных лицах, выполнявших официальное поручение Президента России.

«Против ареста Ельцина никто не возражал…»

Москва. Кремль. 20 августа. 20.00–22.30

В связи со стремительно обостряющейся ситуацией Крючков, Бакланов, Шенин, Тизяков, Пуго предпочитали жесткие меры. Стародубцев готов был голосовать за что угодно. Куда все — туда и он. Лукьянова можно было не брать в расчет. В случае кардинального развития событий Верховный Совет и съезд были бы немедленно распущены: силовой вариант заговора несовместим с парламентскими дебатами. Проблема заключалась только в Янаеве, который, будучи классическим советским чиновником, боялся ответственности пуще всего. Это лишний раз подтвердило вечернее заседание, начавшееся в 20.00.

При большом скоплении приглашенных Янаев зачитал свое заявление о том, что распускаемые слухи о готовящемся штурме Белого дома не имеют никакого основания, предложил утвердить его и обнародовать в ближайшем информационном выпуске ТВ.

— Возникло некоторое замешательство, — свидетельствует Леонид Кравченко. — По всему чувствовалось, что для Пуго, Крючкова, Шенина, Бакланова, Язова заявление Янаева было неожиданностью.

Развернулась полемика. Кто конкретно из присутствовавших что говорил, я не помню. В общем же смысл разговора был таким: нас, дескать, называют государственными преступниками, а мы, видите ли, еще должны заявлять, что ни на какие здания не собираемся нападать… Янаев спросил: «Неужели среди нас есть такие, кто хочет напасть на Белый дом?» Ответом было молчание.

Из протокола допроса Г. Янаева

Вопрос. Предлагается исполненное карандашом заявление о том, что штурма здания ВС России не будет, что можете пояснить?

Ответ. Это черновик моего заявления, которое я составил в ответ на звонки из Белого дома о предполагаемом его штурме. Такое заявление было отпечатано и подписано мной перед заседанием ГКЧП или в ходе заседания. Я показал это заявление Крючкову. Он мне сказал, что против такого заявления, нечего, мол, на каждый телефонный звонок отвечать заявлениями и еще сказал, что другие члены ГКЧП против подобного рода заявлений. Таким образом, этот документ не был опубликован.

Бакланов, как руководитель оперативного штаба, кратко проинформировал собравшихся на утреннее заседание, что «народное хозяйство продолжает функционировать нормально, что население в большинстве поддерживает ГКЧП…»

Янаев сердито заметил, что ему докладывают совершенно другое: ситуация меняется, из тридцати поступивших телеграмм только одна в поддержку ГКЧП.

— Крючков возразил, что это неправда, — свидетельствует заместитель министра информации и печати СССР Александр Горковлюк. — Но Янаев ответил, что ему докладывают так, как есть. На что Крючков с улыбкой заметил: «Вот и неправильно делают. Надо докладывать то, что надо, а не то, что есть…»

Фото Ю. Феклистов.

В пожарном темпе было принято решение об отмене указов Ельцина — торопились, чтобы успеть передать постановление в 9.00 по Первому каналу ТВ в программе «Время». Хотели столь же дружно и оперативно принять документ, регламентирующий деятельность средств массовой информации в условиях ЧП, но не обошлось без разногласий на предмет того, почему до сих пор продолжается деятельность СМИ, которые ГКЧП уже распорядился закрыть.

В частности, зашла речь о радиостанции «Эхо Москвы», дестабилизирующей обстановку. Язов сказал, что военные хотели ее закрыть, но какой-то милицейский полковник встал на защиту радиостанции.

Завязалась ведомственная перепалка между Язовым и Пуго. «А вы проверили, как это было?» — «Ваши вечно все путают». — «Нет, это с вашими вечно общий язык не найдешь…»

— Янаев поинтересовался у приглашенных на совещание лидеров парламентской группы «Союз» Чехоева и Блохина, удастся ли в Верховном Совете набрать две трети голосов, — свидетельствует Александр Горковлюк. — Те ответили: если люди увидят, что ГКЧП начал реализовать обещанное, то тогда можно рассчитывать на успех, если этого не произойдет — надеяться нечего…

Члены ГКЧП перевели вопрошающие взгляды на и. о. председателя Кабинета министров Догужиева. Янаев попросил доложить, как правительством выполняются его утренние поручения.

Догужиев, будучи опытным хозяйственником и экономистом, понимал, что за обещаниями ГКЧП «улучшить жизнь» нет ничего, кроме желания пустить пыль в глаза народу. Снимая с себя всякую ответственность за реализацию данного обещания, доложил без прикрас о реальном положении дел.

— Догужиев, — свидетельствует Язов, — с бумагами в руках комментировал ситуацию в экономике: этого нет, и этого нет, а этого осталось всего на несколько дней. Кредиты закрыты. Вы хотите что-то из детского? И детского нет…

Бакланов повелительным тоном распорядился, чтобы Догужиев предоставлял ГКЧП два раза в день — утром и вечером — статистику о положении дел в экономике, — свидетельствует Леонид Кравченко. — В ответ Догужиев в резкой форме ответил: разве Бакланов не знает, что сбор оперативной статистики давно отменен. И статданных не будет ни днем, ни вечером.

Догужиева поддержал заместитель премьера Маслюков:

— Цены понизить можно. Но где взять деньги на дотацию производства? В бюджете на это средств нет, — сказал он.

Как утопающий хватается за соломинку, вспомнили о неприкосновенных воинских запасах. Но тут «завелся» Язов.

— Я-то знал, — вспоминает тот разговор Язов, — что армейские резервы рассчитаны только на армию, и то на несколько дней. А на 300-миллионное население страны запасов хватит всего на один день. Это же не решение проблемы…

Вечернее заседание ГКЧП окончательно показало: настало время применять силу. Сейчас — или никогда.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Ко времени вечернего заседания усилился процесс противодействия захвату власти со стороны демократических сил, негативного отношения к ГКЧП международной общественности и руководителей зарубежных государств. Эти обстоятельства отразились на позиции участников заговора и обострили противоречия между ними в оценке перспектив удержания власти и характера действий, необходимых для этого.

Выяснение отношений началось без приглашенных, когда в кабинете остался узкий круг.

Во время обыска в Кремле следствие обнаружило недописанное заявление Бакланова. Этот документ — одно из свидетельств того, что вечер 20 августа стал кульминацией борьбы за жесткий исход событий.

И. о. Президента СССР Янаеву Г.И. от члена ГКЧП Бакланова Олега Дмитриевича

Заявление

Уважаемый Геннадий Иванович!

В связи с неспособностью ГКЧП стабилизировать ситуацию в стране считаю дальнейшее участие в его работе невозможной. Надо признать, что…

На этом заявление прерывалось.

Из показаний А. Тизякова

20.08.91 на заседании в 20.00 после заявления Бакланова О.Д. о выходе из ГКЧП из-за неуправляемости Комитета я также сделал официальное заявление, что я выйду из ГКЧП, т. к. не вижу смысла быть в нем. Нет ничего, кроме говорильни.

Обсуждался вопрос, что делать с российскими бунтарями. Операция «Гром» должна была получить формальное коллективное одобрение. Подставляться, брать ответственность за возможные жертвы только на себя никто не хотел.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

По поводу обсуждения вопроса о применении военной силы для захвата здания Верховного Совета России и изоляции президента Б.Н. Ельцина обвиняемый Стародубцев на первоначальных допросах прямо пояснил, что Язов, Крючков, Пуго высказывались за применение силы для прохода в Белый дом, захвата Ельцина и помещения его под домашний арест. Члены ГКЧП с этим согласились, но просили избежать кровопролития.

Затем, на последующих допросах, Стародубцев стал отрицать приведенные ранее показания, однако в конце следствия частично возвратился к первоначальной позиции:

— Либо Крючков, либо Пуго высказали предложение о необходимости взять Ельцина под домашний арест, так как, по их мнению, Ельцин способствует накаливанию обстановки, которая может окончиться кровопролитием. Какого-либо решения по этому вопросу не было, никто по этому поводу не голосовал.

Обвиняемый Тизяков, отвечая на аналогичные вопросы более откровенно, пояснил, что 20 августа 1991 года в 20 часов началось очередное заседание ГКЧП, на котором Крючков, Пуго и Язов проинформировали об обстановке на местах и в Москве, где ситуация вызывала озабоченность. Крючков сообщил, что ему не удалось договориться с Ельциным не оказывать противодействия ГКЧП. Крючков и Пуго предложили на некоторое время, до стабилизации обстановки, арестовать Ельцина.

Никто против этого не возражал.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из проекта «Программы режима особого функционирования экономики в СССР», изъятого у А. Тизякова:

— Запретить всем руководителям государственных предприятий выдвигать какие-либо требования сверх установленной цены за реализацию продукции по натурной или другой дополнительной оплате к потребителям продукции, изготовленной в объеме госзаказа, установить: за нарушение, указанное в данном пункте, виновные привлекаются к уголовной ответственности с наказанием в виде штрафа до 1 000 рублей или тюремного заключения сроком до трех лет.

— Ввести на три года на всем железнодорожном транспорте СССР режим военного времени. Порядок введения, выделения воинских подразделений, другие мероприятия определить постановлением Совета министров СССР.

— Приостановить действие Закона СССР о порядке разрешения коллективных споров (конфликтов).

— Внести временное изменение в Закон СССР о кооперации в СССР в части запрещения всем кооперативам СССР продавать продукцию (услуги) по ценам выше государственных.

— Приостановить деятельность всех незарегистрированных установленным порядком общественных организаций, проведение в стране митингов и демонстраций.

В случае нарушения виновные привлекаются к уголовной ответственности в виде штрафа до 3 000 рублей или тюремному заключению сроком до трех лет.

— Признать незаконными и распустить в течение недели со дня опубликования программы все общественные и другие образования, выступающие как претенденты на создание своих органов власти в регионах. Виновных в невыполнении данного пункта или мешающих в указанных регионах нормальной работе государственных предприятий, привлекать к уголовной ответственности в виде штрафа 1 000 рублей или тюремному заключению до трех лет…

К бою готовы?

28-летний москвич Александр Детков, которого на баррикадах многие знали под псевдонимом «Константинов», сквозь сетку начавшегося дождя пристально изучал в бинокль этажи расположенной напротив здания Верховного Совета России высотной гостиницы «Украина».

Разведка докладывала, что гостиница «Украина» будет использована в случае штурма как снайперская позиция, оттуда можно прицельным огнем поддерживать нападающих.

Детков прибыл на защиту Белого дома в первый же день введения ЧП. Как бывшего десантника его включили в штаб самообороны.

Оборона была организована по военному принципу Штаб разбил добровольцев на взводы и роты. Охрана каждого из подъездов здания Верховного Совета России поручалась двум-трем взводам и «огневым группам», вооруженным бутылками с зажигательной смесью.

В бутылках был бензин с пищевым желатином. Бензин наливали из баков автомашин. Желатин закупали в расположенных поблизости магазинах на собранные пожертвования.

Водка, прихваченная кое-кем на баррикады «для храбрости», изымалась и выливалась в Москву-реку или передавалась в госпиталь самообороны. Штаб старался не допускать пьяных на баррикады. КГБ распространял провокационные слухи о том, что у Белого дома скопилось большое количество «пьяных хулиганствующих элементов». Таким образом готовилась почва для оправдания применения силы.

В первую ночь, с 19 на 20 августа, ряды защитников были еще не столь значительны. Но 20 августа, после грандиозного митинга, на защиту Белого дома ринулись тысячи москвичей. Баррикады, еще вчера сугубо символические, превратились в довольно мощные и запутанные сооружения, которые преодолеть было непросто. Подступы к ним перегораживались тяжелыми грузовиками, кранами, асфальтовыми катками, железобетонными балками. Тащили всё, что попадало под руку. В баррикаде даже оказался памятник пионеру Павлику Морозову, стоявший в сквере у здания Верховного Совета РСФСР.

Посты докладывали, что в расположении защитников все чаще появляются разведчики. Видели военных в автомобиле, которые с картой в руках производили рекогносцировку местности. Заметив, что на них обратили внимание, они поспешили прочь. Державшиеся группой человек в тридцать подозрительные фотографы с помощью фотовспышек снимали баррикады. Когда их попросили предъявить редакционные удостоверения, они тут же ретировались. Но потом вернулись, а когда в них полетели проклятья, вновь исчезли. Так они и мелькали весь вечер: то появятся, то исчезнут.

У здания Верховного Совета в завалах баррикад сиротливо жались друг к другу шесть танков Таманской дивизии.

— 20 августа командир дивизии лично ездил к зданию Верховного Совета России, чтобы увести танки, — свидетельствует заместитель командира Таманской дивизии Александр Чистяков. — Но убедившись, что часть танков, находящихся в центре огромной массы народа и баррикад, снять невозможно, решил их оставить…

Вечером, чтобы снять подозрения насчет штурма, на свободу были отпущены Гдлян, Проселков, Камчатов. О недавних арестантах была проявлена невиданная забота. Из воинской части, где они содержались, их доставили к Белому дому на машине!

Около 21 часа на баррикадах появилась женщина. Она сказала, что у нее есть важная информация, и попросила провести в штаб самообороны. Там женщина сообщила, что ее муж, офицер КГБ, получил задание штурмовать Белый дом.

Чуть позже она привела своего мужа в накидке, скрывающей лицо. Отказавшись назвать свою фамилию и должность, мужчина сказал, что на совещании, прошедшем в КГБ, перед группой «Альфа» поставлена задача начать штурм Белого дома в 3 утра. «Альфа» должна появиться со стороны гостиницы «Украина». Ее сотрудников можно отличить по большим сумкам типа баулов. Он сказал также, что «Альфа» вооружена специальными средствами, оказывающими ослепляющий эффект, и объяснил, какие надо принять меры, чтобы снизить их воздействие.

Из штаба Белого дома по радио обратились с просьбой к женщинам покинуть площадь.

Защитники, разбитые на взводы и роты, взялись за руки, образуя живые заградительные цепи.

Площадь изготовилась к отражению атаки.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса Руслана Хасбулатова

от 25 октября 1991 г.

Для оказания сопротивления заговору мы вооружили депутатов, охрану, около трехсот милиционеров, забетонировали выходы подземных коммуникаций, было что-то приготовлено на случай приземления вертолетов на крышу.

За границу послали министра иностранных дел Козырева с правом сформировать правительство в изгнании. Тут же в Свердловск послали резервное правительство. О том, куда оно убыло, знали Ельцин, Силаев и я.

Поступала однозначная поддержка из-за рубежа.

Укреплялись баррикады у Белого дома. В подвалах здания обнаружили радиорубку и через нее вдохновляли защитников…

Сомнения «Альфы»

20 августа в группе «Альфа» царило напряжение, какое обычно бывает перед выполнением боевой задачи.

В этот день Карпухин провел с личным составом несколько совещаний, каждый раз все более детализируя участие группы в операции.

Настроение у ветерана «Альфы» Анатолия Савельева было мрачным. Группой в последнее время командовали все, кому не лень. Каждый мало-мальский столоначальник из КГБ считал себя вправе послать спецназ под пули. И вот новое «мокрое дельце». Да еще какое. Предстояло поднять оружие на депутатов, правительство России!

Хотя приказ запрещал рассказывать о предстоящей операции рядовым сотрудникам, Савельев собрал свое отделение, чтобы поговорить начистоту с теми, с кем предстояло идти в бой.

— Нас снова хотят замарать в крови, — сказал он подчиненным. — Каждый волен действовать, как подсказывает совесть. Лично я штурмовать Белый дом не собираюсь…

Когда разрабатывалась операция, никто не думал, что на защиту Белого дома прибудет огромное число людей. По различным источникам, к вечеру на площади перед зданием Верховного Совета России в заслонах стояло от 50 до 100 тысяч человек. Всего же 20 августа в акциях сопротивления — строительстве баррикад, контроле за передвижением войск, обеспечении защитников Белого дома продуктами и медикаментами, выпуске и распространении листовок — приняли участие сотни тысяч человек.

Фото Г. Хамельянин ⁄ ТАСС.

Чтобы сокрушить защитников Белого дома, предстояло устроить кровавую бойню. Среди десятков тысяч людей, готовых стоять насмерть, были личности с мировой известностью: Александр Яковлев, Эдуард Шеварднадзе, Мстислав Ростропович… В Белом доме находились зарубежные корреспонденты, представляющие самые влиятельные телекомпании и пресс-агентства.

— По уточненному плану действий группа «Б» должна была «обработать» 1 и 2 этажи секретным оружием огромной разрушительной силы, — заявил следствию начальник отделения группы «А» Леонид Гуменной. — После такой «обработки» оба этажа перестали бы существовать. А задача арестовать Ельцина, которую поставил Карпухин, была нереальной по той причине, что после «зачистки», произведенной нами, все, в том числе и президент России, были бы уничтожены.

В этих условиях штурм, несмотря на огромный перевес, обернулся бы значительными потерями и для наступающей стороны. По оценке Гуменного, участвовавшего в рекогносцировке, «Альфа» во время штурма могла потерять пятьдесят процентов личного состава. Каждый второй бы погиб…

Новые-старые требования Горбачева

Крым, объект «Заря». 20 августа Вторые сутки с начала изоляции Президента СССР

Генералов, хотя и был до кончиков ногтей сотрудником КГБ, но иногда позволял себе отступить от указаний начальства. Не все же ходить «застегнутым на все пуговицы». Было ему строго-настрого предписано: звонить только из находящейся под охраной машины, обеспеченной каналом связи «Кавказ-4». А он уже 19 августа, в первый день событий, отдал распоряжение обеспечить космической связью один из кабинетов административного корпуса. Причина такой вольности объяснялась, строго говоря, объективной необходимостью: слышимость из машины была неважная, но зачем посвящать в детали начальство? Генералов сказал Глущенко — главе связистов, чтобы тот никому ни гугу, чтобы ни одна мышь не прознала о новом канале связи.

Теперь у Генералова появилась возможность связываться с Москвой, не выходя из корпуса, что сделало условия работы значительно комфортнее.

20 августа он звонил своему начальству в КГБ десять раз. Ему не давал покоя Горбачев. Не получая ответов на ранее отправленные заявления, он слал ГКЧП копию за копией.

Из заявления Президента СССР М.С. Горбачева от 20 августа 1991 года

Прошу передать т. Лукьянову мое требование о срочном созыве Верховного Совета СССР и Съезда народных депутатов для рассмотрения сложившейся ситуации.

Ибо они и только они, рассмотрев возникшую обстановку, вправе решать вопрос о необходимых государственных мерах и механизмах их реализации.

Требую немедленно приостановить действия Государственного комитета по чрезвычайному положению впредь до принятия упомянутых решений Верховным Советом или Съездом народных депутатов СССР.

Продолжение этих действий, дальнейшая эскалация применяемых ГКЧП мер может обернуться трагедией для всех народов, еще больше обострить обстановку, а то и полностью сорвать начатую согласованную работу Центра и республик по выходу из кризиса.

Из показаний начальника Службы охраны КГБ СССР Ю. Плеханова

20 августа мне из Крыма позвонил Генералов и сообщил, что Михаил Сергеевич требует восстановить связь и прислать ему президентский самолет. Я об этом немедленно сообщил в ГКЧП… Примерно три или четыре раза Генералов передавал мне требования президента о том, чтобы ему включили связь и прислали самолет. Все их я передавал членам ГКЧП — либо Крючкову, либо Болдину.

«Просим отменить приказ…»

Среди военных по мере развития событий недоумение и нежелание участвовать в авантюре, предлагаемой ГКЧП, все более возрастало. К вечеру эти настроения охватили многих участников планируемого штурма: от рядовых бойцов «Альфы» до генералов, еще днем азартно разрабатывавших операцию и явно поддерживающих намерения ГКЧП.

Из протокола допроса начальника отделения группы «А» А. Савельева

Как профессионал скажу, что в техническом плане штурм здания Верховного Совета РСФСР не представлял особой сложности, наши люди хорошо подготовлены и смогли бы выполнить поставленную задачу. Но на каком основании мы должны проводить такую операцию? Если бы, допустим, здание Верховного Совета заняли только депутаты какой-нибудь одной республики России — это было незаконно и могло рассматриваться как противоправное действие, что оправдывало бы применение нашей группы. И совсем другое дело, когда речь идет о законном местонахождении законно избранных депутатов России. Но как быть с приказом? Чтобы найти выход из положения, в котором мы оказались, я предложил своему коллеге Гончарову и другим в разговоре с начальством ссылаться на то, что поставленное задание невозможно выполнить по техническим причинам. После рекогносцировки мы, начальники отделений, стали говорить, что проводить штурм здания невозможно.

То, что решение не принимать участие в штурме Верховного Совета стало возникать то у одних, то у других военных людей, видно на примере подразделения УКГБ по г. Москве и Московской области «Волна». «Волне» была поставлена задача следовать за группами «А» и «Б» и осуществить «фильтрацию» — «рассредоточиться по всем лестницам здания Верховного Совета», определить тех, кто будет обнаружен в ходе и после штурма в Белом доме, и интернировать их.

Когда однофамилец члена ГКЧП, начальник службы спецподразделения Ю. Стародубцев, заявил на совещании, что решил не участвовать в штурме и попросил у руководства разрешения покинуть кабинет, то услышал от заместителя УКГБ по г. Москве и Московской области Е. Карабанова: «Не надо. Если что, мы тебя расстреляем».

В ходе следствия тот же самый Карабанов заявил, что он тоже, как его подчиненные, «был против участия личного состава в штурме, однако не высказывался против, так как это был приказ». На вопрос, почему не довел мнение участников предстоящего штурма до вышестоящего начальства, Карабанов пояснил: «Не знал, какая на это будет реакция. Боялись».

Вечером в 20.30 по внутренней трансляции объявили о сборе командиров фильтрационных групп для инструктажа перед атакой. Через 15 минут, докладывая заместителю начальника Управления КГБ по г. Москве и Московской области В. Алферову о том, кто возглавит «десятки», Стародубцев все же заявил, что «общее мнение — в мероприятиях по штурму не принимать участия». Реакция была резкой. «Это предательство», — сказал Алферов.

Настроения, которые брали верх в подразделениях, не были ни для кого тайной. Обмен информацией между руководителями проходил в неформальной, доверительной обстановке: где между слов, где шепотком, а где и иносказательно. По мере приближения часа штурма становилось ясно, что операция может быть провалена по причинам «отсутствия боевого духа».

Вот как описывает перемену настроений генерал А. Лебедь

По заданию заместителя министра обороны Владислава Ачалова после совещания, на котором был разработан план операции, я выехал на место предстоящих действий. Командующий ВДВ Павел Грачев сказал перед выездом, чтобы я довел начатое дело до ума и доложил о результатах.

На рекогносцировку мы — командир подразделения «А» Карпухин и заместитель командующего войсками Московского военного округа Головнев — выехали на машине Карпухина. Близко к Белому дому подъехать не смогли по причине большого скопления народа вокруг здания. Судя по настроению Карпухина и Головнева, я чувствовал, что они относятся к поручению безразлично и никто никуда не собирается идти. Складывалось впечатление, что каждый из нас лишь создавал видимость исполнения того, что было приказано.

Очень условно набросав на карту схему блокирования Белого дома, я направился в МВД к генералу Громову, чтобы уточнить план операции. Разговор не получился. Он не проявил никакого интереса к предстоящей операции. Взглянув на схему, он сказал, «согласен», как следует ее даже не посмотрев. Вопросы взаимодействия остались без обсуждения. Заместитель министра обороны Ачалов также отнесся к моему плану безразлично; мельком взглянув на него, он оставил его у себя, не дав никаких распоряжений…

Из показаний Б. Громова

После ухода с совещания у Ачалова я для себя решил, что внутренние войска не должны участвовать в этой операции. Зашел к Пуго, сказал, что намечаемые действия неизбежно приведут к большому кровопролитию, что внутренние войска не должны в этом участвовать. Но он только подтвердил, что поставленная задача должна быть выполнена, заявив, что это приказ и его надо выполнять.

После разговора с министром вызвал к себе Дубиняку и поставил ему задачу: к началу времени операции выставить на указанных позициях три тысячи человек. Спросил, сколько времени ему потребуется, чтобы прибыть в Москву и занять определенные ему позиции. Он ответил, что должно хватить двух часов. Еще я сказал, что ОМСДОН должна пойти без оружия и только на колесной технике. Спросил его, как он на это смотрит. Он охотно согласился с этим предложением. Еще я ему сказал, что если Пуго начнет ставить задачу внутренним войскам, минуя меня, то он не должен выполнять ее, не согласовав этого со мной. Он согласился. Дубиняке я сказал, чтобы он согласовал свои действия с Карпухиным и ВДВ до 21 часа.

Свое мнение о нецелесообразности проведения предстоящей операции решил обсудить с Грачевым. Грачева я хорошо знал по Афганистану и поэтому не боялся откровенного разговора с ним. Позвонил ему около 16 часов. Сказал, что внутренние войска введены не будут. Он, в свою очередь, сказал мне, что два полка ВДВ, которые прибывают по распоряжению Ачалова, тоже не будут введены им в Москву.

К вечеру начальник группы «А» Виктор Карпухин, взвесив все «за» и «против», принял решение доложить руководству КГБ, что штурм проводить «нецелесообразно». К этому решению он пришел после координационного совещания подразделений КГБ, которые должны были под прикрытием армии атаковать здание Верховного Совета РСФСР. «Альфа» на штурм предполагала бросить ПО бойцов, Управление КГБ по Москве и Московской области — 200 сотрудников, а Отдельный учебный центр КГБ СССР — 180.

В каком ключе проходило это совещание, видно из показаний заместителя начальника группы «Альфа» М. Головатого:

Стали обсуждать, как можно выполнить приказ. Бесков — командир Отдельного учебного центра КГБ СССР — сообщил, что его ребята выезжали на разведку и пришли к выводу, что проведение операции невозможно. Его поддержал прибывший вместе с ним Макиевский. Они стали настаивать на том, чтобы связаться с руководством КГБ и сообщить им о невозможности проведения намечаемого мероприятия. Где-то около 21.30 уговорили доложить об этом начальнику 7-го Управления КГБ СССР генерал-лейтенанту Расщепову.

Из показаний В. Карпухина

Я предупредил всех, чтобы об отказе говорили настойчиво и четко, потому что понимал — иду к самому для себя высокому начальству и что иду отказываться от выполнения приказа; что за этим может последовать — объяснять не нужно.

Для Агеева наш отказ штурмовать здание Верховного Совета РСФСР был неожиданностью. Когда ему звонили, он отвечал по телефону раздраженно и также раздраженно после разговора бросал трубку.

Из высшего руководства, которое присутствовало у Агеева, никто свое отношение к теме разговора не высказывал. Только начальник 3-го Управления КГБ А. Жардецкий, имея в виду демократов, сказал: «Они нас не пощадят». Из чего я заключил, что он за то, чтобы выполнять приказ.

По завершении совещания Агеев сказал, что доведет наше мнение до Крючкова.

Несмотря на рост негативных настроений, подготовка к проведению операции продолжалась во всех без исключения подразделениях, которые предполагалось использовать в захвате здания Верховного Совета РСФСР. Команды «отбой» не было — значит, поставленная задача пусть и с недовольным видом, через «не могу», но должна выполняться. А вдруг командование не отменит приказ — что тогда?

Чертили схемы предстоящих действий, подвозили недостающее — камуфляж, оружие, боеприпасы, заправляли горючим «Икарусы», в которых спецслужбы должны были прибыть к исходному плацдарму.

Даже в «Альфе», где недовольство предстоящей операцией проявлялось довольно бурно, до последних минут не прекращалась подготовка к операции. Когда до выдвижения на исходные позиции оставался всего час, в расположение группы для уточнения совместных действий прибыл представитель МВД — начальник штаба ОМОНа Смирнов.

Из показаний заместителя начальника группы «Альфа» В. Зайцева

Головатов пригласил Смирнова и меня к себе. Речь была обращена в основном к Смирнову. Головатов говорил, если все же поступит команда штурмовать здание Верховного Совета РСФСР, тогда представитель ОМОНа должен перед началом операции подойти к входу в Московский зоопарк, расположенный неподалеку от Белого дома, и там окончательно уже перед самим штурмом обсудить, согласовать действия с нами. Головатов интересовался, какое вооружение и спецсредства есть у ОМОНа, на что Смирнов ответил, что специальными средствами его подразделение не располагает, есть только щиты и резиновые дубинки. Обсуждались и другие детали.

Твердая позиция Варенникова

Москва, штаб главного командования Сухопутных войск. 20 августа, после 18.00

Приехав с совещания у Ачалова к себе на работу, генерал В. Варенников решил: чтобы операция по захвату здания Верховного Совета РСФСР прошла гладко, надо принять дополнительные меры.

На случай «решения непредвиденных задач» Варенников отдал распоряжение командующему армейской авиацией Сухопутных войск генерал-полковнику В. Павлову перебросить под Москву эскадрилью боевых вертолетов. Начальнику инженерных войск генерал-полковнику В. Кузнецову ставилась задача подтянуть в Москву инженерные машины для растаскивания баррикад и завалов. Помощник командующего Московским военным округом генерал-майор В. Петров должен был выдвинуть к зданию Верховного Совета три танковые роты.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Свидетель Петров В.А. показал, что 20 августа около 18 часов его вызвал к себе в кабинет Варенников и приказал подготовить три танковые роты, оснащенные боевыми осколочными снарядами, для выдвижения к зданию правительства России.

Свидетель Грязнев В.В. показал, что 20 августа вечером ему и другим командирам танковых рот Петров приказал загрузить танки снарядами, две роты — холостыми (вышибными), а одну — боевыми, и быть готовыми к выдвижению к Белому дому. Сначала «попугать холостыми выстрелами», а затем действовать по приказу.

Аналогичные показания дали и другие командиры танковых рот. Ротный Платонов пояснил при этом, что танки его роты были оснащены боевыми осколочными снарядами. В каждом танке имелось по 15 таких снарядов.

Все смотрели друг на друга

Москва, 20 августа, 17.00–20.00

Вечерние часы у военных проходили в напряженном ожидании. Все поглядывали друг на друга: армия — на КГБ, КГБ — на войска. Не выдвигаются ли они на исходные рубежи. МВД поглядывало на тех и на других.

За всю историю Советского государства не было такого случая, чтобы воинские подразделения отказались выполнять боевой приказ. И все хорошо знали: расправа может быть короткой и жесткой.

Из показаний Б. Громова

Примерно в 19 часов ко мне без предварительной договоренности пришел командир 21-й бригады КГБ. Он сказал, что получил задачу на «действия у Белого дома», но не знает, куда конкретно идти, и пришел ко мне уточнить. Я ответил, что это не мой вопрос, пусть о своей задаче узнает у своих начальников. Тогда он спросил: «Может, я встану со своими по Кутузовскому проспекту, у гостиницы “Украина”?» Я снова ответил, что пусть он этот вопрос уточняет со своими начальниками.

Из показаний В. Ачалова

Выдвижение войск было намечено начать к часу ночи. Когда время приблизилось к критической точке, мне звонили Грачев и Громов, но никто команды на выдвижение не подавал.

Из показаний Б. Громова

В 17 часов 20 августа я позвонил председателю Комитета при КМО СССР по делам воинов-интернационалистов Р. Аушеву. Сказал, что к 3 часам ночи возможно «увеличение войск» у здания Верховного Совета РСФСР и чтобы он передал об этом воинам-интернационалистам, которые охраняют Белый дом. Он сказал, что все сделает. После этого я позвонил заместителю председателя Комитета Верховного Совета СССР по делам воинов-интернационалистов Р. Оджиеву и попросил его поднять на ноги всех «афганцев» с целью не допустить кровопролития. Он согласился и начал действовать.

Из показаний А. Лебедя

Около 20 часов я прибыл к Грачеву и сообщил о своем окончательном мнении не участвовать в операции. Грачев передал по войскам команду «Стой», никаких приказов не выполнять, кроме как его, командующего ВДВ.

Грачев принял решение предупредить Белый дом о возможном штурме. По его команде я выехал туда, сняв погоны генерала и тельняшку. Близко подъехать я не мог, так как меня там видели и могли узнать. Не исключалась какая-нибудь провокация, поэтому на дальних подступах к Белому дому я остановил молодых людей, которых просил передать туда информацию о возможном штурме.

…Около полуночи Грачеву позвонил Карпухин. Сказав, что он вместе с группой находится под мостом на Калининском проспекте, поинтересовался настроением Грачева.

Информация Карпухина не соответствовала действительности. Группа «Альфа» ночью 20 августа не покидала место своего расположения. Карпухин просто проверял, чем «дышит» Грачев.

Свидетельствует командующий ВДВ Павел Грачев:

— Все ждали, когда выдвинусь с войсками лишь всего-навсего. Если бы я пошел, то все бы пошли вслед за мной. Никуда бы не делись…

Бой на Садовом кольце

В 0.20 на Садовом кольце завязался бой между пикетом защитников и БМП (боевые машины пехоты) Таманской дивизии, которая среди других воинских частей была привлечена к осуществлению режима комендантского часа. Таманской дивизии приказывалось организовать патрулирование на выездах с Садового кольца в центре города, выделив для этой цели 760 человек личного состава и 76 единиц бронетехники.

По периметру Садового кольца силами 15-го полка выставлялись посты на БМП. Полк выставил уже три блокпоста, когда на пересечении Садового кольца и Калининского проспекта натолкнулся на преграду, сооруженную в тоннеле.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Обнаружив преграду, командир батальона № 1 Суровикин доложил об этом по рации командиру полка Налетову Уяснив из рассказа Суровикина, что препятствие можно обойти, Налетов дал согласие на продолжение движения.

При въезде в тоннель БМП и военнослужащие собравшимися гражданами были забросаны камнями, палками, бутылками, другими предметами.

За тоннелем военнослужащие обнаружили еще одну, более мощную, чем первая, линию заграждений.

Колонне БМП, двигавшейся по правой стороне Садового кольца, удалось пробить брешь в преграде, однако БМП, которые совершали движение по левой стороне, не удалось этого сделать: БМП 601 провалилась в яму, БМП 602 при маневрировании сбросила гусеницу, БМП 535 была зажата между троллейбусами, а другие машины не могли двигаться из-за преграды, созданной ими.

Восемь из четырнадцати боевых машин оказались заблокированными на выходе из тоннеля. Среди них — БМП 536, экипаж которой состоял из военнослужащих срочной службы. Рация из-за поврежденной нападающими антенны бездействовала. Экипаж, лишенный связи, следуя примеру других машин, принял решение выполнять приказ: продолжать движение вперед.

Из протокола допроса свидетеля Зуева

Я шел домой по Калининскому проспекту, когда услышал автоматные очереди, которые раздавались в районе американского посольства. Подойдя поближе, увидел колонну БМП, которая следовала по Садовому кольцу. В тоннеле несколько машин-водовозов перегораживали проезжую часть. После того как БМП прошли через первую баррикаду, они оказались перед баррикадой, сооруженной из троллейбусов. На Большой Ордынке находится троллейбусный парк, все троллейбусы были оттуда. Было примерно три ряда троллейбусов, которые перегораживали Садовое кольцо.

Боевые машины начали пробиваться через них. БМП 536 после неудачной попытки отошла задним ходом в тоннель. Вслед за ней побежали три человека. Затем машина на приличной скорости двинулась вперед. В результате преследования один из парней на ходу открыл руками заднюю дверь, проникнув внутрь машины. Я находился в десяти метрах от БМП, когда увидел вспышку от выстрела внутри машины.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

В то время, когда БМП выходили из тоннеля, находившиеся там граждане продолжали бросать в них камни, палки, другие предметы, вставляли в траки арматуру. Оказавшийся среди граждан сотрудник редакции военного журнала «Морской сборник» Головко М. А., бросив плащ-палатку на смотровую щель двигавшейся БМП, предложил гражданским лицам последовать его примеру.

Люди стали запрыгивать на БМП, расстилать брезентовые тенты, закрывая ими обзор экипажам.

Одну из машин накрыли Комарь и Чурин, но она прошла заграждение. Тогда они накрыли БМП 536, однако закрепить брезент не смогли, так как механик-водитель, маневрируя, сбросил их с машины, а наводчик, вращая башню, сорвал брезент. Но и после этого у механика-водителя видимость не появилась, поскольку смотровые приборы (тримплексы) были забиты, а смотровая щель накрыта одеждой.

При маневрировании от удара о колонну тоннеля открылся правый люк десанта. Догнавший БМП Комарь проник в десантное отделение.

Автоматчик, находившийся в левом десантном отсеке, полагая, что Комарь старается захватить боекомплект, потребовал от него покинуть БМП, но Комарь, вооруженный ломиком, попытался нанести удар военнослужащему.

На предупреждение о возможном применении оружия он не реагировал, и автоматчик, не имея намерения поразить Комаря, произвел выстрел.

При движении БМП Комарь выпал из машины в открытый люк, ударился головой об асфальтовое покрытие дороги.

Опасаясь проникновения в БМП других лиц, автоматчик сделал через открытый люк несколько предупредительных выстрелов в воздух, при этом пуля попала в незафиксированную кормовую дверь, в результате, осколками оболочки пули получили огнестрельные ранения пять человек, а Усов получил смертельное ранение в голову и уже мертвым был раздавлен гусеницами БМП.

Из протокола допроса свидетеля Зуева

Парень, проникший в машину, выпал, его голова и руки свисали настолько, что доставали до проезжей части.

Водитель протащил его в таком положении метров десять и остановился. Я вместе с другими побежал к БМП, но из нее раздалась автоматная очередь. Когда стрельба прекратилась, я увидел, что один из окружавших машину парней остался лежать на асфальте. БМП стала сдавать назад и корпусом задела еще одного человека, который упал на асфальт.

В БМП стали кидать камни, железяки. В это время со стороны Калининского проспекта подъехала автомашина-водовозка. Я и другие молодые люди стали заполнять бутылки бензином из бака автомашины. Потом мы их закупоривали тряпками, поджигали и бросали в БМП. Несколько бутылок разбились и загорелись. В это время с БМП стали стрелять вверх из автоматов, на противоположной стороне, у других машин, тоже раздавались автоматные очереди.

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Граждане, оказавшиеся очевидцами гибели Усова, стали наполнять бутылки бензином и бросать их в БМП 536, которая загорелась. Когда огонь ворвался во внутренние отсеки машины, экипаж по команде сержанта Семеняги предпринял попытки эвакуации. В механика-водителя Булычева, открывшего люк, бросили камень, а затем на БМП вылили ведро бензина, и он загорелся. При этом Булычев получил ожог рук. Отдельные лица препятствовали выходу экипажа из загоревшейся БМП. Не выдержав натиска, военнослужащие переместились к стоящим на другой стороне дороги БМП 520 и БМП 521.

Во время посадки в БМП 521 члены экипажа горевшей машины Баймуратов, Вахрушев и Нурбаев продолжали делать предупредительные выстрелы в воздух. Находившийся здесь Кричевский, бросив в них камень, сделал шаг в сторону БМП, но был убит выстрелом в голову неустановленным лицом.

Гибель Кричевского остановила проявление активных действий гражданских лиц в отношении военнослужащих. Последние прекратили стрельбу и отошли в тоннель, а затем — к зданию Дома Советов России.

Фото Г. Хамельянин ⁄ ТАСС.

Уже 21 августа прокуратура Москвы возбудила уголовное дело по факту гибели трех молодых граждан России — Д. Комаря, В. Усова, И. Кричевского. Московская городская прокуратура, проводившая расследование, с помощью экспертов установила, что «смерть Комаря наступила от черепно-мозговой травмы сразу в момент ее получения» — то есть не от выстрела автоматчика БМП 536 Бапмуратова. Бапмуратов не хотел убивать и Усова, он не стрелял в его направлении, не целился в него. Пуля предупредительного выстрела срикошетила в Усова от металлического люка БМП. Смерть Кричевского наступила от одиночного огнестрельного пулевого ранения головы. Ранение было сквозным, и следствию не удалось определить, кем и из какого оружия был произведен выстрел.

Несмотря на гибель Кричевского, Комаря, Усова, Московская городская прокуратура пришла к выводу об отсутствии состава преступления в действиях военнослужащих. Военные люди, не осведомленные о конечных целях ввода войск в Москву, выполняли приказ. Нападение на БМП они расценили как попытку захвата боевой техники, оружия и боеприпасов. Когда же их жизни в результате поджога БМП подверглись непосредственной опасности, применение оружия Московская прокуратура посчитала «способом защиты, соответствующим характеру и степени нападения».

И все же Генеральная прокуратура России сочла нужным присоединить дело о гибели Кричевского, Усова и Комаря к уголовному делу о заговоре с целью захвата власти в стране: произошедшее в районе Садового кольца столкновение гражданских лиц и военнослужащих было непосредственно связано с деятельностью ГКЧП, который использовал Вооруженные силы в своих целях.

Генеральная прокуратура также заняла четкую позицию по отношению к тем, кто пытался свалить всю вину за разыгравшуюся трагедию на совершивших нападение на воинское подразделение.

Оценивая действия гражданских лиц, соорудивших в районе Смоленской площади на пути движения колонны БМП баррикады и оказавших сопротивление военным, следствие заявило, что они состава преступления не образуют. Люди противодействовали незаконно созданному ГКЧП, противоправному вводу войск, защищали конституционный строй, свои права, считая, что устранить опасность иными средствами нельзя — то есть «действовали в состоянии крайней необходимости».

Из обвинительного заключения по делу ГКЧП

Появление в Москве воинских подразделений и бронетехники не вызывалось какими-либо объективными причинами, а являлось составной частью мероприятий, направленных на захват власти, и привело к дестабилизации обстановки в городе.

Вопрос об использовании в этих целях Вооруженных сил был решен на стадии возникновения заговора с участием обвиняемых Крючкова, Язова, Павлова, Шенина, Бакланова, Варенникова, и, в частности, на объекте «АБЦ» 17 августа 1991 года.

Решение об объявлении чрезвычайного положения, комендантского часа в Москве, а следовательно, и использовании для их обеспечения Вооруженных сил было принято 19–20 августа 1991 года, в том числе с участием обвиняемых Тизякова и Стародубцева, вошедших в антиконституционный орган — ГКЧП СССР.

Заговор опирался на военную силу и ответственность за последствия использования в антиконституционных целях военных сил в равной мере несут участники заговора, имевшие отношение к решению вышеперечисленных вопросов.

Необходимо учитывать и следующее. Являясь министром обороны СССР, Язов Д.Т. в интересах заговора использовал свое должностное положение. Явно выходя за пределы предоставленных ему прав и служебных полномочий, в нарушение ст. 11 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения», утром 19 августа 1991 г. он отдал заведомо неправомерный приказ о вводе войск в Москву и обеспечении Вооруженными силами чрезвычайного положения и комендантского часа.

Фото Ю. Феклистов.

Крючков в вышедших впоследствии мемуарах «Личное дело» ночной инцидент расценил как «провокацию»: «Машины загорелись, на них лезли возбужденные, а некоторые явно нетрезвые молодчики… В результате провокации трое из числа нападавших погибли».

Совершенно иной была его реакция на траурный митинг, прошедший в связи с похоронами погибших 21 августа, в письме Ельцину после провала заговора:

Президенту РСФСР Борису Николаевичу Ельцину

Уважаемый Борис Николаевич!

С огромным волнением, страшными переживаниями прослушал Ваше выступление на траурном митинге. Это в целом. Упомянули мою фамилию. Мною якобы было сказано, что организаторам переворота надо было действовать против Российского руководства более энергично.

Нигде и никогда ничего подобного я не говорил. Пару дней назад у меня, задержанного, взял интервью тележурналист Молчанов. Оно короткое — две-три минуты. Может быть, Ваши слова связаны с этим интервью? Тогда кто-то интерпретировал Вам его. Очень прошу Вас просмотреть записи этого интервью, и Вы убедитесь.

Далее Вы сказали, что был список на 12 человек, определенных к убийству. Такого не было! Это категорично! Наоборот, строго подчеркивалось как непременное условие — никаких жертв, и выдвижение войск производить исходя из этого.

Хотел бы направить Вам подробное письмо. Думаю, что оно в какой-то мере могло бы пополнить и уточнить представления о случившемся.

С уважением, В. Крючков

24.08.91

Какой была ночь с 20 на 21 августа?

…Для автора книги

Ближе к ночи нервы защитников Белого дома были натянуты до предела. Все жили ожиданием штурма. Сообщение генерала Лебедя о часе его начала развеяли надежды на то, что Янаев и Крючков искренни в своих заявлениях о миролюбии.

Я позвонил из Белого дома на работу, в прокуратуру России, своему заместителю Евгению Кузьмичу Лисову и попросил его забрать из сейфа в моем кабинете личные документы и остаток отпускных денег. Сказал, чтобы в случае чего он передал их семье. «Неужели все так серьезно?» — спросил Лисов. Что я мог ответить? Мы оба знали, как работает спецназ.

Домой я не позвонил. У меня дома телефона не было. Я тогда жил на улице Королева в так называемом депутатском доме. Там на подъезд был только один телефон — внизу, у консьержки. Из-за этого неудобства в тот день, 20 августа, приключилась история. Воспользовавшись краткой передышкой в круговерти дел, я решил съездить домой — помыться, побриться, переодеться. А когда вернулся, мне сказали, что меня разыскивал Ельцин. Я позвонил Борису Николаевичу.

После деловой части разговора Ельцин начал меня расспрашивать: «Значит, дома у вас телефона нет? И в машине — нет?» А потом сказал: «Вот, оказывается, в каких условиях живет и работает Генеральный прокурор России. Так нельзя. Это надо менять. Я сегодня же распоряжусь, чтобы вам подыскали другую квартиру, с телефоном». И он не забыл об этом. Спустя неделю мне позвонили из мэрии и предложили два варианта жилья.

Но в тот день разговор про телефоны и квартиры меня просто потряс. Никто из нас, собравшихся вокруг Ельцина в Белом доме, не мог с абсолютной уверенностью прогнозировать не то что будущий день — ближайшие часы. Все думали только о грозящем штурме. А Ельцин без тени сомнения обещает мне улучшение жилищных условий. Вряд ли он хотел таким образом укрепить мою преданность. Борис Николаевич был умным человеком и понимал, что единственную жизнь даже на дворец никто менять не станет…

После трагического происшествия в тоннеле я снова позвонил Лисову. Мы обсудили ситуацию. Евгений Кузьмич сказал: «Военные прокуроры не спешат разбираться с этим делом, хотя оно подпадает под их юрисдикцию, до сих пор даже не решили вопроса о выезде на место происшествия. Возможно, понадобится более энергичное вмешательство с нашей стороны».

Я понял, что должен поехать в прокуратуру и лично организовать всю работу. Вокруг Белого дома волновалось море народа. А улицы вокруг были пустынны. И вдруг впереди из пелены дождя появилась цепь солдат, перегораживающая всю проезжую часть Садового кольца. Я велел шоферу сбросить скорость до минимума, выключить дальний свет и подруливать к офицеру. А сам в это время решал, какое из двух своих удостоверений предъявить. На баррикадах большее доверие вызывал мой депутатский мандат. Командиру патруля я решил представиться профессионально, в должностном качестве. Военные привыкли уважать ранжир.

Пока мы подъезжали к цепи вооруженных солдат, пока офицер разглядывал мое удостоверение, я обдумывал свои действия на случай попытки задержания. Но все обошлось. Возвращая удостоверение, командир патруля козырнул.

…Для танкиста Евдокимова

«Мятежный» майор Сергей Евдокимов в эту ночь спал. Но не в танке на площади у здания Верховного Совета России, а на значительном удалении — в штабе полка.

Вечером 20 августа заместитель комполка по политической части Свинухов сказал ему: «Тебя вызывает командир полка».

Командир полка Денисов ждал в машине, в которой помимо него находились автоматчик и представитель особого отдела КГБ в полку.

Свидетельствует майор Сергей Евдокимов:

— Командир полка сказал мне, чтобы я не боялся, мы, мол, тебя приехали не арестовывать, а взять с собой в штаб, чтобы выяснить твою позицию.

Я объяснил, что никаких заявлений о том, что перехожу на сторону России, не делал. Рассказал, что был у Руцкого и по его предложению перегнал танки к зданию, чтобы избежать конфликтов граждан с солдатами. «Ну, пусть думают пока, что мы на их стороне», — сказал командир полка.

В штабе я написал для особого отдела КГБ объяснение о своих действиях 19 и 20 августа. После этого меня направили отдыхать… Утром 21 августа мне положили в машину сухой паек и сказали, если кто будет интересоваться, где находился, отвечать: ездил за сухим пайком.

…Евдокимов вернулся к своему танку, стоящему в плотном кольце баррикад, к полудню 21 августа. В Белом доме шла сессия Верховного Совета России. Площадь уже жила предчувствием победы и вовсю митинговала.

Когда сослуживцы поинтересовались у Евдокимова, где он пропадал ночью, он ответил, как учили: «Получал сухой паек…»

…Для Грачева

На улице Матросская Тишина в тени здания штаба ВДВ, расположенного бок о бок со следственным изолятором, будущим пристанищем ГКЧП, стояли двое — Павел Грачев и советник Президента России Юрий Скоков.

Стрелки часов показывали за полночь. Для того, чтобы выйти на заданные позиции, у десантных подразделений еще оставалось достаточно времени.

Свидетельствует Юрий Скоков:

— Я приехал к Грачеву по распоряжению Бориса Николаевича Ельцина. Вызвал его по заранее обусловленному знаку на улицу. Грачев просил передать руководству России, что «он русский и никогда не позволит, чтобы армия проливала кровь своего народа…»

По признанию Грачева, он в том разговоре поставил Скокову условие: «Юрий Владимирович! Я не буду штурмовать… Но мне и моей семье — мне-то ладно, я провоевал в Афганистане пять с половиной лет — пусть дадут гарантии моей семье, что ее не тронут, что она не будет репрессирована и уничтожена со стороны Ельцина».

Скоков заверил, что Ельцин дает такие гарантии.

События резко развернулись в пользу Ельцина. Десантники решили не участвовать в штурме.

— Конечно, в первые дни нашей работы у меня было желание о том, что мы делаем, доложить Борису Николаевичу Ельцину, — рассказал следствию Грачев. — Но я с тех пор, как начал работать, ежеминутно чувствовал, что за мной следят, куда я еду, как я еду, с кем встречаюсь. Это — во-первых. А во-вторых, меня и Язов, и Ачалов предупредили строго-настрого, чтобы эта информация не дошла до Бориса Николаевича Ельцина… Приказ есть приказ.

21 августа Скоков передаст Грачеву копию подписанного Борисом Ельциным Указа о назначении его министром обороны России.

На следующий день, 22 августа, в 10 часов утра Борис Ельцин встретится с Грачевым. Командующий ВДВ, поблагодарив президента за оказанную высокую честь, скажет, что пока он не чувствует себя готовым возглавить Российские Вооруженные силы.

В середине 1992 года Грачев примет повторное предложение Бориса Ельцина и станет министром обороны России…

Язов командует: «Стой!»

Москва, ночь, начало 21 августа

Дмитрий Язов напряженно вслушивается в доклад своего заместителя Владислава Ачалова.

Ачалов только что приехал с места ночного столкновения населения с армией на Садовом кольце. Разговор с десантниками, врачами «скорой помощи», москвичами подтвердил его худшие опасения — обстановка в городе стала взрывоопасной. Пролилась первая кровь. Трое погибли, двенадцать человек, включая военнослужащих, получили ожоги и телесные повреждения. И это только начало. Что будет дальше? На час ночи намечено выдвижение войск, которые должны обеспечить выполнение операции «по проникновению в здание Верховного Совета РСФСР». Народ выстрелы не напугали, напротив — ополченцев у Белого дома все прибывает.

Из протокола допроса В. Ачалова

Сказал Язову: что хотите делайте, но ввязываться мы в операцию не должны, все необходимо остановить. Если примите решение о захвате, прольется море крови. На площади 50–70 тысяч. Следует немедленно отменить операцию! Иначе народ нас проклянет до седьмого колена!

С самого начала событий Язов, сколько мог, сопротивлялся попыткам свалить на армию весь груз работы по обеспечению ЧП, он не хотел этого. События в Грузии, Вильнюсе, других точках страны показали, что армии одной приходится отвечать за жертвы, политики всякий раз уходят в тень, делая вид, что они ни при чем, никаких команд на применение силы не отдавали.

В уголовном деле есть показания офицера для особых поручений П. Медведева, который стал свидетелем, как Язов высказывал свое возмущение вернувшемуся с Украины в Москву Варенникову по поводу того, что от него «требовали бросить армию на это дело» — штурм здания Верховного Совета РСФСР. В мемуарах «Неповторимое» Варенников подтверждает этот факт: «Пока мы шли по коридорам Генштаба, у нас завязался разговор. Дмитрий Тимофеевич сетовал на то, что на него давили, чтобы всю эту “работу” взяли на себя военные, и что ему стоило больших трудов убедить В. Крючкова и других в том, что надо собрать совместное совещание трех ведомств и выработать единый план действий. Я без колебаний поддержал Дмитрия Тимофеевича, заявив, что, исходя из всех позиций, армия не должна этим заниматься. Все правовые функции в этих действиях принадлежат МВД и КГБ».

И где обещанные «совместные» действия? На дворе ночь. Все сидят по норам, одна армия на виду, пашет, выполняет работу за всех, в очередной раз оказалась подставленной под людской гнев и возмущение. Комендантский час никем не соблюдается. Милиция никого и не думает задерживать.

Еще никогда за августовские дни Язов не был в столь трудном положении.

Из показаний В. Ачалова

Язов снял галстук, расстегнул рубашку и крикнул мне: «Иди в кабинет! Дай команду “Стой!”» — команду, по которой все войска должны оставаться на местах, не производить никаких движений и не выполнять никаких действий.

По настроению Язова я понял, что наступил перелом. Позвонил Грачеву и Громову, передал команду Язова «Стой!».

По телефону на меня вышел Назарбаев, сказал, до него дошли сведения, что идет штурм Белого дома. Я ответил, что штурма нет и не будет. Назарбаев облегченно вздохнул: «Ну, вы с меня камень сняли».

Из показаний Д. Язова

Перед утром, оценив обстановку с Ачаловым, приняли решение все остановить. Москва довольно организованно выступила против ввода войск. Положение в городе осложнялось, строительные организации стали возводить баррикады, проезд все более затруднялся для всех видов транспорта — и гражданского, и военного. После того, как прошло двое суток после ввода войск в Москву, солдаты были без отдыха, мокли под дождем, и во избежание возможных столкновений с армией я принял решение о выводе войск из города. К этой мысли я пришел к часу ночи 21.08.91 г, но ночью нельзя было выводить войска.

Военные стояли, между тем 274-й батальон 27-й отдельной мотострелковой бригады войск специального назначения КГБ, призванный перекрыть Кутузовский проспект у гостиницы «Украина», выдвигался на исходные позиции. У спецназовцев свое ведомство — КГБ. Оттуда команды «Стой!» не поступало. КГБ продолжало участие в подготовке штурма.

Из обвинительного заключения ГКЧП

21 августа 1991 года в 0.42 минуты начальник Управления спецчастями КГБ СССР Коленчук поставил задачу выдвинуть 274-й батальон специального назначения по ранее указанному маршруту.

Но в 2 часа 15 минут на Кольцевой дороге в районе п. Заречье от Коленчука поступила команду остановить колонну и вернуть подразделение в пункт постоянной дислокации. К четырем часам данное приказание выполнено.

Приказ остановить спецназ был результатом начавшегося в 1.30 у Крючкова совещания по вопросам предстоящего штурма. Язов на Лубянку, на совещание не выехал, с шефом КГБ у него состоялся жаркий телефонный разговор. Дмитрий Тимофеевич поставил в известность Крючкова, что армия участвовать в операции не будет. А на совещание в КГБ послал своих представителей — Ачалова и Варенникова. Это указывало на то, что лично Язов выходит из игры.

Из показаний В. Ачалова

Язов вызвал меня к себе и сказал: «Езжайте к Крючкову, я больше с ним разговаривать не буду!» После двух часов ночи я, Громов, Варенников прибыли в КГБ к Крючкову.

Маршал из села Язово…

СПРАВКА

о лице, проходящем по делу о заговоре с целью захвата власти

ЯЗОВ Дмитрий Тимофеевич. 1923 года рождения. Русский. Образование высшее. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе и Академию Генерального штаба Министерства обороны СССР. В армии прослужил 50 лет. Участник Великой Отечественной войны.

Командовал рядом военных округов. В 1987 году стал заместителем министра обороны СССР по кадрам, в том же году 31 мая назначен министром обороны СССР. В 1990 году присвоено воинское звание маршала Советского Союза.

Член КПСС с 1944 года. С 1984 г. кандидат в члены ЦК КПСС, 1987 г. — член ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Кавалер множества советских и иностранных орденов.

Дмитрий Тимофеевич Язов олицетворял силу ГКЧП. Поддержка армии всегда играла решающую роль в кризисные моменты выбора политического курса. В 1953 году легендарный полководец, трижды Герой Советского Союза, маршал Жуков лично арестовал Лаврентия Берию, а в 1957-м спас Хрущева от отставки, к которой его хотела принудить ортодоксальная часть партийной верхушки. Для членов ЦК, срочно доставленных на пленум в самолетах Воздушно-десантных войск, вопрос, как голосовать, предельно прояснился. Жуков выступил на стороне Хрущева. А где Жуков — там и победа. И последние преграды на пути хрущевской оттепели пали.

Но участие в политических разборках — опасное и неблагодарное занятие. Жукова Хрущев вскоре сместил со всех постов, обвинил в намерениях захватить власть. Язову роман с ГКЧП тоже не принес счастья.

2 сентября 1991 года Язов, находясь под арестом в следственном изоляторе, прислал мне письмо.

«Уважаемый Валентин Георгиевич! — писал мне, тогдашнему Генеральному прокурору России, Язов. — Убедительно прошу Вас, если это возможно, приобщить к делу мою биографию». Перескажу ее.

Язов, как и Жуков, вышел из беднейших слоев российского крестьянства.

Его биография типична для поколения первого советского семилетия. Он родился в селе Язово Омской области. Мать и отец в годы сплошной коллективизации вступили в колхоз, жили чем бог пошлет. В неполные десять лет Дмитрий вынужден был прервать учебу и пойти на работу, чтобы помочь матери, оставшейся после смерти мужа с четырьмя детьми на руках. Когда началась война, отправился воевать, как многие сверстники, приписав себе лишний годок.

Язов похоронил многих однополчан, прежде чем война закончилась. Сам не раз смотрел смерти в лицо. Дважды был ранен. При прорыве Ленинградской блокады получил ранение в голову и лицо посекло осколками гранаты, но Язов не оставил поле боя.

Окончил войну старшим лейтенантом, был расквартирован в Эстонии, где стал ротным. Школу закончил лишь в 1952 году уже в звании майора, совмещая занятия со службой и заботой о семье. Следующая ученическая ступенька — Военная академия им. Фрунзе.

В условиях начавшегося сокращения Вооруженных сил Язову после окончания академии досталась всего лишь должность командира батальона. Офицера, прошедшего войну, имевшего опыт командования отдельной частью, золотого медалиста академии, такое назначение разочаровало. Но это было лишь начало мытарств. Вскоре, после того как Хрущев «развил и углубил» процесс демилитаризации, Язова перевели на должность начальника полковой школы — учить деревенских и городских ребят азам воинского ремесла. Затем — служба в скромном ранге старшего офицера Управления боевой подготовки Ленинградского военного округа. Лишь в 1961 году он становится командиром полка. За плечами было уже двадцать лет службы! Из них четыре под пулями врага.

В 1962 году его полк тайно перебрасывают на Кубу. Всему миру твердили, что на Кубе нет советских войск, а Язов тем временем укрывался со своим полком в джунглях. Российские парни, устраивая свой быт, мастерили из невиданных ранее тропических деревьев нары и скамейки, не подозревая, что подвергают свою жизнь опасности. Древесина оказалась ядовитой. «В течение первых десяти дней отравились более четырехсот человек, — писал в биографии маршал. — Аллергические реакции вызвали опухоли, высокую температуру». Язов тоже оказался в числе пострадавших…

После благополучного разрешения Карибского кризиса Дмитрий Тимофеевич прошел обучение в Академии Генерального штаба, а затем снова началась кочевая жизнь профессионального военного, один гарнизон сменялся другим. Язов подсчитал, что за время службы переезжал из одной квартиры в другую 27 раз!

Переломной в его биографии стала встреча с Горбачевым.

С ним он познакомился в 1986 году, будучи командующим Забайкальским военным округом. Совершая поездку по Сибири, Генеральный секретарь ЦК КПСС детально знакомился с бытом военнослужащих. Язов произвел на Горбачева самое благоприятное впечатление своей хозяйственностью и солдатским простодушием. Уже через полгода генерал становится заместителем министра обороны, а еще через полгода — министром обороны СССР.

После скандала с приземлением немецкого пилота Руста на Красной площади министра обороны СССР С. Соколова отправили в отставку. На вакантную должность, помимо Язова, претендовали несколько человек, в том числе и маршал Ахромеев, но Горбачев остановил свой выбор на Язове.

Он увидел в нем честного, не избалованного жизнью служаку, амбиции которого очень долго не распространялись дальше желания организовать дела в своем округе получше, чем в соседних. Язов к тому же был далек от столичных интриг и политических склок. Горбачеву казалось, что именно эти качества делают Язова предпочтительной кандидатурой на пост военного министра в канун тяжелейших испытаний, связанных с массовым выводом войск из-за границы.

Язов был другого мнения. Он Горбачеву так и сказал: «Я не готов к этой работе, в Центральном аппарате какие-то месяцы. Очень многих не знаю».

И опасения его оказались не напрасны. Будучи неопытным в искусстве закулисных интриг, мысля исключительно прямыми категориями, Язов и сам не заметил, как заблудился в политических джунглях, оказавшихся намного опаснее тех, кубинских.

Руководство СССР решилось на беспрецедентный по своим масштабам вывод войск из Восточной Европы и Монголии. В период с 1989 по 1994 год в СССР, с учетом семей военнослужащих и вольнонаемного состава, должны были вернуться около миллиона человек. Предстояло перегнать тысячи танков, самолетов, артиллерийских орудий, вертолетов. Никогда ни одно государство не перемещало такое количество военной техники за столь короткий срок.

Вывод оборачивался тяжелейшими проблемами. Воинские подразделения, как правило, возвращались в плохо подготовленные для проживания места. Офицерские семьи размещались в наспех реконструированных солдатских казармах, а некоторым первое время приходилось даже жить в открытом поле в палатках.

В конце 1989-го обеспокоенный положением дел Язов убедил Горбачева провести под его личным руководством заседание Главного военного совета Вооруженных сил СССР, в который помимо членов коллегии Министерства обороны СССР входили председатели правительства и КГБ, министры военных отраслей, командующие всеми военными округами страны.

На заседании Горбачеву пришлось выслушать немало неприятных упреков в свой адрес, но ситуация с размещением выводимых войск по целому ряду причин, прежде всего экономического характера, изменялась к лучшему крайне медленно. Квалифицированные военные специалисты под давлением неблагоприятных обстоятельств покидали армию.

Помимо невиданной по своим масштабам передислокации, Вооруженным силам приходилось то и дело гасить межнациональные конфликты в республиках СССР. За провалы в национальной политике военные расплачивались и кровью, и репутацией.

Все это подталкивало Язова к отмежеванию от Горбачева. Растущей антипатией министра к президенту страны не преминули воспользоваться те, кто вынашивал планы свержения Горбачева. Ввязываясь в становившуюся все более ожесточенной политическую борьбу, Язов полагал, что действует в интересах армии. На самом деле это только усугубляло ее и без того тяжелое положение.

Факты указывают, что Язов окончательно разочаровался в Горбачеве после вильнюсских событий 1991 года.

Александр Яковлев, идеолог перестройки, стал свидетелем того, как Горбачев устраивал разнос Язову за жертвы среди гражданского населения. «Горбачев буквально кричал на Язова по телефону, — вспоминает Яковлев. — “До чего мы дошли! У нас танки по стране без ведома министра обороны могут ездить?!” Было слышно, как маршал на другом конце провода (рядом с ним находился Крючков) оправдывался: “Михаил Сергеевич, это не наши танки. Немедленно разберемся”».

Была ли согласована вильнюсская операция с Горбачевым — вопрос, недостаточно выясненный. Наиболее близкой к истине представляется точка зрения Бакатина. Участник урегулирования последствий карабахской и бакинской трагедий считает, что в подлинные намерения министры-силовики Президента СССР не посвящали, что они ни словом не обмолвились о возможных жертвах среди мирного населения, а лишь могли сказать Горбачеву что-то общее, вроде: «Надо с этим безобразием кончать, у нас там есть люди, они всё сделают грамотно».

Как бы то ни было, но Язова, а вместе с ним и армию, объявили главными виновниками вильнюсского кровопролития.

Полгода спустя, за два месяца до часа икс, на сессии Верховного Совета СССР, когда Валентин Павлов потребует предоставления ему чрезвычайных полномочий, по сути, неограниченной власти, Язов поддержит его вместе с командой, ставшей для него после Вильнюса уже своей, — Пуго, Крючковым и другими.

Нет лучшей основы для переворотов, чем недовольное офицерство. Но те, кто решил использовать армию для захвата власти, не понимали, что она склонна винить в своем положении не только Горбачева, а все его окружение, включая и министра обороны.

Слушатели Академии Генштаба, питомника советской военной элиты, ходили на митинги в «Лужники», аплодировали крамольным речам Бориса Ельцина. Среди аплодировавших были и будущие российские министры — министр внутренних дел Анатолий Куликов, министр обороны Павел Грачев. К августу 1991 года именно это поколение генералов заняло ответственные посты в Вооруженных силах.

«Мы… прошедшие к тому времени вполне достойную армейскую школу, — вспоминает в книге “Тяжелые звезды” маршал Анатолий Куликов, — видели, как у нас на глазах начинает рушиться этот мощнейший инструмент государственной власти — Вооруженные силы. И не могли перебороть в себе чувство, что военное руководство страны, не раз говорящее о необходимости перемен в армии, вряд ли представляет себе пути ее реформирования. Что все его силы уходят на латание дыр и на борьбу за власть».

Советское офицерство встретило создание ГКЧП с настороженностью, потому что видело: «спасатели СССР» есть не кто иные, как соучастники процессов деградации армии и государства. Стрелять в народ во имя набивших оскомину предложений, изложенных в Постановлении № 1 ГКЧП, вроде — «Все на уборку урожая!» — они не собирались.

ДОСЬЕ СЛЕДСТВИЯ

документ без комментария

Из протокола допроса Дмитрия Язова от 30 августа 1991 г.

Поехали, чтобы предъявить ультиматум президенту: или сдавайся, или будешь изолирован. Мы договорились, что Варенников, после того как побывает у Горбачева, залетит в Киев независимо от результатов переговоров. Он должен был встретиться с Кравчуком и обговорить все вопросы. Но ему не ставилась задача вводить чрезвычайное положение. Это, как мы считали, должно быть прерогативой руководства Украины. Позже, когда Варенников вернулся в Москву из Киева, я поинтересовался, какова реакция Кравчука на создание ГКЧП. По словам Варенникова, Кравчук сказал: «У нас все в порядке, мы не будем вводить чрезвычайное положение».

Вопрос. Командующие округами были уведомлены о том, что будет создан ГКЧП?

Ответ. Не все. Из отпусков я никого не вызывал. В воскресенье, 18 августа, ко мне где-то около 12–13 часов приехал Крючков.

Вопрос. Он предварительно звонил?

Ответ. Да, он позвонил и сказал, что сейчас подъедет. Когда подъехал, начал разговор с того, что может делегацию к Горбачеву отправить не в 13.00, как мы предварительно договорились, а чуть позже, в 14.00. Я говорю: «Ну какая разница? Разве это имеет какое-нибудь значение?» Потом он сказал, что ему нужно позвонить Пуго.

Вопрос. Пуго был в курсе дел, разделял вашу точку зрения?

Ответ. Кто-то мне говорил, кажется, это был Крючков, что Пуго солидарен с нами. После нескольких

звонков Пуго нашелся. И Крючков пригласил его приехать.

Вопрос. Объяснял ли он причину приглашения?

Ответ. Нет. Он только сказал: «Я у Язова нахожусь, подъезжай». Тот приехал. Из этого я понял, что у них какая-то договоренность до этого была.

Вопрос. А почему вас не оказалось в составе делегации, отправляющейся в Крым на переговоры с Горбачевым? Почему направили туда Варенникова, а сами остались в Москве?

Ответ. Трудно ответить на этот вопрос определенно. Скорее всего потому, что неловко было перед президентом показываться с ультиматумом в качестве предателя…

Разрубленный узел

«Что, струсили?»

Москва, Лубянская площадь

21 августа. 1.30-4.00

На ночном совещании, которое Крючков назначил в своей штаб-квартире на Лубянке, предстояло санкционировать захват Верховного Совета РСФСР. Крючков не планировал обсуждать детали готовящегося штурма — эта работа, как он полагал, была завершена еще к вечеру. Политическое решение об аресте Ельцина было принято на последнем заседании ГКЧП. Дело оставалось за малым. Запустить механизм операции.

Неожиданное решение Язова остановить армейские части, принятое им после дерзкого нападения граждан на воинское подразделение, поначалу было воспринято им как поступок чисто эмоционального свойства. В прошлом подобные приступы ведомственного недовольства снимались уговорами.

На временный характер конфликта позволял надеяться тот факт, что Язов послал на совещание в КГБ спецов по «нештатным» ситуациям- Ачалова и Варенникова. Перечень боевых операций, в которых они принимали участие, выглядел весьма внушительно. Последняя запись в этом, казалось, бесконечном ряду — наведение «конституционного порядка» в январе 1991 года в Вильнюсе.

В КГБ полагали, что эти генералы, имевшие репутацию «ястребов», выскажутся за проведение операции. К докладам о недовольстве подчиненных идеей штурма, которые поступали из специальных подразделений, в том числе и из «Альфы», глава ведомства Крючков относился философски. Будет отдан приказ — и все сомнения исчезнут. Так бывало не один раз — к примеру, в том же Вильнюсе — как только раздавалась строгая команда, люди, отбросив колебания, шли вперед. Приказ есть приказ. К тому же в данной операции спецназу КГБ отводилась роль ведомого.

Судьба «Грома» целиком и полностью зависела от армии. Армия должна была первой вступить в бой и увлечь за собой других. Когда Грачев говорил следствию, что «все смотрели на него», он нисколько не преувеличивал. Выдвижение подчинявшихся ему воинских подразделений на исходные позиции стало бы для обеих противостоящих сторон убедительным свидетельством того, что Вооруженные силы готовы утверждать власть ГКЧП, что их не пугает перспектива неизбежного при штурме кровопролития.

Поэтому очень важно было убедить армейских генералов действовать во что бы то ни стало.

Когда Ачалов и Варенников вошли в кабинет Крючкова, они увидели там Бакланова, Шенина и большую группу руководящих работников КГБ, одетых в штатское.

«Наше появление, — свидетельствует заместитель министра обороны Ачалов, — встретили недовольными возгласами: «Вы, военные, ничего не хотите! Ничего не можете!»

Собравшиеся уже успели перемыть косточки военным.

— Что, струсили? — напористо спросил Бакланов, когда Ачалов доложил о позиции министра обороны и своих личных выводах после инспекционной поездки к месту столкновения гражданского населения и военных: «В случае штурма не избежать большого кровопролития. В войсках сильное недовольство. Операцию проводить нецелесообразно».

Поддерживая Бакланова, военных стал переубеждать Олег Шенин…

— Находившиеся в кабинете ругались и ссорились, — подтверждает Борис Громов. — Особой активностью отличался Бакланов. Он требовал, чтобы войска выходили на исходные позиции. Крючков, все более убеждавшийся в том, насколько серьезно он недооценил меру нежелания военных участвовать в штурме, прилагал немало усилий для того, чтобы хотя бы сохранить лицо. Старался выглядеть спокойным и уверенным. Возражения высказывал мягким, тихим голосом с легкой, покровительственной улыбкой. Несколько раз во время совещания он выходил в соседнее помещение к телефону. Периодически руководителя КГБ информировали об обстановке в здании Верховного Совета РСФСР и вокруг него. Вернувшись после одного из таких разговоров, Крючков сообщил, что глава российского правительства Иван Силаев покинул Белый дом, и указал точный адрес его нового пребывания. Эта подробность, вкупе с внешним спокойствием председателя КГБ, призвана была убедить присутствующих, что он держит ситуацию под неусыпным контролем, и, следовательно, нет никаких поводов для отступления от задуманного, а тем более — паники.

Но напряжение продолжало нарастать. Ачалов, находящийся под впечатлением картины последствий столкновения на Садовом кольце, неукоснительно придерживался указаний министра: армия с места не двинется. Своего бывшего коллегу по армии поддержал заместитель министра внутренних дел Борис Громов. До приезда на Лубянку у него состоялся неприятный разговор с шефом — Борисом Пуго. Громов попытался отказаться от участия в совещании у Крючкова, прекрасно понимая, чего там будут добиваться от МВД, и предложил министру самому ехать в КГБ, но Борис Карлович оборвал его: «Поезжайте — и всё! Что за вольности?» Громов подчинился, но твердо сказал министру: «Какие бы задачи внутренние войска на этом совещании ни получили, в Москву они не войдут».

Из показаний Бориса Громова

Когда Крючков поинтересовался у меня, вводится ли в центр Москвы Особая мотострелковая дивизия имени Дзержинского, я сказал, что дивизия не выдвигалась, и в категорической форме высказался против операции, заявив, что внутренние войска в ней участвовать не будут, потому что будет «море крови».

Заявление Громова окончательно похоронило надежды сторонников штурма. Спецназ КГБ в одиночку, без поддержки военных и МВД, уж точно не пошел бы штурмовать здание Верховного Совета РСФСР. Упорствовать, настаивать в ситуации, ставшей после заявления Громова тупиковой, было бесполезно. Даже Бакланов сник.

Из показаний Бориса Громова

Бакланов стал говорить, что в таком случае надо каким-то другим путем захватить Ельцина и российское правительство. Сказал: «Если мы их не возьмем, они нас повесят».

Он упрекал Крючкова в том, что нарушена достигнутая ранее договоренность об отключении телефонов, электроэнергии в здании Верховного Совета. Предложил сделать это немедленно, в том числе оставить Белый дом без воды, в общем, полностью блокировать.

Крючков согласился с Баклановым, что надо отключить в здании Верховного Совета России телефоны, а что касается электричества, объяснил, что делать это сейчас уже бесполезно. На улице светает…

Окончательно точку в бесплодном споре поставил генерал Варенников: «Прежний план оставить в силе, но сроки его проведения уточнить утром, когда прояснится обстановка».

«Да, надо еще раз все обдумать», — поддержал его Крючков. Теперь вид у него был такой же, как и у других участников совещания — невеселый. Все понимали: ничего хорошего ожидать от начинающегося дня не приходится.

Начальник группы «Альфа» Анатолий Савельев так описал следствию настроение своего вернувшегося ночью из КГБ командира: «Когда прибыл Карпухин, он не собрал командиров отделений, команды “отбой” не дал. Наши кабинеты находятся рядом, и я видел, как он, вернувшись от руководства, ни слова не говоря, прошел к себе и, не раздеваясь, лег спать на раскладушку, которая стояла там».

В 8.30 Карпухин приказал Савельеву взять нескольких сотрудников и срочно выехать на улицу Демьяна Бедного, где располагался передатчик радио «Эхо Москвы».

«Надо отключить передатчик, так как станция передает дезинформацию», — сказал Карпухин.

Савельев взял с собой пятерых дюжих ребят и отправился по указанному адресу.

В 10.40 радиостанция «Эхо Москвы» замолчала.

Это было первое и последнее «боевое» задание, выполненное «Альфой» в августовские дни.

Язов: «Выхожу из игры»

Москва. Министерство обороны СССР

21 августа. 8.00–10.00

Самым важным событием утра 21 августа стал короткий телефонный разговор.

Стрелки часов приближались к восьми, когда в кабинете Язова раздался настойчивый звонок. По аппарату прямой связи о себе давал знать Крючков.

Председатель КГБ собирался на утреннее заседание ГКЧП и хотел прояснить планы Министерства обороны. Как министр оценивает обстановку на утро 21 августа? Что предлагает сделать для наведения порядка у Белого дома и реализации плана ареста Ельцина?

Утренние телефонные разговоры между главой КГБ и министром обороны уже стали правилом. Крючков накануне заседаний ГКЧП предпочитал обсуждать ключевые вопросы повестки дня с Язовым тет-а-тет.

Министр должен был поостыть, успокоиться после вчерашней телефонной ссоры: точка зрения армии взяла на ночном совещании верх, операцию по настоянию военных отложили. Предстояло набросать вчерне план дальнейших совместных действий, согласовать его перед заседанием ГКЧП.

Но уже начало телефонного разговора показало Крючкову, что маршал находится в раздраженном состоянии. Язов отвергал все, что бы ни предлагал Крючков. В лучшем случае сердито отрезал: «Нет, я на это не пойду!», в худшем — клял себя за то, что «позволил ввязать армию в гиблое дело».

В разговор внимательно вслушивался Владислав Ачалов, находившийся в кабинете министра, и поведение Язова для него не было неожиданностью. Приехав ночью из КГБ, Ачалов тотчас посвятил маршала во все нюансы состоявшейся у Крючкова перепалки. Детали о многом сказали министру. Оставалось лишь благодарить судьбу за то, что та была благосклонна к армии, что ночью удалось избежать новых столкновений, а следовательно, и новых жертв.

— Пока не поздно, пока Бог на нашей стороне — надо выводить войска из Москвы! — доложил свою точку зрения Ачалов. — Пусть комендантский час и чрезвычайное положение осуществляются внутренними войсками и милицией!

Убеждать Язова было не надо. Он уже занял ту же позицию. Отпустив генерала Ачалова домой передохнуть, он прилег на диване в своем кабинете. Но ни Язов, ни Ачалов той ночью так и не сомкнули глаз. Министр признался следствию, что заснуть не давало волнение:

— Всю ночь 21 августа я волновался, пытался задремать, но не получалось. Интересовался обстановкой в городе, заслушал доклады командующего ВДВ Грачева и коменданта столицы Калинина о ситуации. Еще раз пришел к выводу — надо выводить войска. Но ночью этого, во избежание возможных столкновений, было делать нельзя.

Ачалов не поехал домой. До рассвета он кружил по центру Москвы, снова и снова оценивая обстановку и принятое решение.

— Войска стояли. Несмотря на объявленный комендантский час, в городе было много людей, в основном молодых, — рассказывал генерал следствию. — Начали открываться станции метро. На душе, при мысли, что Язов принял решение выводить войска, становилось легко.

Вернувшись в министерство, Ачалов зашел к Язову, чтобы доложить ему об увиденном. И вот как раз в этот момент позвонил Крючков.

Из показаний Владислава Ачалова

Тон был жесткий. Язов говорил в трубку: «Я выхожу из игры. Сейчас собирается коллегия, которая примет решение о выводе войск из Москвы. Ни на какие совещания к вам я не поеду!»

Завершив разговор с Крючковым, Язов сказал мне, чтобы я ехал вместе с Варенниковым в Кремль, на заседание ГКЧП, и сообщил Янаеву, что Вооруженные силы ни в каких делах принимать участия больше не будут.

Язов мог единолично вывести войска, но, понимая, какому сильнейшему нажиму подвергнется со стороны ГКЧП, счел за лучшее опереться на мнение коллегии Министерства обороны СССР.

Коллегия являлась собранием авторитетных военачальников. В нее входили заместители министра и войсковые главнокомандующие. У всех членов коллегии за плечами была многолетняя безупречная служба в Вооруженных силах, о чем свидетельствовали высокие награды, в том числе и звезды Героев Советского Союза. Главнокомандующий Противовоздушной обороны страны генерал армии Иван Третьяк имел даже две высшие награды, одну боевую — звезду Героя Советского Союза и одну трудовую — звезду Героя Социалистического Труда, врученную ему за выдающийся вклад в развитие Вооруженных сил СССР. Решение высшего военного синклита, в котором преобладали такие авторитетные люди, как Третьяк, было предельно весомым.

Излагая членам коллегии свое мнение, Язов не удержался от ядовитых замечаний в адрес ГКЧП, а также покритиковал и Горбачева за «просчеты в реформах».

Никто не подал голос за то, чтобы войска оставались в Москве. Военачальники были настроены даже радикальнее министра. Язова призывали выйти из самозваного комитета, после чего остальных комитетчиков арестовать. Именно здесь, на коллегии Министерства обороны, впервые прозвучало предложение отправиться с повинной к Горбачеву. Его высказал командующий ПВО страны, генерал армии Третьяк.

Из показаний Ивана Третъяка

Когда со стороны присутствующих на коллегии последовало предложение арестовать членов ГКЧП, Язов спросил: «А что мне делать?» Я взял слово и посоветовал лететь к Горбачеву — повиниться. Все со мной согласились.

Настроение маршалов и генералов был понятно. ГКЧП разжаловал их в рядовые карательного отряда, предназначенного для усмирения народа. Такого унижения, которому военных подверг ГКЧП, армия ни разу не испытывала за всю историю СССР. Вооруженные силы на глазах москвичей уже третий день справляли нужду в столичных дворах.

Подчиненные смотрели на министра со строгостью судей. Ему приходилось отбиваться от неприятных вопросов.

Из показаний главнокомандующего Военно-морскими силами СССР адмирала флота В. Чернавина

Стали задавать Язову вопросы, как он попал в состав ГКЧП. Язов ответил, что попал в состав Комитета по должности, выйти уже не может.

Из показаний председателя Государственной технической комиссии — заместителя министра обороны генерала армии Ю. Яшина

На предложение выйти из ГКЧП Язов ответил, что он не мальчишка, сегодня одно, а завтра — другое.

После заседания из Министерства обороны в армейские части ушла шифротелеграмма № 312/1/0179ш за подписью Язова. Министр обороны приказывал: «Войскам, привлекавшимся для решения задач по охране важнейших военных и административных объектов и стабилизации обстановки в городах Москва, Ленинград и некоторых других местах, 21 августа 1991 года начать возвращение в исходные пункты. Объединения, соединения, части и учреждения всех видов Вооруженных сил СССР, приведенные ранее в повышенную боевую готовность, привести в состояние постоянной готовности».

«Язов, вы предали нас…»

Москва, 21 августа 9.00–12.00

Трагедия, разыгравшаяся ночью на улицах Москвы, продолжала оказывать влияние на развитие событий. Лавина последствий сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стала набирать сокрушительный ход.

Но в Кремле пока еще не знали, что задумал маршал. Коллегию Министерства обороны Язов собрал на час раньше заседания ГКЧП. А отправляя Ачалова и Варенникова к Янаеву, он строго предупредил: пока не будет официального извещения, членам ГКЧП ничего не докладывать!

Когда Ачалов позвонил из приемной Янаева министру обороны, коллегия уже приняла решение о выводе войск.

Неприятную миссию оглашения этой обескураживающей новости взял на себя Варенников.

Генерал занял место за столом напротив маршала Ахромеева. Вполголоса до начала заседания они обсудили ситуацию. Маршал тревожился: как без армии решать проблему Ельцина? «Надо, чтобы руководители ГКЧП немедленно переговорили с ним и приняли решительные меры по пресечению базара вокруг Дома Советов», — обтекаемо ответил Варенников. На что Ахромеев грустно заметил, что «все развивается очень плохо».

Привыкшему к военной дисциплине Варенникову не нравилась атмосфера в кабинете: все без спроса входили и выходили, то и дело подсовывая беспрерывно курящему Янаеву какие-то бумаги для согласования. Генералу даже показалось, что люди, наседавшие на Янаева, «умышленно отрывали его внимание от главных проблем».

Крючков стоял посреди кабинета, создавая вокруг себя второй центр. Какие-то люди в штатском суетились вокруг него, судя по тому, что он отдавал им распоряжения, это были сотрудники КГБ. Иногда Крючков уходил в дальнюю комнату, чтобы с кем-то переговорить по телефону.

Первый секретарь Московского горкома партии Юрий Прокофьев предлагал Олегу Шенину «поднять рабочих с двух-трех московских заводов», чтобы те с кольями в руках разогнали «пьяный сброд у Дома Советов». Прокофьев говорил достаточно громко, чтобы его предложение могли слышать все.

Даже когда Янаев объявил о начале заседания, а его основные участники заняли свои места за столом, разговоры не прекратились, только стали тише.

Янаев сообщил о том, что «деструктивные силы ночью спровоцировали столкновение с военными, в результате чего погибли три человека», и попросил всех высказаться о случившемся и обсудить дальнейшие действия. Но инициативу перехватил Варенников.

Свое выступление генерал, по его собственному признанию, построил так, «чтобы не шокировать присутствующих». Он начал издалека, сказал, что «для определения дальнейших действий Комитета целесообразно знать о решении министра». Генерал сделал акцент на слове «действий», давая понять, что ГКЧП должен функционировать и далее. Решение министра он охарактеризовал как тщательно продуманный ход в игре против сил, засевших в Белом доме. При этом особо подчеркнул, что принято оно «с целью лишить оппозицию возможности эксплуатировать этот фактор (присутствие военных сил в Москве) в своей пропаганде».

Но на дипломатические уловки никто не клюнул. Мгновенно вспыхнувшему возмущению не было предела. Все сошлись на том, что Язов грубо нарушил административную дисциплину, превысил свои полномочия. Войска вошли в столицу, выполняя коллективную волю ГКЧП, стало быть, нынешний приказ Язова — самоуправство. Генералов, представлявших министра, атаковали со всех сторон: «К чему это приведет?», «Что надо сделать для того, чтобы армия продолжала поддерживать ГКЧП?»

«Особо резко выказывались Александр Иванович Тизяков и Олег Дмитриевич Бакланов, — вспоминает Варенников. — Их поддерживал Олег Семенович Шенин».

Наконец в разговор вступил Янаев, но только для того, чтобы задать все тот же, бессчетное количество раз повторенный на этом заседании вопрос: «По какому праву Язов единолично отменил решение ГКЧП?!»

Ответ Варенникова оказался довольно резок. Генерал сказал, что «ему ничего не известно о решениях ГКЧП» о вводе войск в Москву, зато он точно знает, что «войскам уже отданы необходимые распоряжения и они начали движение в пункты постоянной дислокации».

Тут у кого-то из руководителей ГКЧП не выдержали нервы: «Надо немедленно вызвать к телефону министра обороны и потребовать от него объяснений!»

«Долго еще шло бурление вокруг решения министра, — вспоминает Варенников, — но в итоге было принято решение, что все члены ГКЧП отправятся к нему, то есть министру обороны, и всё разрешат при личной встрече».

Совещание было прервано, все стали суетливо собираться в дорогу, а Ачалов и Варенников, опережая остальных, помчались в министерство, чтобы предупредить Язова.

Известие, что к нему чуть не в полном составе едет ГКЧП, по свидетельству Варенникова, встревожило министра. Но, несмотря на это, он не отказался от своих намерений.

Из показаний В. Ачалова

К Язову приехали Крючков, Шенин, Прокофьев, Бакланов и другие… Они уговаривали Язова не выводить войска и не выходить из «дела». Спорили примерно полтора часа, упрекая друг друга в нерешительности.

Маршал убеждал: «Если не убрать армейские подразделения, вряд ли удастся избежать новых столкновений — достаточно поджечь один танк с боекомплектом, и быть большой беде».

Из протокола допроса Дмитрия Язова

Бакланов возмутился, зачем, дескать, в таком случае надо было начинать? «Что ж, мы начали, чтобы стрелять?» — спросил я и сказал: «Умели напакостить, надо уметь и отвечать…»

Вопрос. Как он реагировал на это?

Ответ. Бурно. Все реагировали очень бурно.

Вопрос. Как вы думаете, в чем заключалась миссия приехавших?

Ответ. Уговорить меня продолжать действовать.

Вопрос. Кто конкретно призывал к этому?

Ответ. Крючков призывал, говорил, что не все потеряно, что нужно вести какую-то «вязкую борьбу». Тизяков, несколько нервничая, высказал в мой адрес целую тираду: «Я., воевал, прошел фронт. У меня нет никого. Только приемный сын. Он один проживет. Я готов на плаху. Но то, что Вы, Дмитрий Тимофеевич, сделали, — это подлость…» Прокофьев начал: «Я провел совещание, обнадежил людей, а вы предаете…» Спрашиваю: «Ну хорошо, скажи, что делать? Стрелять?»

Люди, которые приехали в Министерство обороны, иного, как бросить армию на народ, не предлагали и не хотели предлагать. Это не устраивало Язова: о том, что армия будет тянуть лямку за всех, да еще по колено в крови, не было договора. То, что он, министр обороны, не прикажет войскам стрелять в народ, для Язова было ясно. Припугнуть народец — одно, а палить в него из танковых пушек — это уже другое. Но как выйти из заговора? Язов мог, как ему советовали некоторые члены министерской коллегии, арестовать всех, кто с таким напором наседал на него, требуя от армии активных действий, но он предпочел мягкий вариант, который предложил главнокомандующий ПВО страны генерал Третьяк. Чтобы разрубить узел заговора, хватило и этого.

Из показаний Д. Язова

Предложил лететь к Горбачеву, включить связь, сказать правду народу. «Другого выхода нет, не понимаете, что ли?» — спрашиваю их. Кто-то вспомнил о Лукьянове, дескать, надо с ним обсудить обстановку. Я Крючкову говорю: «Вы всё знаете, кто где находится. Звоните ему». Крючков пригласил Лукьянова. Когда приехал Лукьянов, я сказал ему, что решил ехать к Михаилу Сергеевичу. Крючков стал вдруг говорить, что он договорился с Ельциным выступить на сессии Верховного Совета России. Я ему говорю: «Ты можешь выступать, а мы полетим. Только напиши записку, кто там дает распоряжение, чтобы Горбачеву связь включили». Крючков сказал, что тоже полетит. По времени было часов двенадцать. Решили лететь: Лукьянов, Бакланов, Тизяков, Крючков… Все были такие возбужденные, ходили, нервничали, курили. Ну, в общем, переругались. Здесь бы я подтвердил слова Ельцина: «Пауки в банке перегрызлись».

Вылет назначили на 14 часов. Язов вызвал начальника Генерального штаба Моисеева, на которого оставлял дела, и отдал ему необходимые распоряжения. Потом позвонил жене, предупредить, что улетает к Горбачеву. Та стала умолять не улетать, не попрощавшись с ней.

Язов согласился, но потом пожалел об этом. Надо на аэродром, а ее все нет и нет. Каждая минута дорога. 13.10… 13.15… В 13.20 она появилась. Прощаться уже не было времени. На мгновение обнялись — и в машину.

Попал в пробку. Начала выход из Москвы Таманская дивизия. Перекресток перекрыли. Все в очередь стоят. И министр тоже. Тут никак вперед не пробьешься.

И все вокруг на чем свет стоит ругают армию и ГКЧП.

В 14.15 принадлежавший Президенту СССР самолет, на борту которого были Крючков, Язов, Бакланов, Тизяков, Лукьянов и Ивашко, взял курс на Бельбек.

Бегство в Форос

Краткая жизнь, отпущенная ГКЧП, кончилась, когда Язов скомандовал войскам «Стоп!». С этого момента Комитет перестал существовать в качестве единого организма. Правда, в нем и раньше не наблюдалось особой сплоченности. По критическому замечанию Варенникова, «ГКЧП… едва успев родиться, уже задыхался от неорганизованности и отсутствия четкого и ясного управления, отсутствия единоначальника — твердого, беспощадного и непоколебимого в достижении цели». Все эти недостатки компенсировались лишь военной силой. Надежда на нее была для ГКЧП главным объединительным фактором. После ночного совещания в КГБ, закончившегося вынужденной отменой штурма Белого дома, этого фактора не стало. До официальной капитуляции оставалось еще несколько часов, во имя ГКЧП еще продолжали совершаться какие-то действия, но совершались они большей частью по инерции и без какого-либо практического смысла.

Ранним утром в Кремль прибыли фельдъегеря из МО, КГБ, МВД и МИДа. Они доставили в комнату 37, где расположился созданный накануне оперативный штаб ГКЧП, пакеты с информацией, собранной и обработанной ведомственными аналитиками. На основе этой информации инициатор создания штаба и его руководитель Бакланов с помощью Ахромеева и других штабных сотрудников подготовил предложения следующего характера:

1. В связи с обострением обстановки в Москве, ряде других регионов дать в первой половине дня 21 августа политическую и правовую оценку деятельности Ельцина Б.Н., мэрии г. Москвы, возложив на них ответственность за имеющиеся человеческие жертвы.

2. Поручить КГБ СССР, МВД СССР и Министерству обороны СССР подготовить к 20.00 21 августа проект Постановления ГКЧП по укреплению правопорядка и безопасности в г. Москве.

3. Подготовить к 20.00 предложения по составу уполномоченных ГКЧП, которые могут быть направлены на места для осуществления политической линии (нового) Советского руководства…

Также штаб рекомендовал ГКЧП — «рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания войск в г. Москве вне постоянной дислокации».

Рекомендации штаба были оптимистично устремлены в деятельное будущее. Что касается вывода войск, то еще 19 августа стало ясно: с количеством брошенных на столицу армейских подразделений Комитет явно переборщил. Армия грозила парализовать и без того затрудненное из-за ежедневных автомобильных пробок транспортное движение. Ни Бакланов, ни Ахромеев не подразумевали под «рекомендуемым выводом войск» полный отказ от поддержки армии. Разумно достаточный воинский контингент должен был остаться, чтобы держать под контролем важнейшие объекты города.

Но в то самое время, когда в штабе еще шла работа над рекомендациями, Язов, увидевший в гибели трех молодых москвичей грозное знамение, уже начал реализовывать принятое ночью и ставшее для Комитета роковым приговором решение.

Из показаний Д. Язова

…Около 7 часов 30 минут Лужков позвонил мне, я ему сказал, что мы здесь немного напортачили… что будем выводить войска, но нужно быстрее разобрать баррикады, очистить улицы. Затем вызвал генерала Кузнецова и направил его к Лужкову. У нас были в составе инженерных дивизий 5 спецмашин, которые могут грузить и растаскивать…

К утру 21 августа каждый член ГКЧП действовал, полагаясь только на собственные представления о сути происходящего, и руководствовался исключительно личными интересами и морально-этическими правилами.

Крючков вел хитрые политические игры с российской оппозицией. Стародубцев исчез не попрощавшись. Лукьянов вживался в амплуа внезапно прозревшего рыцаря-заступника…

Из показаний мэра Санкт-Петербурга А. Собчака

В разговоре утром 21 августа, когда ситуация прояснилась, Лукьянов заявил мне, что он не поддерживает заговорщиков и собирается, по его словам, совершить «хулиганский» поступок — полететь в Крым и попытаться помочь Горбачеву… После разговора с Лукьяновым я лишний раз убедился, что заговор провалился и Лукьянов это понимает тоже.

Еще вчера подконтрольная пресса тиражировала их исполненное горделивой уверенности в собственных силах «Обращение к народу»: «Государственный комитет по чрезвычайному положению… принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса». А сегодня жизнь так обернулась, что дай бог самим спастись.

Выйдя из игры, Язов поставил крест на силовом варианте заговора. Лишенная опоры на броню мечта о парламентской легализации растаяла как дым. Из высших советских руководителей они превратились в высокопоставленных потенциальных преступников. Уже 19 августа в одном из своих первых указов Президент РСФСР назвал действия организаторов ГКЧП «тягчайшим государственным преступлением». А в постановлении Президиума ВС РСФСР деятельность не только членов Комитета, но и всех исполняющих его решения безоговорочно квалифицировалась «как участие в совершении государственного преступления со всеми вытекающими последствиями».

Горбачева, даже жестоко униженного и оскорбленного ими, заговорщики боялись все-таки меньше, чем упоенного победой Ельцина. Цель полета в Форос предельно точно сформулировал на допросе Владимир Крючков: «Мы остались бы удовлетворенными, если бы удалось разрешить нашу судьбу политическими методами».

…В оставшееся до полета время они занялись неотложными делами. Лукьянов посредством громких заявлений продолжал поправлять свой изрядно попорченный за два прошедших дня имидж, Язов прощался с женой, Крючков уничтожал не предназначенные для чужих глаз документы. Его подчиненным это послужило негласной командой: «Делай, как я!» 21 августа бумагомолки и мусоросжигатели КГБ СССР работали на полную мощь.

Эхо «Грома»

Гонка с преследованием

Главное было — прибыть на «Зарю» первыми, и без посторонних. Крючков, обдумав ситуацию, понял, что есть только одна возможность опередить россиян. Нужно продолжить игру в обещания, которую он затеял накануне.

Из показаний И. Силаева

Срок, который мы обозначили на встречу с Горбачевым в своем ультиматуме, переданном Лукьянову, истек. Мы решили лететь в Форос самостоятельно. Вначале хотел лететь Ельцин, но на сессии Верховного Совета РСФСР решили, что ему этого делать не надо. К Горбачеву решили направить меня и Руцкого.

Утром я позвонил Лукьянову, чтобы поставить его в известность, что, поскольку наши требования не выполняются, мы летим в Крым. Но телефон Лукьянова не отвечал. Звонил ему и Ельцин, телефон также молчал. Так как Крючков высказывал накануне намерение сопровождать нас, я позвонил ему. Мне ответили, что Крючкова нет, что он выехал, он в дороге. Тогда я позвонил Крючкову в машину. Когда он взял трубку, я сказал, что мы летим в Форос, что вылет назначен на 16 часов. Крючков сказал, что он не может, что он сейчас будет отсутствовать, и предложил созвониться вечером, а полететь завтра, 22 августа. Я настаивал на согласованном времени вылета, но Крючков не сдался: «Разговор отложим до вечера».

Ко времени разговора с Силаевым время вылета «борта номер один» было уже назначено.

Когда самолет с заговорщиками поднялся в воздух, в Верховном Совете РСФСР поняли: их обвели вокруг пальца.

Из показаний Е. Шапошникова

Мне позвонил Президент России Б.Н. Ельцин и спросил, нельзя ли воспрепятствовать полету членов ГКЧП. Я ответил, что, кроме того, как сбить самолет, другой возможности не имеется, так как пассажиры самолета едва ли подчинятся командам диспетчера. Однако Ельцин ответил, что это неприемлемо.

Тогда я позвонил начальнику Генштаба Вооруженных сил СССР М. Моисееву и высказал ему мнение о том, чтобы приземлить самолет на каком-нибудь другом аэродроме, но Моисеев в категорической форме ответил мне, чтобы я не занимался не своим делом. Он заявил, что «это самолет Президента СССР и менять его маршрут никто не имеет права».

В 15.20 Лукьянов записал в своем дневнике, что на борт самолета передали: Ельцин приказал уничтожить «Ил-62» с ГКЧП.

«Я поверил в это», — позднее признался следствию Анатолий Лукьянов.

Вести, поступающие на борт самолета, с каждой минутой становились все более тревожными. Войска под победный свист москвичей покидали столицу. На Лубянке начали сносить памятник основателю КГБ «Железному Феликсу», и никто из подчиненных Крючкова не отважился воспрепятствовать этому.

Крючков сидел за столиком напротив Лукьянова. Глава КГБ знал, какие трудные думы думает спикер Союзного парламента. Был в курсе его настроений, потому что телефон Лукьянова с утра

17 августа, то есть еще за двое суток до официального введения ЧП, был поставлен на «слуховой контроль» в 12-м отделе КГБ.

Для этого, на взгляд Крючкова, были очень серьезные основания.

Из показаний В. Крючкова

Цель фиксирования телефонных разговоров — оградить от возможных угроз, запугивания, шантажа, провокаций, — и тут было важно знать, от кого исходит это. Мы об этом даже договаривались. Янаев, например, знал об этом. Мы с ним условились

18 августа. По-моему, предупреждал я об этом и Лукьянова.

Крючков знал все о каждом из беглецов, но это мало помогало ему в желании сплотить команду накануне непростого разговора с Горбачевым, выработать единую линию поведения. Сохранять хоть какую-то видимость общности, позволяло лишь обсуждение печальных московских новостей. Тут разногласий не было: в том, что события приобрели «деструктивный» характер, виноват Ельцин и только Ельцин.

И еще в одном сходились все: времени на разговор с Горбачевым будет в обрез. С земли докладывали: погоня началась.

Из показаний И. Силаева

Мы торопились, так как у нас было предположение, что они хотят что-то сделать с Горбачевым или куда-то его увезти. Чтобы обезопасить себя, мы обратились в четыре посольства, поставив их в известность о целях нашей поездки, а также предложив им по возможности выделить нам в подмогу кого-нибудь из дипломатов. Но так как мы вылетали в срочном порядке, то успели взять только французского дипломата. Я приглашал также Яковлева и Шеварднадзе, но они по какой-то причине не смогли полететь. Согласились с нами отправиться члены Совета безопасности Примаков и Бакатин, а также министр юстиции РСФСР Н. Федоров.

Мы знали, что во Внуково находится свободный самолет Ту-134, поэтому на полном ходу помчались в аэропорт. Но столкнулись с проблемой: предоставить нам лайнер руководство аэропорта отказалось.

Исправить положение помог заместитель министра внутренних дел РСФСР А. Дунаев. С группой вооруженных милиционеров он прибыл к самолету, который охраняли несколько сотрудников КГБ. Перевес был явно на российской стороне, и Руцкой с Силаевым беспрепятственно прошли под милицейским прикрытием в салон лайнера.

События происходили во Внуково-1 — обычном аэропорту гражданских авиалиний, месте скопления тысяч пассажиров. В зал обслуживания особо важных персон ломились толпы журналистов, которые во что бы то ни стало хотели попасть в улетавший за Горбачевым самолет.

Трап был уже убран, турбины запущены на полную мощность, когда в аэропорту появился член Совета безопасности В. Бакатин. Чтобы взять его на борт, пришлось снова подгонять трап и сбавлять обороты двигателей.

«По дороге во Внуково из Москвы шли танки, очень много танков, — объяснил опоздание Бакатин. — Кругом грязь, над шоссе висит едкий туман от выхлопных газов».

Десятиминутная задержка не играла никакой роли. Догнать президентский «Ил-62» маленькому «Ту» все равно было не по силам, и не только по причине разницы в скорости: ко времени вылета российской делегации «борт номер один» с Крючковым, Язовым и другими высокопоставленными пассажирами уже совершил посадку в Крыму, где их встретили со всеми возможными в условиях военного аэродрома почестями. Два шикарных ЗИЛа в сопровождении четырех «Волг» помчали прибывших к «Заре».

21 августа. 15.00–16.00

Форос. 21 августа. 71-й час изоляции Президента СССР

…Для Раисы Горбачевой

Воздушная гонка с преследованием стала самой горячей мировой новостью. Ее комментировали все информационные агентства.

Из показаний горничной «Зари» Л. Кувшиновой

У нас радиоприемник был в комнате, где мы спали, и в служебном помещении — сервизной. Слушали «Би-би-си». Из сообщений мы узнали, что на дачу летят Язов, Лукьянов, Крючков и еще кто-то с ними.

Вскоре после того, как радио сказало, что члены ГКЧП направились к нам, а вслед за ними еще и российская делегация, Раисе Максимовне стало плохо.

Горбачевы, как и их горничная, узнали о торопящихся к ним визитерах из информационного выпуска «Би-би-си»…

Раиса Максимовна на основании услышанного пришла к предельно драматичному выводу: Крючков позволил россиянам слетать в Форос только для того, чтобы те смогли убедиться в недееспособности Горбачева. А сам вылетел пораньше, чтобы успеть с Горбачевым «что-то сделать» для доказательства правоты ГКЧП. Так думала не только супруга президента. Российские делегаты опасались того же: «С помощью препаратов, находящихся в арсенале КГБ, Горбачева могут довести до нужного для ГКЧП состояния».

Раиса Максимовна с первого дня форосского заточения боялась за жизнь и здоровье семьи. По ее настоянию было решено питаться старыми запасами, отказываясь от вновь поступавших на дачу продуктов, и принимать только привезенные с собой лекарства.

Сообщение «Би-би-си» попало на хорошо подготовленную почву. Страх перерос в панику.

Из показаний Р. Горбачевой

Первое чувство у меня было, что нужно спрятать Михаила Сергеевича, поскольку они летят, чтобы реализовать наконец то, что они задумали.

Все предлагаемые ею планы спасения Горбачева были абсолютно нереальны. Разве здесь, на даче, можно где-либо спрятаться? А бежать одному? Кем же надо быть, чтобы бросить жену, дочь, внучек? Разве она сама в такой ситуации оставила бы родных?

Из показаний М. Горбачева

Понятно, что за этим могло последовать. Раиса Максимовна почувствовала себя плохо, она потеряла речь, отказала левая рука…

Из показаний А. Виргинского

Когда у Раисы Максимовны случился приступ, я испугался. И вот почему. Мы только потом смогли выяснить, что это гипертонический криз. А сначала все походило на нарушение мозгового кровообращения. И с учетом того, что она в молодости болела ревматизмом, для меня, как врача, ситуация была очень напряженная.

К счастью, опасения насчет инсульта не подтвердились, а криз удалось снять благодаря грамотным медицинским действиям. Но особенно благотворно на Раису Максимовну подействовало сообщение мужа, что охрана поклялась не подпускать без его разрешения ни одного человека к Главному дому…

В четырнадцатую годовщину августовских событий Горбачева спросили, сможет ли он когда-нибудь простить организаторов путча? После тяжелой паузы он ответил: «Хотел бы… но не смогу».

…Для автора книги

Когда российская делегация, возглавляемая Руцким, улетела в Форос вызволять Горбачева, в кабинете у Ельцина собрался узкий круг людей, чтобы решить, как быть дальше с членами ГКЧП?

В отличие от некоторых очень «революционно» настроенных демократов-победителей, я не считал этот вопрос простым и легким. Среди заговорщиков были депутаты Союзного парламента. Российская прокуратура не имела права не то что их арестовать, она не могла даже возбудить против них уголовного дела. Кроме того, я не мог не учитывать тот факт, что ситуация пока еще не прояснилась окончательно. Никто не мог сказать наверняка, чем закончится форосский рейд Руцкого, что обнаружит российская делегация на президентской даче; наконец, какова будет реакция Горбачева. Моя позиция была достаточно твердой: прокурор обязан применять закон, а не использовать его. И, конечно же, он не должен действовать исходя лишь из предполагаемых обстоятельств, а тем более декларировать какие-либо невыполнимые намерения.

Возможность возбуждения уголовного дела в отношении членов ГКЧП мы обсуждали с Сергеем Шахраем уже днем 19 августа. Он тогда согласился с моими доводами. Действительно, что мы смогли бы сделать? Даже в достаточной мере обнародовать решение прокуратуры было невозможно. А как осуществлять следственные действия? Вызвать Янаева, Крючкова, Язова и других в прокуратуру или послать следователей с авторучками наперевес штурмовать Кремль?

21 августа изменившиеся реалии диктовали нам более энергичный подход к решению этого вопроса. Настаивая на неукоснительном соблюдении закона, я и сам не хотел сидеть сложа руки, и других к этому не призывал. Прежде всего нам нужно было заручиться поддержкой Трубина. И на том совещании у Ельцина я стал добиваться, чтобы президент воздействовал на Генерального прокурора СССР. Только Трубин мог придать предстоящим арестам легитимность. Только он мог получить от Верховного Совета СССР согласие на лишение депутатского иммунитета подлежащих аресту лиц. В итоге трудных телефонных переговоров российского президента с Генеральным прокурором СССР была достигнута принципиальная договоренность о сотрудничестве прокуратур России и Союза.

Но куда девать задержанных? Следственный изолятор «Лефортово» находился в ведении КГБ, остальные изоляторы — в ведении МВД СССР. В той ситуации мы не могли с легкой душой положиться на персонал этих заведений. Вот тут кто-то и предложил: «А давайте посадим их в подвал. Борис Николаевич провел там нынешнюю ночь, пусть теперь они там посидят». И все взгляды устремились на меня. Я сразу сказал: «Мы должны содержать задержанных исходя из законодательно утвержденных стандартов. Если хотим довести дело до суда, нам необходимо строго блюсти дух и букву закона. Посадить сейчас этих людей в первое попавшееся узилище — значит дать им возможность в будущем обвинить прокуроров в оказании давления с целью получения нужных следствию показаний».

Тем не менее в сопровождении Иваненко и человека из администрации Белого дома я отправился осматривать «объект № 100». Так был обозначен в реестре помещений Белого дома подвал, в котором провели ночные часы перед ожидаемым штурмом Ельцин со своим штабом и руководители московской мэрии с семьями. Президентская служба безопасности в первый же день путча начала готовить «объект № 100» к использованию в качестве убежища на самый крайний случай. К ночи 20 августа он превратился в хорошо укрепленную и пригодную для длительной «отсидки» крепость.

«Сотый объект» строился для нужд гражданской обороны. И то, что я увидел сразу за входной дверью, было обычно для любого типового бомбоубежища- запасы воды, противогазы, нары. Но дальше была еще одна дверь, да даже не дверь, а бронированные ворота с автоматическими замками. За этими воротами располагались довольно просторные помещения. Я их все осмотрел, проверил и окончательно убедился: помещать туда арестованных нельзя. Там отсутствовал дневной свет, вся вентиляция была принудительной, не было возможностей для организации прогулок — все это являлось грубым нарушением стандартных норм содержания под стражей.

Около шести часов вечера я получил известие о возвращении экспедиции Руцкого, а главное — первое официальное подтверждение, что президент СССР здоров, был насильно изолирован и ГКЧП действовал, не получив от него никаких полномочий. После телефонного разговора с Горбачевым Трубин объявил о возбуждении уголовного дела против организаторов антиконституционного переворота. На аресты он пока не решался. Но зато дал понять, что не против того, чтобы дать карт-бланш прокуратуре России. Теперь я имел и основания, и возможности для принятия правовых решений: о возбуждении уголовного дела, задержании и арестах. Времени было в обрез. А дел — невпроворот. Я, Лисов и несколько следователей срочно готовили необходимые документы. Компьютеров у нас тогда не было. Печатали на пишущих машинках прямо у меня в кабинете. Я быстро вычитывал, подписывал, ставил печать…

За час до полуночи из МВД России прибыли оперативники, эксперты-криминалисты и охрана, сформированная из офицеров Рязанской школы милиции. Настала пора отправляться в аэропорт.

Связь восстановлена

Форос. 21 августа, 16.40–17.20

«По приезде в Форос, первым, на кого я обратил внимание и с кем побеседовал, был представитель службы Комитета госбезопасности Вячеслав Генералов, — вспоминает в мемуарах Крючков. — Как всегда, он был подтянут, собран, внимателен — словом, при исполнении служебных обязанностей».

Действительно, Генералов был любезен, предупредителен, а вот его подчиненные встретили прибывших неприветливо.

Двинувшиеся вглубь объекта ЗИЛы наткнулись у развилки, ведущей к Главному дому, на заслон из вооруженных охранников президента.

Шоферы, увидев взятые на изготовку автоматы, изумились:

— Вы что, ребята? Свои же…

— Назад!

— Вы меня, вашего начальника, не пускаете! — начал было возмущаться сопровождавший «гостей» Плеханов. Но его командирский тон никого не смутил. Пришлось, подчиняясь обстоятельствам, везти высокопоставленных визитеров не к Главному, а гостевому дому.

Из показаний руководителя смены личной охраны офицера И. Тектова

Из последней машины выскочил Генералов и стал кричать на нас: «Немедленно уберите оружие! На кого вы его подняли?!» Мы не выполнили его указание, не убрали оружие, после чего он также вслед за приехавшими пошел в гостевой дом.

Из показаний сотрудницы объекта «Заря» Л. Сулимовой

Генералов был очень зол в связи с тем, что ребята повели себя строго, что угрожали оружием. Он в их адрес кричал: «Вы на кого оружие подняли, сосунки!»

Из показаний М. Горбачева

Охрана была предупреждена мной — никого не пропускать, вплоть до применения оружия.

У дверей в кабинет Горбачева встал с автоматом охранник Сергей Гоман.

На шум вышла все еще бледная после недавнего гипертонического криза Раиса Максимовна.

— Вы никого не пропустите сюда? — спросила с надеждой в голосе она.

— Не волнуйтесь, — ответил Гоман, — сюда больше никто не войдет.

В доме, предназначенном для гостей, приехавшим подали чай с конфетами, печеньем и фрукты. Крючков попросил доложить Горбачеву, что они прибыли и просят принять.

Из показаний М. Горбачева

Я обратил внимание на то, что они появились почти точно в то же самое время, что и первые визитеры. Я подсчитал, что 73 часа мы были без связи. Я сказал, никаких бесед, пока не восстановят связь. Докладывают, что на это потребуется 30 минут.

Из показаний А. Черняева

Я побежал к Горбачеву предупредить, чтобы он их до приезда российской делегации ни в коем случае не принимал. «Я им ультиматум выдвинул, — успокоил меня Горбачев, — пока связь не восстановят, я разговаривать с ними не буду. И ребятам своим сказал, чтоб их никуда с дачи не выпускали…»

Из показаний В. Крючкова

Буквально в пределах десяти минут связь уже работала, и я решил об этом доложить Горбачеву по телефону.

Из показаний телефонистки Т. Ряднянко

Я вышла на связь с Горбачевым и сказала, что его просит Крючков, но он ответил, что не надо ему Крючкова, он с ним разговаривать не будет. Я передала Крючкову, что М.С. Горбачев не хочет с ним разговаривать и просит Москву.

Даже находясь в роли просителя, Крючков продолжал контролировать связь. Только после его распоряжения телефонистка связала президента с Москвой. Часы показывали 17.20. Первым, с кем поговорил Горбачев, был Ельцин. Второй разговор состоялся с Бушем, затем президент связался с Назарбаевым, Кравчуком, другими руководителями союзных республик. Он также позвонил командиру полка КГБ, охранявшего Кремль, и отдал распоряжение не подчиняться никому, кроме президента и коменданта Кремля. Управление правительственной связи получило приказ не обслуживать членов ГКЧП.

Из показаний В. Генералова

Приехавшие чувствовали себя не своей тарелке, Крючков озабоченно интересовался у меня: «Как думаешь, примет Горбачев?» Лукьянов и Язов очень нервничали, не могли сидеть на месте, то и дело вскакивали, ходили взад-вперед. Ивашко всем своим видом подчеркивал, что он с этой компанией не связан. Он говорил: «Я здесь ни при чем. Со мной никто не советовался. Я вообще был в больнице и ничего не знал…»

На столе остывал едва пригубленный чай. К печенью, конфетам и фруктам лишь прикоснулись. Не до угощения было…

Лукьянов пытался отмежеваться от ГКЧП и добиться отдельного приема. Но Горбачев не отступал: «Не приму никого до прилета российской делегации!»

Открыть Бельбек!

Военный аэродром Бельбек, 21 августа

Годы спустя Варенников будет сокрушаться, что Крючков и Язов отправились к Горбачеву «безоружными», не привлекли для «обеспечения собственной безопасности» необходимые силы, и даже в сердцах обвинит очень уважаемых им людей в наивности и близорукости. Но, к сожалению, генерала подвела его замечательная память. Именно по приказу Варенникова вечером 20 августа в 21.30 на аэродром Бельбек по сигналу «Тревога!» была отправлена рота морской пехоты под командованием В. Оноприенко в составе сорока одного человека на восьми бронетранспортерах.

Приказ главнокомандующего Сухопутными войсками, прежде чем попасть в небольшое воинское подразделение, расположенное на Крымском полуострове, проделал долгий и сложный путь. От заместителя министра обороны СССР Варенникова его получил командующий Черноморским флотом Хронопуло, который передал приказ ниже — начальнику береговых войск Черноморского флота генерал-майору Романенко, тот, в свою очередь, еще ниже — командиру бригады морской пехоты полковнику Кочешкову, а уж тот — дежурному офицеру роты морской пехоты Оноприенко.

20 августа в 23.45 в густой тьме южной ночи рота морских пехотинцев прибыла на Бельбек.

Задача, поставленная ротному Оноприенко, была самой что ни на есть боевой: «Взаимодействуя с командованием аэродрома и авиационного полка, не допустить возможной посадки самолета с группой захвата».

Утром 21 августа, уже после того, как в Москве Язов скомандовал «Стой!», на подкрепление роте морских пехотинцев, объявившейся на Бельбеке, прибыли два подразделения: разведбат морской пехоты — в/ч 63963 (84 человека на семи бронемашинах) и противотанковый дивизион в/ч 63855 (65 человек с вооружением и боезапасом). Они взяли в кольцо взлетную полосу военного аэродрома.

Сержант Г. Филиппов показал в ходе следствия, что слышал, как утром 21 августа командир бригады морских пехотинцев полковник Кочешков, «прямо сказал командиру роты Оноприенко, что речь идет о блокировании самолета с Ельциным», а также поставил в известность, что действиями подразделений будет руководить лично командующий Черноморским флотом Хронопуло.

Из обвинительного заключения

Говоря о возможном уничтожении самолета и прилетевших на нем лиц, Хронопуло при постановке задачи подчеркивал, что такая команда будет отдана им после получения соответствующей команды сверху.

Из показаний морского пехотинца, старшего лейтенанта А. Пулина

Нам сообщили, что из Москвы вылетел самолет, который вот-вот прибудет на аэродром. Прилет этого самолета, как объяснили нам, не санкционирован, и в случае если находящиеся в нем лица откажутся сдаться, мы должны были его уничтожить.

Ленты были заправлены в пулеметы, достаточно было передернуть затвор, и можно было вести огонь.

К тому времени мы по радио все уже знали, что в Крым летит самолете российской делегацией и гадали: неужели нам прикажут уничтожить правительство России? Мнение было единым: оружие не применять. Только один прапорщик сказал, что он будет стрелять.

Из обвинительного заключения

Свидетель Паньков А.С., старший оперуполномоченный в/ч 32436, пояснил, что 21.08.91 г., приехав на аэродром, он слушал инструктаж начальника береговых войск Черноморского флота Романенко. Задача ставилась по охране и обороне аэродрома. Из услышанного он понял, что ожидается прибытие самолета с членами Российского правительства. Если они окажут сопротивление — их следовало уничтожить.

Тренировка прошла на лидере «небесной гонки» — самолете «Ил-62», который по недостаточно выясненным причинам приняли за лайнер группы «захвата». Бронетехнику спешно убрали в укрытия для того, чтобы не встревожить неприятеля. Морских пехотинцев привели в состояние повышенной готовности. Когда самолет завис над аэродромом, Хронопуло приказал: «Приготовиться к работе!» Но недоразумение быстро рассеялось: сразу после посадки самолета прозвучала команда «Отбой!», и тут же последовала другая: «Капкан!»

Бойцы хорошо знали, что делать: быстро выкатили на взлетно-посадочную полосу несколько тяжелых грузовых машин. Командир авиационного полка Нецветаев объяснил следствию, что это было сделано, «чтобы не допустить последующих несанкционированных посадок воздушно-транспортных средств»…

«Ту-134» с российской делегацией, первым секретарем посольства Франции Пессиком и журналистами на борту метался в небе как неприкаянный. Бельбек отказывал ему в посадке, предлагая сесть в аэропорту Симферополя, от которого до «Зари» можно было добраться лишь к полуночи.

Из показаний Е. Шапошникова

Мне поступила информация от дежурного по центральному командному пункту Военно-воздушных сил СССР, что самолет во главе с вице-президентом России А. Руцким на аэродроме Бельбек не принимают, что на посадочной полосе находятся посторонние предметы. Чтобы решить вопрос, я стал разыскивать командующего ПВО, но вскоре необходимость в этом отпала, так как мне сообщили, что самолет, на борту которого находилась российская делегация, получил разрешение на посадку.

Страной уже руководил не ГКЧП, а Горбачев. Выяснив причину задержки прибытия делегации Российского руководства, президент отдал распоряжение начальнику Генерального штаба Вооруженных сил Моисееву открыть Бельбек.

В 18.45 со взлетной полосы были убраны грузовые машины, подразделению морских пехотинцев спешно приказали укрыться от посторонних глаз в лесополосе и ангарах.

В 19.16 «Ту-134» беспрепятственно приземлился на аэродроме Бельбек. С целью избежать столкновения отряду милиционеров приказали не покидать самолет.

«Еще в полете мы начали обсуждать, как спасти Горбачева, — вспоминает В. Бакатин. — Советчиков было много. Я не вмешивался, так как всегда считал, что руководить должен кто-то один. В этой ситуации таким человеком стал профессиональный военный, ветеран афганской войны, полковник Александр Руцкой. Единственный совет, который он от меня воспринял, — при всех вариантах ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах на дачу Горбачева с оружием не идти».

«Спасательная команда» прибыла на «Зарю» на «Волгах» 9-го отдела КГБ в Крыму и военных «УАЗах», которые командир полка ПВО отдал лишь после длительных пререканий с Силаевым.

Радостная встреча

Форос. 21 августа. 20.15

Перед крымской резиденцией Горбачева машины с россиянами остановили, сказали, что ехать дальше нельзя, следует идти пешком.

Первыми на территорию президентской дачи вступили Силаев с Руцким, затем — небольшая группа депутатов Российского парламента, нестройную колонну замыкали члены Совета безопасности Бакатин и Примаков.

Прибывшие были свято уверены, что первым, кого они встретят на «Заре», будет Президент СССР. Но вместо радостно улыбающегося Горбачева они натолкнулись на группу товарищей, состоящую из Крючкова, Язова и Бакланова, которые что-то обсуждали, стоя под фонарем. При виде российской делегации они все как по команде отвернулись, а затем и вообще удалились в дом для гостей. Единственным, кто нашел в себе силы сохранить подобающие манеры, оказался Крючков — прежде чем показать спину, он поздоровался.

Следующими на пути российских спасателей к Главному дому встали сотрудники личной охраны Горбачева, вооруженные автоматами. Вид у них был довольно решительный, но, судя по всему, они уже знали, кто перед ними, и пропустили приехавших внутрь Главного дома «Зари».

Из показаний А. Руцкого

По Горбачеву и Раисе Максимовне, когда мы вошли в Главный дом, было видно, что произошедшее не является инсценировкой, что они действительно были изолированы и внутренне готовы к любому развитию событий.

Из воспоминаний А. Черняева

Руцкой, Силаев, Бакатин, Примаков, российские министры и парламентарии бросились к Горбачеву за балюстрадой на втором этаже дачи. И потом разговор вразнобой — кто во что горазд, один другого перебивает, каждый хочет поскорее сообщить «самое важное»… Политика в этот момент куда-то испарилась. Я уже не говорю о былых разногласиях, обидах и ссорах. Было мужское чувство выполненного долга спасения человека.

Свидетельствует Иван Силаев:

— Горбачев предложил нам заночевать на даче, а утром вместе вылететь в Москву. Но мы сказали, что надо лететь сегодня же, причем немедленно. Горбачев согласился и попросил Раису Максимовну собраться в дорогу. «А пока семья собирается, — сказал он, — я переговорю с Лукьяновым и Ивашко…»

Лукьянову указывают на дверь

Форос. 21 августа 21.20

На улице темно, уже начинается ранняя южная ночь. Крючков, Лукьянов, Тизяков и другие сотоварищи сидят в комнате гостевого дома «Зари» и смотрят телевизор.

Уже пошел пятый час, как они объявились в Крыму, но президент до сих пор никого из них не принял. А после приезда российской делегации шансы на встречу с Горбачевым стали близки к нулю.

В освобожденном от цензурных ограничений телеэфире с каждым часом все жестче звучали требования призвать к ответственности ГКЧП. Те, кто еще вчера «болел» за него, стремительно «выздоравливали», выступая с изобличительными заявлениями. Даже Секретариат ЦК КПСС осмелился наконец поинтересоваться судьбой своего Генерального секретаря. Все телевизионные компании беспрерывно крутили кадры демонтажа памятника Дзержинскому, сообщали о том, что ГКЧП направил своих представителей к Горбачеву в Крым, что президент здоров и ему предоставлена связь.

Александр Тизяков узнал по ТВ о том, что Всесоюзная промышленная ассоциация отказала ему в доверии — он уже больше не председатель этого объединения. Лукьянова телевидение тоже огорчило. Во всех информационных выпусках зачитывали полный текст принятого в его отсутствие постановления Президиума Верховного Совета СССР:

«1. Считать незаконным фактическое отстранение Президента СССР М.С. Горбачева от исполнения его конституционных обязанностей и передачу их вице-президенту.

2. Потребовать от вице-президента Г.И. Янаева немедленной отмены его указов и основанных на них постановлений о чрезвычайном положении как юридически недействительных с момента их подписания.

3. Внести на рассмотрение внеочередной сессии Верховного Совета СССР предложение о создании депутатской комиссии для осуществления контроля за ходом расследования действий должностных лиц, нарушивших Конституцию СССР».

Перед отлетом Лукьянов попросил своих заместителей Нишанова и Лаптева назначить заседание Президиума Верховного Совета СССР на завтра, то есть на 22 августа, после его возвращения из Крыма, но они ослушались, провели заседание самостоятельно. Теперь получалось, что пока он, Лукьянов, находился в Москве, Президиум собрать было невозможно, а как только он за порог — Верховный Совет СССР тут же четко обозначил свою позицию по отношению к ГКЧП.

Лукьянов находился в отчаянно двусмысленном положении. Он, спикер парламента, президиум которого объявил ГКЧП незаконным, чаевничает здесь, на «Заре», в компании самых видных гэкачепистов — Крючкова, Язова, Тизякова, Бакланова. Как объяснить это президенту? Он же наверняка спросит: «А почему ты, Анатолий Иванович, не собрал Президиум Верховного Совета? Почему ничего не предпринял для моего освобождения? Почему молчал, когда меня объявили больным, недееспособным? Где ты был, что делал?»

Лукьянов готовился к трудному разговору. Но, когда президент принял его — перед самым отъездом на аэродром, — разговора у них не получилось.

Свидетельствует Евгений Примаков:

— Горбачев сказал Лукьянову, что он предатель, в резкой форме спросив его, почему тот не собрал Верховный Совет, не встал рядом с Ельциным? Лукьянов стал представлять дело так, что он чуть ли не организовал сопротивление ГКЧП, но Горбачев, указав на дверь, оборвал его: «Иди, посиди там. Тебе скажут, в каком самолете ты полетишь!»

Из показаний М. Горбачева

Я принял Лукьянова и Ивашко в присутствии Руцкого и Силаева. Я спросил, почему они бездействовали оба, особенно Лукьянов. Почему он ничего не сделал? Лукьянов стал несвязно оправдываться. Я задал вопрос, почему он сессию на неделю отложил. Ведь было же достаточно одного слова, чтобы эта затея рухнула. В общем, никаких вразумительных объяснений я от него не услышал. После моего возвращения в Москву Лукьянов добивался встречи. Но она так и не состоялась. Откровенно говоря, я пришел впоследствии к мысли, что встречаться мне с ним не имеет смысла. Хотя попытки были добиться со мной встречи — настоятельнейшие.

Прощание с «Зарей»

Форос, 21–22 августа. 22.00-0.01

Из показаний горничной «Зари» Л. Кувшиновой

Я видела из окошка своей комнаты, как в дом к Горбачеву вошли члены российской делегации. Было уже поздно, темно. О Язове и других мы знали, что они в гостевом доме, и чуть ли не под арестом и никуда выйти не смогут, особенно это стало ясно после приезда россиян.

Горбачев и россияне сидели в гостиной, им туда повара носили чай, а потом, после переговоров, Горбачев стал собираться в Москву. Повара спешно собирали продукты в дорогу. У нас, горничных, в холодильной камере хранились четыре цветочных букета, из них мы смастерили три. И когда услышали, что М.С. Горбачев выходит из дома, мы с горничной Кузьмачевской вышли и вручили цветы дочери М.С. Горбачева — Ирине, она нас очень благодарила. Затем спустилась Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич, мы им тоже вручили цветы, они нас благодарили, говорили что-то хорошее. Раиса Максимовна выглядела усталой, но она уже сама двигалась и говорила. У детей вид был сонный, они уже легли спать, но их разбудили. Настя — младшая, спросила, почему ей цветов не дали, но мы сказали, что больше цветов нет.

Фото Ю. Лизунов ⁄ ТАСС.

В это время россияне стояли на улице. Когда Горбачев вышел, все стали садиться в машины. Еще я видела Примакова, он переговаривался с Раисой Максимовной, интересовался, где та сядет в машине.

Когда все машины уехали, мы собрали вещи семьи президента, погрузили их в «рафик», на этой машине вслед за другими поехали повара и сестра-хозяйка, а также собачка Горбачевых.

Крючков ехал в общем кортеже, но уже не на ЗИЛе, который доставил его на «Зарю», а в обыкновенной «Волге». Радиостанция в его машине не работала. Перед тем как уехать с «Зари», Крючков сказал своим коллегам по ГКЧП, что, наверное, в Москве их всех ожидает задержание.

После прибытия на Бельбек Руцкой, руководивший эвакуацией Президента СССР, предложил лететь врозь с членами ГКЧП. Но в целях безопасности взять в президентский самолет Крючкова: «С ним-то на борту точно не собьют!»

Из показаний сотрудника личной охраны президента И. Тектова Я вылетал вместе с Президентом СССР на российском самолете в Москву. При этом по указанию, которое исходило от Горбачева, в тот же самолет был доставлен Крючков. Хотя я действовал довольно грубо, Крючков выполнил все мои требования и прошел в самолет.

Дежурный 9-го отдела КГБ в Крыму Александр Бондаренко отметил в журнале: «0.01 взлет».

Из показаний В. Генералова

Язов и компания заперлись в салоне и оттуда до конца полета не выходили. Вышел лишь и подсел ко мне Плеханов. «Собрались трусливые старики, ни на что не способные», — сказал он в сердцах. — Попал я, как кур в ощип».

Я пытался его утешить, но в ответ он сказал: «Нас сейчас, наверное, в аэропорту арестуют…»

А в самолете президента царила праздничная атмосфера. Пили вино, звучали заздравные тосты. Но это не мешало внучкам Горбачева спать, свернувшись калачиком.

Крючков понуро сидел в хвостовом отсеке под пристальным оком охраны. В середине полета его сморил сон.

«Как только самолет произвел посадку, появились мощные охранники с автоматами наготове, — пишет в мемуарах Крючков. — Мимо меня прошли Бакатин, Примаков и как-то подчеркнуто вежливо попрощались со мной, пожелав всего хорошего. Из самолета вывели не сразу, подождали, пока завершится церемония, связанная со встречей Горбачева. Провели к машине санитарного типа и там объявили о моем задержании. Сделал это Степанков — Генеральный прокурор России».

Пройдет совсем немного времени, и Крючков из заключения пошлет вежливому Вадиму Бакатину, занявшему его кресло в КГБ СССР, покаянное письмо, в которое, опережая следствие и суд, впишет категорично дезавуирующую все последующие заявления и уверения строчку: «Какими бы намерениями ни руководствовались организаторы государственного переворота, они совершили преступление».

Хроника арестов

Именем России

Перед наглухо закрытыми воротами Внуково-2, самого элитарного в стране аэропорта, толпились журналисты, в основном западные, человек тридцать. Ждали прибытия Горбачева. Появление нашего довольно внушительного кортежа вызвало оживление. К нам подходили, задавали вопросы, но мы, естественно, сохраняли инкогнито, свою миссию не афишировали, а наши автоматчики вообще сидели в своих автобусах надежно закамуфлированные, чтобы не вызывать лишнего любопытства. Наверное, никогда еще Внуково-2 не охраняли так бдительно, как в ту ночь. Министр МВД России Баранников прислал сюда курсантов из российских школ милиции, прибывших по его призыву в Москву утром. Курсанты в бронежилетах, с автоматами стояли в оцеплении вдоль всего внешнего периметра аэропорта. А когда мы въехали в ворота, то увидели, что и летное поле усиленно охраняется. Правда, автоматчики старались не бросаться в глаза, укрывались за кустами, деревьями, строениями…

Вообще, по всему чувствовалось, что происходит нечто не совсем обычное и что не только возвращение президента тому причиной. Аэропорт был довольно слабо освещен. И в этой полутьме все казалось еще более таинственным. Президентская охрана из «девятки» КГБ посматривала на нас несколько удивленно. Зачем здесь российские прокуроры?

Между тем в аэропорт стали прибывать правительственные ЗИЛы, и мы поняли, что ждать осталось недолго. По разработанному нами совместно с Баранниковым и шефом российского КГБ Иваненко плану, все аресты предполагалось провести в здании аэропорта, где была такая удобная для наших целей комната со сквозными входом и выходом. У выхода стояли наготове наши машины, а от самолета до здания лиц, подлежащих аресту, должны были препровождать оперативники. Мы уже знали, что охрана путчистов блокирована в Форосе, поэтому у нас отпали опасения насчет возможных острых конфликтов при задержании.

Из Фороса ждали три борта. Первым прилетел самолет президента. И тогда нам по рации сообщили, что Крючков находится в этом же самолете, но во втором салоне, и, следовательно, нет никакой нужды куда-то его водить, можно провести арест прямо у трапа. Когда мы с Баранниковым, Иваненко и двумя оперативниками подошли к самолету, там уже встречали президента, но нам некогда было смотреть, как это происходит, мы торопились к выходу из второго салона.

Оттуда спустили запасной трап, узенькую такую лесенку с перилами. И вот на ней поддерживаемый сопровождающим появился Крючков. Он был в очень подавленном состоянии. Даже наше сообщение о том, что против него российской прокуратурой возбуждено уголовное дело, не вызвало с его стороны какой-нибудь сильной ответной реакции. Он только спросил: «А почему Россия?», и когда ему объяснили, что так решено в соответствии с законом, он ничего не возразил, кивнул и сказал: «Ну, хорошо».

Вскоре прилетел второй самолет, в котором были Язов, Тизяков и Бакланов. Язов держался очень спокойно. Выслушав нас, он спросил: «Что я должен делать?» Узнав, что ему надо пройти в здание аэропорта, он ответил: «Есть!», привычным жестом вскинул руку к козырьку парадной маршальской фуражки и двинулся вперед четким солдатским шагом. Чувствовалось, что внутренне он уже подготовился к такому исходу.

Совсем иначе вел себя Тизяков. Когда оперативники привели его в здание аэропорта и ему была предъявлена санкция на арест, он страшно растерялся, а потом сделался каким-то суетливо агрессивным. С ним пришлось беседовать довольно долго, минут, наверное, пятнадцать. Он не переставал возмущаться: «Какое преступление?! При чем тут я? Это они всё затеяли, с них и спрашивайте…» Но потом все-таки понял, видимо, что препираться бесполезно и отправился к машине.

Настала очередь Бакланова. Планов арестовать его прямо здесь мы не имели. Он, как народный депутат СССР, обладал статусом неприкосновенности. Окончательно же убедившись, что мы не преступим закон, не задержим его силой, Бакланов сделался крайне любопытен: «А уже все арестованы? Где они сейчас? Их не отпустят?» И чувствовалось, что он интересуется не столько судьбой официальных членов ГКЧП, сколько степенью нашей осведомленности о глубине самого заговора. Пришлось ему объяснить, что все беседы у нас с ним впереди, еще наговоримся. Он дал слово явиться назавтра к полудню в прокуратуру, и мы с ним распрощались.

Наш путь лежал в «Сенеж». В этом правительственном пансионате, в двух достаточно удаленных от основных строений коттеджах, решено было на первое время разместить арестованных. До «Сенежа» не так уж далеко, и дорога приличная. Но мы добирались туда два с половиной часа, потому что ехали медленно. Автобусы с вооруженной охраной были старые, маломощные, и вся колонна подстраивалась под их не очень резвый темп, поскольку растягиваться было нельзя из соображений безопасности.

К счастью, все обошлось, и до «Сенежа» мы добрались благополучно. Лишь немногие там были посвящены в суть происходящего. Для остальных присутствие многочисленной охраны объяснили тем, что поблизости проходят военные учения и в коттеджах разместился командный пункт.

После медицинского освидетельствования арестованных мы разъяснили им их права, поинтересовались, нет ли у них каких-нибудь просьб, вопросов, претензий. Язов попросил известить обо всем жену. Остальные никаких просьб не высказали. Мы оставили наших следователей работать, поскольку арестованные согласились дать предварительные показания без адвокатов, а сами вернулись в Москву.

В Кремле, на даче и в частной квартире

Я не спал уже третьи сутки. Но в ближайшее время даже думать об отдыхе не приходилось. У нас были сведения, что Янаев находится в Кремле, и мы с Баранниковым, решив не откладывать дело в долгий ящик, отправились туда. У коменданта Кремля, уже предупрежденного, наше появление никаких вопросов не вызвало, он лично проводил нас на второй этаж к кабинету Янаева. В коридоре мы встретили Карасева и Ярина, сотрудников Аппарата Президента. Как выяснилось, эти двое по собственной инициативе еще накануне взяли Янаева, что называется, под неформальную стражу и не спускали с него глаз до нашего прихода.

Допрошенный впоследствии в качестве свидетеля Вениамин Ярин подробно рассказал о том, как именно это происходило.

Из протокола допроса В. Ярина от 16 сентября 1991 г.

…21 августа, во второй половине дня, примерно в 17 часов, Янаев появился в Кремле. Я предложил изолировать его и пошел к нему в кабинет… В приемной я попросил секретаршу доложить обо мне. Когда она пошла докладывать, я пошел следом за ней и вошел в кабинет. В кабинете находился Янаев, причем он был без пиджака, в рубашке, а пиджак его висел на спинке стула.

Янаев протянул мне руку для приветствия. Я взял его за руку и на всякий случай насильственно отодвинул Янаева ближе к двери и подальше от пиджака, в котором, как я предполагал, могло находиться оружие. После этого я высказал Янаеву все, что я о нем думаю. Янаев пытался оправдываться, говорил, что пошел с «ними», чтобы меньше было крови, что иначе он бы оказался в Лефортове (тюрьма в Москве — В.СД на что я ему ответил, что, если бы он был в Лефортове, я бы его освобождал. В конце разговора я предупредил Янаева, что вся его свобода — стены этого помещения, что отсюда он не выйдет, и ушел.

Вечером мы с Карасевым прошли по Кремлю, а вернувшись на второй этаж 1-го корпуса, застали там пять или шесть парней, видимо, из личной охраны… Я предупредил их, что если они попытаются вывезти Янаева, он умрет первым…

Всю ночь мы не спали, а утром, примерно в 7 часов, я решил разбудить Янаева. Мы с Карасевым прошли в его кабинет, причем, не через приемную, а через другой вход. Янаев спал на диване, укрытый коричневым пледом. Мы его долго будили, наконец он проснулся, но все не мог сообразить, где он находится, кто перед ним. Одеваясь, он не мог попасть в брюки, пришлось помочь ему одеться. Я не могу сказать, трезвым был Янаев или нет. По его поведению можно было сказать, что он пропьянствовал всю ночь. Однако запаха спиртного я не чувствовал, да и вряд ли мог почувствовать, так как в течение ночи выкурил огромное количество сигарет и сильно устал…

12 сентября Янаева допрашивают в кабинете следственного изолятора. Допрос проводит следователь с участием адвоката. Фото из личного архива автора.

Вид у Янаева действительно был неважный. И заметно было, что он сильно нервничает. Но все-таки он старался держать себя в руках, был с нами вежлив и вел себя так, будто мы пришли к нему на прием — усадил за стол, сам сел в центре. Мы — Виктор Баранников и два офицера из МВД России, в штатском, — приняли его предложение, сели за стол, но вместо прошений предъявили санкцию на обыск.

Покончив с формальностями, не мешкая, в присутствии Янаева приступили к осмотру. Кабинет у Янаева был большой — из трех комнат. В свое время его занимал Лаврентий Берия, политическая карьера которого тоже закончилась арестом…

Когда обыск был закончен, мы предъявили Янаеву санкцию на арест. Крыть ему было нечем, статусом неприкосновенности он, как вице-президент, не обладал, законом это не было предусмотрено.

В тот день, 22 августа, планировались аресты еще троих членов ГКЧП — Пуго, Стародубцева и Павлова. Но Пуго застрелился. (К этим событиям мы вернемся чуть позже — В.С.) Василия Александровича Стародубцева пришлось долго разыскивать. 21 августа он исчез — как в воду канул. Павлов, по нашим сведениям, все еще был в больнице. И мы решили, что не будем пока его тревожить. Ну коль неможется человеку, пусть лежит, лечится. Подождем. И раз уж так все складывается, сами передохнем.

На следующее утро нам стало известно, что Валентин Сергеевич Павлов пребывает на даче и здоровье его не вызывает опасений. С Павловым работы предстояло много: надо было проводить обыски в рабочем кабинете, дома и на даче. Поэтому мы отправили на его задержание следственно-оперативную бригаду, а процедуру ареста решили произвести в прокуратуре.

Только они уехали, позвонил шеф КГБ России Иваненко и сообщил, что по линии его ведомства получены сведения о местонахождении Стародубцева. Это известие очень нас порадовало и не потому, что Стародубцев наконец отыскался, а потому, что произошло это очень для нас кстати. К тому времени Президиум ВС СССР по ходатайству прокуратуры Союза дал согласие на привлечение к ответственности депутатов Шенина, Бакланова, Варенникова, а также Стародубцева.

Но известия от бригады поначалу поступили не слишком утешительные. Они позвонили и сказали, что в квартире, где предположительно укрылся Стародубцев, к двери никто не подходит, полная тишина. После истории с Пуго нервы у всех были на пределе. И неудивительно, что у ребят из службы наружного наблюдения российского КГБ появилось даже намерение взломать дверь. Но мы им разрешения на это не дали. Ломать — дело нехитрое. Однако как это будет расценено хозяином квартиры? Он-то перед законом ни в чем не виноват. К тому же никто тогда не гарантировал стопроцентную достоверность сведений о том, что именно в этой квартире укрылся Стародубцев. Поэтому мы посоветовали группе задержания запастись терпением и выдержкой.

Прошло время, и немалое, прежде чем они снова позвонили. Беседуем, говорят, с Василием Александровичем через дверь. Правда, смысла в этих беседах мало. Мы ему: «Как дела?» Он нам: «А у вас как?» У него большие сомнения насчет российского правосудия, он опасается предвзятости…

В общем, нашим людям действительно пришлось проявить массу терпения, прежде чем Василий Александрович согласился отправиться с ними в прокуратуру. Его привезли уже часам к пяти или шести вечера. Естественно, нас заинтересовало, что же он делал в чужой квартире так долго, не отзываясь на звонки в дверь. Оказалось, что все это время Стародубцев работал над чем-то вроде проекта указа о сельском хозяйстве. В доказательство он представил нам рукопись на трех страницах и сказал, что если Горбачев подпишет этот указ, то наше сельское хозяйство очень быстро встанет на ноги. Кроме такой вот «государственной бумаги», он еще составил то ли прошение, то ли заявление о том, чтобы его судьбу решала Прокуратура Союза. Но против беседы с нашим следователем он не возражал, согласился отвечать на его вопросы без адвоката.

А часа за полтора до того, как Стародубцев под привычным для него, героя многих документальных фильмов, взглядом телекамеры начал давать предварительные показания, в прокуратуру был доставлен Валентин Сергеевич Павлов. Вел он себя очень спокойно, даже не без достоинства. Мы поинтересовались его самочувствием. Он ответил, что сейчас здоровье у него более-менее хорошее, а вот 20 и 21 августа он был настолько болен, что не мог принимать никакого участия в деятельности ГКЧП.

Валентин Сергеевич был не против беседы со следователем. Правда, их общение мало походило на беседу. Павлов превратил ее в свой довольно продолжительный монолог, но ему не препятствовали: пусть человек, что называется, выговорится. Потом он в соответствии с законом просматривал видеозапись своих показаний, что-то в них корректировал. И время уже близилось к полуночи, когда в кабинете Генерального прокурора России Павлову и Стародубцеву были предъявлены постановления об их аресте. Так закончился день 23 августа.

До спора не дошло

Бакланова нам арестовывать не пришлось. В ночь на 24 августа его, а также Шенина, Болдина и Плеханова арестовала Союзная прокуратура. Нельзя сказать, что это стало для нас полной неожиданностью. Объявив о возбуждении дела, добившись от Верховного Совета СССР согласия на привлечение к ответственности депутатов, причастных к заговору, Трубин далее действовал в соответствии с существующими положениями.

Но после этих ночных арестов ситуация сложилась, мягко говоря, странная. У нас под стражей шестеро, у них — четверо. Предмет расследования и доказывания один, но прокуратуры две, и дело таким образом приобретает как бы два ствола, два направления. Этот следственно-процессуальный парадокс не мог, конечно же, устроить ни одну из сторон. Вопрос о руководстве делом следовало решать незамедлительно.

Мы в своем праве на главную роль не сомневались, но Трубина, тем не менее, надо было убеждать и аргументы при этом использовать веские. А потому мы решили хорошенько подготовиться к разговору с ним, все обдумать заранее. В результате к утру следующего дня, 25 августа, у нас сложилась достаточно стройная, на наш взгляд, система доказательств.

Было воскресенье, но Генеральный прокурор СССР, как мы и предполагали, оказался на месте. Ему тоже в эти горячие денечки забот хватало. Однако он был не против встречи с нами, поскольку понимал, что откладывать ее не имеет смысла. Мы сразу же приступили к сути и изложили ему свои аргументы. Вкратце они сводились к следующему:

Прокуратура Союза осуществляла надзор за деятельностью МВД, КГБ, Кабинета министров и через Главную военную прокуратуру в какой-то степени контролировала военные ведомства. Генеральный прокурор, по долгу службы присутствуя на координационных совещаниях, общался с руководителями этих структур, и, в какой-то степени, это может стать серьезным поводом для общественного недоверия. Вот, мол, Генеральный прокурор сначала недоглядел за своими поднадзорными, а теперь, когда они так крупно проштрафились, он же руководит расследованием и решает, кого надо привлекать к ответственности, а кого — не надо.

Довольно уязвима позиция Прокуратуры Союза и в отношениях с оперативными структурами: уголовным розыском, Управлением по борьбе с организованной преступностью, службой ОБХСС и т. д. Без их помощи расследовать дело невозможно, но поскольку они принадлежат МВД и КГБ Союза, безраздельно доверять им не приходится. А республиканские, краевые, областные правоохранительные органы в дни путча получали от Союзной прокуратуры шифротелеграммы с предписаниями поддерживать ГКЧП и осуществлять надзор за неукоснительным выполнением всех его указов относительно чрезвычайного положения.

Кроме того, у общественности накопилась масса претензий лично к Генеральному прокурору СССР, и претензий справедливых, поскольку оценка, данная им событиям в Тбилиси, Новочеркасске, Литве и Латвии, свелась, по существу, к оправданию насильственных действий армии против мирного населения. А незадолго Трубин был на Кубе и дал там интервью, в котором заявил, что для наведения порядка нужна твердая рука, что время для этого пришло, ну, и еще что-то в том же духе. Эти высказывания попали в нашу прессу и, конечно же, только добавили поводов для более чем резкой критики. Поэтому не лучше ли будет, если Генеральный прокурор по собственной инициативе откажется от руководства следствием по делу ГКЧП прежде, чем от него это потребуют?

Все эти доводы мы вместе со моим заместителем Евгением Лисовым привели на встрече с Трубиным. Трубин отреагировал как человек разумный. Он сказал, что сам прекрасно понимает уязвимость своих позиций в этой ситуации и что в целом он с нами согласен: у Прокуратуры России действительно больше моральных прав на ведение этого дела. Однако в процессе его расследования могут возникнуть такие вопросы, которые без содействия Генерального прокурора Союза решить будет невозможно, поэтому нужно так сформулировать «отречение», чтобы в нужный момент оба прокурора могли действовать совместно. На том и порешили. К вечеру поторапливаемый нами Трубин подготовил постановление, подписал его, и с понедельника 26 августа противостояние двух прокуратур закончилось.

Нужно отдать должное Трубину: никакой обиды на нас он не затаил, и дальнейшие наши отношения были отношениями коллег, заинтересованных в успехе общего дела. Подтверждением этого стала история с арестом Лукьянова. У нас были серьезные основания считать, что в заговоре он сыграл далеко не последнюю роль, однако занимаемый им высокий пост и тот факт, что официально он не входил в состав ГКЧП, продлили срок пребывания Анатолия Ивановича на свободе.

Вечером 27 августа мы встретились с Трубиным и договорились, что оставлять в подвешенном состоянии вопрос с Лукьяновым дальше нельзя, надо просить согласие на привлечение его к ответственности, и эта акция должна носить совместный характер, чтобы подчеркнуть единство мнений обеих прокуратур. Таким образом, 28 августа подписанное двумя Генеральными прокурорами ходатайство было направлено в Верховный Совет СССР.

Мы не могли знать, сколько времени потребуется на его рассмотрение, поэтому запланировали в течение ближайших дней некоторые следственные действия, в которых Лукьянов должен был выступать в качестве свидетеля. В этой роли он был уже допрошен в Кремле. Но Верховный Совет на удивление быстро «сдал» своего спикера. Заслушав прокурорское ходатайство, депутаты почти единогласно согласились его удовлетворить. Тем не менее мы решили следовать своим планам, действовать не торопясь.

29 августа наши следователи проводили обыск в кабинете Лукьянова в Кремле. Вернувшись в прокуратуру, они доложили, что Анатолий Иванович вел себя крайне нервно и даже нашумел на них: я, мол, вижу, к чему дело идет, так что нечего тянуть, давайте меня здесь арестовывайте, а если вы вздумаете проделать это у меня дома в присутствии моей престарелой матери, я вас в порошок сотру… Следователи к всплескам эмоций уже привыкли, поэтому очень спокойно и вежливо разъяснили ему, что с подобными «просьбами» нужно обращаться не к ним, а к прокурору. На том они с Лукьяновым в шестом часу вечера расстались.

А где-то в половине седьмого к нам в прокуратуру позвонил Трубин и сказал, что у него сердце не на месте после выступления Лукьянова на сессии ВС. Кто знает, что у него на уме. Он уже нынешнюю ночь провел в Кремле. Ведь Пуго, Кручина, Ахромеев покончили с собой. Где у нас гарантии, что с ним ничего подобного не случится? И есть ведь другой, тоже не располагающий к спокойствию, вариант: а вдруг существуют силы, настолько заинтересованные в его молчании, что не остановятся ни перед чем? Нам вовек не оправдаться, если произойдет что-нибудь непоправимое, поэтому надо его прямо сегодня арестовать. Да и некоторые союзные депутаты высказывают недоумение по поводу того, что Лукьянов все еще на свободе…

Мы попытались Трубину объяснить, что такая спешка не входит в наши планы, что с арестом нужно повременить, еще не закончена работа с Лукьяновым как со свидетелем, но Трубин слышать ничего не желал. Он был так настойчив, что мы его даже спросили, не дошла ли до него по каким-нибудь особым каналам информация, дающая повод для столь серьезных опасений. Трубин уверил нас, что знает ровно столько же, сколько и мы, но интуиция ему подсказывает, что с арестом не стоит медлить. В конце концов он и нас заразил своей тревогой.

Было часов восемь вечера. К этому времени Лукьянов из Кремля уехал к себе на дачу. Там он и был задержан пару часов спустя. Его задержание проводили всего два человека — первый заместитель министра МВД России Виктор Ерин и один из наших следователей. Охрана ждала в машине. И, конечно же, все вели себя очень тактично. Лукьянов поинтересовался их полномочиями, они его законное любопытство удовлетворили. Анатолий Иванович сказал, что ожидал такого поворота событий и подготовился. Действительно, у него была уже собрана сумка, в которой лежали личные вещи, кое-какие документы и книги. Он оделся попроще, не как в Верховный Совет, попрощался с домашними и спокойно прошел к ожидавшей машине.

Каково же было наше изумление, когда в прессе некоторое время спустя появился рассказ об этом событии самого Лукьянова. Из него явствовало, что дачный поселок был окружен чуть ли не ротой автоматчиков, которые всех переполошили, что наши люди вели себя крайне грубо по отношению к жене Анатолия Ивановича, что все юридические и нравственные нормы были попраны. Столь вольное, мягко говоря, обращение с фактами было для нас, конечно, не только удивительным, но и неприятным.

С глазу на глаз

Мы вообще не пренебрегали возможностями получше узнать наших, выражаясь профессиональным языком, фигурантов. И поэтому никогда не отказывали им в просьбах побеседовать с нами, что называется, без протокола. Естественно, беседы эти происходили с глазу на глаз и никак не фиксировались. Однако кое-что особо заинтересовавшее или поразившее нас мы записывали по памяти в свои дневники. Самые, пожалуй, неординарные впечатления остались от разговоров по душам с Крючковым и Лукьяновым.

Крючков, оправившись в сравнительно комфортных условиях «Сенежа» от потрясений, вызванных провалом путча и последовавшим за этим арестом, сказал примерно следующее: «Стоит ли доводить дело до следствия и суда? Можно ведь все решить политическим способом: дать соответствующую оценку случившемуся, отстранить нас и тем самым исчерпать инцидент». После того, как ему в ответ на это было заявлено, что политически вопросы надо было решать до 19 августа в пределах действующего Закона, а сейчас об этом говорить поздно, он вздохнул и перевел разговор на другую тему: «У меня есть очень своеобразная просьба. Я, знаете ли, привык снимать стресс небольшим количеством виски — граммов пятьдесят с добавлением воды. Нельзя ли в отношении этой малости пойти мне навстречу?»

А. Лукьянов на прогулке во дворе следственного изолятора «Матросской тишины». Фото из личного архива автора.

Удивительное было не в просьбе, а в том, как она была подана. Вопрос — где же здесь виски взять? — нисколько Крючкова не обескуражил, он лишь плечами пожал — ну, мол, это не ваши заботы, вы только разрешите. Тут впору было изумиться — сидит под стражей, закрытый на семь замков, в полной изоляции, а ведет себя так, словно у него, как у Аладдина, джинн в услужении.

Этот разговор только усилил и без того не отпускавшее нас беспокойство. Мы не считали «Сенеж» достаточно надежным «убежищем» для наших подследственных, да и общественность после показа по телевидению сюжета, снятого там, возмущалась: преступников отправили отдыхать на дачу. Но 21 августа нам особо выбирать не приходилось.

В «Сенеже» арестованные содержались недолго, оттуда их отправили в срочно подготовленный следственный изолятор в городе Кашине Калининской области. Но его удаленность от Москвы — больше двухсот километров — создавала множество неудобств и для следователей, и для адвокатов. Окончательный выбор пал на московский изолятор № 4, именуемый в просторечии «Матросской Тишиной». Там полностью сменили охрану, обслуживающий персонал и подготовили все для приема «гостей». Лукьянова после ареста поместили уже сразу туда.

Вот там, в «Матросской Тишине», по просьбе Анатолия Ивановича и состоялся примечательный разговор, который длился почти два часа. Сначала Лукьянов доказывал свою полную непричастность к заговору, затем очень ловко, можно сказать, изящно начал проводить мысль о том, что он может быть чрезвычайно полезен следствию. Вам, мол, надо будет пройти очень сложный путь по такой тонкой-тонкой ниточке, которая отделяет уголовную часть всего этого события от политической. Он согласен помочь следственной группе пройти столь трудный путь с достоинством, но при этом, естественно, должен быть уверен, что и с нашей стороны к нему будет соответствующее отношение. Анатолий Иванович не сказал прямо, что нам следует его освободить, но это и без слов было ясно.

Потом Лукьянов завел речь о своем желании помочь также и президенту, поскольку для того грядут тяжелые времена: уже к концу этого года возможен полный крах экономики, людям станет просто-напросто нечего есть, и они сметут тех руководителей, которым пока еще верят, в том числе и Горбачева. Какими конкретными способами Лукьянов спасет президента от народного гнева, сказано не было. Зато Анатолий Иванович очень много говорил о своей сорокалетней дружбе с Горбачевым, о том, как хорошо он знает и самого Михаила Сергеевича, и жену его Раису Максимовну, с которыми судьба свела его еще в студенческом общежитии МГУ на Стромынке.

Фото В. Христофоров ⁄ ТАСС.

Намеки были, одним словом, весьма прозрачные: вы, дескать, дайте понять Горбачеву, что мне о нем многое известно, и если он не вытащит меня из этой ямы, то ему же хуже будет. Эти невысказанные угрозы были подкреплены заявлением, что на следствии Анатолий Иванович не скажет ни слова, зато на суде, если таковой состоится, не утаит ничего ради торжества истины и справедливости.

А к финалу этой беседы «по душам» Лукьянов сказал нечто совсем уже неожиданное. Он выразился буквально так: «Следствию выгодно сохранить меня живым». Как-то вообще странно, дико даже было услышать подобные слова. Но он, видимо, всерьез полагал, что есть какие-то структуры в государстве, которые столь радикально могут решать вопрос о его жизни или смерти…

Да, очень непростыми людьми были наши главные фигуранты. Иногда казалось, что нам легче было бы общаться с инопланетянами, чем с ними — пришельцами из мира, в котором все решала степень принадлежности к власти, а не юридические нормы. Лукьянов был абсолютно прав, когда говорил, что следствию предстоит пройти нелегкий путь. В конце августа 1991 года этот путь для нас только начинался.

Они судили себя сами

Нет ничего удивительного в том, что последовавшие одно за другим самоубийства Б. Пуго, Н. Кручины и С. Ахромеева вызвали много толков. Эти люди занимали очень высокие посты и, сознавая их причастность ко многим государственным тайнам, общество не могло не задаваться вопросом — на самом ли деле эти трое по собственной воле ушли из жизни в столь драматические для страны дни, не «помог» ли им кто-то, кому они были бы опасны в качестве свидетелей? Дать на этот вопрос однозначный ответ было долгом следствия.

«Я не заговорщик, но я трус…»

Из показаний Зои Ивановны Кручина

В пятницу, 23 августа, муж вернулся со службы примерно в 18.45. Я спросила его: «Почему так рано?» Он ответил: «Я уже отработал».

Забот у Николая Ефимовича Кручины, управляющего делами ЦК КПСС, всегда хватало. Хозяйство, вверенное ему, было огромным и отличалось отменным качеством. Партии принадлежали лучшие в стране административные здания, общественно-политические центры, издательства, типографии, архивы, учебные заведения, гостиницы, санатории, больницы, специальные базы промышленных и продовольственных товаров, секции магазинов, различные производства, среди которых был даже аффинажный завод, на котором изготовлялись золотые кольца и прочие драгоценности…

В безмятежные доперестроечные времена миллионы рядовых партийцев исправно платили взносы, 114 партийных издательств и 81 типография безотказно передавали ЦК всю огромную прибыль, и что главное — не существовало четкой границы между партийными и государственными финансами, а потому предшественникам Н. Кручины не надо было ломать голову над тем, где бы раздобыть деньжат. Ему же досталась другая доля.

Перестройка сильно проредила партийные ряды, газеты и журналы взбунтовались — число данников ЦК неуклонно сокращалось, зато все больше появлялось людей, которые во всеуслышание подвергали сомнению десятилетиями внедрявшуюся в общественное сознание мысль о том, что «народ и партия едины». Дело дошло до невиданного и неслыханного: от партии потребовали финансового отчета. Николай Ефимович Кручина стал первым в истории управделами ЦК, которому пришлось держать публичный ответ о доходах и расходах КПСС.

Конечно, он волен был как угодно дозировать количество правды в этом ответе, поскольку у общества еще не было возможности его проверить, но сам факт открытого вмешательства «посторонних» в самую интимную сферу деятельности ЦК говорил о том, что в прежнем комфортном режиме партии уже не жить.

В ведомстве Кручины не было людей, которые знали, как можно жить по-другому, и поэтому было решено привлечь специалистов из «боевого отряда партии» — КГБ. Так у Николая Ефимовича появились новые подчиненные — офицеры разведки, отлично разбирающиеся в хитростях западной экономики. В их задачу входила координация экономической деятельности хозяйственных структур партии в изменившихся условиях. Проще говоря, они должны были научить партию быстро делать большие деньги и надежно их прятать.

Уроки пошли впрок. Партия стремительно обезличивала свои миллиарды при посредстве специально создаваемых фондов, предприятий, банков, зашифровывала заграничные счета, формировала институт «доверенных лиц», этаких карманных миллионеров при ЦК. Все это гарантировало стабильный и анонимный доход в условиях самых экстремальных, вплоть до жизнедеятельности в эмиграции или подполье. Словом, у Николая Ефимовича Кручины были все основания быть довольным результатами работы.

Но с треском провалившийся путч нанес сокрушительный удар по КПСС. Все то, что вчера еще в секретных партийных отчетах скромно именовалось «коммерческой деятельностью», могло расцениваться уже как контрабандное перемещение валютных ценностей через государственную границу (ст. 78 УК РСФСР[4]), нарушение правил о валютных операциях (ст. 88) и умышленное использование служебного положения в конкретных целях, что вызвало тяжкие последствия для государственных и общественных интересов (ст. 170 часть 2).

Горбачев заблаговременно предупредил Кручину о своей отставке с поста Генерального секретаря и попросил привести в порядок трудовые книжки работников партаппарата, а также выдать им зарплату. Эта просьба осталась невыполненной. Слова «я уже отработал» относились не просто к конкретному дню 25 августа 1991 года — они подводили черту под всей жизнью.

Из показаний Евланова, офицера охраны КГБ

В воскресенье, 25 августа, Кручина возвратился домой в 21.30. Обычно он человек приветливый, всегда здоровается. В этот раз был какой-то чудной.

Я находился у входа в дом, на улице, когда подъехала его машина. Он вышел из машины, не поздоровался, ни на что не реагировал, поднялся к себе. Чувствовалось, что он чем-то расстроен. С утра вышел один человек, а возвратился совсем другой…

В тот последний свой вечер Николай Ефимович никуда из дома не отлучался, и никто, кроме старшего сына, Сергея Николаевича, его не посещал. В полночь дежурный офицер охраны, как всегда, закрыл дверь в дом.

Из показаний 3. И. Кручина

После 22 часов он велел мне идти спать, а сам собирался еще поработать. Около 22.30 он прилег на диван в своем кабинете и уснул. Я пошла к себе. Однако заснуть мне не удалось, так как на душе было неспокойно. Я не спала практически всю ночь. В 4.30 я посмотрела на часы и мгновенно уснула. Проснулась я от сильного стука в дверь. Когда я вышла из спальни, меня встретил сын Сергей и работники милиции.

Из показаний Евланова

В 5.25, находясь внутри здания, я услышал сильный хлопок снаружи. Впечатление было такое, как будто бросили взрывпакет. Выйдя на улицу, я увидел лежащего на земле лицом вниз мужчину… Немного поодаль валялся сложенный лист бумаги…

Это была одна из двух оставленных Николаем Ефимовичем записок: «Я не заговорщик, но я трус. Сообщите, пожалуйста, об этом советскому народу. Н. Кручина».

Вторую записку нашли в квартире: «Я не преступник и не заговорщик, мне это подло и мерзко со стороны зачинщиков и предателей. Но я трус. (Эта фраза подчеркнута — В.С.) <…> Позаботьтесь, пожалуйста, о семье, особенно вдове.

Никто здесь не виноват. Виноват я, что подписал бумагу по поводу охраны этих секретарей (имеются ввиду члены ГКЧП В. Стародубцев и А. Тизяков- В.С.). Больше моей вины перед Вами, Михаил Сергеевич, нет. Служил я честно и преданно.

5.15 мин 26 августа. Кручина».

Следственная бригада, работавшая на месте происшествия, установила, что перед смертью Н. Кручина не был подвержен физическому насилию и не уничтожал каких-либо бумаг. В квартире в целости и сохранности находились документы, в том числе и финансовые.

В рамках расследования дела ГКЧП мы не собирались проводить фундаментальную проверку расходования средств ЦК КПСС. Начни прокуратура такую ревизию — многие ответственные работники, полагаю, переполошились бы. Но прокуратуры на все не хватало, и проводить ревизию ради самой ревизии нам было не по силам. Тем более что тогда мы начали выделять следственные материалы в отдельное дело, которое журналисты окрестили — «золото партии». Посовещавшись, мы решили, что в случае необходимости, уже в рамках этого расследования, мы такую ревизию проведем, но тогда нам просто было не до того.

До момента трагической гибели Кручины к нему каких-либо вопросов прокуратура не имела. Он не значился в первом списке лиц, которых мы собирались допрашивать. В дальнейшем по истечении месяца, наверное, мы бы повстречались с Кручиной, но тогда таких намерений у нас не было.

Мы провели самую тщательную экспертизу исследования трупа Кручины, но каких-либо ядов или транквилизаторов в крови не обнаружили.

«Я боролся до конца»

До 19 августа 1991 года судьба была весьма благосклонна к Сергею Федоровичу Ахромееву. Он остался жив, провоевав с 41-го по 45-й на самых смертоносных фронтах Великой Отечественной — Ленинградском, Сталинградском, Южном, 4-м Украинском. После войны уверенно одолел крутой подъем воинской карьеры до ее маршальского пика. И, выйдя в отставку, не затерялся в пенсионерской тени — остался у дел и на виду, заняв по просьбе президента Горбачева пост его советника.

Судьбе было угодно, чтобы жизненный путь маршала Ахромеева пролегал только вперед и вверх и закончился бы с почетом. Однако 19 августа, узнав о создании ГКЧП, Сергей Федорович прервал отпуск, который проводил с женой и внучкой в Сочи, и прилетел в Москву. Сменив цивильный костюм на маршальский мундир, он отправился на место своей службы, в Кремль. Встретившие его сотрудницы А. Гречанная, Т. Рыжова, Т. Шереметьева отметили, что Ахромеев в хорошем настроении, бодр, даже весел.

20 августа Рыжова по указанию Ахромеева печатала план мероприятий, связанных с введением чрезвычайного положения. В тот же день Ахромеев ездил в Министерство обороны. Вечером на вопрос Рыжовой — «Как дела?» — Сергей Федорович ответил: «Плохо» — и попросил принести ему раскладушку с бельем, поскольку хотел остаться ночевать в Кремле. На следующий день настроение его еще более ухудшилось. 22 августа Ахромеев направил личное письмо Горбачеву.

23 августа Сергей Федорович присутствовал на заседании Комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и госбезопасности. Смирнова, стенографистка, рассказала следствию, что Ахромеев вел себя в этот день необычно: ранее он всегда выступал, был очень активен, а в этот раз все заседание просидел в одной позе, даже головы не повернул и не проронил ни единого слова.

Свидетель Загладин, советник Президента СССР, чей кабинет в Кремле был рядом с кабинетом Ахромеева, показал, что в тот день видел Сергея Федоровича в последний раз. Ахромеев, по его словам, был в очень подавленном, нервном состоянии. Руки его дрожали, лицо было темное. На вопрос Загладина, как он себя чувствует, ответил, что «переживает, много думает, даже ночевал в кабинете». Сказал также, что «было трудное заседание Комитета по обороне» и что «не знает, как все будет дальше». В рабочей тетради Ахромеева среди записей, сделанных на том заседании, есть и такая: «Кто организовал этот заговор — тот должен будет ответить».

Гречанная и Шереметьева, по долгу службы наиболее тесно общавшиеся с Ахромеевым, показали, что 23 августа Сергей Федорович писал какие-то бумаги, снимал с них копии и старался делать это так, чтобы входившие в кабинет, не видели, что он пишет. Раньше такого с ним не было. Обе свидетельницы заявили следствию, что, наблюдая необычно подавленное состояние Ахромеева, допускали мысль о его возможном самоубийстве.

А для родных смерть Ахромеева стала не только огромным, но и неожиданным горем. Жена и дочери знали его как очень волевого, жизнерадостного человека. Он никогда не выказывал перед ними ни страха, ни слабости. Таким и остался до конца.

Последнюю ночь он провел на даче с семьей дочери Натальи. Вот как она вспоминает об этом:

— Четыре вечера подряд я не могла с ним поговорить, так как он возвращался усталый, очень поздно, пил чай и ложился. Кроме того, мой отец был таким человеком, которому невозможно было задавать вопросы без его согласия на то. В пятницу, 23 августа, накануне его смерти, я почувствовала, что он хочет поговорить.

Мы купили огромный арбуз и собрались за столом всей семьей. Я спросила у него: «Ты всегда утверждал, что государственный переворот невозможен. И вот он произошел, и твой министр обороны Язов причастен к нему. Как ты это объясняешь?» Он задумался и ответил: «Я до сих пор не понимаю, как он мог…»

На следующий день перед уходом он пообещал моей дочке, что после обеда поведет ее на качели…

По словам Натальи Сергеевны, 24 августа Ахромеев уехал на работу около 9 часов утра. Примерно в 9.35 она звонила, чтобы сообщить о возвращении матери из Сочи. Он разговаривал бодро, весело. Ничто не свидетельствовало о его намерении уйти из жизни…

Из материалов следствия

24 августа 1991 года в 21 час 50 мин в служебном кабинете № 19 «а» в корпусе 1 Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР.

Труп находился в сидячем положении под подоконником окна кабинета. Спиной труп опирался на деревянную решетку, закрывающую батарею парового отопления. На трупе была надета форменная одежда Маршала Советского Союза. Повреждений на одежде не было. На шее трупа находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля, охватывающая шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа «Скотч». Каких-либо телесных повреждений на трупе, помимо связанных с повешением, не обнаружено.

Обстановка в кабинете на время осмотра нарушена не была, следов какой-либо борьбы не найдено. На рабочем столе в кабинете обнаружены шесть записок, написанных от имени Ахромеева. Все записки рукописные.

В первой, от 24 августа, Ахромеев просит передать записки его семье, а также Маршалу Советского Союза С. Соколову. В письме на имя Соколова излагается просьба к нему и генералу армии Лобову помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни. Письмо датировано 23 августа. В письме своей семье Ахромеев сообщает, что принял решение покончить жизнь самоубийством. Письмо написано 23 августа. В безадресной, датированной 24 августа записке Ахромеев объясняет мотивы самоубийства: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь мне дают право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Записка, в которой Ахромеев просит уплатить долг в столовой и к которой подколота денежная купюра в 50 рублей, также от 24 августа.

И последняя записка: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Собираюсь с силами все повторить вновь».

В пластмассовой урне под столом обнаружены куски синтетического шпагата, схожего с материалом петли.

Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы от 25.08.91 г., признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве Ахромеева путем удавления петлей, при исследовании трупа не обнаружено, как не обнаружено каких-либо телесных повреждений, помимо странгуляционной борозды. Установлено, что Ахромеев незадолго до смерти алкоголь не принимал. Почерковедческая экспертиза от 13.09.91 г. подтвердила, что все шесть записок, обнаруженных на столе в кабинете, написаны Ахромеевым…

Казалось, сама судьба воспротивилась этому выбору — первая попытка закончилась неудачей. Но маршал переупрямил судьбу, сладив себе петлю покрепче.

Вот вокруг злосчастной этой петли и заклубились сомнения да подозрения: маршалы, мол, в случае чего не вешаются, а стреляются. Но у Ахромеева пистолета не было. Бывший его адъютант Кузьмичев, допрошенный в качестве свидетеля, показал, что после ухода в отставку маршал сдал личное оружие и все пистолеты, полученные в подарок за время долгой воинской службы. Это показание документально подтверждено.

18 октября 1991 года следствием была получена из Секретариата Президента СССР ксерокопия письма С. Ф. Ахромеева М.С. Горбачеву. Оно написано от руки, и четкость каллиграфии в нем под стать солдатской прямоте стиля.

Президенту СССР товарищу М. С. Горбачеву

Докладываю о степени моего участия в преступных действиях так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (Янаев Г.И., Язов Д.Т. и другие).

6 августа с. г. по Вашему разрешению я убыл в очередной отпуск в военный санаторий г. Сочи, где находился до 19 августа. До отъезда в санаторий и в санатории до утра 19 августа мне ничего не было известно о подготовке заговора. Никто, даже намеком, мне не говорил о его организации и организаторах, то есть в его подготовке и осуществлении я никак не участвовал.

Утром 19 августа, услышав по телевидению документы указанного «Комитета», я самостоятельно принял решение лететь в Москву, куда и прибыл примерно в 4 часа дня на рейсовом самолете. В 6 часов прибыл в Кремль на свое рабочее место. В 8 часов вечера я встретился с Янаевым Г.И. Сказал ему, что согласен с программой, изложенной «Комитетом» в его обращении к народу, и предложил ему начать работу с ним в качестве советника и.о. Президента СССР. Янаев Г.И. согласился с этим, но, сославшись на занятость, определил время следующей встречи примерно в 12 часов 20 августа. Он сказал, что у «Комитета» не организована информация об обстановке и хорошо, если бы я занялся этим. Утром 20 августа я встретился с Баклановым О.Д., который получил такое же поручение. Решили работать по этому вопросу совместно.

В середине дня Бакланов О.Д. и я собрали рабочую группу из представителей ведомств и организовали сбор и анализ обстановки. Практически эта рабочая группа подготовила два доклада: к 9 вечера 20 августа и к утру 21 августа, которые были рассмотрены на заседании «Комитета».

Кроме того, 21 августа я работал над подготовкой доклада Янаеву Г.И. на Президиуме Верховного Совета СССР. Вечером 20 августа и утром 21 августа я участвовал в заседаниях «Комитета», точнее, той его части, которая велась в присутствии приглашенных.

Такова работа, в которой я участвовал 20 и 21 августа с.г.

Кроме того, 20 августа, примерно в 3 часа дня, я встречался в Министерстве обороны с Язовым Д.Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он попросил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генералу Ачалову В.А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова В.А. в течение трех минут только о составе войск и сроках действий. Я никому никаких вопросов не задавал.

Почему я приехал в Москву по своей инициативе — никто меня из Сочи не вызывал — и начал работать в «Комитете»? Ведь я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, еще раз убедился в этом.

Дело в том, что, начиная с 1990 года, я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее связанное с этим разбирательство даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, неубедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было.

Мне понятно, что как Маршал Советского Союза, я нарушил военную присягу и совершил воинское преступление. Не меньшее преступление мной совершено и как советником Президента СССР.

Ничего другого, как нести ответственность за содеянное, мне теперь не осталось.

Маршал Советского Союза Ахромеев

22 августа 1991 года

Сергей Федорович признавался журналистам, что не собирался быть офицером. Коренной москвич, в школе он мечтал о поступлении в легендарный ныне ИФЛИ — Институт истории, философии и литературы, но предвоенная обстановка заставила сделать иной выбор, и он стал курсантом Военно-морского училища им. Фрунзе.

Однако любовь к слову, к литературе осталась у него на всю жизнь. Выйдя в отставку, он даже подумывал о мемуарах. И, вероятно, у него получилась бы интереснейшая книга, потому что и словом он владел, и вспомнить ему было о чем: пятнадцать лет Ахромеев проработал в Генштабе, четыре года возглавлял его, был одним из авторов советской военной доктрины, занимался проблемами переговоров по сокращению и ограничению ядерно-космических и обычных вооружений.

Он, один из немногих наших военачальников, возражал против ввода войск в Афганистан, а когда трагически нелепая эта война все же началась, отправился на нее и два с лишним года выполнял обязанности начальника штаба оперативной группы Министерства обороны. Из Кабула он вернулся с маршальским жезлом.

Но Ахромеев не написал свою книгу. Последний литературный труд в его жизни — проект доклада для лжепрезидента.

Из допроса Г.И. Янаева от 12 сентября 1991 года

Вопрос. Вам представляется проект выступления на ВС СССР на шести листах, изъятый при обыске в вашем кабинете. Что можете пояснить?

Ответ. 19 августа, вернувшись из отпуска, ко мне зашел Ахромеев и спросил, «чем может служить». Я попросил его подготовить проект моего выступления на Президиуме ВС СССР, а затем на сессии ВС СССР. Тема ему была задана следующая: обоснование необходимости всех тех мер, которые были приняты ГКЧП. Он принес мне свой проект в таком виде, какой он имеет сейчас, то есть машинописный текст и правка от руки. Правка эта самого же Ахромеева. Хочу заметить, что в таком виде я не стал бы использовать этот проект для своего выступления…

Чтобы понятно было, о чем речь, процитируем лишь самое начало представленного Ахромеевым проекта:

Тяжело говорить о случившемся. Горько и больно сознавать ту правду сегодняшнего дня, от которой никому из нас уже не удастся спрятаться. В Москве танки. Уже погибли люди. Погибли в результате действий тех, которых уже нельзя назвать иначе как экстремисты. В городе и в стране крайне опасная обстановка. В Москве и некоторых других районах введено чрезвычайное положение. Смертельная угроза нависла над теми хрупкими ростками демократии, которые с таким трудом выращивались в эти последние тяжелые, но и счастливые годы.

И трудно вдвойне отдавать приказы, прерывающие демократические реформы. Прерывать все, чему служил, во что верил, в чем видел смысл своей политической, гражданской, человеческой жизни. И порою кажется, что все произошедшее за последние дни — это дурной сон.

Проснешься — и нет ни танков, ни баррикад. Нет ни проклятий, ни призывов к кровавой расправе. И нет указов, тобою подписанных, с проходящими через их текст словами «запретить», «ограничить», «временно прекратить». Словами, которые так мучительно режут слух, особенно после пятилетия разрешений, освобождений, допущений и начинаний.

Но это не сон. Это реальность. И нам всем предстоит в ней жить, определяясь, где ты, с кем ты и против кого. <…>

Страна ввергнута в катастрофу. Развал государства, развал экономики, раскол и нравственное падение общества — это факты. Должных мер, адекватных ситуации, не принималось. Думаю, для вас это тоже очевидно. Хотя все понимали, что нужно делать. Я подчеркиваю — все!

Рано или поздно кто-то должен был взять ответственность на себя. И это не логика путча, как это хотят преподать, это суровая необходимость…

Из сделанных в тексте купюр особое внимание следствия привлекли, относящиеся к М.С. Горбачеву. В результате внесенной правки в проекте не осталось ни одного упоминания о президенте или какой-либо ссылки на него. В частности, зачеркнуто следующее:

«Сейчас все страшно возбуждены — не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить — с ним все в порядке»; «Еще раз подчеркиваю, это мой друг!»; «Задачи, стоящие перед страной, надо решить любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе и, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу».

Маршал, видимо, уже и сам понял, насколько неуместны в данной ситуации декларации о дружбе и преданности.

В ноябре 1991 года Российская прокуратура прекратила уголовное дело в отношении С. Ф. Ахромеева по факту его участия в деятельности ГКЧП, ввиду отсутствия состава преступления. Следствие пришло к выводу, что, хотя С.Ф. Ахромеев принял участие в работе ГКЧП и выполнил по заданию заговорщиков ряд конкретных действий, однако по содержанию этих действий нельзя судить о том, что умысел Ахромеева был направлен на участие в заговоре с целью захвата власти.

Однако маршал предпочел сам себе быть следователем и судьей. И суд его оказался беспощадным.

А через несколько дней после скромных похорон могила его была осквернена. Какие-то мерзавцы вырыли гроб, сняли с покойного парадный мундир — и пришлось дважды вешавшегося маршала хоронить второй раз…

«Все это — ошибка!»

«Совершил совершенно неожиданную для себя ошибку, равноценную преступлению.

Да, это ошибка, а не убеждения. Знаю теперь, что обманулся в людях, которым очень верил. Страшно, если этот всплеск неразумности отразится на судьбах честных, но оказавшихся в очень трудном положении людей.

Единственное оправдание происшедшему могло бы быть в том, что наши люди сплотились бы, чтобы ушла конфронтация. Только так и должно быть.

Милые Вадик, Элинка, Инна, мама, Володя, Гета, Рая, простите меня. Все это ошибка! Жил я честно — всю жизнь.»

Это предсмертная записка Бориса Карловича Пуго. Как правило, перед встречей с вечностью человек не кривит душой. Кроме того, есть и другие основания, чтобы верить в искренность оценки покойным своего участия в заговоре, который он назвал «всплеском неразумности».

Борис Карлович был крайне осмотрительным человеком, поскольку лучше многих знал, к чему может привести неосторожность в мыслях, словах и поступках. Недаром он возглавлял в Латвии такую строгую организацию, как КГБ, а потом был председателем Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Хозяйственные и партийные руководители на местах боялись КПК пуще огня.

Пуго назначили министром внутренних дел СССР в 1990 году. «При назначении учитывалась его принадлежность к национальным кадрам, — пишет в мемуарах Крючков. — К тому времени национальные проблемы становились наиболее трудными, сложными, все острее заявляли о себе и прямо касались работы внутренних органов».

На фоне всегдашней осмотрительности поведение Пуго в августе действительно не назовешь типичным. А начинался тот роковой для него август вполне счастливо. Борис Карлович взял отпуск и поехал отдыхать в Крым вместе с женой, невесткой и внучкой. Было у него также намерение навестить родственников в Риге, но жена, Валентина Ивановна, уговорила его пригласить родных в Москву, потому что 19 августа Борису Карловичу надо было быть в столице — встречать Горбачева.

Из показаний Инны Пуго

…В воскресенье, 18 августа, мы прилетели в Москву и сразу поехали на госдачу в поселке Усово, куда прибыли около 16 часов. Пуго собирался оставшиеся у него свободные дни провести на даче вместе с приехавшими родственниками.

Однако примерно через десять минут после нашего приезда зазвонил один из телефонов закрытой связи. Я в шутку предложила подойти к телефону и сказать, что Борис Карлович еще не приехал, так как мы собирались пообедать и я не хотела, чтобы он уезжал от нас. Он улыбнулся и подошел к телефону.

Я ушла на кухню и не слышала разговора, но через некоторое время он сообщил мне, что обедать не будет, так как его срочно вызывают в связи с начавшейся в НКО гражданской войной. Впоследствии мне мой муж (сын Пуго — В. С.) сказал, что звонил будто бы Крючков.

Борис Карлович вместе с Валентиной Ивановной быстро собрались и уехали, пообещав вернуться около 20 часов. Однако вечером они не вернулись. 19 августа утром мы уехали с дачи в Москву. В то же утро мы все узнали о государственном перевороте и о том, что в состав ГКЧП входит и наш отец…

Итак, 18 августа, вместо того, чтобы обедать в кругу родственников на даче, Пуго, по приглашению Крючкова, приехал к Язову в Министерство обороны.

Из показаний Д. Т. Язова

Я знаю о Пуго, что он очень осторожный человек, не бросается в авантюру, и, судя по тому, как его войска действовали в Нагорном Карабахе и всегда под ударом оказывалась армия… я вам честно говорю, за эту его осторожность, за эту его нерешительность, за эти его уходы от ответственности я его не уважал, была к нему антипатия. Мне даже показалось странным, что Пуго приехал и не возражает…

Из показаний Вадима Пуго

Отец всегда был сторонником Горбачева. Знал о его ошибках, но тем не менее считал его большим политиком с высоким международным авторитетом. Видимо, поэтому Горбачев и назначил отца на пост министра внутренних дел. <…>

Я помню разговор, который состоялся задолго до августовских событий. Отец мне тогда говорил, что при любых обстоятельствах не может стать путчистом, употребив именно это слово. Он сказал, что это было бы предательством в первую очередь по отношению к президенту…

Утром 19 августа по приказу Пуго милицейские экипажи встречали войска, поднятые против законной президентской власти, и провожали их к местам дислокации, чтобы те не заблудились в незнакомой им Москве.

Из показаний А. В. Котлова, заместителя начальника оперативного управления штаба МВД СССР

В 9.00 19 августа у Пуго состоялось совещание, на котором были его заместители, кроме находившихся в отпусках, все начальники главков, а также другие работники министерства, возглавляющие подразделения.

Состояние у министра было какое-то возбужденно-веселое. Сначала он сказал о создании ГКЧП, затем о том, что вчера группа товарищей была в Крыму у Горбачева М.С., что Горбачев не соглашался с ними, отбивался, но они «давили» на него. Пуго сказал также, что Горбачев правит страной один. При этом сослался на то, что он, Пуго, и Крючков являются членами Совета безопасности, однако Горбачев ни разу с ними не посоветовался. Упомянул министр и о том, что президент серьезно болен, но чем, не указал.

Из показаний В.А. Гуляева, начальника Главного управления уголовно-исполнительных дел МВД СССР:

Пуго на совещании 19 августа сказал, что в стране идет тихий государственный переворот, захватывается собственность, разрушается налоговая система, поголовно заменяются кадры и идет их избиение, что в советских органах происходит тихая революция…

Утром 19 августа Борис Карлович отозвал из отпуска своего первого заместителя, генерала-«афганца» Бориса Всеволодовича Громова. Громов прилетел в Москву вечером и сразу поехал в министерство. Пуго он не застал, но встретился с другим его заместителем Иваном Федоровичем Шиловым.

Из показаний Б. В. Громова

Мы с Шиловым обсудили ситуацию. Пришли к однозначному мнению, что и создание ГКЧП, и введение чрезвычайного положения незаконны. В связи с этим решили дождаться министра и предложить ему сегодня же, то есть 19 августа, выйти из состава ГКЧП и сообщить об этом в средствах массовой информации. Но примерно в 22 часа Пуго позвонил Шилову и сообщил, что он задерживается и, видимо, сразу после совещания поедет домой.

К вечеру 19 августа он уже сжег все мосты: были разосланы шифротелеграммы с его приказами, обязывающими всю систему органов внутренних дел страны обеспечить активную и безусловную поддержку власти и действий ГКЧП, состоялась пресс-конференция, на которой он вместе с другими членами Чрезвычайного комитета обосновывал целесообразность и законность государственного переворота и лгал о болезни президента.

В полдень 20 августа Пуго направил Громова на совещание в Министерство обороны, где вырабатывался план вооруженного захвата Дома Советов РСФСР. Вернувшись оттуда, Громов высказался за неучастие внутренних войск в этой операции, на что Пуго ответил: «Поставленную задачу надо выполнять. Это приказ».

Пожалуй, самым трагическим заблуждением для заговорщиков была их слепая вера в чудодейственную силу приказа. Они думали, что стоит только приказать — и страна послушно бросится выполнять команды. Но уже на второй день путча стало ясно: приказы ГКЧП массово игнорируются, местные теле- и радиостанции рвут информационную блокаду, а запрещенные Чрезвычайным комитетом газеты продолжают жить в ротапринтных изданиях.

19 августа Пуго позвонил на Гостелерадио СССР и отчитал его председателя Л. Кравченко за то, что не была отключена трансляция ленинградских программ. Вообще, все то время, пока действовал ГКЧП, Пуго крайне строго контролировал работу Центрального телевидения.

Л.П. Кравченко в своих показаниях утверждает, что Пуго даже грозил ему и другим руководителям «Останкино» привлечением к ответственности по закону о чрезвычайном положении в случае отказа выполнять его указания.

Пуго до конца следовал обязательствам, данным при вступлении в ГКЧП. Направил своего заместителя Шилова для работы в оперативном штабе при ГКЧП. Дал указание подчиненным подготовить и направить Болдину проект постановления ГКЧП, отменяющего указы Ельцина. Текст этого проекта лег в основу изданного в тот же день, 20 августа, указа Янаева.

Вечером Пуго подписал и отправил две шифротелеграммы: всем подчиненным органам МВД СССР об ответственности за невыполнение постановлений ГКЧП и начальникам российских школ милиции о запрете выполнять приказ МВД России, согласно которому курсанты должны были прибыть в Москву для защиты правительства РСФСР. На вечернем заседании ГКЧП Пуго поддержал Крючкова, настаивавшего на штурме Белого дома. Однако на заседание по этому вопросу, состоявшееся в КГБ в ночь на 21 августа, он не поехал — послал Громова.

Штурм, как известно, не состоялся. Курсанты милицейских школ, несмотря на строжайшие запреты Пуго, все же прибыли в Москву. Во второй половине дня 21 августа всем уже было ясно, что ГКЧП агонизирует. Но Пуго продолжал приказывать. 21 августа в 15.30 он подписал шифротелеграмму в адрес министерств и управлений внутренних дел с требованием усилить охрану телерадиоорганизаций и немедленно докладывать обо всех нарушениях Постановления ГКЧП о контроле за информацией. Иначе как акт отчаяния этот приказ расценить невозможно.

Из показаний Б. В. Громова

В 20 часов 30 минут я вместе с Шиловым зашел в кабинет Пуго. Мы сказали, что никакие его распоряжения и приказы выполнять не будем. Пуго улыбнулся, пожал плечами и сказал: «Какой я дурак, что поверил Крючкову и послушал его». Мы с ним попрощались и ушли. Это была моя последняя встреча с Пуго.

Из показаний И. Ф. Шилова

22 августа около 9 часов утра мне по городскому телефону позвонил Пуго, спросил, какая обстановка. Я поинтересовался, приедет ли он на работу, на что Пуго ответил: «Зачем?» Потом он сказал, что всю жизнь старался жить честно и попрощался. Попросил еще только передать привет Громову.

…Тогда, по горячим следам, кое-кто упрекал следователей: «Как же вы так промахнулись с Пуго? Неужели нельзя было сделать все почетче, поаккуратнее?» Но те, кто задавали такие вопросы, просто не представляют тогдашней обстановки. У нас было слишком мало возможностей действовать «почетче и поаккуратнее». Утром 22 августа мы даже не знали, на кого можно положиться в органах МВД и КГБ, и действовали, опираясь исключительно на узкий круг лиц. Нам даже не было известно, где находится Пуго. На работе его не было, на даче — тоже, к телефону в квартире никто не подходил. Пока искали, время шло. И вдруг Виктор Федорович Ерин, первый заместитель министра МВД России, говорит: «Мы вот звоним Пуго домой по “кремлевскому” телефону, а он, возможно, отключен. Надо по городскому позвонить».

Виктор Валентинович Иваненко, он тогда был шефом российского КГБ, узнал в справочной номер городского телефона Пуго и позвонил. Ответил ему сам Борис Карлович. Иваненко представился и очень вежливо попросил о встрече. Пуго согласился. Разговаривал он спокойным, абсолютно естественным тоном. Кто-то даже удивился: «Надо же, как будто его на грибы приглашают».

Ехать до дома Пуго на улице Рылеева надо было максимум 15 минут. Я поручил арестовать министра своему первому заместителю Евгению Лисову. Потом он мне рассказывал, как он и другие удивились, а затем встревожились, когда на звонок никто к двери не подошел. Еще раз позвонили, потом постучались — тишина. И тут подходит молодая женщина, как потом выяснилось, невестка Пуго — их квартира этажом выше, — и говорит: «Вы звоните, звоните. Они должны быть дома».

И действительно, через некоторое время дверь открывает старик. Лисов рассказывал, как глянул на него, сразу понял: человек не в себе. Это оказался тесть Пуго. Ему уже за восемьдесят, он после смерти жены повредился в рассудке. Поэтому он слышал, как мы звонили, но что с него взять. Ерин вошел первым и с порога спальни сказал: «Ребята, здесь кровь».

По рассказам Лисова, в спальне на одной из кроватей он увидел навзничь лежавшего Пуго. Руки его были вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, рот и правый висок окровавлены. На прикроватной тумбочке лежал пистолет «Вальтер». Возле другой кровати на полу сидела жена Пуго, Валентина Ивановна. Она была вся залита кровью, лицо багровое, опухшее. Впечатление было такое, что она страшно избита. Экспертиза потом показала, что впечатление это было ошибочным.

Валентина Ивановна ко времени появления группы была еще жива и в сознании. Она реагировала на вопросы, но отвечать не могла и все время делала какие-то жутко медленные, непроизвольные движения головой, руками — словно силилась встать.

Очень быстро приехавшие по нашему вызову врачи констатировали смерть Пуго и, оказав срочную помощь Валентине Ивановне, увезли ее в больницу, где она скончалась после операции.

Из показаний Инны Пуго

21 августа около 22 часов Пуго вместе с женой пришел к нам домой. У нас у всех было плохое настроение, но он своим поведением старался нас развлечь и приободрить. Он смеялся, шутил и очень много рассказывал о своей встрече с Питиримом (митрополит Волоколамский и Юрьевский, глава издательского отдела Патриархии — В. С.). Пуго был очень доволен этой встречей. Они разговаривали с Питиримом об иконах, их живописцах, об их создании.

В этот вечер Пуго сказал нам: «…умный у вас папочка, но оказался дураком, купили за пять копеек». Кроме того, он сказал, что в Риге жить было лучше, и еще посоветовал нам, чтобы мы не совершали ошибок таких, как он, и не доверяли людям. Валентине Ивановне он сказал: «Валюша, не расстраивайся. Будет у нас другая жизнь, но будем жить». А она ему ответила: «Ничего мне в мире не надо, только прижаться к тебе». Днем Валентина Ивановна несколько раз звонила на работу Борису Карловичу и все спрашивала у него, есть ли в доме оружие. Как я поняла, она думала, что его арестуют на работе, и намеревалась, в случае если с ним что-нибудь случится, покончить с собой. Она так ему по телефону и сказала: «Я без тебя жить не буду ни минуты».

Мы в тот вечер все думали, что Пуго придут арестовывать ночью, и мой муж пошел к ним ночевать, чтобы быть в трудную минуту рядом с отцом…

Из показаний Вадима Пуго

Вечером 21 августа отец и мать пришли к нам. Мы накрыли на стол, решили выпить вина, просто посидеть. Женщины были очень взволнованы, плакали, а отец их успокаивал, что все нормально, что он поедет встречать Горбачева.

Выпив одну рюмку, он отказался пить еще. Был в хорошем, оптимистическом настроении, и, глядя на него, складывалось впечатление, что все действительно не так уж страшно. Он так уверенно говорил и так хорошо выглядел.

Пресс-конференция следственной группы в пресс-центре МИД СССР после ареста путчистов. Фото А. Коньков ⁄ ТАСС.

Мы посидели еще, потом мать пошла домой, и тогда отец подошел ко мне, обнял и сказал, что все кончено — у него отключили правительственные телефоны, прокуратурой возбуждено уголовное дело. Я у него спросил, как он, настолько осторожный человек, мог так ошибиться. Он ответил, что сам не знает и не может понять, как случилось, что он вляпался в это дело.

Утром, перед уходом на работу, я зашел к отцу и увидел, что он что-то пишет, сидя за столом. Судя по всему, это была предсмертная записка. Я спросил у отца, увижу ли его сегодня, он ответил: «Да, вечером увидимся». В коридоре я встретил мать. Она была в подавленном состоянии, заплаканная…

…У меня нет сомнений, что они покончили жизнь самоубийством, и я также думаю, что делали они это порознь, то есть сначала застрелился отец, а потом мать, увидев это. Они очень любили друг друга, и я знаю, что мать не смогла бы жить без отца…

Следствие установило, что утром 22 августа из пистолета «Вальтер», принадлежавшего Борису Карловичу Пуго, были произведены два выстрела. Оба раза стрелял Пуго: сначала в жену, потом в себя. Медицинские эксперты заключили, что после выстрела он еще жил в течение десяти-двадцати минут.

Валентина Ивановна тоже оставила записку: «Дорогие мои! Жить больше не могу. Не судите нас. Позаботьтесь о деде. Мама».

Крутой поворот

Письма из «Матросской Тишины»

Наши подследственные частенько брали в руки перо. Основной тюремный жанр, конечно же, самые разные просьбы, ходатайства, опровержения, протесты… Однако не вся здешняя «литература» носит сугубо казенный характер — Лукьянова поэтическая муза не покинула и в следственном изоляторе, так что он по-прежнему слагал стихи, Язов много труда положил на создание многостраничной автобиографии и к тому же вел дневник, Павлов, Крючков, Болдин писали мемуары.

В этой главе без каких-либо пространных комментариев опубликована малая часть из того, что можно просто назвать «письмами из “Матросской Тишины”». Знакомство с ними дает возможность сложить более полное представление как о личностях тех, кто был арестован в августе 1991 года, так и самом деле ГКЧП.

…От В. Крючкова

Президенту СССР Михаилу Сергеевичу Горбачеву

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Огромное чувство стыда- тяжелого, давящего, неотступного — терзает постоянно. Позвольте объяснить Вам буквально несколько моментов.

Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам, Раисе Максимовне, семье, и сам от этого приходил в ужас, в отчаяние. Какая все-таки жестокая штука эта политика! Будь она неладна. Хотя, конечно, виновата не она.

В. Крючков. Фото Н. Малышев ⁄ ТАСС.

18.8. мы последний раз говорили с Вами по телефону. Вы не могли не почувствовать по моему голосу и содержанию разговора, что происходит что-то неладное. Я до сих пор уверен в этом. Короткие сообщения о Вашем пребывании в Крыму, переживаниях за страну, Вашей выдержке (а чего это стоило Вам!) высвечивали Ваш образ. Я будто ощущал Ваш взгляд. Тяжело вспоминать об этом.

За эти боль и страдания в чисто человеческом плане прошу прощения. Я не могу рассчитывать на ответ или какой-то знак, но для меня само обращение к Вам уже стоит что-то.

Михаил Сергеевич! Когда все это задумывалось, то забота была одна — как-то помочь стране. Что касается Вас, то никто не мыслил разрыва с Вами, надеялись найти основу сотрудничества и работы с Б.Н. Ельциным. Кстати, в отношении Б.Н. Ельцина и членов Российского руководства никаких акций не проводилось. Это было исключено.

В случае необходимости полагали провести временное задержание минимального числа лиц — до двадцати человек. Но к этому не прибегли, считали, что не было нужды.

Было заявлено, что в случае начала противостояния с населением, операции немедленно приостанавливаются. Никакого кровопролития. Трагический случай произошел во время проезда дежурной военной машины БМП по Садовому кольцу. Это подтвердит следствие.

К Вам поехали с твердым намерением доложить и прекращать операцию. По отдельным признакам уже в Крыму мы поняли, что Вы не простите нас и что нас могут задержать. Решили доверить свою судьбу Президенту. Войска из Москвы стали выводить еще с утра в день поездки к Вам. Войска в Москве были просто не нужны.

Избежать эксцессов, особенно возможных жертв — было главной заботой и условием. С этой целью поддерживали контакты. У меня, например, лично были контакты с Г. Поповым, Ю. Лужковым, И. Силаевым, Г. Бурбулисом и, что важно, многократно с Б.Н. Ельциным.

Понимаю реальности, в частности мое положение заключенного, и на встречу питаю весьма слабую надежду. Но прошу Вас подумать о встрече и разговоре со мной Вашего личного представителя.

С глубоким уважением и надеждами,

В. Крючков

25.8.91

Председателю Комитета госбезопасности СССР Вадиму Викторовичу Бакатину

Уважаемый Вадим Викторович!

Обращаюсь к Вам как к председателю Комитета госбезопасности СССР и через Вас, если сочтете возможным довести до сведения, к коллективу КГБ со словами глубокого раскаяния и безмерного переживания по поводу трагических августовских событий в нашей стране и той роли, которую я сыграл в этом. Какими бы намерениями ни руководствовались организаторы государственного переворота, они совершили преступление.

А. Лукьянов и его адвокат Г. Падва во время следственных действий в СИЗО. Фото Н. Малышев ⁄ ТАСС.

Разум и сердце с трудом воспринимают эту явь, и ощущение пребывания в каком-то кошмарном сне ни на минуту не покидает.

Осознаю, что своими преступными действиями нанес огромный ущерб своей Отчизне, которой в течение полувековой трудовой жизни отдавал себя полностью. Комитет госбезопасности ввергнут по моей вине в сложнейшую и тяжелую ситуацию.

Мне сказали, что в КГБ СССР была коллегия, которая осудила попытку государственного переворота и мои действия как председателя КГБ. Какой бы острой ни была оценка моей деятельности, я полностью принимаю ее. Очевидно, что необходимые по глубине и масштабам перемены в работе органов безопасности по существу и по форме еще впереди.

Уважаемый Вадим Викторович!

После всего происшедшего, да и в моем положении заключенного, считаю в моральном отношении не вправе обращаться к коллективу органов безопасности, доверие которого не оправдал, с просьбой о каком-либо снисхождении. Но убедительно прошу не оценивать всю мою жизнь только по августу 1991 года.

С уважением, В. Крючков

24.8.91

На Российское телевидение

22 декабря 1991 года в программе Российского телеканала в 19.30–20.15 демонстрировалась очередная серия (кажется, 7-я) британского телефильма «Вторая русская революция».

В этой серии показывались кадры интервью с М.С. Горбачевым и Н. А. Назарбаевым. Последние утверждали, что 29–30 июля 1991 года мною, Крючковым В.А. (а также Плехановым Ю.С.), было организовано прослушивание их переговоров с Б. Ельциным в Ново-Огарево. Заявляю, что это утверждение является полностью надуманным. Неслучайно даже следствие по делу ГКЧП упомянутое «прослушивание» мне не вменяет в вину.

Мне неизвестно, что послужило основанием для такого заявления М. Горбачева, Н. Назарбаева. Возможно, они были введены кем-то в заблуждение. Прошу в рамках Российского телеканала в то же время в воскресенье с 19.30 до 20.15 огласить телезрителям полностью текст этого моего письма.

В случае Вашего отказа сделать это или сокращения текста, влекущего искажение его смысла, мною будет предъявлен иск в порядке ст. 7 УК РСФСР, который будет поддерживать адвокат по моему делу Иванов Юрий Павлович.

О принятом решении прошу проинформировать меня.

Крючков 24.1.1992

…От А. Лукьянова

Генеральному прокурору Российской Федерации

Заявление

В конце ноября прошлого года мне было предъявлено обвинение в заговоре с целью захвата власти. От прежнего обвинения в измене Родине путем нанесения ущерба суверенитету, территориальной целостности и безопасности СССР прокуратура вынуждена была отказаться. Действительно, нелепо было обвинять меня в измене своему Отечеству или желании нанести удар по суверенитету и целостности Союза СССР, который я всегда защищал.

Но столь же бессмысленно обвинять меня и в стремлении к захвату власти. Это значило бы, что я хотел отобрать власть у Верховного Совета СССР, интересы которого отстаивал всегда и уж тем более во время августовских событий.

Теперь же, когда Советский Союз распался, нет больше ни суверенитета, ни целостности СССР, ни союзных органов, правомочных рассматривать это дело, связанное с событиями, происходившими на территории нескольких теперь уже независимых государств.

В этих условиях моя невиновность и незаконность содержания меня под стражей не вызывают сомнений у тысяч людей, присылающих свои письма и обращения. Этого не хотят понять только те, чьей целью является расправа с человеком, открыто выступавшим за сохранение Союза СССР и его представительных органов.

Учитывая все эти обстоятельства, решительно требую прекратить возбужденное против меня уголовное дело. В случае отказа я вынужден буду прибегнуть к крайнему средству — голодовке.

А. Лукьянов 4 января 1992 г.

…Из записей Дмитрия Язова

23.8.91. — пятница.

Всему конец, имею в виду собственную жизнь. Утром снял мундир маршала Советского Союза. Поделом! Так и надо. Чего добивался? Прослужив 50 лет, я не отличил от политической проститутки себя — солдата, прошедшего войну.

А. Тизяков на прогулке во дворе следственного изолятора «Матросской тишины». Фото из личного архива автора.

24.8.91.

Слушаю в одиночной камере радио о событиях 19, 20, 21 в Москве. Понял, как я был далек от народа. Сформированное мнение о развале государства, о нищете — я полагал, что это разделяет народ. Нет, народ не принял Обращения. Народ политизирован, почувствовал свободу, а мы полагали совершенно обратное.

Я стал игрушкой в руках политиканов!..

М.С. Горбачев: «Прощения не будет!»— комментарии излишни. Осуждают все.

Хорошо, что идет единение народа.

Министром обороны назначен г. и. Шапошников Е.И. — дал интервью о происшедшем и о моих распоряжениях.

Б.Н. Ельцин сказал о списке — кого должны убить. Не знал об этом! В МО, по-моему, никто об этом и не ведал? Может быть, Грачев знал? А кто мог знать: кто? где? Только КГБ.

27.8.91.

…Ст. 64 — измена Родине!

Из цитат, записанных в дневнике: «Чтобы найти истину, каждый должен хоть раз в жизни освободиться от усвоенных им представлений и совершенно заново построить систему своих взглядов. Декарт».

…От А. Тизякова

Генеральному прокурору РСФСР

Уважаемый Валентин Георгиевич!

Кроме письма официального, хочу высказать несколько соображений по делу о «заговоре» не как обвиняемый — я считаю, что я не виновен, — а как человек, который хотел бы изложить свое личное видение происходящих сегодня процессов, связанных с «заговором». Я всегда исхожу в этом из одного личного принципа: я могу высказывать любое свое мнение, предложения, но если они высказываются должностному лицу, то его дело — воспользоваться ими или нет. Это все, кто сталкивался со мной, хорошо знают. Поэтому и Вас прошу исходить только из этого, а не какой-то моей личной корысти.

1. Россия вступила на путь демократического развития. Началась правовая реформа, которая должна отвечать демократическим принципам, и в этой ситуации, когда не стало объекта преступления, организация судебного процесса будет носить не демократический характер, а характер сведения счетов со старой системой государства, которое уже не существует в природе, и все знают, что «заговорщики» не представляют абсолютно никакой общественной опасности, — авторитета никому это не прибавит. Россия вступила также в полосу экономических гиперреформ в очень сложной социальной обстановке, и судебный процесс над участниками дела может сыграть серьезную отрицательную роль не только в России, но и в других членах СНГ.

2. Президент России и другие руководители СНГ могут оказаться в сложной ситуации — они обещали не трогать Горбачева М.С., — если будет организован процесс о «заговоре», при той роли, которую, видимо, в этом деле будет отведена Горбачеву М.С., хотим мы или не хотим этого, но «заговорщики» о его роли в развале страны и многом другом знают хорошо и расскажут, а большинство из них — его однокашники, — и все это, по моему мнению, очень осложнит отношения СНГ с Западом. Запад Горбачева М.С. в обиду не даст, а их ответ известен — прекращение кредитов и другой помощи. А крайним в этом, конечно, будут не руководители СНГ. Вот что заявил однозначно на сей счет один из американских политологов, говоря относительно того, если будет организован процесс по данному делу: «От того, как в России будут относиться к Горбачеву М.С., во многом будет зависеть дальнейшая американская помощь» (газета «Труд» от 24.12.91 г.). Лучше не скажешь <…>.

5. Объективно этот «странный заговор» сыграл и важнейшую положительную роль в дальнейшем развитии России, и поставил все точки над «и» всего в три дня:

— каждый в стране понял, что так, как ведет политику Центр во главе с Горбачевым М.С. — «ни да, ни нет», — никого больше не устраивает,

— развалена сразу оказалась вся тоталитарная система,

— переход власти к демократическим силам произошел скачкообразно. Если бы не «заговор», процесс перехода власти к демократическим силам мог бы не произойти вообще или же проходил бы очень длительное время,

— исходя из развившихся событий до того, найдено решение по формированию государственности на территории бывшего СССР и найден, самое главное, выход из тупиковой ситуации во взаимоотношениях всех членов Содружества с мировым сообществом. Это — один из важнейших положительных факторов этого «странного заговора». Есть и другие факторы, и их, кстати, немало. Порой кажется, что этот «странный заговор» и произошел специально для решения этих тупиковых проблем.

6. Следствие закончено, и сейчас ясно, что два руководителя крупнейших общественных организаций в СССР: АГПО СССР и Крестьянского союза СССР — я и Стародубцев В.А. — в этом деле пятое колесо в телеге, правда, это было ясно еще с 19.08.91 г., и есть все основания закрыть дело, начиная с нас первых. Это будет по достоинству оценено в кругах промышленности и сельского хозяйства.

Ознакомление с делом всех его участников лучше вообще не делать — будет меньше домыслов и муссирования. Участники «заговора» — люди грамотные — это поймут однозначно. Любые муссирования информации по «заговору» не пойдут на пользу ни им лично, ни России.

И последнее. Я высказал свое частное мнение и только по части вопросов. Если у Вас, Валентин Георгиевич, есть желание побеседовать подробнее, я готов это сделать. Еще раз хочу сказать, чтобы Вы не считали данное письмо как какое-то навязывание Вам своего заинтересованного мнения.

С уважением, А. Тизяков

12.01.92

Прокуратура исполнила свой долг…

Основную работу по организации расследования дела ГКЧП вел мой заместитель Евгений Лисов. Он курировал следствие и осуществлял надзорные функции: давал санкции на обыск, задержание, выемку документов и т. д. Согласно действовавшему уголовно-процессуальному кодексу, прокуратура имела право вести следствие и одновременно надзирать за ним.

Возглавил следствие Александр Фролов — опытный, энергичный работник, перешедший к нам из Генеральной прокуратуры СССР.

К расследованию были привлечены специалисты из региональных прокуратур. Во многом благодаря их усилиям, нам удалось успешно выполнить весь огромный объем работы.

Одним из ключевых вопросов, на которые предстояло ответить следствию, был о роли Горбачева в августовских событиях. Очень многие склонны были видеть в нем не жертву заговора, а чуть ли не соучастника. Но факты, которые мы тщательным образом собирали, свидетельствуют, что Горбачев и участники заговора не были связаны никакими договоренностями. Направляя специальное подразделение следователей для изучения событий на даче Президента СССР, я для подстраховки внедрил в него «своего особого человека», которого знал еще по работе в прокуратуре Перми и доверял ему, как самому себе. По прибытии в Москву он доложил мне, что следственная бригада действовала в Крыму предельно честно и объективно, хотя и понимала, что окружению Ельцина очень хотелось бы увидеть в действиях «форосского узника» какую-то связь с заговорщиками. Это была действительно реальная изоляция — к такому выводу пришло единогласно все следствие.

Расследование беспрецедентного в истории СССР уголовного дела было завершено за четыре с небольшим месяца. Материалы, собранные нами, составили более ста сорока томов.

То время осталось в моей памяти как один из самых сложных, а стало быть, и самых интересных и счастливых периодов жизни. Бывало, стрелки часов к полуночи — а во многих окнах прокуратуры горит свет. Люди работали с душой, подъемом, особенно не задумываясь о личном благополучии. Главное — сделать дело. Мы были дружной командой, которая жила одним дыханием, единым ощущением гордости за то, что нам выпала честь вписать в историю Российской прокуратуры новую страницу.

Темп жизни был сумасшедший. Помимо расследования августовских событий мы занимались массой других, не менее срочных и важных дел. Обострялась обстановка в Чечне, разразился кровавый межнациональный конфликт в Пригородном районе Ингушетии. В прокуратуре видели институт, способный восстановить законность и порядок в этих регионах. Я побывал и в Чечне, и в Ингушетии с целью оценить обстановку, поддержать сотрудников прокуратуры, которые несли там службу, рискуя жизнью.

Для расследования событий в Пригородном районе мы направили в Ингушетию и Осетию специальную следственную бригаду, большая часть которой прошла школу дела ГКЧП. Сотрудники прокуратуры жили в палатках, а выезжали на следственные действия на бэтээрах. В Москве, в моем кабинете, всегда наготове лежали бронежилет, каска, в сейфе — пистолет. Вот такое тревожное, немирное было время…

В тот период мы еще как-то умудрялись довольно активно, если не сказать энергично, закладывать фундамент новой Российской прокуратуры. Решалась масса вопросов: собственность Союзной прокуратуры переводилась на баланс Российской, определялись штаты как центрального аппарата, так и региональных структур, разрабатывались принципы взаимоотношений с властями в центре и на местах и т. д. и т. п.

Вспоминаю, как ходил к Ельцину, чтобы выбить для сотрудников прокуратуры так называемый «продовольственный паек» — определенную корзину продуктов. Эта льгота на милицию распространялась, а на прокуратуру — нет. Цены на продукты тогда выросли многократно, инфляция была жуткая — и ежемесячный паек мог стать важной добавкой к зарплате. Ельцин принял меня, бегло просмотрел проект указа, подготовленного мной, и в мгновение ока, без всяких возражений, поставил подпись. Обычно указы подписываются на гербовой бумаге, а тут был обыкновенный листок — черновик. Когда я вышел в приемную и показал его руководителю Секретариата В. Ильюшину, тот за голову схватился: «Как же так? У нас существует целый регламент подписания указов. Вам надо было пройти целый ряд согласований. А вы сразу — напрямую! С каким-то клочком бумажки! Разве так можно? Речь-то идет о финансах! Причем существенных. Как же теперь быть?» Я сказал: «Если вы возражаете, скажите Ельцину, что он ошибся, не то подписал». Конечно, Ильюшин к президенту не пошел, — и семьи сотрудников прокуратуры вскоре получили материальную прибавку.

Но в той сумасшедшей круговерти не было дня, чтобы я не поинтересовался ходом дела ГКЧП.

Автор с руководством СИЗО при обходе камер и встрече с арестованными. Фото из личного архива автора.

Чтобы избежать кривотолков по поводу условий, в которых содержится группа бывших руководителей СССР, я пригласил в «Матросскую Тишину» журналистов, устроив первый в истории следственного изолятора «День открытых дверей». Работники СМИ получили возможность увидеть, как устроен быт высокопоставленных заключенных, и даже отведать тюремной кашицы. «Тюрьма, конечно, не курорт, но жить можно», — такой вывод сделали наши гости, а обед им даже понравился. Признаюсь, я не стал говорить журналистам, что, в отличие от других заключенных, гэкачеписты получают пищу из одного котла с ОМОНОМ. Сразу скажу, что никаких особых привилегий, конечно, не было, но бессмысленно было бы отрицать, что обвиняемые по делу ГКЧП были у нас на особом счету. В первую очередь нас волновали вопросы их безопасности. И, конечно, нам спокойнее было кормить их пищей, которую готовили не расконвоированные заключенные, а повара ОМОНа. Мы никогда не забывали и о том, что подследственные — люди в возрасте, обременены различными серьезными недугами. Любая жалоба на недомогание внимательнейшим образом изучалась, и принимались все необходимые меры. Я, может, и не стал бы сейчас вспоминать конкретные случаи, если бы не странная «забывчивость» некоторых из наших «подопечных». Вот, например, Крючков написал в мемуарах, что ему ввели какое-то лекарство, и это привело к инсульту. Но ведь инсульт — состояние, несовместимое с содержанием под стражей. Если бы, не приведи господи, такое стряслось, Крючкова бы освободили так же, как освободили Болдина. Он был первым отпущенным по медицинским показаниям, за ним последовали другие, и я помню, как на заседаниях парламента наиболее ретивые сторонники «жестких мер» обвиняли меня в потворстве «симулянтам».

Заботясь о здоровье, благополучии наших подследственных, мы не ограничивались строгим врачебным контролем. Со стороны следствия в отношении арестованных ни о каком «прессинге» и речи не могло быть.

Язов очень беспокоился о жене. Я разрешил ему свидания с ней. На эти свидания она, еще не оправившаяся от последствий автоаварии, прибывала в инвалидной коляске, и парни из ОМОНа со всеми предосторожностями доставляли ее в комнату для свиданий.

Крючкова волновала судьба его изъятой при обыске коллекции афиш, которую он, завзятый театрал, собирал многие годы. Узнав об этом от его представителя, я распорядился вернуть коллекцию родственникам через адвокатов.

Но, к сожалению, не все зависело только от нас. Помню неприятную историю с Лукьяновым. Депутаты Союзного съезда, когда он еще функционировал, создали комиссию по расследованию дела ГКЧП и пришли ко мне с полномочиями Верховного Совета. Они требовали встречи со всеми гэкачеппстамп, и в первую очередь со своими бывшими коллегами. Я был против подобного вмешательства. Никакой пользы от него последовать не могло, а вред был вполне очевидный. Шел первый, самый трудный этап следствия — только-только начали устанавливаться контакты между следователями и подследственными, которые лишь начинали как-то осваиваться со своим положением. Я, как мог, оттягивал визит депутатов в «Матросскую Тишину». Но в один «не прекрасный день» они все-таки явились. И в дверях камеры Лукьянова разыгралась крайне неприятная сцена. Депутаты, их было, кажется, трое стали с важным видом задавать Лукьянову вопросы. Тот, как я и опасался, ужасно разнервничался. Он кричал им: «Да кто вы такие, чтобы с меня допросы снимать!» И они ретировались. А у Лукьянова случился нервный срыв, на фоне которого обострилась хроническая болезнь глаз. Родные принесли в изолятор для передачи лекарственный препарат, но его принять у них отказались, потому что он не значился в списке разрешенных. Я написал официальное письмо на имя начальника следственного изолятора принять у родных лекарство, тем самым взяв ответственность за применение препарата лично на себя.

Вместе с тем мы довольно скоро почувствовали, что определенным силам не нравится наша напористость в расследовании. Речь о скандале, связанном с публикацией в немецком журнале «Шпигель». О случившейся в прокуратуре «утечке» меня известил Президент СССР М.С. Горбачев. В телефонном разговоре он сослался на сообщение «нелегала». Информация, к сожалению, подтвердилась: уже вскоре весь мир читал показания гэкачепистов в изложении «Шпигеля».

В мемуарах «Крушение пьедестала» В. Болдин намекает, что утечку материалов, организовал… Генеральный прокурор России Степанков по заданию… Горбачева. Подобные домыслы невозможно воспринимать серьезно. Я не гожусь на роль человека, который пилит сук, на котором сидит. Ясно, что разработчики и организаторы скандальной акции ставили перед собой цель дискредитировать Российскую прокуратуру, добиться моей отставки, а затем и смены руководства следственной бригады.

Напоминая о том политическом давлении, с каким было принято решение о том, чтобы дело ГКЧП вела не прокуратура СССР, а прокуратура России, журнал «Огонек», самое авторитетное политическое издание перестроечных лет, писал, комментируя ЧП: «Невозможно больнее ударить по следствию! Публикация в «Шпигеле» дает шанс сделать послушной следственную бригаду, а быть может, даже вывести ее из игры. Сколько можно терпеть вызовы на допросы, потрошение документов, бесцеремонное заглядывание в тайники!»[5]

По факту утечки части следственных материалов прокуратура возбудила уголовное дело. Чтобы придать расследованию максимально объективный характер, я вызвал в Москву следователя из Екатеринбурга и поручил ему изучить обстоятельства дела, невзирая на звания и должности. Все следователи Генеральной прокуратуры, имевшие доступ к видеоматериалам, в том числе и руководитель следственной бригады А. Фролов, были допрошены. В течение нескольких месяцев в Генеральной прокуратуре проходила тотальная проверка деятельности подразделений, которые несут ответственность за сохранность следственных материалов. Ясно, что, если бы мы обнаружили предателя, — ему бы не поздоровилось. Нанесенный им удар был чрезвычайно болезненным для всех нас.

Не хочу допускать даже с большими оговорками, что в следственной бригаде мог найтись предатель, решивший, что называется, в частном порядке, подзаработать на продаже материалов «Шпигелю». Если бы таковой был, мы бы его выявили. Да и объяснять утечку материалов в «Шпигель» действиями алчного одиночки — значит, не понимать сути того, что происходило вокруг дела ГКЧП.

У тех, кто занимался проверкой ЧП, не осталось никаких сомнений в том, что утечка материалов в «Шпигель» была организована людьми, имеющими непосредственное отношение к КГБ. На организованный характер случившегося, в частности, указывало очень расчетливо выбранное время для кражи — первые недели следствия, когда следственная бригада не имела достаточных условий для сохранения тайн, так как работала в разных зданиях.

Высокопоставленные заключенные постепенно отходили от шока, вызванного арестом. С каждым днем они чувствовали себя все более уверенно, если не сказать больше. С расследованием прокуратура справилась, как я уже отмечал, за четыре с небольшим месяца, но фигуранты не очень-то спешили идти под суд, намеренно затягивая чтение материалов уголовного дела. По закону мы не могли ограничить сроки ознакомления — и наши подследственные воспользовались этим.

Затягивание времени было на руку арестантам. Общественно-политическая обстановка обострялась. СССР заплатил за авантюру, устроенную самозваным ГКЧП, предельно высокую цену. Доверие к Центру было окончательно подорвано. Властный механизм после переворота окончательно разладился. Страна погружалась в хаос — наконец наступила драматическая фаза распада Союза.

Кончина СССР добавила козырей организаторам августовских событий. Раз нет Советского Союза, почему Прокуратура России занимается расследованием дела, связанного с событиями, происходившими на территории нескольких теперь уже независимых государств? Как можно обвинять в преступлении против страны, которая уже не существует? Подобные вопросы преследовали понятную цель — максимально политизировать дело ГКЧП.

Совместно с адвокатами они денно и нощно переводили дело ГКЧП из уголовной плоскости в политическую. Это стало стратегической линией поведения и защиты, и обвиняемых. Крючков вел переписку со всеми сколь-либо заметными политиками. Бакланов стремился подчеркнуть, что, даже находясь в заключении, продолжает оставаться государственным мужем, делал заявления, в которых выражал беспокойство за обороноспособность страны и ставил соответствующие вопросы — мы их, естественно, передавали по инстанциям.

Большое внимание организаторы августовских событий уделяли контактам с прессой. СМИ то и дело публиковали интервью с адвокатами и их подзащитными. Во всех этих многочисленных публикациях варьировалась все та же политическая тема. Гэкачеписты, мол, самоотверженно боролись за спасение СССР и думать не думали о том, чтобы удержаться на своих постах.

Чтобы побудить арестантов активно знакомиться со следственными материалами, мы предпринимали различные ходы. Я принял решение освободить из-под стражи закончившего в июне 1992 года чтение уголовного дела Стародубцева, чтобы заинтересовать других подследственных: вот, смотрите, человек быстренько прочел и вышел на свободу. Был даже заведен своеобразный табель успеваемости. Каждый из проходивших по делу ежедневно указывал в нем количество прочитанных страниц. Самым отстающим постоянно оказывался Павлов. Кроме того, он был и самым неподдающимся, наши «воспитательные беседы» его мало трогали.

Автор в рабочем кабинете. Фото Н. Малышев ⁄ ТАСС.

О том, что я хотел, как можно быстрее передать наши материалы на рассмотрение в суд, в своих мемуарах подтверждает Крючков. «Степанков вновь посетил “Матросскую Тишину” и вызвал меня на беседу, — пишет он. — Не нажимая, поинтересовался, как идет ознакомление, проявив при этом полную осведомленность. <…> Из его слов я уяснил, что он заинтересован в завершении ознакомления с материалами дела и быстрейшем направлении его в суд.

Я сказал, что готов сделать это немедленно, при условии, что будет изменена мера пресечения моим бывшим подчиненным — Плеханову и Генералову и они будут освобождены из-под стражи. После некоторых раздумий Степанков дал на это согласие. Я обещал, не откладывая, завершить ознакомление с материалами дела».

Наконец в начале декабря 1992 года подследственные, за исключением Павлова, завершили процедуру ознакомления. Но, как известно, семеро одного не ждут. Следователи составили специальный протокол, в котором Павлов обвинялся в умышленном затягивании процедуры знакомства с материалами уголовного дела.

Я утвердил обвинительное заключение 14 декабря 1992 года. Позиция прокуратуры в этом документе была изложена четко и ясно. Действия, совершенные Г. Янаевым, А. Лукьяновым, В. Павловым, В. Крючковым, Д. Язовым, О. Шениным, О. Баклановым, В. Варенниковым, Ю. Плехановым, В. Генераловым, А. Тизяковым и В. Стародубцевым квалифицировались как измена Родине в форме заговора с целью захвата власти.

На «шершавом языке» закона, срезающим углы событий с помощью параграфов и статьей УК, обвинительное заключение подводило итог следствию:

«Проведенным расследованием установлено, что обвиняемые, объединившись в результате заговора для совместной деятельности по захвату власти:

— сместив законно избранного главу государства- Президента СССР, создав антиконституционный орган — ГКЧП СССР, нарушив нормальную деятельность органов высшей системы власти, совершая действия, грубо нарушавшие суверенитет республик и конституционные права граждан, вводя чрезвычайное положение, приостанавливая деятельность Совета безопасности СССР, используя в антиконституционных положениях армию и специальные подразделения органов КГБ СССР, сорвав подписание Союзного договора — умышленно действовали в ущерб национальной безопасности страны;

— антиконституционным путем лишив Президента СССР возможности осуществлять свои полномочия Верховного главнокомандующего Вооруженными силами, координировать деятельность государственных органов по обеспечению обороноспособности, руководить Советом обороны, принимать решения в области использования стратегических ядерных сил, они, кроме того, действовали в ущерб обороноспособности страны;

— и тем самым совершили преступление, предусмотренное п. «а» ст. 64УК РСФСР — измена Родине в форме заговора с целью захвата власти…

Анализ собранных по делу доказательств позволяет сделать вывод о том, что организаторами заговора были Крючков, Язов, Шенин, Бакланов. Именно они 5 августа 1991 года, по совместной договоренности, встретившись на объекте «АБЦ», приняли решение о начале подготовке к захвату власти.

К организаторам заговора следствие относит и Павлова, поскольку он участвовал в подготовке мероприятий, направленных на захват власти — разработке документов ГКЧП, обосновании невозможности подписания Союзного договора.

Организующая роль в заговоре перечисленных обвиняемых заключается и в том, что именно они привлекли к нему других лиц, участие которых было необходимо для достижения поставленной цели.

В частности, 16 августа 1991 года Язовым к участию в заговоре был привлечен Варенников, Крючковым — Плеханов и Генералов. Шенин обеспечил участие в нем Тизякова. 18 августа 1991 года Крючков и Язов посвятили в планы захвата власти Пуго. Павлов и Крючков обеспечили участие в заговоре Лукьянова, Янаева и Стародубцева.

Несмотря на различия по времени вхождения в заговор, характере совершенных действий, участие в нем каждого из перечисленных обвиняемых обеспечило достижение поставленной цели — захват власти. Поэтому совершённое преступление является единым и общим для всех его участников, и действия каждого из них квалифицируются по п. «а» ст. 64 УК РСФСР.

В совершении указанного преступления участвовали лица, занимавшие высшие государственные посты, в том числе наделенные конституционными полномочиями, которые в силу этого должны были бы быть гарантами соблюдения законности, как основы безопасности общества. Захват власти в стране стал возможен в результате отхода этих лиц от принципов конституционности, использования ими своего служебного положения для достижения преступных целей.

При этом ими были совершены действия, явно выходившие за пределы их прав и служебных полномочий и повлекшие за собой причинение существенного вреда государственным интересам и охраняемым законом правам граждан»…

Прокуратура вменила в вину Лукьянову А.И. то, что он «использовал в преступных интересах должностное положение и конституционный статус, когда в ночь с 18 на 19 августа 1991 года, будучи осведомлен об изоляции Президента СССР М.С. Горбачева в Форосе и, осознавая антиконституционность ГКЧП, обосновал правомерность перехода полномочий главы государства к вице-президенту Янаеву Г.И. и введения чрезвычайного положения без санкции Верховного Совета СССР». Поскольку эти действия были сопряжены с насильственной изоляцией Президента СССР, использованием в антиконституционных целях Вооруженных сил, они квалифицировались ч. 2 ст. 171 УК РСФСР (превышение власти, сопровождаемое насилием).

Янаев Г.И., по мнению прокуратуры, также вышел за пределы своих конституционных прав, когда, в нарушение статей 127-6 п 127-7 Конституции СССР, вступил в исполнение обязанностей главы государства и воспользовался узурпированной властью для объявления чрезвычайного положения, ввода войск в Москву, установления комендантского часа и цензурных ограничений. Кроме того, из личной заинтересованности, для обоснования правомерности перехода к нему президентских полномочий он внес в официальный документ (указ) заведомо ложные сведения о недееспособности Горбачева М.С., тем самым, совершив должностной подлог (ст. 175 УК РСФСР).

Участвовавшие в заговоре военнослужащие и лица офицерского состава органов государственной безопасности (Язов Д.Т., Крючков В.А., Генералов В.В., Плеханов Ю.С.) в соответствии со ст. 237 УК РСФСР за нарушения установленного порядка несения службы, должны были нести ответственность по законам о воинских преступлениях. Но так как их действия повлекли за собой нарушение нормальной деятельности системы высших органов власти страны, гибель людей и причинение материального ущерба, прокуратура дополнительно квалифицировала совершенное ими по ст. 260 УК РСФСР. Использование в интересах заговора Вооруженных сил и специальных частей, и подразделений создали опасность для многих лиц, поэтому следствие пришло к выводу, что преступление было совершено «общеопасным способом».

Уголовное дело с утвержденным обвинительным заключением поступило в Верховный Суд РФ. Декабрь 1992 г.

Фото МИА «Россия сегодня» ⁄ Ю. Абрамочкин.

Вместе с тем прокуратура, изучив все факты и обстоятельства, прекратила дела в отношении заместителя министра обороны В. Ачалова, заместителя председателя КГБ Г. Агеева целого ряда других лиц в связи с отсутствием в их действиях состава преступления. Таким образом, из довольно большого количества вовлеченных в августовские события граждан, к уголовной ответственности были привлечены только двенадцать.

Из обвинительного заключения

Противоправные действия обвиняемых не потеряли своей опасности, и оснований для прекращения уголовного дела вследствие изменения обстановки (ст. 6 УПК РСФСР) не усматривается. Обстоятельств, смягчающих ответственность обвиняемых (ст. 38 УК РСФСР), следствием не установлено. В соответствии с уголовным Законом, обстоятельствами, отягчающими ответственность всех обвиняемых, являются:

1) совершение преступления организованной группой (п.2 ст.39 УК РСФСР);

2) причинение преступлением тяжких последствий (п.4 ст.39 УК РСФСР);

3) совершение преступления общеопасным способом (п.9 ст. 39 УК РСФСР).

Для участия в процессе мы создали группу государственных обвинителей под руководством заместителя Генерального прокурора России Э. Денисова. Противная сторона, рассчитывая запутать дело в сетях политики, проявляла бурную активность. Когда гэкачеписты один за другим сначала с разрешения прокуратуры, а затем Военной коллегии Верховного суда России, куда прокуратурой было передано дело, покинули «Матросскую Тишину», все они, за редким исключением, принялись активно заниматься политической деятельностью: баллотировались в депутаты, ходили на всевозможные митинги, собрания радикальной оппозиции. Первомайская демонстрация 1993 года, в первых рядах которой находились «герои» августовских событий, завершилась трагедией: манифестанты спровоцировали столкновение с милицией, в результате которого погиб сотрудник ОМОНа. Особую окраску участию в манифестации гэкачепистов придавал тот факт, что буквально за две недели до этого наконец-то начался суд.

Гэкачеписты, понимая, что суд над ними в условиях резкого противостояния парламента и президентской власти не ко времени, вели себя соответственно. Вспоминаю первый день — процедуру открытия процесса. Места для подсудимых строго расписаны, на столах именные таблички, указывающие, куда кому садиться. Но гэкачеписты, не обращая на них никакого внимания, рассаживаются, кому где приглянулось. Встревоженные распорядители пытаются призвать бывших руководителей СССР соблюдать порядок, проявить уважение к суду, но те и ухом не ведут — будто не слышат. Кончилось тем, что председатель суда махнул рукой — где сели, пусть там и сидят…

В перерыве судебного заседания. Фото В. Машатин ⁄ ТАСС.

Первые сомнения, состоится ли настоящее судебное разбирательство, у меня стали появляться еще в середине 1992 года. Являясь депутатом Верховного Совета, к тому времени я не мог не видеть, что страна втягивается в перманентный политический кризис.

Начиная с лета 1992 года, радикально настроенная часть окружения Ельцина стала подталкивать президента к силовому разрешению его споров с парламентом, о верховенстве во власти.

Спасти положение мог только компромисс. Но на пути к нему, по меткому заключению моего коллеги по депутатскому корпусу Виктора Шейниса, стояли «коржаковские люди с каменными лицами и оловянными глазами».

Суд над ГКЧП я рассматривал в качестве важного сдерживающего фактора. Надеялся, что процесс может стать предупреждением тем, кто политические проблемы пытается решать силой. Речь не только о президентском окружении, в Верховном Совете РСФСР тоже хватало своих «Коржаковых».

Понимая, что перспективы настоящего суда с каждым днем тают, как снег под лучами весеннего солнца, что дело ГКЧП будет вот-вот спущено на тормоза, а заговорщики, уже находящиеся на свободе, никогда не будут приговорены к заключению, я, посоветовавшись со своим заместителем Евгением Лисовым, принял решение представить обществу значительную часть материалов, собранных нами в ходе расследования августовских событии. Рассчитывал, что публикация поможет объективно, на документальной основе, проинформировать общественность о событиях августа, превратившихся в той обстановке в предмет политических спекуляций…

После выхода в свет книги «Кремлевский заговор. Версия следствия» гэкачеписты и их адвокаты обвинили меня в нарушении презумпции невиновности. Под этим предлогом сразу, как только начался процесс, они заявили в суде отвод обвинителям. Дескать, прокурор уже публично выразил свое мнение до суда, и его представители в процессе не могут быть объективны. А потом стали добиваться и моей отставки, устроив еще до начала судебного заседания шумную кампанию в прессе.

Известный юрист доктор юридических наук Валерий Савицкий ответил нашим критикам в интервью «Независимой газете» 13 апреля 1993 года: «Нельзя сделать вывод, что своим выступлением в печати Генеральный прокурор не посчитался с презумпцией невиновности. Этот принцип подразумевает, что никто не вправе признать человека виновным в совершении преступления, пока это не доказано в предусмотренном законом порядке и не установлено вступившим в законную силу приговором суда. Но есть одно исключение из этого правила: такая формула не касается обвинителя. Если бы кто-то не выступал с обвинением, то не была бы нужна и сама презумпция невиновности. Выдвигая обвинение, прокурор вправе называть человека виновным в совершении преступления. Поэтому ссылка на то, что таким образом нарушается презумпция невиновности, бьет мимо цели».

Звучавшие из лагеря гэкачепистов требования отвода прокурору Савицкий прокомментировал так: «Не исключаю, что до суда прокурор может выступить с изложением своей позиции, и эта позиция, конечно же, будет позицией обвинителя. Если прокурор утвердил обвинительное заключение и направил дело в суд — он убежден в виновности обвиняемых, иначе такие его действия были бы аморальными и безнравственными…. Поэтому в данном случае, если будут заявлены отводы прокурору со ссылкой на его личную заинтересованность, то они, на мой взгляд, не могут считаться основанными на законе».

Столь длинная цитата приведена неслучайно, в ней объективный взгляд независимого и авторитетного эксперта.

Подчеркну, что книга вышла с подзаголовком «версия следствия», то есть мы, прокуроры, не настаивали на своей исключительной правоте, не претендовали на истину в последней инстанции, а изложили лишь свое видение событий. По существовавшим тогда законам, следствие имело право обнародовать до суда такое количество материалов, какое считало нужным.

Однако суд под председательством генерал-лейтенанта А. Уколова, по политическим воззрениям сторонника ГКЧП, задавшись целью приостановить процесс над ГКЧП, вместо того, чтобы рассматривать дело по существу, занялся откровенным крючкотворством — вслед за гэкачепистами высказался за отвод группы обвинителей.

При этом любому квалифицированному юристу было ясно, что Верховный суд не поддержит это незаконное решение, как в конечном счете и случилось. Но акция военного суда во многом облегчила нелегкую и крайне непростую для власти ситуацию. Процесс открылся 4 апреля 1993 года, а к оглашению обвинительного заключения прокуроры смогли приступить только в октябре 1993, уже под звуки стрельбы на Краснопресненской набережной.

Обвинительное заключение в зале суда слушали вполуха. Все ждали амнистии.

Фракция КПРФ в Верховном Совете России и власти договорились об амнистии в канун кульминации октябрьского противостояния. 23 февраля 1994 года первым документом, принятым новым парламентом, стало Постановление об амнистии участникам событий августа 91-го и октября 1993 года. То есть произошел самый элементарный размен.

По закону все-таки нельзя было прерывать начавшийся процесс даже в случае амнистии, его следовало довести до конца. Но генерал-лейтенант А. Уколов прекратил уголовное дело, объявив подсудимым амнистию.

Исправляя «ошибку» Уколова, Президиум Верховного суда возбудил новое судебное разбирательство, назначил новый состав суда, который уже на законных основаниях объявил подсудимым амнистию.

Все подсудимые, за исключением одного лишь Варенникова, приняли амнистию, то есть признали справедливость предъявленных прокуратурой обвинений — свое участие в заговоре с целью захвата власти. Варенников решил доказать свою непричастность к заговору в суде.

После октябрьских событий я был освобожден от должности Генерального прокурора и, тем не менее, следил за ходом начавшегося судебного разбирательства. То, что Варенников был оправдан, меня не удивило. Процесс носил откровенно формальный характер: суд заслушал лишь незначительную часть свидетелей, события исследовал фрагментарно. Довод, снимавший вину с Варенникова, устраивал и подсудимого, и власти. В приговоре указывалось, что генерал «совершал действия не по собственной инициативе, а по приказу министра обороны СССР», то есть дисциплинированно исполнял Устав внутренней службы Вооруженных сил СССР.

Так была поставлена точка в уголовном деле о ГКЧП, которое с полным на то основанием можно назвать беспрецедентным. Конечно, в советских тюрьмах не раз оказывались и сильные мира сего. Но суды над ними носили характер неизменно политический. Дело ГКЧП вырывается из этого ряда, являясь вехой в истории новейшего российского права. Впервые следствие по делу высших государственных чиновников было проведено в строгом соответствии с законом, с соблюдением всех процессуальных норм. Это было по-настоящему уголовное, а не политическое дело. Если и случались ошибки, они были не системного, злонамеренного характера, а объяснялись новизной и сложностью задачи, которую перед прокуратурой неожиданно поставило время.

Фото Н. Беркетов, Ю. Белинский ⁄ ТАСС.

Список литературы

Бакатин В.В. Дорога в прошедшем времени: От МВД и КГБ до СНГ М.: Дом, 1999.

Бакатин В.В. Избавление от КГБ. М.: Новости, 1992.

Бобков Ф.Д. КГБ и власть. М.: Ветеран, 1995.

Болдин В.И. Крушение пьедестала. М.: Республика, 1995.

В Политбюро ЦК КПССС: По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: РОССПЭН, 2011.

Варенников В.И. Дело ГКЧП. М.: Эксмо, 2009.

Варенников В.И. Неповторимое: В 7 т. М.: Советский писатель, 2001.

Горбачев М.С. Августовский путч: Причины и следствия. М.: Новости, 1991.

Горбачев М.С. Понять перестройку. М.: Альпина Бизнес Букс, 2006.

Горбачева Р.М. Раиса. М.: Вагриус, 2008.

Горбачева Р.М. Я надеюсь. М.: Новости, 1991.

Крючков В. А. Личное дело: В двух частях. М.: Олимп, 1996.

Крючков В. А. На краю пропасти. М.: Эксмо, 2003.

Куликов А. С. Тяжелые звезды. М.: Война и мир букс, 2002.

Медведев В.А. В команде Горбачева: Взгляд изнутри. М.: Былина, 1994.

Минаев БД. Ельцин. М.: Молодая гвардия, 2010.

Млечин Л.М. КГБ: Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы. М.: Центрполиграф, 2006.

Павлов В. С. Август изнутри: Горбачев-путч. М.: Деловой мир, МП «Газ. Фрезер», 1993.

Павлов В. С. Упущен ли шанс? М.: Терра, 1995.

Примаков Е.М. Годы в большой политике. М.: Совершенно секретно, 1999.

Рубби Антонио. Ельциниада: Первое десятилетие постсоветской России. М.: Международные отношения, 2004.

Степанков В.Г, Лисов Е.К. Кремлевский заговор. М.: Огонек, 1992.

Филатов С.А. Совершенно несекретно. М.: Вагриус, 2000.

Хрущев Н.С. Воспоминания. М.: Московские новости, 1999.

Черняев А. С. Совместный исход: Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2010.

Шебаршин Л.В. Рука Москвы: Записки начальника советской разведки. М.: Центр-100,1992.

Язов Д.Т. Удары судьбы: Воспоминания солдата и маршала. М.: Книга и бизнес, 2000.

Яковлев А.Н. Муки прочтения бытия. М.: Материк, 1991

Примечания

1

9-й отдел КГБ в Крыму обслуживал прибывших на отдых высших руководителей страны и их гостей.

2

24 августа Анатолий Лукьянов был допрошен в качестве свидетеля.

После ареста он отказался давать показания, протестуя тем самым против необоснованного, на его взгляд, обвинения.

3

Поступило в Кремль 20 августа 1991 года.

4

Здесь и далее ссылки на УК РСФСР 1961 г.

5

П. Никитин «Осторожно ГекаЧекисты! Знал ли КГБ СССР о готовящейся публикации в «Шпигеле?». 18 октября 1991 года.

Content

Валентин Степанков
ГКЧП: Следствием установлено

От автора

Предисловие

Исчезновение «Зари»

Пролог

«Своих не узнаете??»

..За год до часа икс

…За пять месяцев до часа икс

…За два месяца до часа икс

Многоликая тень

…За две недели до часа икс

Вся власть военным!

…За два дня до часа икс

«И ты, Брут!»

Захват власти

Курс — аэродром Бельбек!

По сценарию Крючкова…

Хозяин «Зари»

«Прораб перестройки»

Возвращение в Москву

«Сбор в Кремле. В 20.00»

«Друг Горбачева»

Ночной разговор в Кремле

Что делал Лукьянов ночью в Кремле? Версия Анатолия Лукьянова

Что делал Лукьянов ночью в Кремле? Следствием установлено

Час Икс

Засада в Архангельском

Каким было утро 19-го августа?

Почему не арестовали Ельцина?

«Слышали о перевороте?»

На «Заре»

Эйфория

Первое заседание ГКЧП

«Он нас ненавидел…»

«Самая лучшая демократия, когда власть у меня…»

Приказываю: «Стенограмму не вести!»

«Отрезвеют — тогда и поговорим!»

Начало конца

Первые требования Горбачева

«Горбачев — мой друг»

«Дима, с кем ты связался!..»

Поверх закона

К вопросу о власти

Молчание Лукьянова

Конверт из «Кремлевки»

Последний самолет

Перед грозой

«Гром» над Белым домоМ

Тревожные настроения

«Интернировать правительство России…»

Каким было утро 20 августа?

Операцию назвали «Гром»…

«ВВС не проявляют колебаний…»

Игры десантников

12.00–18.00, 20 августа

Идите отсюда… к Янаеву!

«Против ареста Ельцина никто не возражал…»

К бою готовы?

Сомнения «Альфы»

Новые-старые требования Горбачева

«Просим отменить приказ…»

Твердая позиция Варенникова

Все смотрели друг на друга

Бой на Садовом кольце

Какой была ночь с 20 на 21 августа?

Язов командует: «Стой!»

Маршал из села Язово…

Разрубленный узел

«Что, струсили?»

Язов: «Выхожу из игры»

«Язов, вы предали нас…»

Бегство в Форос

Эхо «Грома»

Гонка с преследованием

21 августа. 15.00–16.00

Связь восстановлена

Открыть Бельбек!

Радостная встреча

Лукьянову указывают на дверь

Прощание с «Зарей»

Хроника арестов

Именем России

В Кремле, на даче и в частной квартире

До спора не дошло

С глазу на глаз

Они судили себя сами

«Я не заговорщик, но я трус…»

«Я боролся до конца»

«Все это — ошибка!»

Крутой поворот

Письма из «Матросской Тишины»

Прокуратура исполнила свой долг…

Список литературы

Примечания