Джон Ричард Грин

БРИТАНИЯ

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ АНГЛИЙСКОГО НАРОДА

том II

РАЗДЕЛ VIII

ПУРИТАНСКАЯ АНГЛИЯ

Глава I

ПУРИТАНЕ (1583–1603 гг.)

Никогда ни с одним народом не происходило такой крупной нравственной перемены, какую пережила Англия в годы, отделявшие середину царствования Елизаветы от собрания Долгого парламента. Перемену эту вызвала книга, и этой книгой была Библия. Тогда она была единственной английской книгой, знакомой всякому англичанину; ее читали в церквях, читали дома, и повсюду ее слова, поражая слух, не притупленный привычкой, вызывали настоящий восторг. Когда епископ Боннер выставил в церкви святого Павла шесть первых Библий, «многие здравомыслящие люди часто приходили слушать их, особенно когда они могли найти человека, читавшего им внятным голосом… Иногда этим добрым делом занимался некий Джон Портер, в назидание для себя и других. Этот Портер был свежий молодой человек сильного сложения, и большие толпы собирались туда слушать его, потому что он умел хорошо читать и имел внятный голос».

Но «доброе дело» таких чтецов, как Портер, вскоре заменили постоянным чтением Ветхого и Нового Завета в общественном богослужении, а маленькие женевские Библии ввели Писание в каждую семью. Популярность Библии, помимо религиозной, объяснялась еще и другими причинами. За исключением забытых трактатов Уиклифа, вся прозаическая литература Англии возникла с появлением перевода Священного Писания Тиндалом и Ковердэлом. Когда было приказано выставить Библию в церквях, для целого народа на английском языке не существовало ни истории, ни романа и почти никакой поэзии, кроме малоизвестных произведений Чосера. Воскресенье за воскресеньем, день за днем люди, собиравшиеся вокруг Библий во время домашних молитвенных собраний, пропитывались новой литературой. Легенда и летопись, военная песнь и псалом, грамота и биография, могучие голоса пророков, притчи евангелистов, рассказы о странствованиях проповедников, об опасностях на море и среди язычников, философские рассуждения, апокалипсические видения — все это попадало в умы, в основном не затронутые другим знанием. Открытие сокровищ греческой литературы вызвало переворот, называемый Возрождением; знакомство с древнееврейской литературой привело к Реформации.

Последний переворот имел гораздо более глубокие и широкие результаты, чем первый. Никакой перевод не мог передать на другом языке своеобразной прелести речи, составляющей главное достоинство писателей Древней Греции и Древнего Рима. Поэтому классические литературы оставались доступными только ученым, то есть немногим; в их кругу, за исключением Колета и Мора, а также педантов, ожививших в садах флорентийской Академии языческое служение, литература влияла только на умы. Язык евреев, наречие эллинистических греков поддавались переводу с удивительной легкостью. Как чисто литературный памятник английский перевод Библии остается благороднейшим образчиком английского языка, а постоянное пользование им с момента его появления сделало его образцом литературы. Но сначала он повлиял не столько в литературном отношении, сколько в социальном. Влияние Библии на массу англичан сказалось в тысяче внешних признаков, но всего яснее — в их обыденной речи. Библия, мы повторяем, составила целую литературу, практически доступную обыкновенному англичанину; мы лучше поймем странную мозаику библейских выражений и фраз, отличавшую два века назад английскую речь, если припомним, какой массой общеупотребительных фраз мы обязаны великим писателям, сколько выражений Шекспира, Мильтона, Диккенса или Теккерея незаметно для нас вплетаются в нашу обыденную речь.

Эту массу поэтических намеков и образов мы заимствуем из тысяч книг, а нашим предкам приходилось брать их из одной; заимствование было тем легче и естественнее, что широта еврейской литературы делала ее пригодной для выражения всякого рода чувств.

Выражая в «Свадебной песне» сильнейшее чувство любви, Спенсер использовал слова Псалмопевца, когда он приказывал открыть двери для входа невесты. Когда О. Кромвель увидел, как над холмами Денбара расходится туман, он приветствовал появление солнца словами Давида: «Да воскреснет Бог и рассеются враги Его. Как исчезает дым, так прогонишь ты их!» Это знакомство с величественными поэтическими образами пророков и Апокалипсиса придавало даже речи обычных людей такие значение и силу, которые, при всей склонности их к преувеличению и напыщенности, нельзя не предпочитать распущенной пошлости настоящего времени.

Гораздо сильнее, чем на литературу или язык общества, Библия повлияла на характер всего народа. Елизавета могла останавливать или направлять проповеди, но была не в состоянии останавливать или направлять великих проповедников справедливости, милости и истины, говоривших из этой книги, которую она открыла своему народу. Все воздействие, которое в настоящее время производят религиозные журналы, трактаты, статьи, лекции, отчеты миссионеров, проповеди, в то время оказывала только Библия, и воздействие это, как бы его ни рассматривать, было просто поразительным. Деятельность человека подчинилась одному господствующему влиянию; вся энергия, вызванная к жизни минувшим веком, была захвачена, сосредоточена и направлена к определенной цели религиозным духом. Перемена сказалась на всем характере народа. Старое понимание жизни и человека сменилось новым. Все классы охватило новое нравственное и религиозное движение. Общий характер эпохи отразился на литературе, и небольшого формата толстые тома полемического и богословского содержания, еще загромождавшие наши старые библиотеки, почти совсем вытеснили прежде хранившиеся там переводы классиков и итальянские новеллы Возрождения.

«Там господствует богословие», говорил Гроций об Англии всего через два года после смерти Елизаветы, а когда король Яков пригласил в Англию Казобона, последнего из великих ученых XVI века, он встретил в короле и народе равнодушие к чистой литературе. «В Англии очень много богословов, говорил он, — все направляют свои занятия в эту сторону». Богословское движение отражалось даже на сельских помещиках, вроде полковника Гетчинсона: «Как скоро он развил свои природные дарования приобретением познаний, он обратился к изучению основных начал веры». Весь парод, в сущности, превратился в церковь. Великие вопросы жизни и смерти, не обращавшие на себя внимания лучших умов времени Шекспира, потребовали ответа не только у вельможи и ученого, но и у земледельца и лавочника последовавшей эпохи.

Но мы не должны представлять себе первых пуритан мрачными фанатиками. Религиозное движение еще не вступило во вражду с общей культурой. Правда, с концом века Елизаветы незаметно исчезла отличавшая его свобода ума: вместе с королевой умерли как ее равнодушие к религии, так и смелые философские теории, заимствованные Сидни у Джордано Бруно и навлекшие на Марло и Рэли обвинения в безбожии. Но более легкие и изящные стороны елизаветинской культуры вполне соответствовали характеру пуританина-дворянина. Фигура полковника Гетчинсона, одного из судей Карла I, в описании его жены рисуется с грацией и нежностью портрета Ван Дейка. Автор говорил о красоте, отличавшей его в юности, о «его зубах, ровных и белых, как чистая слоновая кость, о его черных волосах, густых в молодости, мягче тончайшего шелка и спадавших большими вьющимися локонами». В важных вопросах его характер отличался серьезностью, но это не мешало ему любить соколиную охоту и гордиться своим искусством в танцах и фехтовании. Его художественный вкус проявлялся в разборчивой любви к «картинам, изваяниям и всем свободным искусствам, а также в интересе к садам, «в улучшении своих земель, в посадке тенистых аллей и лесных деревьев». Он «внимательно изучал Священное Писание», в то же время «очень любил музыку и часто играл на альте, которым владел мастерски».

Мы не видим тут страсти века Возрождения, его каприза, широты чувства и симпатии, живости наслаждения; зато жизнь получила нравственное значение, сознание человеческого достоинства, порядочность и равновесие. Характер пуританского дворянина отличался справедливостью, благородством и самообладанием. Широту симпатий минувшего века сменила глубокая нежность в более тесном семейном кругу. «Он был самым добрым отцом, — говорила о своем супруге госпожа Гетчинсон, — самым нежным братом, добрым хозяином и верным другом, каких только видел свет». Капризная и необузданная страсть Возрождения уступила место мужественной чистоте. «Ни в юности, ни в более зрелые годы самые красивые и соблазнительные женщины никогда не могли вовлечь его в излишнюю близость или шутливость. Он любил мудрых и добродетельных женщин и находил удовольствие в скромной и пристойной беседе с ними, но так, чтобы никогда не вызывать соблазна или искушения. Пошлых разговоров он не терпел даже между мужчинами, и хотя иногда находил удовольствие в шутках и веселье, но никогда не выносил того, что граничило с непристойностью».

Восхищавшую людей Возрождения необузданность жизни пуританин считал недостойной ее назначения и цели. Он стремился достичь самообладания, стать господином своих мыслей, слов и действий. Серьезность и обдуманность выявлялись даже в мельчайших частностях его отношения к окружавшему миру. Каким бы живым от природы не был его характер, он находился под строгим контролем. В своей беседе он постоянно остерегался болтливости и легкомыслия, стремясь быть обдуманным в речи и «предварительно взвешивая слова». Его жизнь отличалась порядком и методичностью; он был воздержан в пище и строго относился к себе: рано вставал, «никогда не оставался праздным и не любил видеть других такими». Новые трезвость и самоограничение отразились даже на перемене в его одежде. Блестящие цвета и драгоценные камни Возрождения исчезли. Полковник Гетчинсон «очень рано отказался от ношения каких бы то ни было драгоценностей, но и в своем простейшем платье он представлялся настоящим джентльменом».

Утрата яркости и разнообразия в костюме, без сомнения, указывала на известные обесцвечение и однообразие в самой жизни, но эти потери уравновешивались крупными приобретениями. Самым важным из них было, пожалуй, новое понятие общественного равенства. Общее призвание, общее братство во Христе уничтожали в умах пуритан подавляющее чувство социальных различий, которое отличало век Елизаветы. Последний крестьянин, как сын Бога, чувствовал себя облагороженным. Гордый вельможа признавал духовным ровней беднейшего «святого». Великий общественный переворот междоусобной войны и протектората уже чувствовался в поведении дворян, подобных Гетчинсону. «Он относился к бедняку с нежной и дружеской обходительностью и часто проводил много свободных часов с простыми солдатами и беднейшими земледельцами». «Он никогда не выказывал пренебрежения к бедняку и не льстил вельможе».

Но еще более чувствовалось это в тех новых достоинстве и самоуважении, какими сознание своего призвания наполняло низшие классы. Возьмите портрет лондонской хозяйки, оставленный нам ее сыном Неемией Уоллингтоном, истчипским токарем. «Она очень любила и слушалась своих родителей, любила и берегла супруга, очень нежно относилась к детям, любила всех добрых и не терпела порочных и безбожных. Для многих она служила образцом порядочности. Очень редко она показывалась вне дома, кроме церкви; когда другие в праздники и другое время отдыхали, она обычно бралась за шитье, говоря: «Вот мой отдых». Бог даровал ей острый ум и прекрасную память. Она была хорошо знакома с библейской историей и с житиями всех святых и легко могла на них ссылаться; она так же хорошо знала английские летописи и родословные английских королей. В честном браке со своим супругом она прожила двадцать лет без четырех дней».

Влияние религиозного движения в средних промышленных классах проявлялось сильнее, чем в дворянстве (джентри); полнейшее и чистейшее выражение новой силы, волновавшей людей того времени, мы находим в одном пуританине среднего класса. Типом пуританина, не только высшим, но и самым полным, является Джон Мильтон, чья жизнь вполне совпадает с историей пуританства. Он родился в 1608 году, когда пуританство начало оказывать прямое влияние на политику и религию Англии; он умер, когда оно перестало налагать на них свою печать и снова стало одним из многих влияний, создававших английский характер. Его первые произведения, памфлеты зрелых лет, поэмы его старости с редкой точностью определяют три крупных периода в истории движения. Его юность показывает нам, что в пуританской семье сохранилось сию много веселости, поэтической свободы и духовной культуры Возрождения. Его отец, нотариус, несмотря на свою «строгость», был хорошим музыкантом, и сын унаследовал талант отца в игре на лютне и органе. Одним из лучших мест в составленном им впоследствии плане воспитания является доказательство значения музыки как средства нравственного воздействия.

Его семья, учитель и школа были строго пуританскими, но его первоначальное образование не заключало в себе ничего узкого или ограниченного. «Мой отец, — говорил он, когда я был еще маленьким мальчиком, предназначил меня к изучению гуманных наук, и я отдался им с таким пылом, что с 12 лет едва ли когда ложился спать раньше полуночи». Кроме греческого, латинского и еврейского языков, изучавшихся им в школе, нотариус посоветовал ему еще заняться итальянским и французским. Не оставалась в пренебрежении и английская литература. На его первых поэтических опытах отразилось влияние Спенсера. Несмотря на войну драматургов с ригористами, еще во времена Мильтона молодой пуританин мог выражать любовь к сцене, «где рядом с ученым Джонсоном свободно распевал песни своего родного леса милейший Шекспир, сын фантазии», и подбирать из придворных маскарадов и пышных шествий образы для своих «Кома» и «Аркадии».

Мысль о предстоящей борьбе с церковью еще не смущала грез молодого студента, когда он бродил под «высокими сводами храма, с массивными старыми колоннами и богато изукрашенными стеклами, через которые проникал тусклый свет», или когда он слушал «звуки органа, сопровождающие сверху громкое пение хора и приводящие душу в умиление». Его увлечение жизненным весельем представляет резкую противоположность тем мрачности и суровости, которые в позднейшем пуританстве воспитали борьба и преследование. Несмотря на «известную сдержанность характера», отдалявшую его от празднеств и игр, к которым он считал себя мало способным, молодой певец еще мог наслаждаться «шутками и свежим весельем» окружавших людей, их «колкостями, остротами и хитростями», мог приставать к веселой толпе и с удовольствием смотреть на деревенскую ярмарку, «где под веселые звуки скрипок много юношей и девушек плясали в тени».

Но его удовольствия носили невинный характер. В его взгляде, в стройной сильной фигуре, в лице, исполненном нежной, но серьезной красоты, в роскошных черных волосах, свешивавшихся на лоб, не было ничего аскетического, и, как показывают приведенные слова, он умел наслаждаться красотой. Но к грубому чувственному распутству молодой пуританин относился с отвращением. «Известная природная сдержанность, благородная гордость и самоуважение удерживали меня от этих низких страстей». Он заимствовал у Спенсера рыцарский идеал, но его религиозность и чистота вызывали в нем пренебрежение к внешним формам, на которых рыцарство основывало свое понятие о чести. «Всякий свободный и благородный дух, — говорил Мильтон, и без такой клятвы должен считаться прирожденным рыцарем». С таким настроением он перешел из Лондонской школы святого Павла в колледж Христа в Кембридже, и это настроение он сохранил в течение всей университетской жизни. Как он говорил впоследствии, он оставил Кембридж, «свободный от всякого упрека и одобряемый всеми честными людьми», с целью посвятить себя «тому жребию, все равно низкому или высокому, к какому предназначают его время и воля неба».

Даже в еще спокойной красоте подобной жизни мы подмечаем строгие стороны пуританского характера. Сама возвышенность его стремлений и напряженная нравственная сосредоточенность приводили к потери способности наслаждаться жизнью, отличавшей людей Возрождения. «Если Бог внушил кому либо страстную любовь к правее венной красоте, отмечал Мильтон, так это именно мне». Его «Ком» завершается словами: «Любите добродетель, она одна свободна». Но эта страстная любовь к добродетели и нравственной красоте, придавая энергию деятельности человека, в то же время суживала его симпатии и понимание. Уже у Мильтона мы замечаем известную «сдержанность характера», пренебрежение «к ложным суждениям толпы», гордое уклонение от мелких и грубых сторон окружавшей его жизни. Как ни велика была его любовь к Шекспиру, мы едва ли можем вообразить себе, чтобы он восхищался Фальстафом.

В умах менее культурных это нравственное напряжение вызывало, без сомнения, резкую отталкивающую суровость. Обычный пуританин «любил всех благочестивых людей и не терпел злых и нечестивых». С прочими людьми его связывало не чувство людской солидарности, а призвание братства избранных. За пределами общества «святых» лежал мир, который они ненавидели за его враждебность к их Богу. Это полное отдаление от нечестивых объясняет поразительный контраст между внутренней мягкостью пуритан и жестокостью их действий. По словам О. Кромвеля, смерть сына поразила его, как нож в сердце, а поле битвы при Марстоне Муре он покинул печальный и измученный; тот же Кромвель, подписав смертный приговор королю, разразился грубыми шутками. Человек, утративший, таким образом, сочувствие к жизни половины окружавшего его мира, едва ли мог ценить собственную жизнь. Под новыми бременем и напряжением жизни замер юмор — именно то, что лучше всего исправляет преувеличения и крайности. Полная преданность пуританина высшей воле все более лишала его в обыденных делах чувства меры и соответствия. В блеске религиозного рвения мелкие вещи становились крупными, и набожный человек привыкал смотреть на стихарь или рождественский пирог так же, как на бесстыдство или ложь. Жизнь стала напряженной, жесткой, суровой и бесцветной. Игры, веселье, восторги века Елизаветы сменились размеренной степенностью, серьезностью и сдержанностью.

Но отличавшие кальвиниста сдержанность и степенность вполне ограничивались его внешней жизнью. В глубине его души над чувством, разумом, суждением очень часто брала верх грозная действительность невидимого мира. Оливера Кромвеля мы впервые встречаем молодым провинциальным дворянином и помещиком на песчаных равнинах вокруг Гентингдона и Сент-Ивса; время от времени он погружался в глубокую меланхолию, и его посещала мысль о близкой смерти. «Я живу в Мешэке, — писал он другу, — что, говорят, значит ожидание; в Кедаре, что значит тьма, но господь не покидает меня». Свойственное таким людям живое чувство божественной чистоты выставляло жизнь обычных людей греховной. «Вы знаете, какова была моя жизнь, — прибавлял О. Кромвель. — О, я жил во тьме и любил ее и ненавидел свет. Я ненавидел благочестие». Но худшим его грехом было простое юношеское легкомыслие и отсутствие глубокой серьезности, приходящей с годами.

У мечтательных натур борьба принимала более драматичную форму. Джон Баниан был сыном бедного медника из Берфордшира; уже в детстве его воображение занимали страшные мысли о небе и аде. «Когда я был ребенком всего 9-10 лет, — рассказывал он, — мысли эти так мучили мою душу, что часто среди веселых игр и детских забав с суетными товарищами они сильно поражали меня и угнетали мой ум, и все таки я не мог отказаться от своих грехов». Грехи, от которых он не мог отказаться, заключались в любви к празднику жатвы и к пляскам на деревенском лугу; его резкое самообличение указывает только на одну дурную привычку — привычку божиться, но и от нее он отказался сразу и навсегда после выговора одной старухи. Его страсть к колокольному звону осталась у него, даже когда он избавился от нее, как от «суетной привычки», и он часто ходил к колокольне слушать звон, пока мысль, что колокол может упасть и раздавить его за грехи, не испугала и не отогнала его прочь.

Проповедь против танцев и игр заставила было его отказаться от этих развлечений, но соблазн снова взял верх над его решением. «Я выкинул из головы проповедь и с большим удовольствием вернулся к старым играм и забавам. Но в тот же день, когда я играл в кошку и, выбив ее одним ударом из ямы, только нацелился ударить ее во второй раз, внезапно мою душу поразил голос с неба, говоривший: «Чего ты хочешь оставить свои грехи и идти на небо или сохранить грехи и попасть в ад?» Это чрезвычайно меня смутило, я оставил свою кошку на земле и посмотрел на небо, и моим духовным очам показалось, что Господь Иисус, очень недовольный мной, смотрит на меня и сурово грозит мне строгим наказанием за эти и другие дурные поступки».

Таковым было пуританство. Чрезвычайно важно представить его таким образом, с его крупными и мелкими чертами, отдельно от церковной системы пресвитерианства, с которым его часто смешивали. Как мы увидим в дальнейшем, ни один из главных пуритан Долгого парламента не был пресвитерианином. Пим и Хемпден ничего не имели против епископата, и толь ко политические соображения заставили потом пуританских патриотов принять систему пресвитериан. Но рост этого движения, одно время господствовавшего в истории Англии, составляет один из самых любопытных эпизодов царствования Елизаветы. Ее церковная политика основывалась на законах о верховенстве и единообразии. Первый из них передавал в руки государства всю судебную и законодательную власть церкви; второй предписывал учение и обряды, от которых не позволялось безнаказанно отступать.

Для всего народа система Елизаветы была, без сомнения, разумной и здоровой. Одна, без помощи кого-либо из окружавших ее политиков или богословов, королева навязала боровшимся исповеданиям нечто вроде вооруженного перемирия. Основания начала Реформации были приняты, но на рвение крайних реформаторов были наложены ограничения. Позволялось читать Библию и вступать в частные споры, но была прекращена публичная борьба проповедников: от них требовали разрешение на проповедь. Правительство требовало от всех внешнего однообразия, присутствия при общественном богослужении, но упорно противилось тем изменениям в обрядах, при помощи которых женевские ревнители хотели подчеркнуть радикальные стороны происходившего в стране религиозного переворота. Пока Англия боролась за самое свое существование, это стремление короны поддержать равновесие довольно верно отражало настроение народа; но движение в пользу более решительной реформы приобрело новую силу, когда папа римский изданием буллы о низложении Елизаветы объявил ей открытую войну.

К несчастью, королева упорно держалась за свою систему компромисса, хоть ослабленную и нарушенную. Она не питала никаких симпатий к религиозному воодушевлению, все более усиливавшемуся в народе. Ее страстью была умеренность, ее целью общественный порядок; и порядку, и умеренности угрожала кучка ханжей, собравшихся под знаменами пресвитерианства. Главой их был Томас Картрайт. Он учился в Женеве и принес оттуда фанатическую веру в кальвинизм и в установленную Кальвином систему церковного правления; затем как профессор богословия он воспользовался всеми удобствами, которые ему предоставляла кафедра для распространения своих мнений. Никогда вождь религиозной партии не заслуживал так мало симпатии. Он, несомненно, был человеком ученым и набожным, но набожным в духе средневекового инквизитора. Остатки старых обрядов, знамение креста при крещении, стихарь, передача кольца при бракосочетании не просто возбуждали в нем неудовольствие, как вообще в пуританах, но представлялись ему идолопоклонством и печатью «зверя». Его нападки на обряды и суеверия имели мало значения в глазах Елизаветы и ее примасов; однако их испугала его смелая защита такой системы церковного управления, которая ставила государство в полную зависимость от церкви.

Правда, он называл порождением дьявола абсолютную власть епископов; зато полновластие пресвитеров он считал установлением слова Божьего. Для церкви, устроенной по образцу Женевы, он требовал власти, превосходившей самые смелые мечты властителей Ватикана. Вся духовная власть и суд, определение вероучения и установление обрядов должны находиться целиком в руках служителей церкви; им же принадлежит и надзор за общественной нравственностью. Эти пресвитеры, распределенные по классам и собраниям, должны управлять своей паствой, определять свои отношения, разрешать вопросы веры, поддерживать дисциплину. Их оружием служит отлучение, за пользование которым они отвечают только перед Христом. Задача светского правителя заключается просто «в надзоре за выполнением решений пресвитеров и в наказании их нарушителей».

Дух кальвинистского пресвитерианства исключал всякую терпимость в обрядах или вере. Правление пресвитеров не только представлялось единственной законной формой церковного устройства; но все другие формы подлежали беспощадному уничтожению. За ересь наказанием служила смерть. Никогда теория преследования не выдвигалась с такой слепой и беспощадной жестокостью. «Я запрещаю, — писал Картрайт, — освобождать раскаявшихся от смерти… Еретики должны предаваться смерти немедленно. Если она кровава и жестока, мне приятно считаться на стороне Святого Духа».

Оценку подобных мнений было бы благоразумно предоставить здравому смыслу самого народа. Действительно, скоро они встретили уничтожающую критику в «Церковном правлении» Ричарда Гукера. Этот церковник был сначала «настоятелем Темпля», но отвращение к церковным спорам заставило его удалиться из Лондона в один из приходов Уилтшира, который он позже променял на приход среди спокойных лугов Кента. Отличавшая все благородные умы его времени широта симпатий, столь заметная у Шекспира и Бэкона широта мысли соединялись в Гукере с достоинством и возвышенностью слога, добывшими ему одно из первых мест среди английских прозаиков. Хотя Гукер был священником, его дух и метод были скорее философскими, чем богословскими. Церковному догматизму пресвитериан и католиков он противопоставил авторитет разума. Он покинул узкую почву доводов от Писания и основал свои выводы на общих началах морали и политики, на вечной обязательности естественного закона. Система пуритан основывалась на предположении, что Писание, и одно только оно, установило неизменные правила человеческого поведения во всех вопросах, касающихся веры, богослужения, дисциплины и правления церкви.

Гукер доказывал, что божественный порядок проявляется не только в писаном откровении, но и в нравственных отношениях, историческом развитии, общественных и политических учреждениях людей. Он требовал для человеческого разума права определять законы этого порядка, различать в них неизменное от переменчивого, различать в самой Библии временное и вечное. Ему было легко перейти на почву богословского спора, где люди, подобные Картрайту, защищали дело пресвитерианства, — легко было показать, что никогда никакая форма церковного устройства не имела безусловной обязательности и что во все времена формы обрядов предоставлялись на усмотрение церквей и различались в разные эпохи. Истина, на которой Гукер основывал свое доказательство, представляет гораздо большую цену, чем само доказательство; выразившееся в его произведении признание божественного порядка в истории человечества и божественного закона в человеческом разуме соответствовало благороднейшим устремлениям века Елизаветы. Но едва ли нужно было опровергать этим пресвитерианство. Популярная в Шотландии, его система никогда не пользовалась общим признаки ем в Англии; она до конца оставалась скорее церковным, чем народным верованием, и даже в момент ее внешнего торжества при республике она, кроме Лондона, Ланкашира и части Дербишира, отвергалась всей Англией.

Но в 1592 году партия Картрайта сделала правительству смелый вызов: она обратилась к парламенту с «Увещеванием», в котором требовала установления пресвитерианского правления; это вызвало среди английских политиков и прелатов страх, устранивший все надежды на спокойное решение дела. Если бы Картрайт не поднял бури, постоянный рост общего недовольства порицаемыми им обрядами, вероятно, привел бы к их отмене. Парламент 1571 года не только отказался обязать духовенство к подписи трех статен: о верховенстве, о строе церковного управления и о власти церкви устанавливать обряды, — но и благоприятствовал проекту преобразования литургии через опущение «суеверных» обрядов. С появлением «Увещевания» этот естественный прогресс общественного мнения вдруг остановился. Уме репные политики, настаивавшие на перемене обрядов, отступили перед союзом с партией, оживившей худшие притязания папства. При окружавших королеву внешних и внутренних опасностях распространение пуританства среди духовных особ страшно раздражало ее, и она выступила против «несогласных» священников с мерой, оставившей самое худшее пятно на ее царствовании.

В 1583 году церковной комиссии были предоставлены новые полномочия, превратившие религиозное перемирие в церковный деспотизм. Из временного учреждения, представлявшего верховенство короля в церковных делах, комиссия превратилась теперь в постоянное и стала пользоваться почти безграничными полномочиями короны. Ведению ее подлежали все мнения и действия, противные законам о верховенстве и единообразии. Духовенство было подчинено ей правом смещения. Она имела право менять или исправлять уставы колледжей и школ. К ведению церковной комиссии относились не только ересь, раскол и уклонение от церкви, но также и кровосмешение и тяжелые случаи прелюбодеяния; способы ее исследования не были ограничены, и она могла по произволу налагать штрафы или заключать в тюрьмы. Одно установление такого судилища разрушало дело Реформации. Правда, большое число светских членов, казалось, представляло некоторое ручательство против крайностей церковного деспотизма; но в действительности из 44 членов комиссии немногие принимали какое либо участие в ее делах, и ее полномочия сосредоточивались в руках сменявших друг друга примасов.

Со времени Августина ни один Кентерберийский архиепископ не пользовался такой обширной и неограниченной властью, как Уитгифт, Бэнкрофт, Эббот или Лод. Самой ужасной чертой их церковной тирании был чисто личный ее характер. Старые ограничения власти исчезли, а создать новые для защиты духовенства юристы еще не успели. Вследствие этого на заседаниях комиссии в Ламбете примасы сами создавали обязательные нормы учения, не обращая никакого внимания на указания закона. В одном случае Паркер отнял у священника при ход за отрицание буквальной боговдохновенности Библии. Сменявшие друг друга архиепископы не особенно беспокоились, если нормы оказывались различными или противоречивыми.

Уитгифт в своих «Ламбетских статьях» старался навязать церкви учение Кальвина о первородном грехе. Следовавший за ним Бэнкрофт так же усердно навязывал антикальвинистское учение об установлении епископата Богом. Эббот не давал пощады арминианам, а Лод — их противникам. Неудивительно, что руководимая такими людьми церковная комиссия скоро возбудила ненависть к себе в английском духовенстве. Ее учреждение указывало на переход короны к более решительной политике. Усилия комиссии поддерживались строгими репрессивными мерами: всякие проповедь или чтение в частных домах были запрещены, и от всех членов духовенства требовалось подчинение «трем статьям», хотя парламент и отказался придать этому требованию силу закона.

В первое время эти меры увенчались успехом. Пресвитерианское движение было остановлено, сам Картрайт лишился профессуры, и под настойчивым давлением комиссии в богослужении устанавливалось все больше внешнего однообразия. Прежняя свобода, допускавшаяся в Лондоне и других протестантских областях королевства, перестала существовать. Раньше на уклонение пуританского духовенства смотрели сквозь пальцы; теперь его принудили надевать стихари, совершать крестное знамение при крещении. Представления поместного дворянства оказались столь же бесплодными, что и протест самого лорда Берли; двести лучших священников были лишены приходов за отказ от подписи «трех статей». Но преследование только придало новую силу и популярность тем учениям, которые стремились подавить, и связало два движения, сами по себе совершенно различные. До того пресвитерианская система церковного правления признавалась только духовными особами, да и то немногими. С другой стороны, желание пуритан преобразовать литургию, их недовольство «суеверными обрядами», ношением стихаря, совершением при крещении крестного знамения, надеванием кольца при венчании, принятием причастия на коленях разделялись большим числом как духовных особ, так и мирян.

В начале царствования Елизаветы против этих обрядов высказывались почти все прелаты, кроме Паркера, и предложение об их отмене было отклонено в конвокации только одним голосом. На отношение к этому вопросу поместного дворянства указывает настроение парламента; в то же время было хорошо известно, что разумнейшие из советников королевы, Берли, Уолсингем и Ноллис, стояли в этом случае заодно с джентри. Общее преследование если и не привело к полному слиянию этих двух рукавов религиозного движения, то, во всяком случае, обеспечило пресвитерианам общее сочувствие пуритан, а это из кучки церковников превратило их во всенародную партию. Результаты преследования не ограничивались усилием пресвитерианства. В это время от присутствия при общественном богослужении начали уклоняться «отщепенцы» на том основании, что само существование национальной церкви противоречит слову Божию, и скоро число их с нескольких отдельных ревнителей возросло до 20 тысяч. Пресвитериане и пуритане, как и Елизавета, питали отвращение к «браунистам», прозванным по имени основателя их учения Роберта Брауна.

Несмотря на свое пуританство, в 1593 году парламент издал против них закон. Сам Браун был вынужден бежать в Нидерланды, а многие из его последователей подверглись изгнанию. Одну из этих общин ожидало такое великое будущее, что мы должны бросить взгляд на «бедный народ» в Линкольншире и по соседству: «Просвещенные словом Божьим и принуждаемые к подчинению», они должны были «искать себе другого места». Они отвергали обряды как остатки идолослужения, епископальный строй — как несогласный со Священным Писанием и, «как свободный народ Господа», составили «церковь, основанную на Евангелии». Они стремились к великому началу свободы совести и доказывали, что как христиане они имеют право «идти по всем путям, которые им указал или укажет Господь». Их собрания («Conventicles») скоро навлекли на себя преследования властей, и маленькая община решилась искать себе убежища в других странах.

Первая их попытка бежать была расстроена, а когда они повторили ее, их жены и дети были захвачены в самую минуту вступления на корабль. Наконец власти пренебрежительно дали согласие на их план, «довольные тем, что избавляются от них какой бы то ни было ценой». Беглецы нашли себе приют в Амстердаме; затем некоторые из них избрали себе в священники Джона Робинсона и в 1609 году удалились в Лейден. «Они считали себя на земле странниками, не особенно беспокоились о земном, а обращали свои взоры к небу как к дорогой родине и сохраняли спокойствие духа». Среди этой небольшой кучки изгнанников были люди, которым суждено было впоследствии прославиться в качестве «отцов-пилигримов» «Майского цветка».

Избавиться от браунистов было легко; но появление духа энергичного сопротивления, неслыханного еще при Тюдорах, указало на опасность политики, усвоенной короной. Рост силы общественного мнения блестяще сказался в борьбе, известной под именем «спора Мартина Марпрелэта». В своих памфлетах пуритане с самого начала апеллировали от короны к народу, а усилия Уитгифта обуздать печать служили доказательством их влияния на страну. Постановления «Звездной палаты» по этому поводу (1585 г.) замечательны как первый шаг правительства в долгой борьбе со свободой печати. Теперь была окончательно организована давно существовавшая беспорядочно цензура. Печатание допускалось только в Лондоне и при двух университетах, число печатников ограничивалось, лица, просившие разрешения печатать, ставились под надзор общества книгопродавцев. Притом всякое издание, крупное или мелкое, должно было получить одобрение примаса или епископа Лондонского.

Первым следствием этой ограничительной системы было появление в самый год Армады ряда анонимных памфлетов, подписанных много значительным именем «Мартина Марпрслэта» («губителя прелатов») и вышедших из тайной типографии, которая находила себе убежище от преследований полиции в усадьбах джентри. Типография была захвачена, а люди, заподозренные в сочинении этих «непристойных пасквилей», молодой уэлсец Пенри и священник по имени Юдол, умерли: один в тюрьме, другой на эшафоте. Но язвительность и смелость их языка произвели сильное впечатление, так как при системе Елизаветы не было возможности «губить» епископов, не нападая на корону, и когда Мартин Марпрелэт подверг публичному обсуждению политические и церковные меры правительства, почувствовалось приближение новой эпохи политической свободы. Истребление этих памфлетов вовсе не смутило пресвитериан. Лорд Лестер назначил Картрайта настоятелем госпиталя в Уорвике, и тот был настолько смел, что ввел свое церковное устройство в духовенстве этого графства и Нортгемптонского. Его пример нашел последователей, и во многих областях для споров и совещаний начали устраивать общие съезды всего духовенства и частные собрания по епархиям или графствам, называвшиеся у пресвитериан синодами и классами. Правда, вскоре новая организация была уничтожена, но Картрайт обещал подчиниться и тем спасся от изгнания, которого требовал Уитгифт. Его влияние все росло. Спор пресвитериан с правительством был перенесен в парламент и превратился при Якове в борьбу за свободу, а при Карле в междоусобную войну.

Глава II

ПЕРВЫЙ СТЮАРТ (1604–1623 гг.)

Чтобы справедливо оценить тогдашнее положение и политику английских пуритан, то есть трех четвертей протестантов Англии, мы должны еще раз бросить беглый взгляд на судьбы протестантизма в царствование Елизаветы. В его начале успех Реформации почти повсюду казался обеспеченным. Аугсбургский мир доставил ей торжество на севере Германии, и она приступила к завоеванию юга. Аристократия Австрии, аристократия и города Баварии отказывались от католицизма. Посланник Венеции определял число католиков в Германии приблизительно как одну десятую часть всего населения. Протестантизм прочно утвердился в Скандинавии. На Востоке его приняла масса венгерской и польской аристократии. На Западе все более поддавалась ереси Франция. Шотландия отказалась от католицизма при Марии I, Англия вернулась к протестантизму при Елизавете. Реформация была полностью истреблена только в странах, над которыми тяготело смертоносное влияние Испании: в Кастилии, Арагоне, Италии; но даже и протестантизму не удалось уничтожить ересь в Нидерландах.

И вдруг в самый момент торжества движение протестантизма остановилось. Первые двадцать лет царствования Елизаветы были периодом перерыва. Распространение протестантизма постепенно прекращалось. Он истощил свою силу в богословских распрях и преследованиях, в ожесточенных и язвительных спорах между церквями, следовавшими Лютеру, с одной стороны, и Цвингли или Кальвину, — с другой. Его унизили и ослабили пользование им для политических целей, жадность и низость защищавших его немецких князей, мятежная беззаконность магнатов в Польше и гугенотов во Франции. Между тем папству удалось объединить католический мир вокруг Тридентского собора. Римская церковь, ослабленная и испорченная вековым господством, наконец почувствовала выгоды несчастья. Она установила и определила свое учение. Папство снова было признано центром католического единства.

Воодушевление протестантов вызвало такое же настроение и среди их противников; для удовлетворения потребностей эпохи появились новые монашеские ордена: капуцины стали проповедниками католицизма, иезуиты — не только проповедниками, но и руководителями, воспитателями, миссионерами. Их организация, слепое повиновение, чрезвычайная ловкость, фанатическое рвение сообщили новую жизнь проповеди, воспитанию исповеди. В начале века ореол мученичества принадлежал протестантам; когда выдвинулись ученики Лойолы, крупная доля его досталась католикам. Сочинения, изображавшие муки Кампиана и Саузуэля, вызывали такой же ныл в Вене и Толедо, какой возбуждала в Англии книга Фокса. Даже наука пришла на помощь католицизму.

Величайший полемист эпохи Беллармини и ученейший из историков церкви Бароний были католиками. При подобном неравенстве сил мы вряд ли можем удивляться тому, что началось обратное движение. За несколько лет до борьбы с Армадой католицизм начал брать верх. К нему вернулась Южная Германия, где Бавария перешла на сторону Рима, а Австрийский дом, долго относившийся к церкви равнодушно, выступил наконец ревностным ее защитником. Успехи социнианства в Польше порвали связь ее с прочими протестантскими церквями, которые, в свою очередь, все больше распадались на два лагеря, враждовавших по вопросам о причащении и свободе воли. Иезуиты повсюду совершали обращения, и их мирные победы скоро стало поддерживать оружие Испании. В произошедшей затем ожесточенной борьбе Филипп II, несомненно, потерпел поражение. Англию спасло отражение Армады; соединенные провинции Нидерландов, благодаря своему упорному героизму и гению Вильгельма Оранском), образовали великую протестантскую державу. Непобедимая энергия Генриха Наваррского освободила Францию от власти католической Лиги в тот самый момент, когда, казалось, исчезла всякая надежда. Несмотря на поражение, католицизм все-таки добился важных успехов. В Нидерландах Реформация была вытеснена из Валлонских областей, из Брабанта и Фландрии. Во Франции Генрих IV должен был купить Париж мессой, а за обращением короля произошло незаметное разложение партии гугенотов. Вельможи и ученые одинаково отказывались от протестантизма, и хотя Реформация сохранила за собой господство к югу от Луары, она потеряла всякую надежду привлечь на свою сторону всю Францию.

Поэтому после смерти Елизаветы все ревностные протестанты и в Англии, и вне ее были настроены так, как люди, лелеявшие надежду на блестящую победу и вдруг увидевшие перед собой страшное и неотвратимое поражение. Мечта о преобразовании всей церкви исчезла. Границы протестантизма с каждым днем суживались, и торжеству папства не предвиделось конца. По мере того как исчезали одна надежда за другой, настроение пуританина становилось все строже и нетерпимее. Страх усиливался чувством того, что в самой английской церкви господствуют раздор и неопределенность. По мере того как из взволнованного моря показывалось новое христианство, снова начинало чувствоваться влияние Возрождения. Его голос прежде всего слышался в произведении Гукера, и выраженный в нем призыв к разуму и человечности оказал свое влияние на последующую историю английской церкви.

С одной стороны, проявлялось историческое чувство в стремлении связать религию настоящего с религией прошлого, получить часть великого наследия католической традиции. Люди, подобные Джорджу Герберту, не находили удовлетворения в сухом и строгом спиритуализме пуританства и искали пищи для набожности во внешних наслоениях, созданных вековым благочестием, в святых местах и предметах, в тиши церкви и алтаря, в благоговейном страхе таинств. Люди, подобные Лоду, не могли считать твердой почвой чисто личное отношение между человеком и Богом, составлявшее основу кальвинизма, и возвращались к признанию целого христианства, которое, несмотря на кажущиеся разделение и вражду, должно было скоро вернуться к своему прежнему единству. С другой стороны, обращение Гукера к разуму вызвало к жизни школу мыслителей философов, медленный рост которой почти терялся в шуме вероисповедной борьбы, но которой суждено было, подобно вольнодумцам позднейшего времени, оказать глубокое влияние на религиозную мысль. Пока это рационалистическое движение ограничивалось умеряющим и примирительным воздействием: вместе с Каликстом оно указывало на мелочность пунктов разногласия между христианами и на значимость пунктов согласия; вместе с Арминием оно восставало против крайних учений Кальвина и его последователей. Нельзя найти людей, более различных по стремлениям, чем позднейшие англиканцы вроде Лода и позднейшие вольнодумцы вроде Гэлса.

Но простой английский протестант одинаково ненавидел и тех, и других. Для него борьба с папством не допускала ни уступок, ни прими рения; это была борьба света с тьмой, жизни со смертью. Всякая пере мена в учении или обряде, если они вели к сближению с Римом, представлялись ему одинаково важными. В минуту торжества этот протестант допустил бы иные обряды для успокоения слабых братьев; но в эту годину поражения он смотрел на такие обряды как на измену. Опасность была так велика, что не допускала терпимости или умеренности. Теперь, когда ложь брала верх, истину можно было защитить только проведением резкой границы между ней и ложью. Пока, впрочем, еще незаметно было общего стремления менять в чем-либо форму церковного устройства или отношение церкви к государству, а было желание несколько изменить обряды богослужения, чтобы привести их в соответствие с произошедшим переходом к более резкому протестантизму.

С настроением пуритан знакомит так называемая «петиция тысячи», которую представили Якову I при вступлении его на престол приблизительно 800 священников — около ⅒ всего состава духовенства. Петиция требовала не перемен в управлении или устройстве церкви, а преобразования ее судов, устранения из служебника «суеверных» обрядов, запрещения читать апокрифические книги Священного Писания, более строгого соблюдения воскресного дня, образования и назначения хороших проповедников. Даже политики, мало сочувствовавшие религиозному настроению современников, высказывались за восстановление религиозного и национального единства при помощи церковных реформ. «Почему, — спрашивал Бэкон, — гражданский строй должен исправляться и восстанавливаться добрыми и благодетельными законами, издаваемыми каждые три года парламентом, который тотчас находит средства против порождаемых временем зол, а церковное устройство все еще остается на прежнем дне и не подвергается изменению за эти 45 или более лет?» Действительно, все ожидали, что после прекращения сопротивления королевы кое-что будет сделано. Но, хотя богословские интересы преемника Елизаветы сильно расходились с чисто светским характером королевы, он тоже решительно высказывался против всяких преобразований в церковной сфере.

Ни один государь так мало, как Яков I, не отвечал тому представлению о правителе Англии, которое сложилось при Плантагенетах и Тюдорах. Толстая голова, слюнявый язык, подбитое ватой платье, шатающиеся ноги Якова I представляли такой же смешной контраст со всем, что люди помнили о Генрихе VIII и Елизавете, как и его болтовня и хвастовство, отсутствие личного достоинства, шутовство, грубость речи, педантизм и позорная трусость. Под этой смешной внешностью скрывался человек с большими природными способностями, отличный ученый с большим запасом проницательности, остроумия и находчивости. Его меткий юмор характеризует политические и богословские споры эпохи ловкими оборотами, каламбурами, эпиграммами, ироническими замечаниями, все еще сохраняющими свой вкус. Он был очень начитан, особенно в богословских вопросах, и много писал о самых разных предметах, начиная с предопределения и кончая табаком. Но его проницательность и ученость только делали его, по выражению Генриха IV Ф., «ученейшим дураком в христианстве». У него был характер педанта с присущим ему пониманием, любовью к теориям и неспособностью определить отношение своих теорий к фактам действительности.

Все шло бы хорошо, ограничивайся он теориями колдовства, предопределения и вреда курения. К несчастью для Англии и своего преемника, он сильнее дорожил теориями правления, заключавшими в себе семена ожесточенной борьбы между народом и короной. Еще до своего вступления на английский престол он сформулировал свои политические взгляды в сочинении об «Истинном законе свободной монархии». Тут он объявил, что, «хотя добрый король согласовывает свои действия с законом, но делает он это не по обязанности, а по своей воле и чтобы подавать пример подданным». Политики эпохи Тюдоров, употреблявшие выражения «полновластный король», «неограниченная монархия», понимали их в смысле полноты власти и независимости ее от всякого постороннего, например папского, вмешательства. Яков предпочел понимать эти слова в смысле свободы монарха от всякого подчинения закону, от ответственности перед чем-либо, кроме своей королевской воли. Теория короля стала основой правления; под именем божественного права королей она скоро стала учением, которое епископы проповедовали в церквях и за которое честные люди слагали свои головы на плахе.

Церковь поторопилась принять открытие своего государя. Конвокация в книге канонов провозгласила роковой ошибкой утверждение, что «вся гражданская власть, суд и влияние происходят от народа и беспорядочной толпы, или с самого начала принадлежат им, или иначе естественно заимствуются у них и с их согласия, а не суть установления Бога, первоначально исходящие и зависящие от него». В строгом согласии с теорией Якова эти ученые утверждали, что верховная власть с самого начала основывается на наследственном праве, и выставляли религиозной обязанностью беспрекословное повиновение монарху. Открытие конвокации продолжал юрист Кауэль, утверждавший, что «неограниченная власть ставит короля выше закона» и что, «несмотря на присягу, он может изменять или отменять любой частный закон, кажущийся ему вредным для общего блага». По представлению Палаты общин, его книга была уничтожена, но партия полного повиновения продолжала расти. За несколько лет до смерти Якова I Оксфордский университет торжественно провозгласил, что «ни в коем случае подданные не имеют права пользоваться силой против своих государей или вести против них оборонительную или наступательную войну».

«Высокомерные речи» короля возбуждали досаду в тех парламентах, к которым он с ними обращался, но уже само их повторение вызывало известную веру в ту произвольную власть, какой они требовали для короны. Как образчик их тона мы приведем отрывок из речи, произнесенной в Звездной палате: «Рассуждать о том, что Бог может сделать, безбожие и богохульство, говорил Яков; точно так же подданные выказывают надменность и пренебрежение к королю, рассуждая о том, что он может сделать, или говоря, что он не может сделать того или этого». «Если исполнение будет соответствовать правилам, заметил по поводу подобных выражений вдумчивый наблюдатель, мы вряд ли передадим нашим преемникам свободу, унаследованную нами от предков».

Если мы хотим отнестись справедливо к тому, что в иных действиях парламента, на первый взгляд, представляется вызывающим, мы непременно должны иметь в виду это вызывающее поведение короны в течение всего царствования Якова I. Относиться спокойно к таким неслыханным притязаниям власти — значило погибнуть. Притом эти притязания шли вразрез с лучшими стремлениями эпохи. Люди всюду искали закона. Ф. Бэкон отыскивал его в материальной природе; Гукер доказывал господство его в духовном мире. Те же стремления видим у пуританина. Он внимательно изучал Священное Писание, желая узнать волю Божью и, безусловно, следовать ей во всем: и в важном, и в мелком. Но это безусловное повиновение он выказывал только к воле Божьей; человеческие повеления имели для него силу только в случае их соответствия с законом, данным Богом. Сама вера обязывала пуританина рассматривать всякое требование, предъявляемое к нему установленными властями — светскими и духовными, и признавать или отвергать его, учитывая его соответствие с высшими обязанностями человека перед Богом. «В вопросах веры, — говорила госпожа Гетчинсон о своем супруге, — он всегда подчинял свой разум слову Божьему; а во всем прочем величайшие мирские авторитеты не смогли бы заставить его отказаться от своего суждения».

Очевидно, непроходимая пропасть отделяла такое настроение от безусловной покорности королю, требовавшейся Яковом I. В своем стремлении к законности пуританин доходил до педантизма, а сознание нравственного порядка и закона вызывало в нем нетерпимость к беззаконию и беспорядочности личной тирании; он выказывал критическое отношение к власти и даже, в случае нужды, упорное и непреодолимое сопротивление, вытекавшее не из пренебрежения к ней, а из преданности авторитету, более высокому, чем королевский. Если теория божественного права королей должна была неизбежно возмущать против себя лучшие силы пуританства, то и высшие, и низшие его стороны одинаково возмущало отношение Якова I к епископам. Уже понимание Елизаветой ее верховенства над церковью служило для подданных сильным камнем преткновения, но, по крайней мере, для Елизаветы верховенство было просто отраслью ее власти. Яков I смотрел на верховенство, как и на королевскую власть, совсем иначе, чем Елизавета. Взгляд этот образовался у него под влиянием тяжелых унижений, перенесенных им в Шотландии в борьбе с пресвитерианством. В начале его царствования шотландские пресвитеры оскорбляли и пугали его, и он стал смешивать пуритан с пресвитерианами. Но, в сущности, для внушения этой мысли не нужно было предрассудков. Сама по себе она была вполне логична и соответствовала предшествовавшим ей посылкам.

Яков I разделял учение кальвинизма, но в его церковном строе, в ежегодных собраниях, в публичном обсуждении и критике мер правительства с церковной кафедры он видел организованную демократию, угрожавшую короне. Новая сила, упразднившая в Шотландии власть епископов, могла упразднить и монархию. На ту и другую, под прикрытием то религии, то политики, нападал народ. Из того, что враг был один и тот же, Яков I, со свойственной его роду близорукостью, вывел заключение о единстве интересов епископа и монархии. «Без епископа нет короля», — гласило его знаменитое изречение. Надежды на церковную реформу не нашли сочувствия у короля, которого ничто так не восхищало в Англии, как ее устроенная и послушная церковь, ее синоды, собиравшиеся по воле короля, ее суды, проводившие королевские указы, ее епископы, считавшие себя ставленниками короля.

Он принял петицию тысячи и созвал в Хемптонкорте на совещание епископов и пуританских богословов, но не выказал желания обсуждать принесенные жалобы, а воспользовался случаем для проявления своей богословской учености. На требования пуритан он смотрел с чисто политической точки зрения. И епископы объявили, что оскорбления, которыми король осыпал их противников, были внушены ему Святым Духом; пуритане еще осмеливались оспаривать его непогрешимость. Яков I закрыл совещание угрозой, раскрывшей политику короны. «Я заставлю их подчиниться, — сказал он о возражавших, — или выгоню их из страны».

Только целиком представляя себе отношение народа и короля к вопросам религии и политики, мы можем понять борьбу Якова I с парламентом, наполнявшую все его царствование. Но чтобы были понятны ее частности, мы должны вкратце обозреть отношение палат и короны. Осторожный и предусмотрительный Уолси считал парламент, несмотря на все унижения его при Тюдорах, памятником прежней свободы и центром национального сопротивления устанавливавшемуся Генрихом VIII новому деспотизму, в случае если когда-нибудь народ восстанет против него. Никогда, быть может, свобода Англии не подвергалась такой страшной опасности, чем когда Уолси решился фактически упразднить палаты. Более смелый и талантливый Т. Кромвель отказался от традиций новой монархии. Он был уверен в могуществе короны и потому восстановил парламент как удобное и послушное орудие деспотизма. Он воспользовался старыми формами конституционной свободы в интересах королевской власти и при помощи ряда парламентских статутов произвел переворот, на время полностью подчинивший Англию Генриху VIII. Господствовавший в палатах дух рабского подчинения в течение всего царствования Генриха VIII оправдывал надежды Т. Кромвеля.

Последствия церковной реформы, подготовленной его мерами, стали чувствоваться в малолетство Эдуарда VI; много горячих споров вызвала навязанная Марией I парламенту религиозная реакция. Указанием на большой шаг вперед служило стремление короны ослабить оппозицию, которую ей уже не удавалось запугать при помощи уловок. Парламенты наполнялись ставленниками короны. При Эдуарде VI было создано 22 новых местечка, при Марии I — 14; некоторые из них имели право на представительство по своим богатству и населенности, но большинство представляли собой мелкие города и поселки, состоявшие в полном подчинении у Королевского совета. Елизавета усвоила себе систему обоих предшественников как в создании новых местечек, так и в указании кандидатов; но ее тонкий политический инстинкт скоро заметил бесполезность обоих приемов. Она вернулась, по возможности, к политике Уолси и стала созывать парламенты все реже. При помощи строгой экономии и политики равновесия и мира она старалась, и долгое время успешно, совсем не собирать их. Но в то время как свобода Англии подвергалась сильнейшей опасности, ее друзьями оказались Мария Стюарт и Филипп II. Борьба с католицизмом заставила Елизавету чаще прибегать к парламенту, а когда ей приходилось требовать увеличения субсидий, тон палат все более повышался. По вопросу о налогообложении и монополиях королева, несмотря на все самовластие, вынуждена была уступить их требованиям. В церковном вопросе она отказалась от всяких уступок, и Англии пришлось ожидать изменения системы от ее преемника.

Но уже по первым действиям Якова I видно было, что политике уступок он предпочитает борьбу с палатами. При Елизавете влияние парламента обусловливалось главным образом продолжением войны и необходимостью для короны обращаться к нему за средствами. Не следует забывать, что в совете Елизаветы партия войны защищала не только протестантизм материка, но и политическую свободу Англии. Когда Эссекс опровергал доводы Берли в пользу мира, старый министр сослался на слова Библии: «Кровожадный человек не проживет и поло вины своей жизни». Но военная политика Эссекса и его друзей имела более возвышенные основания, чем кровожадность, а мирная политика Якова I руководствовалась другими мотивами, чем ненависть к кровопролитию. Он поторопился заключить с Испанией мир, необходимый для безопасности его престола, так как мир лишал иноземной помощи католиков, которые только и оспаривали его право. С той же целью — предупредить восстание католиков он смягчил уголовные законы против них и освободил диссидентов от уплаты штрафов. Как ни основательны были эти меры, но строгие протестанты с неудовольствием восприняли переговоры с Испанией и папством, указывавшие на уклонение от борьбы с католицизмом в Англии и вне ее.

Парламент 1604 года собрался в ином настроении, чем какой-нибудь из его предшественников в течение ста лет. Немного времени прошло со вступления Якова I на престол, но характер его уже обнаружился; не сходившие с губ короля притязания на неограниченную власть в церкви и государстве вызвали смущение в людях; но, что важнее всего, — Хемптонкортское совещание разрушило все надежды пуритан на церковные преобразования, а из помещиков и купцов, занимавших скамьи парламента, три четверти сочувствовали пуританам. Они холодно и подозрительно выслушали предложение короля об объединении Англии и Шотландии под именем Великобритании. В действительности парламент желал церковной реформы. Первым шагом общин было назначение комиссии, которая должна была выработать билли для удовлетворения особенно громких жалоб на церковные порядки, а когда предложенные палатой меры были отвергнуты, она тотчас обратилась к королю со смелым посланием.

В нем говорилось, что парламент сошелся в миролюбивом настроении: «Мы желали только мира, мы думали только о единстве». Его целью было положить конец давно существовавшему среди духовенства разногласию и сохранить единообразие путем отказа от «немногих маловажных обрядов», устранения некоторых церковных злоупотреблений и организации хорошей подготовки для проповедников. В последние годы правления Елизаветы парламент отказался от своего права заниматься этими вопросами; теперь он снова подтвердил его. «Да будет угодно Вашему Величеству принять от ваших общин в парламенте публичный отчет о злоупотреблениях как в церкви, так и в гражданском устройстве и правлении». Притязание на неограниченную власть были встречены словами, служившими как бы предисловием к «Петиции о праве». «Ваше величество были бы плохо осведомлены, — говорилось в послании, — если бы кто-нибудь стал утверждать, что королям Англии принадлежит неограниченная власть изменять религию или без согласия парламента издавать законы касательно духовных и светских дел». Яков I встретил послание с грубым пренебрежением и отсрочил заседание палат. Поддержка короны позволила епископам ответить смелым вызовом на требование пуритан. Закон Елизаветы, утверждавший 39 статей, обязывал духовенство подчиняться только тем из них, которые касались веры и таинств; правила конвокации 1604 года потребовали подписи статей, касавшихся богослужения и обрядов. Новый архиепископ Бэнкрофт присоединил еще требование строгого соблюдения служебника со стороны штатного духовенства. За отказ от соблюдения этих требований следующей весной триста пуританских священников были изгнаны из своих приходов.

За разрывом с пуританами последовал разрыв с католиками. Увеличение их числа вследствие отмены штрафов вызвало общий страх, и парламент восстановил законы против них. Слух об обращении в католичество самого короля так раздражал Якова I, что он стал применять законы с еще большей строгостью, чем прежде. Отчаяние католиков ускорило развитие давно уже задуманного ими заговора. Они не надеялись на помощь извне или на успех открытого восстания внутри страны, и небольшая кучка отчаянных людей во главе с Робертом Кэтсби, участником восстания в Эссексе, решила покончить с королем и парламентом одним ударом. В погребе под зданием парламента были помещены бочонки с порохом, и в ожидании 5 ноября, когда назначено было собрание парламента, планы небольшой кучки превратились в грозный заговор. К участию в нем были допущены более состоятельные католики вроде сэра Эверарда Дигби и Фрэнсиса Трешэма; они-то и предоставили деньги для задуманных заговорщиками широких планов. Во Фландрии было закуплено оружие, заготовлены лошади, а для начала восстания был устроен съезд католических дворян под предлогом охоты. После умерщвления короля предполагалось захватить его детей и начать открытое восстание, при котором можно было рассчитывать на помощь испанцев из Фландрии.

Заговор хранили в величайшей тайне, но в последнюю минуту его выдала фамильная связь Трешэма. В письме к своему родственнику лорду Моунтиглю он посоветовал ему не являться в роковой день; это и другие сведения привели к обнаружению погреба и некоего авантюриста Гая Фокса, которому было поручено стеречь его. Компания охотников в отчаянии рассеялась, заговорщиков преследовали; некоторые из них были перебиты, другие — казнены. Глава иезуитов Англии Гарнет был привлечен к суду и казнен. Он уклонился от всякого участия в заговоре, но был осведомлен о нем другим иезуитом, Гринуэем, и пораженный, по его словам, ужасом, сохранил тайну и предоставил парламент его судьбе.

Избавление от общей опасности сблизило парламент с королем, и когда палаты собрались в 1606 году, общины были согласны дать сумму, достаточную для уплаты долгов, оставленных Елизаветой после войны. Но Яков I был так расточителен, что его расходы в мирное время держались на уровне расходов Елизаветы во время войны; нужда в деньгах и желание избавиться от контроля парламента заставили его искать новые источники дохода. Первым крупным его нововведением было установление таможенных пошлин. Давно было установлено, что корона не имеет права без согласия парламента налагать пошлины, кроме как на шерсть, кожи и олово. Однако в одном или двух случаях были обложены пошлиной ввозные товары при Марии I, Елизавета распространила пошлину на коринку и вино; но эти случаи были слишком мелкими и исключительными, чтобы опровергнуть общее правило. Более опасный пример представляли пошлины, взимавшиеся с отдельных купцов крупными торговыми компаниями, вроде Левантийской или Индейской, в обмен за защиту, какую они оказывали им в дальних морях. Теперь Левантийская компания была распущена, и Яков I присвоил себе взимавшиеся ею пошлины как выморочное имущество.

Напрасно парламент протестовал. Якова так же интересовало подтверждение неограниченности его власти, как и пополнение его казны. Поэтому один случай — дело Бэтса — был в 1606 году доведен до палаты казначейства, и суд подтвердил право короля взимать какие ему угодно таможенные пошлины по его усмотрению. «Все пошлины, — объявили судьи, — суть следствия заграничной торговли, а все торговые дела и договоры с иноземными державами подлежат неограниченной власти короля; поэтому тот, кто имеет власть над причиной, господствует и над следствием». Яков I ясно понимал важность решения, избавлявшего его от необходимости обращаться к парламенту. Торговля Англии быстро росла, английские купцы пролагали себе путь к Пряным островам и основывали поселения во владениях Великого Могола. Приговор суда принес Якову I доход, который скоро должен был возрасти, а нужды казны заставляли его действовать. После двухлетнего колебания королевский указ обложил пошлинами многие статьи ввоза и вывоза.

Но если доходы росли быстро, то долги короля возрастали еще скорее. Каждый год расходы Якова I увеличивались, и нужда заставила короля снова созвать парламент.

Сесиль, теперь граф Солсбери, выработал (1610 г.) «Великий договор»: Яков I должен был отказаться от стеснительных феодальных прав, вроде опеки и выдачи замуж, и от права забора припасов (purveyance), если общины увеличат ежегодный доход короля на 200 тысяч фунтов. Сделка не состоялась из-за недоверия общин, а на требование короля об уплате его долга они отвечали ходатайством об отмене злоупотреблений. Общины ревностно следили за тем, что Яков I придал новый характер королевским указам: ими он устанавливал новые преступления и новые наказания, привлекал виновных к суду, не имевшему юридического права судить. Круг дел церковных судов был сильно расширен. Напрасно судьи, без сомнения, под влиянием старой зависти светских юристов к церковным, принимали апелляции на Высокую комиссию и старались рядом решений определить границы ее беспредельных притязаний, ограничить ее право заключать в тюрьму случаями раскола и ереси. Судьи были бессильны против короны, а Яков I энергично поддерживал церковные суды, тесно связанные с его властью. Если казна была полна, не оставалось средств устранить это зло.

Да общины и не были расположены обходить молчанием беззаконие последних лет. Яков 1 запретил им касаться вопроса о новых пошлинах, но, тем не менее, их представление отличалось большой энергией. «Находя, что ваше величество без совета или согласия парламента наложили во время мира большие подати и больше числом, чем когда-либо делал это кто из ваших благородных предков во время войны», они просили, «чтобы все подати, наложенные без согласия парламента, были уничтожены и отменены и чтобы был издан закон, провозглашающий недействительность всех податей, налагаемых на ваш народ, его имущество или товары иначе как с общего согласия парламента». В том же духе были требования общин касательно церковных злоупотреблений. Они просили, чтобы отрешенным священникам была позволена проповедь и чтобы судебная власть Высокой комиссии была определена законом, — другими словами, чтобы церковные дела, как и финансовые, были изъяты из ведения короны и признаны впредь состоящими в веде пни парламента. В других вопросах Яков I еще мог делать уступки, но в свои церковные полномочия он не хотел допускать никакого вмешательства; парламент был распущен, и прошло три года, прежде чем финансовые нужды правления заставили Якова снова обратиться к палатам.

Но теперь дух сопротивления сильно возрос. Никогда раньше выборы не возбуждали народные страсти так сильно, как в 1614 году. Всюду, где это было возможно, кандидаты двора были отвержены. Все главные члены народной партии, или, как мы назвали бы ее теперь, оппозиции, были избраны снова. Но триста членов были совсем новыми людьми, и среди них мы впервые видим имена двух руководителей в последующей борьбе с короной: Йоркшир выбрал Томаса Уэнтворта, Сент-Джерменс — Джона Элиота. Необыкновенное возбуждение проявилось в громких рукоплесканиях и свистах, впервые примешавшихся к прениям общин. Новый парламент целиком продолжал политику своих предшественников. Он отказался разрешить налога раньше рассмотрения жалоб народа и прежде всего потребовал отмены пошлин и церковных злоупотреблений. К несчастью, неопытность массы членов от общин привела их к столкновению с лордами по вопросу о преимуществе и король более обычного напуганный резкостью их тона и языка, воспользовался этим спором как предлогом для роспуска.

Четверо руководителей распущенного парламента были посажены в Тауэр, а страх и гнев, вызванный ими в уме короля, проявились в том упорстве, с каким он старался обойтись в правлении совсем без парламента. Семь лет (1614–1621) он с безумной смелостью проводил свою теорию неограниченной власти, не оглядываясь на прошлое и не думая о будущем. Все злоупотребления, на которые жаловались одни за другим все парламенты, не только сохранились, но и достигли еще больших размеров. Поощрялись новые захваты церковных судов. Королевские указы, несмотря на признание их незаконности юристами короны, издавались чаще прежнего. Налоги строго собирались, но казна оставалась пустой, и роковая необходимость наконец заставила Якова I нарушить закон. Он вернулся к источнику, от которого вынужден был отказаться даже Уолси в эпоху высшего могущества Тюдоров. Но письма Совета, требовавшие от богатых землевладельцев «одолжений» или подарков, большей частью оставались без ответа. За три года после роспуска парламента крайние усилия шерифов принесли только 60 тысяч фунтов — сумму, составлявшую менее двух третей одной субсидии; хотя представления западных графов были заглушены угрозами Совета, но два из них, Герфорд и Стаффорд, вовсе не прислали ни копейки. Денежные затруднения заставили Якова I прибегнуть к средствам, расширившим пропасть между джентри и короной.

Он удержал за собой феодальные права, перешедшие к нему от средних веков, вроде права опеки над малолетними наследниками и выдачи замуж наследниц, и постоянно пользовался ими как поводом к вымогательству. Он унизил знать, бесцеремонно продавая пэрское достоинство. Из 45 светских пэров, вступивших в Верхнюю палату в его царствование, многие добились этого путем подкупа. Указ, запрещавший постройку в Лондоне новых домов, доставил казне массу штрафов. Такими уловками Яков I со дня на день отодвигал необходимость обращения к единственному учреждению, которое было в состоянии надолго остановить его стремления к деспотической власти. Но оставалась еще одна корпорация, обладавшая достаточно сильной традицией, чтобы если не совсем остановить, то хотя бы сдерживать их. Больше всех других классов служили короне юристы. Педантично преклоняясь перед отдельными прецедентами и не обращая внимания на условия, при которых они возникли и которым были обязаны своим очень неодинаковым значением, судьи настойчиво поддерживали притязания Якова I.

Но дальше прецедентов отказывались идти даже судьи. В одном дошедшем до нас деле они сделали все возможное для ограничения полномочий церковных судов известными юридическими пределами, а когда король стал доказывать свое прирожденное право до произнесения приговора по делу, затрагивавшему его власть выражать перед судами свое мнение, судьи робко, но твердо отвергли этот прием как неизвестный закону. Яков I позвал их в королевский кабинет и стал бранить, как школьников, пока они не упали на колени и не обязались, за исключением одного, подчиниться воле короля. Твердым остался один главный судья, сэр Эдуард Кок, человек ограниченный и ожесточенный, но замечательный юрист, у которого почтение к закону было сильнее всех других побуждений. «Когда к нему поступит какое-нибудь дело, — отвечал он, — он будет действовать так, как приличествует судье». Кок тотчас был уволен из Совета, и для унижения общего права в лице главного его представителя было восстановлено давно вышедшее из употребления правило, ставившее сохранение судейской должности в зависимость от усмотрения короля; Кок продолжал свое сопротивление и в 1616 году был лишен места главного судьи.

Ничто, по-видимому, не вызвало среди англичан такого сильного недовольства, как этот поступок Якова I, выявлявший его желание влиять на ход правосудия. Он послужил таким же ударом для усилившегося стремления к законности, каким для укрепившегося нравственного чувства являлись расточительность и распущенность двора. Казна тратилась на устройство маскарадов и увеселений, отличавшихся неслыханной роскошью. Земли и драгоценности раздавались молодым авантюристам, пленившим своей красотой короля. Двор Елизаветы тоже не отличался нравственностью, но это скрывалось покровом рыцарской любезности. Унизительная грубость двора Якова I проявлялась без всякого прикрытия. Короля, — правда, несправедливо, — считали пьяницей. На маскараде, устроенном при дворе, участники при всех падали в опьянении к ногам Якова I. Скандальное дело обнаружило связи высших вельмож и сановников с мошенниками, астрологами и отравителями. Сам Яков I не постеснялся принять деятельное участие в разводе леди Эссекс, а последовавшая затем ее свадьба с одним из фаворитов короля была отпразднована в его присутствии. Из-за подобных сцен благоговейное почтение, с которым во времена Тюдоров относились к государю, превратилось в отвращение и презрение.

Актеры открыто насмехались над королем со сцены. Госпожа Гетчинсон изобличала оргии Уайт холла в таких же пламенных словах, как Илия пороки Иезавели.

Едва ли не большее презрение, чем безнравственность двора, вызывало безрассудное правление Якова I В отсутствие парламента произвол короля, даже при таком деспоте, как Генрих VIII, не сколько ограничивался Королевским советом, состоявшим не только из министров, но и из главных вельмож и наследственных сановников. Но после смерти сына лорда Берли, Роберта Сесиля, министра, завещанного Якову I Елизаветой и награжденного за услуги по обеспечению ему престола титулом графа Солсбери, король отнял у Совета всякий контроль над делами и вверил его осыпанным почестями недостойным фаворитам. Шотландский паж по имени Карр был пожалован в виконты Рочестеры и графы Сомерсеты и женился на разведенной леди Эссекс. Он оказывал огромное влияние надела государства, внутренние и внешние, пока наконец не лишился милости и власти, так как он и его жена были изобличены в подстрекательстве к страшному преступлению-отравлению сэра Томаса Овербери. Место его уже готов был запять другой фаворит. Джордж Вильерс, красивый молодой авантюрист, быстро прошел все степени пэрства, стал маркизом и герцогом Бекингемом и получил право замещать высшие должности государства. Скоро единственными путями к политическому отличию сделались подкуп фаворита или брак с его алчными родственницами. Сопротив лснис его воле неизбежно сопровождалось лишением должности. Кивок этого молодого выскочки вызывал дрожь у знатнейших и сильнейших вельмож. «Я думаю, — замечал с удивлением Кларендон, ни в какой век и ни в какой стране никто никогда не достигал в такое короткое время таких почестей, власти, богатства, и не какими-нибудь достоинствами или талантами, а просто личной красотой и изяществом». У Бекингема были, правда, значительные способности, но его самоуверен ность и легкомыслие равнялись его красоте, и высокомерному фавориту, на плечо которого любил опираться Яков I и щеки которого он осыпал поцелуями, суждено было увлечь за собой в своей роковой карьере трон Стюартов.

Во внешних делах следствия новой системы оказались еще пагубнее, чем во внутренних. Отнятие власти у Совета сделало Якова I первым министром короны, сделало его больше чем кого либо из его предшественников руководителем всей политики. При вступлении на престол он нашел руководство иностранными делами в руках Солсбери, и пока тот был жив, он вообще придерживался политики Елизаветы. Правда, с Испанией был заключен мир, но тесный союз с Нидерландами и более осторожный союз с Францией сдерживали властолюбие Испании почти так же, как и война. Когда Германии стало грозить опасностью католическое рвение дома Габсбургов, брак дочери Якова I Елизаветы с наследником курфюрста Пфальцского обеспечил протестантским князьям поддержку Англии. Но вскоре после смерти Солсбери и роспуска парламента 1614 года произошла пагубная перемена. Яков I приступил к разрушению всего того, что было достигнуто Елизаветой и поражением Армады. Его живой, но ограниченный ум привел его к мысли, что совместные действия с Испанией дадут ему возможность одновременно влиять на внешние дела и стать независимым от народа внутри. Начались длинные переговоры о браке его сына с испанской принцессой. Сменявшие один другого его фавориты стояли за союз с Испанией, и после многолетних тайных интриг король открыто выразил свои намерения именно тогда, когда политика Габсбургов стала угрожать протестантам Южной Германии конечной гибелью или междоусобной войной.

Кто бы ни начал нападение первым, было ясно, что на почве Германии произойдет второй этап великой борьбы между протестантизмом и католицизмом. Перед самым наступлением кризиса и в предчувствии его часть министров Якова I, еще придерживавшаяся политики Солсбери, решилась поддержать замысел, обещавший отвлечь короля от его новой системы и втянуть его в войну с Испанией. Единственный еще уцелевший великий воин времен Елизаветы, сэр Уолтер Рэли, с самого начала нового царствования содержался в Тауэре по обвинению в измене. Теперь он открыл Якову I, что знает на Ориноко золотой рудник, и просил позволения отправиться туда и воспользоваться его сокровищами для короля. Приманка увлекла Якова, но он запретил нападать на земли или проливать кровь испанцев. Рэли уже много раз рисковал жизнью; он верил в свою сказку и знал, что если между Англией и Испанией начнется война, для него откроется новое поприще. Берег оказался занятым испанскими войсками; избегая прямого приказа напасть, Рэли послал своих людей на землю, где они разграбили испанский город, но не нашли золотого рудника и, разбитые, вернулись назад в унынии. Тогда смелый Рэли ухватился за новое средство: он задумал на обратном пути овладеть испанскими судами с казной и, подобно Дрейку, вскружить головы народу и королю огромной добычей; но его люди не захотели следовать за ним, и он вернулся домой, навстречу смерти. Яков I тотчас велел исполнить свой старый приговор, и смерть несчастного смельчака на эшафоте загладила обиду, нанесенную Испании.

Неудача Рэли совпала с критическим моментом в истории Германии. Религиозный мир, так долго сохранявший ее спокойствие, был нарушен в 1618 году восстанием Чехии против власти католического дома Габсбургов; а когда в 1619 году смерть императора Матвея отдала империю и престол Чехии его двоюродному брату Фердинанду, чешские вельможи объявили пре стол вакантным и избрали своим королем Фридриха, молодого курфюрста Пфальцского. Роковая вражда лютеранских и кальвинистских князей вносила рознь в среду протестантов Германии, и они надеялись, что избрание Фридриха объединит их, а чехи, выбирая в короли зятя Якова I, рассчитывали на поддержку Англии. Во всяком случае, твердая политика удержала бы Испанию от вмешательства и ограничила бы борьбу одной Германией. Но «политическое искусство», которым так хвастался Яков I, побудило его опереться не на страх, а на дружбу Испании. Он отказал в помощи союзу протестантских князей Германии, когда они приняли сторону Чехии, и стал грозить войной Голландии, единственной державе, серьезно поддерживавшей интересы пфальц-графа. Напрасно двор и народ единогласно требовали войны. Яков I все еще убеждал своего зятя уйти из Чехии и рассчитывал таким образом восстановить мир соединенными усилиями Англии и Испании. Но Фридрих отказал в согласии, и Испания скоро сбросила маску. Ее знаменитые полки двинулись вниз по Рейну на помощь императору, и их появление превратило чешскую войну в общеевропейскую. Испанцы заняли Пфальц, а армия католической Лиги под начальством Максимилиана Баварского спустилась по Дунаю, привела к покорности Австрию и принудила Фридриха к битве под стенами Праги (ноябрь 1620 г.). В тот же день Фридрих бежал в Северную Германию, а испанцы утвердились в сердце Пфальца.

Яков I был одурачен и на время подчинился взрыву народной ярости, вызванной опасным положением немецких протестантов. Ему пришлось позволить сэру Горасу Веру отправиться с отрядом английских добровольцев в Пфальц, но их помощь явилась слишком поздно. Требование созыва парламента — необходимого преддверия войны — наконец преодолело тайное сопротивление короля, и палаты были собраны снова. Но общины были сильно раздражены, найдя только требование субсидий и продолжение прежних стараний уладить мир. Яков I старался даже приобрести расположение испанцев разрешением вывоза оружия в Испанию. Раздражение общин выразилось в их отношении к внутренним делам. Сильнейшие жалобы вызывало восстановление монополий вопреки обязательству Елизаветы отменить их. К монополистам было применено не применявшееся со времени царствования Генриха VI право Нижней палаты привлекать важных преступников к суду палаты лордов, и общее негодование заставило Якова I предоставить виновных их участи. Но раздача монополий была только одним из проявлений подкупа двора. Общее недовольство вызывала также продажа пэрских титулов и государственных должностей, и это недовольство выразилось в обвинении высшего из сановников государства, канцлера Фрэнсиса Бэкона, самого талантливого и ученого человека эпохи.

Со вступлением на престол Якова I лучи милости короля постепенно сосредоточились на Ф. Бэконе. Он последовательно был сделан прокурором и оберпрокурором; в год смерти Шекспира он был призван в тайный совет и, оправдывая предсказание Елизаветы, сделался хранителем печати. Наконец он достиг цели своего честолюбия. Он примкнул к восходящему светилу Бекингема и по его милости стал лорд-канцлером. Он был сделан пэром с титулом барона Веруламского, а потом пожалован в виконты Сент-Олбанса. Но он не достиг высоких целей, ради которых добивался этих мелких почестей. Его планы все еще оставались планами, а между тем для сохранения своей должности он унизился до подчинения худшим прихотям Бекингема и короля. Годы его канцлерства были самой позорной эпохой этого позорного царствования. Они видели казнь Рэли, пожертвование Пфальцем, требования «одолжений», усиление монополий, всевластие Бекингема. Против глупостей и беззаконий, ознаменовавших правление Якова I, Ф. Бэкон, самое большее, только протестовал, а в некоторых, наихудших из них, прежде всего в попытке принудить судей к подчинению закона воле короля, принимал даже личное участие. Но молодой фаворит, считавший его простым орудием своей прихоти, был недоволен его протестами. Напрасно Ф. Бэкон просил у герцога милости и прощения за единственный случай сопротивления его капризу. Предстоял созыв парламента, и Бекингем решил отвратить от себя собиравшуюся бурю, пожертвовав своими сторонниками. На первый взгляд, канцлер стоял на высшей ступени человеческого счастья. Перед самой бурей Джонсон воспевал его как человека, у которого «Парки прядут ровные нити жизни из самой отборной белой шерсти».

Общины обвинили Ф. Бэкона в подкупе при отправлении должности. У канцлеров был обычай по окончании тяжбы принимать от выигравшей ее стороны подарки. Ф. Бэкон, несомненно, и принимал такие подарки от людей, дела которых еще не были решены, и хотя вынесенный ему приговор мог и не зависеть от этого, но сам факт их принятия лишал его возможности защищаться. Он тотчас признал себя виновным. «Я признаюсь прямо и откровенно, что я виновен в подкупе, и отказываюсь от всякой защиты». «Я прошу ваши лордства, — прибавил он, — быть сострадательными к сломанному тростнику». Наложенный на него тяжелый штраф был снят короной, но Большая печать была у него отнята, и он был лишен права занимать государственные должности и заседать в парламенте. Падение вернуло Ф. Бэкону его действительное величие, от которого так надолго его отвлекло честолюбие. «Его положение и почести, — сказал Бен Джонсон, — никогда не усиливали моего уважения к его личности; но я уважал гг уважаю его за свойственное только ему одному величие: по своим произведениям он представлялся мне всегда одним из величайших людей, в течение многих веков наиболее заслуживавшим удивления. Когда его постигло несчастье, я всегда молил бога даровать ему силу, так как величие было у него и без того». Умственная деятельность Ф. Бэкона никогда не проявлялась так сильно, как в четыре последних года его жизни. За год до своего падения он представил Якову I «Новый органон», а через год после него написал свою «Естественную и опытную историю». Он начал собрание законов и «Историю Англии при Тюдорах», пересмотрел и дополнил свои «Опыты», продиктовал собрание острот и занимался физическими опытами. Изучая действие холода на предупреждение животного гниения, он остановил однажды свой экипаж, чтобы набить снегом птицу, и подхватил лихорадку, окончившуюся его смертью.

Яков I был слишком проницателен, чтобы не понять значительности обвинения Бэкона; но враждебность Бекингема к канцлеру и признание последним своей вины не позволили монарху противиться его осуждению. Энергично выступая против под купа и монополий, парламент очень осторожно относился к предрассудкам короля в других вопросах, и даже когда деятельность его была прервана отсрочкой заседаний, парламентарии единогласно поддерживали короля в случае серьезной защиты им интересов протестантов. Перед отсрочкой один из членов произнес воинственную речь, вызвавшую такой восторг, который напомнил дни Елизаветы. Члены от общин, «подняв свои шляпы как можно выше», ответили на призыв единодушным заявлением, что для возвращения Пфальца они готовы жертвовать своим достоянием, имениями и жизнью. «Это заявление, — воскликнул один из вождей народной партии, когда оно было прочитано спикером, важнее посылки 10 тысяч человек!». На время это решение, по-видимому, придало энергии политике короля. Яков I постоянно старался вернуть Чехию Фердинанду и при посредстве Испании побудить императора к отказу от мщения Пфальцу. Теперь он на время высвободился из стен дипломатии и, угрожая войной, заставил прекратить нападение на земли своего зятя.

Перемирие продержалось все лето; но одни угрозы больше не действовали, и после завоевания Верхнего Пфальца войсками католической лиги Яков I вернулся к своей прежней политике посредничества при помощи Испании. Переговоры о браке с инфантой пошли еще деятельнее. При английском дворе стал всемогущим испанский посол Гондомар; его заверили, что в Пфальц не будет послано настоящей помощи. Угрожавший берегам Испании английский флот был отозван домой. Король отправил в отставку тех своих министров, которые все еще высказывались против дружбы с Испанией, и под пустыми предлогами стал грозить войной Голландии, единственной крупной протестантской державе, остававшейся в союзе с Англией и готовой поддержать пфальцграфа. Но ему приходилось еще считаться с парламентом, первым делом которого по возобновлении заседаний было требование объявить войну Испании. Народный инстинкт оказался дальновиднее политического искусства короля. Несмотря на разорение и ослабление, Испания все еще представлялась миру опорой католицизма. Вступление ее войск в Пфальц впервые превратило местную чешскую войну в великую борьбу за подавление протестантизма на Рейне; но важнее всего было то, что влияние Испании и надежды на брак сына с инфантой вовлекали короля в роковую зависимость от великого врага протестантизма.

В своем ходатайстве палаты с требованием войны соединили просьбу о женитьбе наследника престола на протестантке. Позже опыт показал, как опасно было для свободы Англии воспитание будущего короля матерью-католичкой; но Яков 1 был страшно раздражен вмешательством палат в государственные тайны. «Принесите кресла для послов», — воскликнул он со злой насмешкой, когда представители общин явились к нему. Он не принял ходатайства, запретил впредь всякое обсуждение внешней политики, грозил спикерам Тауэром. Когда письмо короля было прочитано, один из членов спокойно сказал: «Прибегнем к молитвам и затем обсудим этот важный вопрос». Настроение палаты выявил протест против приказа короля прекратить прения. Она объявила, «что права, вольности, преимущества и судебные полномочия парламента составляют исконное и несомненное наследие и достояние подданных Англии, что трудные и настоятельные вопросы касательно короля, государства, защиты королевства и церкви Англии, издание и охрана законов и удовлетворение жалоб, постоянно заявляемых в пределах королевства, представляют настоящие предметы обсуждения и прений парламента, и что при рассмотрении и решении этих вопросов всякий член палаты пользуется, и по праву должен пользоваться, свободой слова для предложения, обсуждения, рассмотрения и разрешения их».

Король ответил парламенту характерным оскорблением: он послал за протоколами палаты и собственноручно вырвал из них страницы, на которых был изложен протест. «Я буду править на общее благо, — сказал он, — но не по воле всех». Через несколько дней после этого он распустил парламент (декабрь 1621 г.). «Это лучшее, что с начала проповеди Лютера было сделано в интересах Испании и католицизма», — писал своему государю граф Гондомар, обрадованный устранением всякой опасности войны. «Я готов умереть, говорил, с другой стороны, на смертном одре сэр Генри Сэвил, тем скорее, что я жил в хорошие времена и теперь предвижу худшие». На материке, правда, все было потеряно, и Германия, сломя голову, слепо бросилась в хаос Тридцатилетней войны. Но в Англии свобода на деле одержала победу. Яков I сам подорвал главные опоры монархии. Желая править лично, он разрушил власть Совета. Он приучил людей не уважать министров короны, которыми помыкали фавориты и которых за подкуп лишили должностей.

Своей внутренней и внешней политикой, противоречившей стремлениям народа, король отнял у него слепую веру в монархию. Яков I ссорился с палатами и оскорблял их, как ни один из государей Англии до него, но все это время власть, которой он хвалился, постоянно переходила к оскорбляемому им парламенту, и он не мог этому помешать. В его насмешке над «послами» выразились и понимание этого, и скорбь. Общины, наконец, приобрели такую власть, с которой короне приходилось считаться. Несмотря на резкие выходки короля, парламент удержал свое исключительное право надзора за обложением, выступил против монополий, устранил злоупотребления в судах. Он восстановил право обвинять и отстранять от должности высших слуг короны, подтвердил право свободного обсуждения всех вопросов, связанных с благосостоянием королевства, привлек к рассмотрению церковный вопрос и даже выразил свою волю касательно «священных тайн» внешней политики. Яков I мог вырвать из его протоколов протест, но в отчете парламента 1621 года были такие страницы, которые невозможно было уничтожить.

Глава III

КОРОЛЬ И ПАРЛАМЕНТ (1623–1629 гг.)

В своем упорном стремлении к дружбе с Испанией Яков I был совершенно одинок: не только старая знать и политики, сохранявшие предания века Елизаветы, но даже его министры, за исключением Бекингема и лорда-казначея Крэнфилда, были согласны с общинами. Как мы видели, король стремился при помощи Испании принудить к миру враждующих и добиться возвращения курфюрсту Пфальца. Чтобы воспользоваться влиянием Испании, король настаивал на более тесном союзе с ней, а свидетельством этого союза и успеха представляемой им политики должен был послужить брак его сына Карла с инфантой, предлагавшийся в виде приманки для его тщеславия. Но чем более Яков настаивал на выполнении этих планов, тем больше сдержанности выказывала Испания. Наконец Бекингем предложил добиться руки принцессы поездкой самого Карла к испанскому двору. Принц переодетым покинул Англию и вместе с Бекингемом приехал в Мадрид за невестой. Напрасно Испания повышала свои требования: каждое из них встречало новые уступки со стороны Англии. Отмена уголовных законов против католиков, католическое воспитание для детей принца, католический двор для инфанты — все это было обещано по первому требованию. Но брак все откладывался, а влияние новой политики на войну в Германии трудно было не заметить. Католическая лига и ее войско под командой графа Тилли одерживали победу за победой над разъединенными врагами. Подчинение Гейдельберга и Мангейма завершило завоевание Пфальца, его курфюрст искал себе убежища в Голландии, а курфюрстское достоинство было передано императором герцогу Баварскому. Ничто еще не указывало на ожидавшееся со стороны Испании вмешательство. Наконец настояния самого Карла раскрыли секрет ее политики. «У нас существует политическое правило, что король Испании никогда не должен воевать с императором», — признался Оливарес, когда принц потребовал энергичного вмешательства в дела Германии. «Мы не можем посылать против императора наши войска». «Если вы настаиваете на этом, возразил принц, — тогда всему конец».

Его возвращение вызвало взрыв народной радости. Весь Лондон радовался неудаче испанского сватовства и поражению, хоть и унизительному, политики, так долго подчинявшей честь Англии капризу Испании, и рассветился праздничными огнями. По возвращении Карл вместе с Бекингемом приняли из рук короля руководство делами. Поездка в Мадрид обнаружила перед окружением принца странную смесь упрямства и слабости в его характере, двуличность, расточение обещаний, которыми он никогда не предполагал стесняться, и мелочную гордость, подчинявшую политические соображения личному тщеславию или неудовольствию. Он давал обещание за обещанием, пока сами испанцы не потеряли веру в его уступки. Раздраженный неудачей своих усилий, принц накануне самого отъезда возобновил сватовство, только чтобы оскорбить инфанту отказом от него, когда он будет в безопасности дома. Но для массы англичан недостатки его характера оставались еще неизвестными. Отличавшие принца гордая сдержанность, личное достоинство и приличие манер представляли резкую противоположность болтливости и непристойности его отца. Однако придворные, знавшие Карла в молодости, часто молили бога «направить его по вступлении на престол на верный путь, так как на неверном он мог оказаться самовластнейшим из когда-либо бывших государей». Но народ склонен был принимать его упрямство за твердость, а гнев, руководивший его политикой по возвращении из Мадрида, за патриотизм, обещавший лучшее правление.

Под влиянием Карла и Бекингема король вынужден был созвать парламент и уступить в вопросе, из-за которого ранее он порвал с последним, то есть предложить на обсуждение палат вопрос о переговорах с Испанией. Бекингем и принц лично поддержали требование парламента нарушить договоры и объявить Испании войну. Парламент охотно назначил субсидии; преследование католиков, приостановленное из уважения к вмешательству Испании, возобновилось с новой силой. Глава испанской партии Крэнфилд был обвинен в подкупе и отстранен от должности. Поток увлек за собой и Якова I, но он ясно понимал все значение нового оборота дел, и только усиленными настояниями фавориту удалось добиться от короля согласия на отставку Крэнфилда. «Ты готовишь розгу для своей спины», — сказал при этом Яков I. Но Бекингем и Карл продолжали настаивать на войне. С Голландией был заключен союзный договор; были начаты переговоры с лютеранскими князьями Северной Германии, безучастно относившимися к падению курфюрста Пфальцского, а Франции были предложены союз и брак Карла с Генриеттой, дочерью Генриха IV и сестрой Людовика XIII. Восстановление Тройственного союза было возвращением к политике Елизаветы, но первые слухи о королеве-католичке вызвали сопротивление общин. В этот момент смерть Якова I возвела на престол Карла I, и в мае 1625 года собрался его первый парламент. «От короля, управляющего теперь нами, мы можем ожидать всего лучшего», — воскликнул в Нижней палате один из ее членов; были и более хладнокровные люди, а за последующие несколько месяцев произошло достаточно событий, чтобы внушить парламенту осторожность.

Нужно помнить, что массе англичан война с Испанией представлялась борьбой с католицизмом, а раздражение против иноземных католиков вызывало такое же раздражение против католиков внутренних. В глазах протестанта всякий англичанин-католик был внутренним врагом. Протестант, склонявшийся к католическим обрядам или догматам, представлялся тайным изменником. Между тем существовало подозрение, скоро превратившееся в уверенность, что, несмотря на свое обязательство не делать религиозных уступок, Карл I при заключении брака обещал смягчить уголовные законы против католиков, и что таким образом иноземная держава снова получала право вмешиваться во внутренние дела королевства. В то же время Карл I, казалось, выказывал особое расположение к людям католических мнений. Главой разно характерной оппозиции пуританству, члены которой обозначались общим названием «арминиане», признавался епископ Лод; теперь он сделался советником короля по церковным делам. С Лодом во главе новая партия стала сильнее и многочисленнее. Для защиты своих религиозных взглядов она, естественно, старалась усилить власть короны. Один из придворных фаворитов, Монтегю, осмелился унижать реформатские церкви материка перед католицизмом и объявлять учением церкви мнения, отвергаемые кальвинистами.

Отношение общин к религиозным вопросам было ясно любому наблюдателю. «При всяком упоминании об опасениях и опасностях протестантов, — писал одни из членов, следивший за прениями палаты, — она приходит в сильное возбуждение». Первым делом общин было призвать Монтегю к решетке палаты и отправить его в тюрьму. Но, кроме церковных дел короля, у парламента были и другие основания для недоверия. Король пренебрег условиями, на которых была назначена последняя субсидия для войны с Испанией, и, требуя новых ассигнований, не указал ни их суммы, ни назначения. Общины отнеслись к его скрытности с соответственной осторожностью. Они назначили небольшую субсидию и в то же время ограничили одним годом назначение известных пошлин, называвшихся грузовым и весовым сборами и обычно назначавшихся новому государю пожизненно, — чтобы иметь время для рассмотрения прибавок, присоединенных к ним Яковом I. Карл I принял это ограничение за обиду, отказался принять подарок на таком условии и отсрочил заседание палат. Когда в августе 1625 года палаты снова собрались в Оксфорде, пренебрежение, выказанное Карлом I к парламенту, еще ухудшило их настроение: король освободил Монтегю из тюрьмы и назначил его придворным священником, а спорные пошлины продолжал собирать без разрешения закона. «Англия, — воскликнул сэр Роберт Фелипc, — последняя монархия, еще сохранившая свои вольности; не дайте им погибнуть теперь!» Но едва общины выразили намерение заняться рассмотрением народных жалоб, как были распущены.

Твердость палат представлялась Бекингему простым недовольством, сопровождающим обычно неудачу, и он решил отвлечь внимание от политической борьбы крупным военным успехом. Едва освободившись от парламента, он отправился в Гаагу для заключения общего союза против дома Габсбургов, а в октябре из Плимута к берегам Испании вышел флот в 90 кораблей с 10 тысячами солдат. Но эти широкие планы разбились об административную недееспособность Бекингема. Задуманный союз не осуществился. «Испанская» экспедиция вернулась, расстроенная мятежом и болезнями после неудачной высадки в Кадисе. Огромный долг, сделанный для ее снаряжения, принудил фаворита высказаться за новый созыв палат. Он ясно понимал, что неудача поставила его в опасное положение, и знал, что его соперники при дворе вступили в союз с вождями последнего парламента. Со своей беззаботной смелостью он решился предупредить опасность и рядом ударов навести страх на противников. Заключение в Тауэр лорда Эрендэла поразило членов Совета. Сэр Роберт Фелипc и четверо других вождей оппозиции были назначены шерифами своих графств и, таким образом, лишились возможности заседать в парламенте. Но их удаление только выдвинуло вперед более опасного врага.

Если главными представителями позднейшей оппозиции были Хемпден и Пим, то в начале борьбы за парламентские вольности ее средоточием являлся сэр Джон Элиот. Он происходил из старой фамилии, поселившейся при Елизавете возле рыбачьей деревушки Сент-Джерменс и построившей себе прекрасный замок — Порт-Элиот; под покровительством Бекингема он получил место вице-адмирала Девоншира, а за деятельное преследование морского разбоя на Ла-Манше был награжден несправедливым заточением. В то время он был в расцвете сил, имел прекрасное образование, знал современные поэзию и науку, отличался возвышенностью характера, набожностью, бесстрашием и пылкостью. По характеру он был очень вспыльчив: в молодости, когда сосед пожаловался на него отцу, он обнажил на жалобщика свой меч; в позднейшие годы эта вспыльчивость придала его красноречию особый блеск. Но при всей пылкости характера Элиот отличался ясным и холодным умом. Среди общего восторга, сопровождавшего неудачу испанского брака, почти один только он настаивал на признании прав парламента как на условии действительного примирения с короной. С самого начала своей деятельности он обратил внимание на ответственность министров короля перед парламентом как на одну из главных основ английской свободы. Чтобы провести это требование, он воспользовался тем, что Бекингем пожертвовал общинам лорд-казначея. «Чем выше преступник, — говорил он, — тем значительнее проступок. Если главные сановники хороши, это великое дело и одно из величайших благ для страны; зато злоупотребление властью — величайшее зло, какое только может ее постичь».

Едва собрался парламент, как Элиот выступил с угрозами против более крупного, чем Крэнфилд, преступника. Когда он потребовал расследования причин неудачи под Кадисом, его слова носили такой угрожающий характер, что сам Карл I снизошел до ответа угрозой на угрозу. «Я вижу, — писал он палате, — что вы имеете в виду главным образом герцога Бекингема. Я должен предупредить вас, что я не позволю вам привлекать к ответу кого-либо из моих слуг, тем более если он занимает такое видное место и так близок мне». Трудно было представить себе более прямое нападение на право, уже доказанное обвинением Ф. Бэкона и Крэнфилда, но Элиот отказался покинуть свою конституционную позицию. По закону король не нес ответственности, так как «не мог поступать несправедливо». Поэтому, если можно было избавить страну от настоящего деспотизма, то нужно было настаивать на ответственности министров короля, его советников и исполнителей его приказов. Элиот продолжал обвинять Бекингема в недееспособности и подкупе, и общины решили дать требуемые короной средства, «когда мы представим наши жалобы и получим ответ его величества на них». Карл I призвал их в Уайтхолл и потребовал отказа от условий: он готов дать им «право совета, но не контроля». Беседу он заключил многозначительной угрозой. «Помните, — сказал он, — что созыв, заседание и роспуск парламента зависят от меня, и он уцелеет или исчезнет, смотря по тому, найду я его деятельность хорошей или дурной».

Но общины были настроены так же решительно, как и король. Обвинение Бекингема было решено предоставить Палате лордов. Фаворит как пэр явился выслушать обвинение с таким высокомерным пренебрежением, что один из назначенных общинами обвинителей резко обрушился на него. «Смейтесь, лорд», — сказал сэр Дедли Диггс. «Я могу указать вам случай, когда более крупный, чем ваше лордство, человек, занимавший столь же высокое положение и пользовавшийся такими же властью и милостью короля, был повешен за такое же мелкое преступление, на какое указывают эти статьи». Надменность герцога вызвала и со стороны Элиота жестокий ответ, отметивший наступление новой эпохи в парламентском красноречии. С самого начала его бурные и страстные речи вступили в противоречие с важными и бесцветными рассуждениями прежних ораторов. Противники упрекали Элиота в стремлении возбуждать страсти. На место запутанных периодов того времени он поставил живые и резкие фразы; его увлекательная аргументация, живые и колкие намеки, страстные обращения, смелые нападки затронули новые струны в английском красноречии. Хвастливая пышность Бекингема, его блистающая каменьями и золотом фигура подали повод к резкому нападению. «Он надорвал нервы и мускулы нашей страны, растратил средства и казну короля. Это не требует доказательства, это слишком ясно. Его безумные траты, пышные празднества, великолепные постройки, его распутство и излишества, — что все это, как не очевидные доказательства намеренного истощения государства, то есть страшного расточения им доходов короны?»

С такой же грозной прямотой Элиот изобразил жадность герцога, его ненасытное властолюбие, захват им всей государственной власти, пренебрежение ко всем общественным обязанностям, пользование захваченной властью в личных целях. «Желание его величества, его заведомые намерения, его действия, всенародные и в Совете, приговоры судов — все должно подчиняться воле этого человека. Ему не могут мешать никакое право, никакой интерес. При помощи государственной власти и правосудия он постоянно стремился к своим целям». Проведя живую параллель между Бекингемом и Сеяном, он закончил словами: «Вы видите, лорды, что это за человек! Вы знаете его дела, знаете, каков он! Я предоставляю его вашему суду. Мы, рыцари, горожане и мещане Палаты общин, убеждены в одном: от него исходят все наши беды, в нем их причина, в нем же должно быть и лекарство. Да погибнет стремящийся погубить всех (pereat qui perdere cuncta festinat)! Нужно раздавить его, чтобы он не раздавил всех (opprimatur ne omnes opprimat)».

Ответ Карла I был так же резок и внезапен, как и нападение Элиота. Он бросился в палату пэров и признал как свои собственные те действия, в которых обвиняли Бскингема. Элиот и Диггс были вызваны со своих мест и заключены в Тауэре. Но общины отказались заниматься общественными делами, пока не будут возвращены их коллеги, и после десятидневной борьбы Элиота выпустили, но его осво бождение послужило только подступом к закрытию парламента. «Ни одной минуты», — отвечал король на просьбу Совета об отсрочке. Последнее представление общин с просьбой навсегда отставить от службы Бекингема было встречено немедленным их роспуском (16 июня 1626 г.). По приказу короля представление было сожжено, а Элиот лишился своего вице-адмиральства. Король обратился к народу с предложением внести в виде добровольного дара ту субсидию, которую общины отказались разрешить до удовлетворения их жалоб. Но понемногу сопротивление народа росло. От одного графства за другим приходили отказы давать что-либо «иначе, как через парламент». Жители Миддлсекса и Вестминстера, когда от них потребовали повиновения, ответили громким криком: «Парламент! Парламент! Иначе нет субсидий!» Кент стоял на своем, как один человек. В Бексе судьи даже не стали требовать «добровольного дара». Вольные землевладельцы Корнуолла ответили только, что «если бы у них было по две коровы, они продали бы по одной из них для помощи его величеству по призыву парламента».

Неудача в получении добровольного дара заставила Карла I открыто нарушить закон: он начал сбор принудительного займа. Были назначены комиссары для определения суммы, которую обязан был внести каждый землевладелец, и для допроса под присягой всех отказывавшихся. Были применены все способы убеждения и насилия. Ставленники Лода требовали с амвона «беспрекословного повиновения». Доктор Мэнуэ ринг проповедовал перед самим Карлом I, что король не нуждается в согласии парламента на обложение и что сопротивление воле короля влечет за собой вечное осуждение. Бедных людей, отказывавшихся платить, забирали в войско или во флот. Упорных торговцев сажали в тюрьмы. Бекингем взял на себя задачу запугать знать и дворянство. Сопротивление судей король встретил немедленной отставкой главного судьи Кру. Но в стране всюду встречалось сопротивление. Масса верных графств не слушались короны. Фермеры Линкольншира прогнали комиссаров из города. Шропшир, Девон и Уорикшир отказали начисто. Восемь пэров, с лордами Эссексом и Уорвиком во главе, отказались подчиниться обложению как незаконному. Двести провинциальных дворян, упорства которых не удалось сломить переводом из тюрьмы в тюрьму, были вызваны в Совет. Перед ним начал свое патриотическое поприще, сделавшее его имя дорогим для англичан, Джон Хемпден, пока только молодой помещик Бекингемшира. «Я готов, пожалуй, заплатить, — сказал он, — но боюсь навлечь на себя проклятие Великой хартии, которое должно читаться дважды в год против ее нарушителей». За этот протест он был наказан таким строгим заключением в Гэт-хаузе, «что потом никогда уже не выглядел прежним человеком».

При растущем недовольстве и угрожающем банкротстве Бекингема мог спасти только крупный военный успех, и он снарядил отряд в 6 тысяч человек для самого безумного и неудачного из всех своих предприятий. В великой борьбе с католицизмом все надежды протестантов основывались на союзе Англии с Францией против дома Габсбургов. Но в конце концов высокомерие и ошибки фаворита поссорили его с союзниками, и Англия вдруг оказалась в состоянии войны и с Францией, и с Испанией. Французский министр, кардинал Ришелье, при всем желании сохранить союз с Англией был убежден в том, что первым шагом к деятельному вмешательству Франции в европейскую войну должно служить восстановление внутреннего порядка, а для этого нужно было подчинить протестантский город Ла-Рошель, поднявший восстание. В 1625 году англичане помогали французским войскам, хотя и неохотно. Теперь Бекингем увидел возможность легко приобрести в Англии популярность, поддерживая сопротивление гугенотов. Англичане сильно сочувствовали им, и он решил воспользоваться этим, чтобы доставить оружию короля такое торжество, которое подавило бы всякое сопротивление в стране. Под его командой на выручку Ла-Рошели отплыл флот из сотни судов. Как ни внушительна была эта сила, но экспедиция оказалась столь же неудачной, сколь и неблагоразумной. После безуспешной осады замка Сен-Мартен английские войска были вынуждены отступать к своим кораблям по узкой плотине, и при этом они потеряли 2 тысячи человек, а неприятель ни одного.

Прежде всего безумие Бекингема заставило короля, обремененного долгом и позором, созвать новый парламент, выказавший еще более решительное настроение, чем прежний. Канд даты двора повсюду были отвергнуты, а вожди патриотов избраны с торжеством. Верным путем к избранию служило преследование, перенесенное недавно за противодействие произвольному обложению. Несмотря на совет Элиота, даже вопрос об удалении Бекингема отступил перед стремлением отомстить за нарушение личной свободы. «Мы должны защитить наши старые вольности, — сказал сэр Томас Уэнтворт (и скоро пришлось напоминать ему эти слова), мы должны вернуть силу законам, созданным нашими предками. Мы должны запечатлеть их так, чтобы дух произвола не смел их нарушать». Не обращая внимания на резкие угрожающие послания короля и на его требования считать их вольности находящимися под защитой его «королевского слова», общины занялись великим делом выработки «Петиции о праве». Они торжественно перечислили законы, охранявшие подданных от произвольного обложения, от принудительных займов и подарков, от наказания, опалы, лишения прав или имущества не иначе, чем по законному приговору пэров, от произвольного заточения без определенного обвинения, от военного постоя или применения военных законов в мирное время.

Затем, так же торжественно, общины перечислили случаи нарушения этих законов при двух последних государях, и особенно отметили роспуск последнего парламента. В заключение этого многозначительного перечня общины просили, «чтобы впредь никто не мог быть вынужден ко внесению каких-либо подарков, займов, одолжений, податей или тому подобных налогов без общего согласия, выраженного в акте парламента; чтобы никто не мог быть принужден к ответу или принесению такой присяги и никто не мог быть заточен или иначе обеспокоен за отказ от этого; чтобы свободные люди не могли вышеуказанным способом подвергаться заточению или заключению. Да будет угодно Вашему величеству удалить названных солдат и матросов, чтобы Ваш народ на будущее время не подвергался такому обременению, и пусть будут уничтожены и отменены комиссии для производства военного суда, и пусть впредь не учреждается подобного рода комиссий для осуждения, как раньше было сказано, каких бы то ни было лиц, чтобы под прикрытием их нельзя было, вопреки законам и вольностям страны, разорять и предавать смерти подданных Вашего величества. Всего этого общины покорно просят у Вашего высокого величества как своих прав и вольностей, согласно законам и установлениям королевства. Да соблаговолит также Ваше величество объявить, что вышеупомянутые приговоры, действия и случаи во вред народу не должны считаться впредь доказательствами или примерами. Да будет угодно Вашему величеству милостиво объявить для дальнейшего спокойствия и безопасности Вашего народа Вашу королевскую волю и желание, чтобы во всех упомянутых предметах все Ваши чиновники и министры служили Вам согласно законам и установлениям королевства, ради чести Вашего величества и благополучия государства». Напрасно лорды старались добиться согласия Карла I, оговаривая его «верховную власть». «Наше ходатайство, — спокойно возразил Пим, — говорил о законах Англии, а эта власть представляется отличной от власти закона».

Лорды уступили, но Карл I дал уклончивый ответ, и неудача умеренных предложений, предпочтенных его советам, снова вынудила выступить Элиота. В неслыханно смелой речи он предложил обратиться к королю с представлением насчет состояния государства; но в ту минуту, когда он снова коснулся вопроса об удалении Бекингема как необходимого условия всякой действенной реформы, его прервал спикер палаты и заявил, что ему приказано прерывать всякого, кто станет поносить министров короля. Нарушение права общин на свободу слова вызвало сцену, никогда невиданную раньше у святого Стефана. Среди торжественного молчания палаты Элиот вдруг сел. «Тогда открылось такое зрелище страстей, — говорится в одном из тогдашних писем, — какое редко наблюдалось в подобном собрании: одни плакали, другие ссорились, третьи предсказывали предстоящую гибель государству, иные разыгрывали священников, исповедуя свои грехи и грехи народа, навлекшие на нас такое наказание; наконец, некоторые порицали плакавших. Плакавших было более ста; многим выступавшим возбуждение мешало говорить». Сам Пим поднялся для того, чтобы снова сесть со слезами. Наконец, у сэра Эдуарда Кока хватило сил выразись себе порицание за роб кие советы, остановившие Элиота в начале сессии, и заявить, «что виновник и причина всех этих бедствий герцог Бекингем».

Одобрительные крики вызвало решение внести имя герцога в представление; по в эту минуту Карл I уступил: чтобы получить средства для нового похода под Ла-Рошель, Бекингем склонил короля к принятию «Петиции о нраве». Впрочем, согласие это, как его понимал Карл I, имело мало значения. Его особенно интересовала возможность держать людей в тюрьме, не подвергая их суду и не указывая причин их заключения. Об этом он советовался с судьями, и те ответили, что согласие на петицию не затрагивает его нрав: когда петиция попадет к ним, она, подобно другим законам, подвергнется их толкованию, и власть короля останется нетронутой. Что до остального, то, отказываясь от всякого притязания взимать налоги, не разрешенные парламентом, Карл I все еще сохранял за собой право собирать пошлины, обычно платившиеся короле, и причислял к ним грузовой и весовой сборы. Но общины ничего не знали об этих ограничениях.

Уступка короля принесла ему согласие парламента на субсидию и вызвала в народе такие колокольный звон и потешные огни, «каких не было видано с возвращения его величества из Испании». Но, подобно всем уступкам Карла I, и эта появилась слишком поздно, чтобы можно было добиться предполагавшейся цели. Общины настояли на вручении своего представления. Карл I принял его холодно и неохотно, а Бекингем, во время его изобличения стоявший с вызывающим видом рядом со своим государем, упал на колени для оправдания. «Нет, Джордж!» сказал король, поднимая сто, и это ясно доказывало, что влияние герцога осталось прежним. «Если погибнешь ты, Джордж, прибавил он впоследствии, — мы погибнем вместе». Блестящий фаворит и не предвидел своей участи, когда после отсрочки парламента отправился принять команду над новой экспедицией для выручки Ла-Рошели. Один из офицеров отряда, Джон Фелтон, раздраженный пренебрежением и обидами, увидев в «представлении» оправдание для задуманной им мести, смешался с толпой, наполнявшей приемную в Портсмуте, и поразил Бекингема клинком прямо в сердце.

Когда весть об этом дошла до Карла I, он с рыданиями бросился на постель, но в стране она была встречена бурной радостью. Молодые оксфордские студенты, важные эльдормены Лондона пили за здоровье Фелтона. «Благослови тебя бог, маленький Давид!», — воскликнула одна старуха при виде убийцы в оковах. «Подкрепи тебя бог!», крича ла толпа, когда ворота Тауэра закрылись за ним. Даже войско, собранное в Портсмуте для экспедиции герцога, когда король явился к его отплытию, обратилось к нему с просьбой «пощадить их бывшего товарища Джона Фелтона». Но надежды, вызванные в народе гибелью Бекингема, скоро рассеялись. Лорд-казначеем стал Уэстон, креатура герцога, и его система осталась без изменений. «Ахав наш устранен, — сказал Элиот, а проклятый порядок остается».

Ничто, по-видимому, не могло усилить отчуждения между Карлом I и его подданными, вызванного его противозаконной политикой. Но было нечто, чем Англия дорожила больше, нежели свободой речи в парламенте, безопасностью собственности и даже личной свободой; это было, говоря языком того времени, Евангелие. Отчаяние, овладевшее сердцами всех пуритан в начале этого царствования, с каждым годом усиливалось. Тридцатилетняя война принимала все более неблагоприятный для протестантизма оборот, и, казалось, его делу грозила верная гибель. В Германии и лютеране, и кальвинисты одинаково были в руках католического дома Габсбургов. Падение Ла-Рошели после смерти Бекингема как будто отдавало французских гугенотов во власть римского кардинала. Англию волновала мысль, что и для нее снова может наступить такая же опасная минута, какую она пережила в год Армады. В это самое время Карл I назначил Лода епископом Лондонским и вверил ему управление церковными делами.

Взволнованным протестантам Англии Лод и руководимые им духовные особы представлялись еще более опасными врагами, чем папство, одерживавшее на материке крупные победы. Протестанты считали их изменниками и перед Богом, и перед родиной. Партия Лода стремилась отдалить английскую церковь от протестантских церквей и приблизить ее к церкви, которую протестанты считали Вавилоном. Она подражала католическим обрядам; осторожно и постепенно она вводила католическое учение. В то же время она совсем не имела той церковной независимости, какую, во всяком случае, сохранил Рим. Зависимость ее от короны возбуждала презрение. В благодарность за защиту короля, позволявшую им пренебрегать религиозными стремлениями народа, Лод и его сторонники превращали самые опасные притязания монархии в догматы церкви. Архиепископ Уитгифт объявил, что Карла I вдохновляет сам Бог. Сторонники Лода проповедовали безусловное подчинение наихудшей тирании. Они заявляли, что личность и имущество подданных находятся в полном распоряжении короля. Они пользовались религией для систематического подрыва свободы Англии. Раньше они составляли только группу придворных духовных лиц: масса духовенства, как и его паства, упорно держалась пуританства. Теперь же энергия Лода и покровительство двора обещали быстрое повышение их численности и влияния. Даже трезвые люди предвидели время, когда во всех церквях станут проповедовать безусловное повиновение, изобличать кальвинизм, защищать католичество.

Из всех членов Палаты общин Элиот был менее всего фанатиком по своему характеру, но религиозный кризис на время устранил и из его ума все другие мысли. «Опасность растет так сильно, — писал он из деревни, что только Небо спасает нас от отчаяния». Так же был наст роен и собравшийся парламент. Прежде всего он занялся церковным вопросом. «Евангелие, — воскликнул Элиот, — это та истина, которая доставила этому королевству долгое и редкое благополучие. Положим его в основу нашей деятельности и будем поддерживать эту истину не только словами, но и делами!» «В церквях Востока, — продолжал он, существует обычай: при повторении символа веры, с целью засвидетельствовать свое намерение охранять его, вставать не просто, а с обнаженными мечами. Позвольте мне назвать эки обычай заслуживающим полного одобрения!» На вызов своего вождя общины ответили торжественным заявлением. Они объявили, что принимают за истину тот смысл статей, установленных парламентом, какой передан им общим решением церкви и общим обычным толкованием учителей их церкви. Но прения о церковных делах были внезапно прерваны. Еще раньше общины отложили разрешение всех пошлин до исправления вреда, причиненного незаконным их взиманием, и призвали к ответу их откупщиков; те явились, но отказались отвечать, приводя как основание отказа приказ короля. Палата выразила намерение протестовать, но тут спикер объявил, что получен приказ отсрочить заседание. Очевидно, предстоял роспуск, и долго сдерживаемое негодование выразилось в бурной сцене.

Спикера не отпускали с места, а в это время Элиот, все еще придерживаясь великого начала ответственности министров, изобличал нового казначея как виновника этой меры. «Никто еще, — заявил он (и последующие события придали грозный смысл его словам), — не пытался силой распускать парламент без того, чтобы последний в конце концов не сокрушил противника». Двери были заперты, и, несмотря на протесты спикера, на повторный стук пристава у дверей и на возрастание смятения в самой палате, громкое одобрение поддержало Элиота, когда он в последний раз защищал свободу Англии. Рядом решений общины объявили «явным врагом королевства и общего блага» всякого, кто станет вводить церковные новшества, а также всякого министра, который будет взимать налоги, не разрешенные парламентом; всякий подданный, добровольно подчиняющийся незаконным действиям и требованиям, был объявлен «предателем свободы Англии и врагом отечества».

Глава IV

НОВАЯ АНГЛИЯ

Роспуск парламента 1629 года представляет самое мрачное время истории протестантизма как в Англии, так и во всем мире. Но в эту годину отчаяния пуритане одержали лучшую из своих побед. Употребляя слова Каннинга в более точном и широком смысле, чем тот, который придавал им он сам, пуритане «обратились к Новому Свету, чтобы восстановить равновесие в Старом». В годы угнетения, наступившие за закрытием третьего парламента Карла I, великое выселение пуритан основало штаты Новой Англии.

Пуритане не были первыми английскими поселенцами в Северной Америке. В обстоятельствах, сопровождавших открытие западного мира, немногое обещало развитие свободы. Первым его следствием было безмерное усиление самой фанатичной и деспотичной из европейских держав и обогащение испанской казны сокровищами Мексики и Перу. В то время как испанские галеоны переплывали южные моря, а испанские поселенцы занимали для католических королей южную часть великого материка, верный инстинкт увлек англичан к более суровым и бесплодным областям вдоль берегов Северной Америки. Англия достигла материка даже раньше Испании: прежде чем Колумб коснулся его берегов, Себастьян Кабот, моряк генуэзского происхождения, родившийся и выросший в Англии, отправился в 1497 году на английском корабле из Бристоля и объехал берега Америки к югу до Флориды, а к северу — до Гудзонова залива. Но англичане не пошли по следам этого смелого мореплавателя, и в то время как Испания устанавливала свое владычество в Новом Свете, английские моряки скромно довольствовались рыбными ловлями Ньюфаундленда. Внимание англичан снова обратилось на Новый Свет не раньше царствования Елизаветы. Мысль найти путь в Азию, объехав северный берег Америки, увлекла Мартина Фробишера к берегам Лабрадора, а принесенные им известия о существовании там золотой руды побудили многих авантюристов пробиваться меж ледяных скал Баффинова моря. К счастью, поиски золота оказались тщетными, и лучшие из людей, увлекшихся ими, обратились к мыслям о поселении.

Но первые поселенцы встретили суровый прием в стране с долгими зимами и редким населением, состоящим из воинственных индейских племен. После тщетной попытки образовать поселение сэр Хэмфри Джилберт, один из благороднейших людей своего времени, решил вернуться назад и нашел смерть в бурных морях. «На море мы так же близки к Небу, как и на земле», — произнес он знаменитые слова, прежде чем свет его маленькой барки потерялся навсегда во мраке ночи. Экспедиция, отправленная его сводным братом, сэром Уолтером Рэли, исследовала Памликский пролив, и открытая ею страна, где, согласно поэтическому представлению, «люди жили по образу Золотого века», получила от девственной королевы Елизаветы название Вирджинии.[1] С открытия Рэли началось введение в Европу табака и картофеля; но энергия поселенцев была отвлечена обманчивой мечтой о золоте, враждебные племена туземцев прогнали их с берега, и Рэли, столица Северной Каролины, сохранила имя мореплавателя из признательности потомства скорее к его стремлениям, чем к действительно содеянному им.

Первое прочное поселение у Чизапикского залива было устроено в начале царствования Якова I, и его успех зависел от убеждения поселенцев в том, что для завоевания Нового Света нужен просто труд. Из 105 первоначальных поселенцев 48 были дворянами и только 12 — земледельцами. Их вождь, Джон Смит, не только исследовал обширный Чизапикский залив и открыл Потомак и Сускеганну, но, несмотря на голод и уныние, поддержал единство маленькой кучки, пока поселенцы не привыкли к труду. В письмах на родину он решительно опровергал идею о золоте. «Здесь можно добиться чего-нибудь, — писал он из нового поселения, — только при помощи труда». После пятилетней борьбы иридии рабочих сил при разумном наделении землей каждого поселенца обеспечил благосостояние Вирджинии. «Люди занялись постройкой жилищ и возделыванием хлеба»; даже улицы Джеймстауна, как была названа их столица по имени царствовавшего государя, были засеяны табаком. За 15 лет население колонии возросло до 5 тысяч человек.

Впервые в Новом Свете законы и представительные учреждения Англии были введены в Вирджинском поселении. Несколько лет спустя в другой колонии, получившей от имени Генриетты-Марии, супруги Карла I, название Мэриленда, нашел себе прибежище принцип, так же мало известный Англии, как и большей части Европы. Переход в католицизм заставил одного из лучших советников Стюартов Кэлверта, лорда Балтимора, искать прибежища для себя и единоверных ему поселенцев в области за Потомаком и у верхушки Чизапикского залива. Так как чисто католическое поселение было невозможным, то он решился открыть новую колонию для последователей всех вероисповеданий. «Ни одно лицо в этой области, гласил древнейший закон Мэриленда, — исповедующее веру в Иисуса Христа, не должно быть никоим образом стесняемо, тревожимо или преследуемо ради нее или свободного служения ей». Задолго до поселения лорда Балтимора в Мэриленде, всего через несколько лет после утверждения Смита в Вирджинии, община браунистов, или индепендептских изгнанников, высланная в царствование Якова I в Амстердам, решилась покинуть Голландию и искать убежища в пустынях Нового Света. Ее мало пугали приходившие из Вирджинии известия о бедствиях поселенцев. «Мы, — писал их настоятель Джон Робинсон, — давно разлучены с милой родиной и приучены к трудностям жизни на чужбине; мы — люди трудолюбивые и умеренные. Нас соединяет в одно целое священный союз с Богом, нарушить который мы очень боимся и в силу которого считаем себя строго обязанными заботиться о благе частном и общем. Мы не такие люди, чтобы нас могли пугать мелочи».

Вернувшись из Голландии в Саутгемптон, они на двух небольших кораблях отправились в Новый Свет, но один из них скоро вернулся назад, и только его спутник, «Майский цветок», барка в 180 тонн с 41 переселенцем и их семьями на борту, упорно продолжал свой путь. Небольшая кучка «отцов-пилигримов», как в последующее время их любили называть, пристала в 1620 году к бесплодному берегу Массачусетса на месте, которому они дали название Плимут, в память последнего английского порта, где они стояли. Скоро им пришлось встретиться с долгой и суровой зимой севера, переносить болезни и голод; даже когда миновали первые годы страданий, бывали времена, что «ночью они не знали, где взять утром кусок хлеба». Несмотря на энергию и трудолюбие поселенцев, успехи их были очень невелики: через десять лет их число не превышало 300 человек. Но при всем том положение колонии упрочилось, и простая борьба за существование подошла к концу. «Не тяготитесь, — писали из Англии бедным переселенцам их братья, — тем, что вы послужили орудием, пробивавшим лед для других: до конца мира честь останется за вами».

На маленькое поселение в Северной Америке со времени его основания были обращены взоры всех пуритан Англии. В первые годы правления Карла I появилась мысль об устройстве рядом с Малым Плимутом нового поселения, а помощь, оказанная осуществлению этого плана купцами Бостона и Линкольншира, была увековечена в названии нового города. В самый момент роспуска третьего парламента (1629 г.) Карл I пожаловал грамоту, определявшую устройство Массачусетса, и масса пуритан увидела в этом пожаловании призыв провидения. Неудачный исход великой конституционной борьбы и рост опасности для «благочестия» в Англии вызвали мечту о такой стране на Западе, где вера и свобода могли бы найти себе прочное и безопасное прибежище.

Едва парламент был распущен, как среди помещиков и торговцев стали распространяться планы устройства крупного поселения по ту сторону океана; в каждой пуританской семье обсуждались описания новой колонии в Массачусетсе. Мысль эта была встречена с тем спокойным и серьезным энтузиазмом, который отличал настроение эпохи, но слова известного эмигранта показывают, как трудно было даже для серьезнейших энтузиастов оторваться от родины. «Родиной я буду называть такую страну, — сказал в ответ на подобные чувства младший Уинтроп, — где мне можно будет прославлять Бога и пользоваться присутствием моих лучших друзей». Такой взгляд встретил понимание, и началось переселение пуритан в размерах, еще невиданных в Англии. За двумя сотнями, раньше отправившимися в Салем, скоро последовало 800 человек с Джоном Уинтропом во главе, а за ними, до истечения первого года личного правления короля, — еще семьсот.

Переселенцы не были, подобно первым колонистам юга, «неудачниками», авантюристами, банкротами, преступниками или просто бедняками и ремесленниками, как «отцы-пилигримы» «Майского цветка». Это были большей частью люди среднего класса: крупные землевладельцы, ревностные священники вроде Коттона, Гукера и Роджера Уильямса, выдающиеся лондонские адвокаты или молодые оксфордские ученые. Большинство составляли богобоязненные поселяне из Линкольншира и восточных графств. Они действительно желали участия в их предприятии только лучших людей, гонимых с родины не материальной нуждой, не жаждой золота и не страстью к приключениям, но страхом Божьим и рвением к правильному богопочитанию. Но, несмотря на весь свой пыл, они не без усилия снялись со старых мест в Англии. «Прощай, дорогая Англия!» воскликнула первая небольшая кучка переселенцев, когда родная земля скрылась из глаз. «Наши сердца, — писали спутники Уинтропа оставленным на родине братьям, — будут служить источниками слез для вашего вечного спасения, когда мы поселимся в наших жалких хижинах в пустыне».

В последующие два года, когда на время исчез внезапный страх, так резко выраженный в речах Элиота, в переселении наступило затишье; но меры Лода скоро оживили опасения пуритан. Проницательный Яков I верно охарактеризовал Лода, когда Бекингем стал настаивать на назначении его епископом Сент-Давидским. «У него беспокойный ум, — сказал старый король, — он не может понять, когда дела хороши, а любит все переворачивать и изменять, подвергать все коренным преобразованиям, засевшим ему в голову. Возьми его себе, но, клянусь моим спасением, ты будешь в этом раскаиваться». При всей своей холодности, педантичности и суеверности в своем дневнике он отмечает появление в его кабинете прелата как важный факт. Уильям Лод выделялся из массы придворного духовенства активной деятельностью, личным бескорыстием и замечательными административными способностями. Впоследствии, уже поглощенный делами правления, он приобрел такие глубокие сведения в торговой политике, что сами лондонские купцы признавали его авторитет в коммерческих вопросах. Но у него вовсе не было политических талантов. Его влияние, в сущности, вытекало из единства его целей.

«Все силы своего ясного, но узкого ума и упорной воли он направил на осуществление одной цели. Он стремился поставить английскую церковь в ее настоящее, на его взгляд, положение отрасли, хотя и преобразованной, великой всесветной католической церкви; он одинаково восставал против новшеств как Рима, так и Кальвина, а основывал свои учение и обряды на учении и обрядах христианской общины, существовавшие до Никейского собора. Первым шагом к осуществлению такой теории было устранение связей, которые соединяли церковь Англии с реформатскими церквями материка. На взгляд Лода, преемственность иерархии составляла существенную черту церковного строя, и потому, отвергая сан епископа, лютеранские и кальвинистские церкви Германии и Швейцарии совсем переставали быть церквями. Изгнанные из Франции гугеноты, а из Фландрии валлоны вдруг лишились разрешенной им раньше свободы богослужения; от них потребовали подчинения обрядам англиканства, что заставило их покинуть южные порты и искать веротерпимости в Голландии. Такого же единообразия потребовали от английских солдат и купцов за границей, до того без стеснения посещавших богослужения кальвинистов. Английскому послу в Париже было запрещено посещать собрания гугенотов в Шарантоне.

Отдаляясь все сильнее от протестантов материка, Лод, сознательно или нет, все больше сближался с Римом. В его теории Рим признался отраслью истинной церкви, хотя от английской церкви его отделяли заблуждения и новшества, против которых прелат решительно восставал. Но за устранением этих препятствий, естественно, должно было последовать воссоединение, и Лод мечтал перекинуть мост через пропасть, со времени Реформации разделявшую обе церкви. Тайное предложение кардинальской шапки показало, что Рим понимал значение деятельности Лода; но его отказ и неоднократные заявления доказывают равным образом, что он действовал бессознательно. Союз с великим целым католицизма он считал осуществимым только со временем; сам он мог только подготовить к нему английскую церковь, подняв в ней до высшей степени католическое настроение и католические обряды. Великой помехой на пути к этому служило пуританство девяти десятых английского народа, и с пуританством Лод повел беспощадную борьбу. Как только назначение на Кентерберийскую кафедру поставило его во главе английской церкви, он обратил Высокую комиссию в орудие постоянной борьбы с пуританским духовенством. Настоятели и викарии за «проповедь Евангелия» подвергались выговорам, отрешению, отставкам. Всем приходам навязывалось употребление стихаря и обрядов, наиболее оскорбительных для религиозного чувства пуритан. Учрежденные в городах добавочные места, особенно привлекавшие пуританских проповедников, настойчиво упразднялись.

Отставленные проповедники находили убежище у поместных дворян, и архиепископ отнял у последних принадлежавшее им право держать капелланов. Незанятые приходы епископы давно стали замещать людьми, восстававшими против кальвинизма и провозглашавшими беспрекословное повиновение государю велением Бога. Пуритане скоро поняли значение этого приема и старались мешать ему покупкой розданного церковного имущества и назначением пуританских священников в приходы своего патронажа; но Лод стал вызывать владельцев имущества в суд казначейства и скоро положил конец их деятельности. Преследование не ограничилось духовенством. В два последних царствования среди мирян Англии нашли себе всеобщее распространение маленькие карманные, так называемые женевские, Библии; но в примечаниях на полях книг был замечен дух кальвинизма, и ввоз их был запрещен. Установился общий обычай принимать причастие сидя; теперь стали требовать при этом коленопреклонения, и сотни людей подверглись отлучению за отказ подчиниться этому требованию. Еще лучший повод досаждать пуританам давало различие взглядов обеих религиозных партий на празднование воскресенья. Пуритане отождествляли воскресенье с еврейской субботой и переносили на первое строгие предписания, касавшиеся второй. Лодово духовенство, напротив, смотрело на воскресенье просто как на один из церковных праздников и поощряло среди своей паствы те забавы и развлечения после службы, какие были в обычае до Реформации. Корона при Якове I приняла сторону «высокой церкви» и издала «Книгу игр», рекомендовавшую известные игры как позволительные и желательные в воскресенье.

Парламент, как и следовало ожидать, был на другой стороне и запретил законом воскресные увеселения. Общее настроение народа, несомненно, склонялось к более строгому соблюдению дня, как вдруг Лод прекратил спор. Он вызвал на заседание Совета главного судью Ричардсона, вводившего закон в западных графствах, и сделал ему такой резкий выговор, что старик вышел, жалуясь, будто его чуть не задушила пара льняных рукавов. Затем Лод велел всем священникам читать с амвона указ в пользу воскресных развлечений. Одному пуританскому священнику пришла в голову остроумная мысль: он прочел указ и затем заметил многозначительно: «Вы слышали, люди добрые, чтение закона Божия и веление человеческого. Слушайтесь, какого вам угодно». Но большинство отказалось подчиниться воле архиепископа; этого, без сомнения, и ожидал Лод. Пуританские священники были вызваны на Высокую комиссию и подверглись запрещению или отставке; в одной Порвичской епархии были лишены приходов тридцать священников.

Устранение пуритан из рядов духовенства служило только предисловием к настоящей цели, которую имел в виду архиепископ, — к подготовке воссоединения с католицизмом через возвращение духовенства к католическим учениям и обрядам. Лод публично выражал свое предпочтение безбрачным священникам перед женатыми. Некоторые епископы и большая часть нового духовенства, заменившего устраненных пуританских священников, защищали такие учения и обряды, которые реформаторы признавали чисто католическими, — например тайную исповедь, действительное присутствие при причащении, молитвы за усопших. Один пре лат, Монтегю, серьезно высказывался за примирение с Римом; другой, Гудмен, перед смертью признал себя католиком. В то же время Лод неутомимо старался вернуть духовенству то гражданское и политическое положение, какое оно занимало до нанесения ему рокового удара Реформацией. В архиве его епархии находится большой дорогой том пергамента, содержащий копии с документов Тауэра, которые касались привилегий духовенства.

Составление его было указано в дневнике Лода в числе той «двадцати одной мысли, которую с помощью божией он вознамерился исполнить», а также тех пятнадцати, которые перед своим падением он мог назвать исполненными. При его содействии возродилась давно пришедшая в упадок власть епископских судов. В 1636 году ему удалось склонить короля к назначению на высший гражданский пост королевства на место лорда казначея — прелата Джаксона, епископа Лондонского. «Должности этой церковники не занимали со времени Генриха VII», гордо замечал Лод. «Молю Бога, чтобы Он позволил ему занимать ее с честью для церкви, с пользой и удовольствием для государства. Если теперь церковь не удержится на этой высоте, клянусь Богом, я не могу больше ничего для нее сделать». Стремясь распространить в духовенстве учение, более близкое к католическому, он в то же время старался ввести в общественное богослужение пышность католицизма.

Поведение Лода в собственном доме в Ламбете с чрезвычайной живостью обнаруживало спокойное мужество, с которым он шел наперекор религиозному настроению эпохи, когда в умах большинства людей духовная сторона богослужения преобладала над эстетической и обрядовой. Случай, произошедший при первом вступлении сто в Лам бет, люди считали роковым предзнаменованием: при переправе через реку перегруженный паром опрокинулся, и хотя лошади и слуги были спасены, но карета архиепископа осталась на дне Темзы. Хотя новый примас тщательно отмечал все предзнаменования, они ни на минуту не вызывали у него колебаний. Он хвалился тем, что первым его шагом было возобновление капеллы; это возобновление в том виде, как его произвел Лод, было простым разрушением всего сделанного там его предшественниками со времени Реформации. Ламбетская церковь была одним из замечательнейших церковных зданий эпохи; с времен Кранмера в ней ежедневно служили все примасы, и ее «посещало большое число дворян, судей, духовных особ и лиц всякого рода, иностранцев и туземцев». Но постепенно из нее исчезла всякая внешняя пышность. При Кранмере из окон были выломаны разрисованные стекла. Во время Елизаветы стол для причастия был перенесен на середину капеллы, а жертвенник устранен. При Якове I архиепископ Эббот нанес окончательный удар по всем проявлениям пышного обряда. При причащении перестали надевать ризы как особое облачение. Примас и его капелланы перестали кланяться при упоминании имени Христа. Орган и хор были уничтожены, и служба дошла до простоты, которая могла удовлетворить самого Кальвина.

Лоду такой вид капеллы представлялся невыносимым. С характерной для него энергией он своими руками помогал вставлять в окна разрисованные стекла и ломал себе голову над соединением их обломков. Стекольщика поразил приказ примаса исправить изломанное распятие и снова вставить в восточное окно. Стол для причастия был удален из середины и наподобие алтаря приставлен к восточной стене, на которой был повешен ковер с вышитым на нем изображением Тайной вечери. Изящная резьба по дереву, богатые ризы, серебряные подсвечники, жертвенник, орган и хор, пышность обрядов, поклоны при имени Христа, коленопреклонение перед алтарем — все это сделало богослужение капеллы образцом того, чего желал Лод. Он не мог требовать таких же пышных обрядов в других церквях, но настаивал на них по возможности. Поклоны перед алтарем были введены во всех кафедральных церквях. Король приказом предписал перенести стол для причастия, который в течение последних 50 или более лет почти во всех приходских церквях стоял посередине, на то место, какое он занимал до Реформации, — в алтарь, и обезопасить его от поругания решеткой. В этом, очевидно, заключалось признание настоящего присутствия Христа и отрицание распространенного в массе англичан учения о Тайной вечере. Упорство и суровость Лода сокрушили встреченное им сильное сопротивление. Священники, с кафедр обличавшие перемену, подвергались штрафам, заточению или лишению своих мест. Церковным старостам, которые отказывались или медлили исполнять приказ, комиссия делала выговоры, страхом доводя их до послушания.

В своем последнем представлении королю общины указали на Лода как на главного противника протестантизма английской церкви, и каждый год его приматства доказывал его желание оправдать это обвинение. Его политика уже не была чистым консерватизмом Паркера или Уитгифта; она носила наступательный, революционный характер. Его «Новые советы» заставили все силы консерватизма перейти на сторону пуритан, которые представлялись теперь защитниками прежнего характера английской церкви против нападок ее примаса. Но так как Лод прикрывался властью короны, то борьба с каждым днем становилась все безнадежнее. Католики признавались, что они никогда не пользовались таким спокойствием, штрафы за уклонение были понижены, и им позволялось совершать богослужения в частных домах; в то же время пуритане видели отрешение или отставку своих священников, поругание воскресенья, сближение важнейшего акта их богослужения с римской мессой. С амвонов они слышали католическое учение, в церквях находили католические обряды.

Поэтому неудивительно, что «богобоязненные люди в Англии начали видеть особое указание провидения в устройстве Массачусетской колонии, в сердцах их пробуждалось общее стремление переселиться туда». Напрасно люди более слабые, возвращаясь оттуда, приносили вести о трудах и опасностях, рассказывали, как в первую зиму из новых поселенцев погибло 200 человек. Письмо Уинтропа говорило о мужественной борьбе остальных. «Мы теперь утешаемся господом Иисусом Христом, писал он на родину, — а разве этого не довольно? Благодаря Богу я чувствую себя здесь так хорошо, что не раскаиваюсь в моем прибытии. Я не отказался бы от своей мысли, даже если бы предвидел все эти бедствия. Я никогда не был настроен лучше». Но вместе с энергией и мужеством пуритане перенесли за океан свои ханжество и ограниченность. Из нового поселения был изгнан Роджер Уильямс, молодой священник, стоявший за свободу совести; он стал проповедовать среди поселенцев Род-Айленда. Преследования на родине вызвали в переселенцах сильное раздражение, что выразилось в отрицании епископата и в запрещении пользоваться англиканским служебником. Напряженность религиозного чувства превратила колонию в теократию. «Для того чтобы в общину входили только добрые и честные люди, было постановлено, что впредь в ней будут пользоваться политическими правами только члены находящихся в ее пределах церквей».

По мере того как борьба на родине разгоралась, число пуританских переселенцев все росло. В один год из Англии прибыло 3 тысячи новых поселенцев. Это указывает на крайнюю напряженность положения. Между отъездом Уинтропа и созывом Долгого парламента, то есть за 10–11 лет, через океан переправилось 200 переселенческих кораблей, и на Западе нашли себе прибежище 20 тысяч англичан.

Глава V

ЛИЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ (1629–1640 гг.)

При открытии своего третьего парламента Карл I сделал серьезный намек на то, что созыв парламента вообще зависит от его подчинения воле короля. «Если вы не исполните вашей обязанности, сказал он, то мой долг заставить меня прибегнуть к другим средствам, данным мне Богом в распоряжение». Угроза не сломила сопротивления общин, и многозначительные слова стали руководящим началом. «Частым обращением к народу, — гласило воззвание, изданное после роспуска палат, мы доказали наше желание пользоваться содействием парламента; по недавние злоупотребления против нашего желания лишили нас возможности поступать так, и мы будем считать дерзостью, если кто либо станет указывать нам время для созыва парламента».

Действительно, в течение одиннадцати лет парламент не собирался ни разу. Но в начале этого периода было бы несправедливо обвинять короля в обдуманном стремлении установить тиранию или изменить то, что ему представлялось старым государственным устройством. Он «ненавидел само название парламента», но, несмотря на эту ненависть, не имел еще твердого намерения упразднить его. Он надеялся, что со временем Англия образумится, и тогда парламент снова можно будет собирать без ущерба для короны; а в промежутке, как бы он ни был продолжителен, он рассчитывал править единовластно, при помощи «средств, данных ему Бегом в распоряжение». Сопротивление он намеревался подавлять. Вожди народной партии были заключены в тюрьму, и Элиот, первый мученик английской свободы, умер в Тауэре. Было запрещено говорить о новом созыве парламента.

Но здесь король остановился. Ришелье такой случай, пожалуй, внушил бы мысль об установлении деспотизма; Карлу I он только предоставил средства для пополнения казны. В сущности, у него не было ни больших, ни малых устремлений прирожденного тирана. Он не старался приобрести неограниченную власть над своим народом, так как полагал, что эта власть уже заключается в Конституции страны. Для ее обеспечения он не учреждал постоянной армии отчасти из бедности, а еще больше — из уверенности в прочности своего положения, не допускавшей и мысли о настоящем сопротивлении. Чтобы избавить корону от возмущавшей его гордость зависимости, у него было только два средства: мир и экономия. Ради обеспечения мира он пожертвовал случаем более важным, чем все упущенные его отцом. Появление в сердце Германии Густава Адольфа со шведской армией вдруг изменило ход Тридцатилетней войны. Войска Тилли были разбиты, сам он убит, католическая лига унижена, Мюнхен, столица баварского вождя, занят шведской армией, а лютеранские князья Северной Германии освобождены от гнета имперской солдатчины. Сам император дрожал в стенах Вены и был вынужден искать помощи у некоего авантюриста Валленштейна, честолюбия которого он опасался, но только его армия могла остановить шведов.

Все это вдруг устранило накликанную Яковом I опасность; но победы протестантов так же мало могли отвлечь Карла I от его мелочной внутренней политики, как их поражения не отвлекали Якова I от его неразумной дипломатии. Когда перед вторжением в Германию Густав просил помощи у Англии и Франции, роспуск парламента оставил Карла I без копейки, и он обратился к мирной политике: он вызвал свои корабли из Балтийского моря и начал переговоры с Испанией, приведшие к подписанию договора при условии отказа от Пфальца. И в мире, и на войне его не покидали неудачи. Едва договор был заключен, как Густав начал свое победоносное шествие. Карл I тотчас постарался воспользоваться его успехами, и несколько шотландских и английских полков сопровождали Густава при покорении им Пфальца. Но в награду за его возвращение Фридриху победитель потребовал от Карла I, чтобы он снова объявил Испании войну, а Карл I не хотел делать этого, решив не вмешиваться в борьбу, которая снова заставит его созвать парламент.

Все его внимание поглощал насущный вопрос о доходах. У него был большой долг, а обычные доходы короны без помощи субсидий парламента не могли покрывать расходов. Сам Карл I был человеком умеренным и трудолюбивым, а бережливость Уэстона, нового лорда-казначея, пожалованного в графы Портленды, представляла полную противоположность расточительности правительства при Бекингеме. Но одна только бережливость не могла наполнить казну, и меры, принятые Карлом I под гнетом финансовой нужды, показали, что общины вполне справедливо считали произвольное налогообложение главной опасностью для конституционной свободы.

Любопытно наблюдать, к каким уловкам вынужден был прибегать гордый король в своем стремлении пополнить казну и в то же время избежать открытого нарушения Конституции при назначении налогов властью одной короны. Забытые права последней эксплуатировались до крайней степени. Корона оживила свое право требовать от поместных дворян рыцарского звания с целью выжимать из них штрафы за отказ от него. С них же брались штрафы за исправление ошибок в их документах. Лесная комиссия взыскивала большие суммы с соседних землевладельцев за захват ими королевских земель. Лондон, своим упорным пуританством вызывая особенное неудовольствие двора, подвергался вымогательствам при выполнении незаконного указа Якова I, запрещавшего его расширение. В обширных предместьях все те дома, где запрет был нарушен, избавлялись от сноса только уплатой в казну трехлетнего дохода. Хотя католиков не очень сильно преследовали и лорд-казначей был в душе папистом, но финансовая нужда заставила корону сохранить старую систему штрафов за «уклонение».

Подобные вымогательства были еще не так пагубны для государства, как превращение правосудия в орудие пополнения королевской казны. Уолси восстановил судебную деятельность Королевского совета как орудия против вельмож, и при Тюдорах она получила широкое развитие, особенно по уголовным делам. Подлог, клятвопреступление, мятеж, злоупотребление влиянием, мошенничество, позор были главными преступлениями, подведомственными суду Звездной Платы; но скоро ее власть распространилась на все проступки, и особенно такие, где низшие суды не могли дать удовлетворения ввиду неполноты общего права или влияния обидчиков. Ее процедура походила на канцлерский процесс; в политических делах она начинала преследование по донесению королевского прокурора. И свидетели, и обвиняемые допрашивались под присягой особо, и суд мог присуждать ко всем наказаниям, кроме смерти. В обычных делах Звездная палата славилась основательностью и справедливостью своих приговоров; но в делах политических невозможно было ожидать справедливости и беспристрастия от судилища, почти целиком составленного из членов Тайного совета.

При крупном тиране обладание таким орудием нанесло бы роковой удар свободе; Карл I воспользовался им просто для пополнения казны и поддержания произвольного правления. За ослушание королевской воле налагались суровые наказания, и хотя наложенные штрафы часто прощались, но служили грозным орудием угнетения. Однако эти штрафы затрагивали меньше народа, чем финансовая уловка, к которой прибегнул Уэстон. Отмененные Елизаветой, упраздненные актом парламента при Якове I монополии были снова восстановлены в еще больших размерах, чем это было раньше: получавшие их компании платили большую сумму за первоначальное пожалование, а также определенную пошлину из своих прибылей. Вино, мыло, соль, почти все предметы домашнего употребления попали в руки монополистов и повысились в цене без всякого соответствия с выгодами, получаемыми короной. «Они пьют из наших кубков, — говорил впоследствии в Долгом парламенте Колпепиер, — пробуют наши кушанья, сидят у нашего огня; мы находим их в красильном горшке, в мыльнице, в кадке с солониной. Они залезают в сундук ножовщика. Они с головы до ног покрыли нас пометками и печатями».

Но, несмотря на эти приемы, казна осталась бы пустой, если бы король не обратился к финансовым мерам, уже вызвавшим протест парламента. В гаванях по-прежнему продолжалось взимание пошлин. Отказ лондонских купцов от их платежа вызвал строгие меры. Один из купцов, Чемберс, горько жаловался на то, что в Англии купцам приходится хуже, чем в Турции; его призвали в Звездную палату и наложили на него разорительный штраф в 2 тысячи фунтов. Подобными мерами Карл I навлек на себя сильную вражду столицы, влияние и средства которой оказались для него роковыми в начавшейся затем войне. Трудно было поладить и с крестьянами графств. Однажды, когда крестьян Корнуолла собрали в Бодмин для внесения добровольного займа, полсотни ответили отказом, а данное остальными составило немногим больше 2 тысяч фунтов. Один из участников оставил любопытное описание сцены с комиссарами, назначенными для распределения взносов. «Одних склонили к этому громкими словами и угрозами, других — убеждениями. У меня тоже чуть не выманили было денег; но, зная, с кем имею дело, я в разговоре с ними крепко держал руки в карманах».

При помощи таких средств удалось уменьшить долг и повысить доход короны. Признаков сильного недовольства было немного. Как ни были обременительны и незаконны действия короны, но в первые годы личного правления масса народа не ощущала настоящей опасности для свободы. Чтение писем того времени производит на читателя невыразимо трогательное впечатление выражаемой в них твердой верой в конечное торжество права. Карл I был упрям, но упрямство было недостатком, слишком распространенным среди англичан, чтобы вызывать сильное недовольство. Народ был так же упорен, как и король, а его политическое чутье подсказывало ему, что малейшее замешательство в делах должно разрушить финансовую систему, медленно создаваемую Карлом I, и принудить его вернуться к субсидиям парламента. А пока народу оставалось ожидать лучших дней, и терпение его облегчалось общим благосостоянием страны. Продолжительные войны на материке обогащали Англию. Отношения Испании и Фландрии осуществлялись только с помощью английских судов, и английский флаг прикрывал торговлю португальских портов с колониями Африки, Индии, Тихого океана.

Долгий мир вызывал неизбежное расширение торговли и увеличение фабрик в городах западной части Йоркшира. Начиналось возделывание новых земель, был со ставлен широкий план осушения болот. Рост арендной платы обогащал поместное дворянство, и это сказывалось на воздвигаемых им роскошных усадьбах. Контраст этого мира и благосостояния с разорением и кровопролитием на материке служил сильным доводом в пользу сторонников системы короля. «Некоторые из высших сановников и членов Тайного совета, — говорил Мэй, — при произнесении слов «свобода подданных» обычно смеялись». Были такие смелые придворные, которые выражали надежду, что «ко роль никогда уже не будет нуждаться в парламенте». Но, прославляя мир, Кларендон добросовестно замечал, что под этим внешним спокойствием «в стране скрывается дух гордости, мятежа и недовольства». Тысячи людей покидали Англию, уезжая в Америку. Дворянство держалось в стороне от двора. «Простой народ вообще и крестьяне-землевладельцы, в частности, рассуждали разумно о своих правах и тяготевших над ними притеснениях». Карлу I нравилось обманывать себя, но среди его министров был человек, который понимал правильность выжидательной политики народа и видел, что, если не будут приняты другие меры, первая же неудача разрушит систему королевского деспотизма.

Одним из самых выдающихся членов народной партии в парламенте 1628 года был сэр Томас Уэнтворт, крупный землевладелец и представитель Йоркширского графства. Но с самого начала своей общественной жизни он страстно желал служить короне. Он уже завязал отношения с двором, обеспечив в Йоркшире место для одного из министров короля, и считался на прямой дороге к пэрству. Но то же сознание политического таланта, которое подстрекало его честолюбие, возбудило зависть Бекингема; гордости Уэнтворта был нанесен ряд ударов, и это заставило его перейти в оппозицию, которой его красноречие, замечательное своими внезапными порывами, но менее серьезное и выдержанное, чем у Элиота, скоро придало грозный характер. Его интриги при дворе побудили Бекингема унизить соперника, своим талантом вызывавшего в нем инстинктивный страх, явным оскорблением. Заседая в суде в качестве шерифа Йоркшира, Уэнтворт получил известие о своей отставке и о передаче своей должности своему сопернику сэру Джону Сэвилу. «Этим они хотят меня опозорить публично, — сказал он с отличавшим его горделивым пренебрежением, — в таком случае я попрошу позволения смыть позор так же публично и свободно».

Жалкое хозяйничанье фаворита шло вразрез со всеми понятиями Уэнтворта об энергичном и умелом правлении. Последний хотел добиться от короля не той свободы, которой мечтал Элиот, а системы, которой держались Тюдоры и при которой широкая и благородная политика ставила государя во главе народа, а парламенты становились простыми орудиями короны. Но чтобы сделать это, нужно было устранить Бекингема. С этой целью Уэнтворт и выступил во главе общин при проведении «Петиции о праве». Трудно сказать, насколько в ту пору его жизни высшие мотивы, например, настоящая любовь к свободе, которой ему суждено было изменить, соединялись у него с жаждой мести, но его речи были полны огня. Одну из них о петиции он закончил так: «Если бы я искренне не настаивал на сохранении в целости общей свободы подданных, я хотел бы быть выставленным на холме пугалом на позорище всему свету».

Таким пугалом его имя осталось и до настоящего времени. Как только смерть Бекингема устранила преграду, отделявшую его честолюбие от цели, которую он постоянно имел в виду, личина патриотизма была сброшена. Уэнтворт был назначен в Королевский совет и, говоря его собственными словами, занял свое место в нем с намерением «навсегда избавить монархию от условий и ограничений, навязываемых ей подданными». Он успел внушить Карлу I такие доверие к своему рвению и влияние, что был тотчас же возведен в пэры и занял, вместе с Лодом, первое место среди советников короля. Карл I имел много оснований так быстро довериться новому министру. Уэнтворт, или, как его называют по принятому им под конец жизни титулу, граф Страффорд, был воплощенным гением деспотизма. Он разделял веру Карла I в то, что применяемая им произвольная власть составляет часть старой Конституции страны и что общины, ограничивая права короля, превысили свои старые полномочия; но он был достаточно проницателен, чтобы понимать, что в Англии можно установить прочную деспотическую власть не рассуждением и не в силу привычки, а только при помощи страха. Система Страффорда служила выражено ем его характера; сердитое и мрачное лицо, большие печальные глаза, поражающие нас на портрете графа, лучше всего объясняют его политику идти напролом. Он приобрел влияние при дворе просто в силу своей одаренности, в силу того страха, который внушала его энергия простым людям, в силу общего признания его таланта.

У него не было мелких талантов придворного. Он выглядел человеком молчаливым, гордым, вспыльчивым; когда он впервые появился в Уайтхолле, его нелюбезные и грубые манеры вызвали в кругу придворных смех; но скоро этот смех перешел в общую ненависть. Вездесущая, легкомысленная королева ненавидела его; министры интриговали против него, пользовались его резкими речами против крупных вельмож, его ссорами с придворными, его бурными выходками на заседаниях Совета, чтобы подорвать милость к нему государя. Сам король настойчиво защищал его против соперников, но был совсем не в состоянии понять его цели. Карл I ценил его как администратора, пренебрегавшего частными интересами, с высокомерным пренебрежением к чувствам любви и ненависти одинаково давившего и крупных, и мелких людей, преданного одному делу — укреплению власти короны. Но для достижения своих целей подготовки к решительной борьбе со свободой, создания в Англии такого деспотизма, какой Ришелье создал во Франции, и для обретения Англией такого влияния в Европе, которое Франции принес Ришелье, Страффорд мог мало рассчитывать на сочувствие короля и еще меньше — на его помощь.

Гений Уэнтворта нетерпеливо обратился к такой сфере, где он мог действовать, не стесняясь помех, встречавших его на родине. Он намеревался подготовить для предстоящей борьбы определенный доход, арсеналы, крепости, постоянную армию, и все это он думал найти в Ирландии. В несчастной стране, истощавшей средства короны, он увидел рычаг для ниспровержения свободы Англии. Борьба католиков с протестантами в Ирландии легко могла поставить обе партии в зависимость от королевской власти; право завоевания, по теории Уэйтворта, отдававшее все земли в полное распоряжение короны, открывало широкое поприще для его административного искусства; а в остальном он справедливо полагался на силу своего гения и воли. В 1633 году он был назначен наместником Ирландии, и через пять лет его цель представлялась почти достигнутой. «Король, — писал он Лоду, — так же полновластен здесь, как и любой другой государь на свете».

Управление Уэнтворта было чистым террором. Архиепископ Эшер и чуть ли не все почтенные люди острова подвергались с его стороны оскорблениям и притеснениям. Его деспотизм пренебрегал всеми законными ограничениями. Достаточно было лорду Маунтнорри-су сказать несколько смелых слов, истолкованных в мятежном смысле, как его привлекли к военному суду и приговорили к смерти. Но эта тирания преследовала общественные цели, и тяжелая рука одного деспота во всяком случае избавляла массу населения Ирландии от деспотизма сотни местных тиранов. Ирландские землевладельцы впервые почувствовали свое подчинение закону. Уэнтворт установил правосудие, преследовал преступления, несколько улучшил положение духовенства, очистил море от опустошавших его пиратов. Ко времени его наместничества относятся основание льняных мануфактур, впоследствии обогативших Ольстер, и начало развития ирландской торговли. Но хорошее управление служило ему только средством для достижения дальнейших целей. Самое лучшее, что можно было сделать для Ирландии, заключалось в примирении католиков с протестантами, в устранении злобы и жажды мести, вызванных заселением Ольстера. На деле Уэнтворт только раздражал протестантов терпимостью к католическому богослужению и приостановкой преследования духовенства; в то же время он поддерживал раздражение католиков проектами заселения Коннаута. Он старался поддерживать разлад, заставлявший обе стороны искать себе помощи и защиты у короны.

Эта политика, в конце концов, вызвала грозное восстание ирландцев, мщение О. Кромвеля и длинный ряд жестокостей с обеих сторон, которые придают такой мрачный характер истории загубленной Уэнтвортом страны; но на время она отдала Ирландию в полное его распоряжение. Он удвоил доходы и преобразовал армию. Чтобы получить средства для ее содержания, он решился, несмотря на опасения, с которыми отнесся к его плану Карл I, созвать ирландский парламент. Он хотел дать урок Англии и королю, показав, как страшный парламент можно сделать простым орудием королевской воли, и это ему вполне удалось. Правда, две трети ирландской Палаты общин состояли из представителей жалких местечек, целиком зависевших от короны; а отсутствовавшие пэры вынуждены были предоставить свои полномочия в полное распоряжение Совета. Но предосторожности едва ли были нужны. Обе палаты боялись сурового наместника, призывавшего их членов не доставлять королю «зрелища ропота, или, вернее говоря, возмущения по углам», и с полной готовностью назначили средства на содержание войска в 5 тысяч пехотинцев и 500 всадников. Результат был бы тем же и при отказе в субсидии. «Я попытался бы, — писал Уэнтворт, — рискуя своей головой, дать армии короля возможность и без помощи ирландцев существовать на их средства».

В то время как Уэнтворт создавал свою систему «напролом» по одну сторону пролива Святого Георга, на другой ее проводил человек, правда, уступавший ему в таланте, но почти равный ему по мужеству и упорству. После смерти Уэстона в 1635 году Лод, в сущности, стал первым министром английского Совета. Мы уже видели, как ревностно и беззастенчиво уничтожал он в английской церкви пуританство и прогонял с английских кафедр пуританских священников; новое положение позволило ему при этом поддерживать авторитет Высокой комиссии угрозами Звездной палаты. На взгляд Лода, это была задача одновременно гражданская и церковная: дело устройства церкви он связал с утверждением политического деспотизма; пользуясь властью короны для сокрушения церковной свободы, он пользовался влиянием церкви для скорейшего уничтожения свободы политической. Но власть его останавливалась на границе Шотландии. За этой границей церковь сохраняла епископов, но не обряды; она была кальвинистской по учению и в некоторой степени — по устройству. Само существование подобной церкви служило поддержкой английскому пуританству и могло в моменты церковной слабости оказывать опасное влияние на церковь Англии. Правда, на Шотландию Лод мог действовать только косвенно, через Карла I, так как король ревниво относился ко всякому вмешательству английских министров и парламента в дела его Северного королевства. Но Карл I сам думал серьезно заняться этим. Он проникся ненавистью Якова I ко всему тому, что приближалось к пресвитерианству, и с начала своего царствования делал один шаг за другим к более полному установлению епископата. Но для понимания произошедшего и отношений, установившихся к этому времени между Шотландией и ее королем, мы должны снова вернуться к пересказу ее истории, прерванному нами в момент перехода Марией Стюарт английской границы.

После нескольких лет умного и умелого правления при графе Меррее торжество протестантизма угасло в связи с его убийством.

Возродилась партия королевы, возобновились междоусобицы. Следующий регент, дед малолетнего короля, был убит во время одного бунта; но под строгим управлением Мортона страна могла некоторое время передохнуть. Последняя крепость, державшая сторону Марии Стюарт, — Эдинбург — сдалась посланному королевой Елизаветой английскому отряду, и его комендант за измену был повешен на рыночной площади. В то же время строгий суд Мортона принудил воинственных лордов к соблюдению мира. Население Шотландии теперь искренно отдалось новой вере, и протестантская церковь вскоре после смерти Нокса стала силой, во все критические минуты обращавшейся к глубочайшим чувствам народных масс. В борьбе с католицизмом епископы стояли на стороне старой веры; новая церковь, оставшаяся без епископов и воспитанная под влиянием кальвиниста Нокса, заимствовала у Кальвина как его церковное устройство, так и его богословие. Пресвитерианская система, образовавшаяся сначала без прямого признания закона, не только сильнее прежнего объединила Шотландию своей административной организацией, своими церковными синодами и общими собраниями, но и призвала народную массу к участию, как оказалось — решающему, в управлении делами: в каждой общине она предоставила власть светским старшинам и привлекла в общие собрания мирян в подавляющем большинстве.

С внешней стороны, управление пресвитеров придавало ей вид церковного деспотизма, но на деле нигде церковное устройство не отличалось таким демократизмом, как в Шотландии. Под влиянием этого народные массы пришли к осознанию своей силы, что и сказалось в изменении характера шотландской истории со времени окончательного утверждения пресвитерианства. Последнее призвало народ к участию не только в церковной, но и в политической жизни, и церковь все более давала почувствовать свою власть знати и королю. Когда в 1577 году союз соперников положил конец регентству Мортона, постоянной целью борьбы партий, раздиравшей Шотландию, стала опека над молодым королем Яковом VI и пользование от его имени королевской властью. Затем, достигнув совершеннолетия, Яков I нашел достаточно сил, чтобы свергнуть иго лордов и стать повелителем крупных фамилий, так долго страшивших корону. Но он меньше, чем когда-либо, был полным властителем своего королевства. В бурях Реформации на первый план выдвинулась новая сила, и этой силой был шотландский народ, явившийся в образе шотландской церкви. Мелвиль, крупнейший из преемников Нокса, требовал для церкви независимости от государства, и Яков VI не мог ему отказать; в то же время король безуспешно боролся против того влияния, которое оказывало на гражданское правление общественное мнение, выражавшееся в Общем собрании церкви. В критическую эпоху Армады у короля были связаны руки навязанным ему союзом с Англией.

В отношениях с короной демократическая смелость кальвинизма соединялась с духовным высокомерием представителей пресвитерианства. Мелвиль при всем Совете схватил Якова I за рукав и назвал его «глупым слугой Бога». «В Шотландии, говорил он ему, есть два короля и два королевства: есть король Иисус Христос и его королевство — церковь; в этом королевстве Яков VI является подданным; здесь он не король и не повелитель, а член». Вступив на английский престол, Яков I с горечью вспоминал тон и слова великого проповедника. «Шотландское пресвитерианство, — заметил он много лет спустя на Гемптонкортском совещании, — так же плохо мирится с монархией, как дьявол — с Богом! Без епископа нет и короля!» Но Шотландия не хотела епископов. Среди наиболее ревностных шотландцев епископат отождествлялся с отвергнутым ими старым католицизмом. Впоследствии, явившись на заседание английского Совета, Мелвиль взял архиепископа Кентерберийского за рукава его стихаря и, размахивая ими, по своему обыкновению, назвал их римскими тряпками, печатью «зверя». Ввиду этого в 1592 году епископство было формально уничтожено, и пресвитерианская система была признана законной формой церковного устройства Шотландии. Управление церковью было поручено Общему собранию с подчиненными ему собраниями областей, пресвитерств и приходов, подчинявшими своей дисциплине всех членов общины. Все, что Яков I смог спасти, — это право присутствовать на Общем собрании и определять время и место его ежегодного созыва. Но едва он вступил на английский престол, как стал пользоваться своим новым положением для разрушения созданного устройства.

Несмотря на принятие им закона, устанавливавшего ежегодный созыв Общего собрания, он пять лет рядом отсрочек мешал ему собираться. Протесты духовенства строго преследовались. Когда девятнадцать священников организовали Собрание, их как изменников изгнали из королевства. Смелейшие из оставшихся вождей были вместе с Мелвилем вызваны для совещания к королю насчет планов преобразования Общего собрания. Они отказались пожертвовать свободой церкви и были заключены в тюрьму; а когда Мелвиль написал эпиграмму на английские обряды причащения, это послужило основанием для привлечения его к суду английским Тайным советом. Его посадили в Тауэр и выпустили после нескольких лет заключения только для того, чтобы отправить в изгнание. Так духовенство Шотландии лишилось своих вождей; ему грозили тюрьмами и изгнанием; знать покинула его; народ также плохо поддерживал церковников, и они уступили давлению короны. Епископам было позволено председательствовать в собраниях духовенства, и шотландская церковь, наконец, формально признала епископский сан. Свобода проповеди была ограничена. Общее собрание привели в покорность. Священники и старейшины лишились права отлучать виновных без согласия епископов. Суд Высокой комиссии навязал церкви верховенство короны. Но Яков I довольствовался этим как подтверждением своей королевской власти. Его цель была, скорее, политической, чем религиозной, и, обеспечивая себе при посредничестве епископов надзор за церковью, он думал вернуть себе ту власть над королевством, какую Реформация отняла у королей Шотландии.

В начале царствования Карл I следовал политике своего отца. Достиг он немногого, кроме возврата части церковных земель захватившими их лордами. Но скоро дала себя почувствовать энергия Лода.

Первые его действия были направлены, скорее, на пункты внешнего различия, чем на собственно пресвитерианское устройство. Он побудил сословия отнять у Синода функцию надзора за церковной одеждой и поручить его короне; шотландские епископы снова облачились в свои одежды. Первым со времени Реформации случаем употребления стихаря было появление в нем епископа Моррэя перед Карлом I при посещении королем Эдинбурга. Вскоре был издан королевский указ, предписывавший всем священникам носить стихари при богослужении. От одежды неугомонный Лод скоро перешел к более важным предметам. Намного раньше он напрасно убеждал Якова I «приблизить его шотландских подданных к литургии и канонам англичан». «Я, — сказал хитрый старый король, — отверг составленный им безрассудный план. При всем том он не испугался моего гнева, а обратился ко мне снова с безумным проектом подчинить упрямую шотландскую церковь церкви английской, но я не решился играть своим словом. Он не знает упорства шотландцев».

Но Лод умел ждать, и, наконец, его время настало. Он решился совсем изменить пресвитерианский характер шотландской церкви и приблизить ее к английской. Одной своей властью король издал собрание церковных законов, отдававшее целиком в руки епископов управление церковью; только король мог созывать церковные соборы; только с его согласия можно было вводить изменения в богослужение и в дисциплину церкви. Таким же смелым превышением власти короны была замена так называемой Ноксовой литургии — служебника, составленного реформатором по женевскому образцу и употреблявшегося во всей Шотландии, — новой литургией, основанной на английском служебнике. Литургию и каноны составили и представили Лоду четыре епископа Шотландии; при их подготовке Общего собрания не запрашивали и к нему не допускали; вместе взятые, они составляли систему политического и церковного устройства, имевшую целью подчинить Шотландию короне. Навязать их стране — значило произвести серьезнейший переворот. Введение книг было предписано королевским указом, и Лод льстил себе мыслью, что переворот уже произведен.

Торжествуя в Шотландии, подчинив себе, по-видимому, ее церковь, Лод продолжал преследования английских пуритан. А между тем появлялись признаки такой перемены в их настроении, которая могла привести в раздумье и более смелого человека. Тысячи «лучших людей», ученых, купцов, юристов и земледельцев, переплывали океан, отыскивая в пустыне свободу и чистую веру. За ними готовились последовать крупные землевладельцы и вельможи. Чтобы не помогать нарушению королем святости субботы, священники покидали свои приходы. Остававшиеся среди духовенства пуритане, прежде чем согласиться на превращение стола для причастия в алтарь или отказаться от протестов против нового католичества, покидали свои жилища. Благороднейший из тогдашних англичан отказался стать священником церкви, служение которой можно было «купить только рабством и клятвопреступлением»

Как известно, Джон Мильтон покинул Кембридж, посвящая себя «тому жребию, все равно высокому или низкому, к какому призывают его время и воля Неба». Но они призвали его не к духов ному званию, к которому он стремился с самом) детства. Впоследствии он с горечью рассказывал о том, как «прелаты выгнали его из церкви». «Достигнув зрелых лет, я заметил, что в церковь вкрался деспотизм и что человек, желающий служить ей, должен превратиться в раба и притом принести присягу, добросовестное принятие которой было прямым клятвопреступлением или противоречило его убеждениям; поэтому я предпочел безупречное молчание священному сану, покупаемому рабством и клятвопреступлением». Несмотря на сожаления отца, он удалился в новую усадьбу, приобретенную нотариусом в соседней с Виндзором деревне Гортон, и спокойно занимался там наукой и поэзией.

Поэтический толчок, данный Возрождением при Стюартах, посте пенно замер. Драма щеголяла грубостью и ужасами; Шекспир спокойно умер в Стратфорде в детские годы Мильтона; в год его поселения в Гортоне (1633) появилась последняя и худшая из пьес Бена Джонсона; Форд и Мэссинджер были еще живы, но преемниками их являлись только Ширли и Дэвенэнт. Правда, вдумчивое философское настроение эпохи породило свои особые школы; Голл, прославившийся потом как епископ, ввел в моду поэтическую сатиру, энергичным представителем которой стал Уизсер; сэр Джон Дэвис положил начало так называемой метафизической поэзии, в которой сильно выявлялся холодный прозаический рассудок и которую похоронил своей фантастической вычурностью Дони; религиозной поэзии принесли популярность мрачные аллегории Куорла и утонченность, пробивающаяся сквозь массу острот и нелепостей Джорджа Герберта.

Уцелевшие остатки поэтической жизни можно было найти в нежной фантазии и веселой болтовне лирических певцов вроде Геррика, у которого прелесть не затрагивалась страстью и часто искажалась пошлостью и педантизмом, или в школе прямых преемников Спенсера; там в идиллиях Брауна и в неудобочитаемых аллегориях обоих Флетчеров еще сохранялось отчасти если не сила, то обаяние их главы. Последова телем Спенсера был сам Мильтон; в старости он признавался Драйдену, что для него образцом был Спенсер, а в своих ранних произведениях, написанных в Гортоне, он с любовью говорил о «важном и торжественном тоне «Царицы фей», о ее лесах и мрачном очаровании, где больше смысла, чем кажется». Но у него нет и следа слабости и вычурности, которые отличали преемников Спенсера. В «Allegro» и «Penseroso», первых плодах его уединения в Гортоне, мы встречаем богатую фантазию и мелодию елизаветинской поэзии, ее роскошную образность, ее симпатии к природе и человеку.

Правда, молодой поэт утратил прежние свободу и целостность, свойственные Возрождению; его произведения отзываются больше риторикой, чем страстью; у него отсутствовала способность к драматизму, а его живописные описания лишены точности и определенности. Воображение Мильтона было недостаточно сильным, чтобы он мог отождествлять себя с воображаемым им миром; он стоял в стороне от последнего и как будто рассматривал его на расстоянии, устраивая его по своему усмотрению. В этом отношении он как в своих ранних, так и в более поздних поэмах уступал Шекспиру или Спенсеру; но этот недостаток почти возмещается благородством чувства и выражения, тонкостью вкуса, выдержанным достоинством и законченным совершенством его произведений. Высокая нравственность пуританина выражается в каждой строке даже этих метких произведений его юности. «Ком» был задуман в виде пьесы для празднеств, устраивавшихся лордом Бриджуотером в замке Ледлоу, а превратился в почти страстную защиту любви к добродетели.

Исторический интерес «Кома» Мильтона заключается в том, что он служит выражением протеста более образованных пуритан той эпохи против мрачного ханжества, развившегося в целой партии под влиянием преследований. Действительно, терпение англичан постепенно истощалось. Вдруг появилась масса злостных памфлетов, напоминавших Мартина Марпрелэта. Люди, у которых никто не спрашивал имени, продавали пасквили неизвестных авторов у дверей торговцев и помещиков. По мере того как надежды на парламент слабели и люди отчаивались в бездействии законных средств, на первый план, как это всегда бывает в такие времена, выступали горячие и безрассудные фанатики. Образчик их тона представил в начале этого периода Лейтон, отец носившего это имя благочестивого архиепископа. Он называл прелатов кровожадными людьми, епископат — установлением Антихриста, а католическую королеву — дочерью Хета. На усиление пуританского ханжества под влиянием преследований Лода указывал «Бич актеров» (Histrioma stix) Принна, юриста, известного своими конституционными познаниями, но в то же время человека чрезвычайно упрямого и ограниченного. В книге заключались нападки на актеров как на слуг сатаны, на театры как храмы дьявола, на охоту, майские деревья, украшение домов на Рождество елками, на карты, музыку и фальшивые волосы.

Столь жестокая критика театра была так же оскорбительна для образованных пуритан, как и для самого двора; Селден и Уайтлок приняли живое участие в подготовке большого спектакля, которым училище правоведения решило ответить на вызов, а в следующем, 1634, году Мильтон написал для представления в Ледлоу своего «Кома». Рассерженный примас нашел, что просто предоставить Принна суду более разумных людей было бы слишком мягко. Никогда ни прежде, ни после за такую бессмыслицу человека не сажали в тюрьму; но одно место в книге было истолковано как намек на королеву, и приговор доказал страшную жестокость примаса. Принн был исключен из сословия адвокатов, лишен ученой степени и выставлен у позорного столба, где ему отрезали уши, а потом отвели назад в тюрьму. Но поднимавшаяся волна народного недовольства представлялась в это время министрам короля еще не такой опасной, как обычные финансовые затруднения. Остроумные уловки придворных юристов, восстановление забытых прав короны, незаконные пошлины, штрафы и конфискации возбуждали один класс за другим и вызывали все в новых семьях ненависть к короне; но денег было не достаточно для удовлетворения нужд казны. Потребовались новые вымогательства, в то время как рост недовольства превращал их в побуждение к мятежу.

Вдруг возникла новая опасность — союз Франции и Голландии, грозивший господству Англии над Ла-Маншем; разнеслись слухи, будто бы эти державы предполагают поделить между собой испанские Нидерланды. Необходимо было снарядить сильный флот, и нужные для этого средства были добыты превышением прав короны, приведшим впоследствии к громкому спору о корабельной подати. Один из юристов короны, Ной, нашел в документах Тауэра указание на случаи, когда портовые города королевства поставляли для нужд короля корабли, а приморские графства — снаряжение для них. Случаи эти относились к тому времени, когда постоянного флота еще не существовало и войну на море вели при помощи судов, выставленных на время различными портами; но этими случаями воспользовались как средством для снаряжения постоянного флота без расхода для казны. Сначала потребовали судов, а затем вместо них — денег для их оплаты; требования эти были обращены к Лондону и другим крупным портам Англии, а выполнение их достигалось штрафами и заточениями.

Когда руководство делами взял на себя Лод, он стал действовать энергичнее и бесцеремоннее. Лоду, как и Уэнтворту, король представлялся слитком осторожным, Звездная палата — слабой, судьи — чересчур совестливыми. «Я стою за решительные меры», — писали они друг другу в порывах нетерпения, вызываемого медленным ходом дел. Уэнтворт опасался, что его успехами нельзя будет воспользоваться в Англии. Лод разделял это опасение и завидовал свободе действий наместника Ирландии. «Вас здесь очень хвалят за вашу деятельность, — писал он, — продолжайте во имя Бога. Здесь я перестал ожидать решительных мер». Оба они воспользовались финансовой нуждой, чтобы принудить короля к более смелым шагам. «Уплатив долги казны, — твердил Уэнтворт, — вы можете управлять как вам угодно». Всякие ссылки на прежние случаи были оставлены, и Лод решился превратить «корабельную подать», до того налагавшуюся на порты и приморские графства, в общий налог, назначаемый королем для всей страны. «Я не вижу причины, — многозначительно писал Уэнтворт, — почему вы не могли бы влиять на юристов Англии так, как здесь это делаю я, бедная гончая».

Едва судьи объявили новый налог законным, как он поспешил сделать из их решения логические выводы. «Раз король имеет право налагать подать для снаряжения флота, то же должно сказать и о наборе армии; то же основание, которое позволяет ему набирать армию для отражения нашествия, позволит ему для предупреждения последнего вести эту армию за границу. Сверх того, законное в Англии законно также в Шотландии и Ирландии. Поэтому решение судей сделает короля полновластным внутри страны и грозным — вне ее. Пусть только несколько лет он воздержится от войны, чтобы приучить своих подданных к платежу этого налога, и тогда он станет более могущественным и уважаемым, чем кто-либо из предшественников». Но нашлись люди так же ясно, как и сам Уэнтворт, понимавшие, насколько опасно для свободы такое взимание корабельной подати. Масса народной партии отказалась от всякой надежды на спасение английской свободы. Выселение в Новую Англию вдруг оживилось; теперь готовились искать новую родину на Западе люди знатные и богатые. Лорд Уорвик приобрел себе в собственность долину Коннектикута. Лорды Сэй и Сил, и Брук начали переговоры о переселении в Новый Свет. Сомнительное предание говорит, что только запрет короля помешал Оливеру Кромвелю переплыть океан. Более достоверна покупка Хемпденом участка земли на Наррагансетт. Это был друг Элиота, человек чрезвычайно талантливый, глубоко убежденный, с проницательным умом и широким образованием и с чрезвычайно чистым и милым характером; свою твердость он уже доказал отказом от взноса принудительного займа 1627 года. В январе 1636 года он повторил свой отказ, объявил корабельную подать незаконным налогом и решил обратиться к покровительству закона, чтобы поднять упавший дух народа.

Весть о сопротивлении Хемпдена распространилась по Англии как раз в то время, когда народ был возбужден известиями о восстании на севере. Наконец, терпение шотландцев истощилось. В то время как Англия ожидала открытия великого спора о корабельной подати, настойчивые приказы короля заставили духовенство Эдинбурга ввести в свои церкви новую службу. Но едва в церкви святого Джайлса был раскрыт новый служебник, как в народе послышался ропот, скоро перешедший в страшное смятение. Церковь была очищена и служба совершена, но рост недовольства заставил судей объявить, что приказ короля предписывает покупку служебника, а не пользование им. Им тотчас перестали пользоваться, а присланные из Англии строгие приказы восстановить его были встречены массой протестов от всех областей Шотландии; один только герцог Леннокс привез с собой ко двору 68 ходатайств. В то же время духовенство, вельможи и дворяне собрались в Эдинбурге для организации национального сопротивления. Эти события в Шотландии сразу отозвались открытым проявлением недовольства в Англии. Тюрьма, которой Лод наградил Принна за его толстый том, не сломила узника, и он написал новое сочинение, в котором нападал на епископов как на хищных волков, называя их слугами дьявола. Его товарищ по заключению Джон Бэстик объявил в своей «Литании», что «ад разверзся, и к нам явились черти в камилавках и клобуках, ризах и стихарях». Бертон, отставленный Высокой комиссией лондонский священник, призывал всех христиан противиться епископам как «душегубам, порождению звериному, слугам Антихриста».

Такой бред можно было бы оставить без внимания, если бы общее сочувствие к нему не показывало, как быстро поднимается волна народного недовольства. Лод привлек Принна и его товарищей к суду Звездной палаты за «призыв к мятежу», но они пренебрежительно отнеслись к приговору, присуждавшему их к выставлению у позорного столба и пожизненному заключению. Толпа, наполнившая двор замка, чтобы присутствовать при их казни, стонала при отрезании у них ушей и «издала крик», когда Принн объявил, что приговор над ним противоречит закону. Когда их повели в тюрьму, на пути собралось сто тысяч лондонцев, и переход этих «мучеников», как называли их зрители, походил на торжественное шествие. Внезапный взрыв народного чувства удивил Лода, но, как и всегда, он остался неустрашимым. Люди, оказавшие Принну при проезде по стране гостеприимство, были вызваны в Звездную палату, а цензура над пуританской печатью усилена. Но настоящую опасность представляли не памфлеты безумных фанатиков, а настроение Шотландии и впечатление, производимое во всей Англии делом Хемпдена (ноябрь 1637 г.). 12 дней торжественно обсуждался перед полным собранием суда вопрос о корабельной подати. Было доказано, что в прежние времена подать взималась только в случаях внезапной нужды и ограничивалась только побережьем и портовыми городами и что особый статут лишил ее даже тени законности; взимание ее было названо нарушением «основных законов» Англии.

Решение дела было отложено, но разбор его отразился не только на Англии, но и на настроении шотландцев. На просьбы последних Карл I ответил приказом оставить столицу всем пришельцам. Но Эдинбургский совет не был в состоянии исполнить этот приказ; прежде чем разойтись по домам, вельможи и дворяне выбрали уполномоченных, под старым названием «столов», которые и вели в течение зимы переговоры с короной. Следующей весной переговоры были прерваны новым приказом разойтись и принять служебник. В это время (июнь 1638 г.) судьи наконец приняли долго откладывавшееся решение по делу Хемпдена. В его пользу высказались только двое судей; трое примкнули к ним по формальным основаниям. Большинство, числом семь, высказалось против. Они выставили смелое положение, что против воли короля нельзя ссылаться ни на какой закон, запрещающий произвольное обложение. «Я никогда не читал и не слышал, — сказал судья Беркли, — чтобы закон был королем (lex est rex), но обычно, и вполне правильно, говорят, что законом служит король (rex est lex)». Главный судья Финч так выразил мнение своих товарищей: «Не имеют силы акты парламента, лишающие короля возможности защищать свое королевство… Акты парламента не могут отнять у короля права распоряжения подданными, их личностью и имуществом, а также их деньгами: между тем и другим ни один закон парламента не делает различий».

«Я хотел бы, — сердито писал наместник Ирландии, — чтобы господин Хемпден и прочие ему подобные розгами были возвращены к здравому смыслу». Хотя двор был обрадован решением судей, но Уэнтворт ясно видел, что Хемпден достиг своей цели. Его сопротивление указало Англии на опасность, грозившую ее свободе, и выявило настоящий характер притязаний короля. До какой степени и ожесточенности дошло наконец настроение даже лучших пуритан явствует из написанной в это время Мильтоном элегии «Лицид». Ее спокойные и мягкие жалобы внезапно прерываются взрывом негодования при виде опасностей, угрожающих церкви, при виде «слепых людей, едва умеющих держать пастуший посох; голодные овцы напрасно смотрят на них, не получая пищи»; а в это время «свирепый (римский) волк хищными когтями каждый день поспешно похищает многих и тайком пожирает их». Твердое решение народа потребовать отчета у своих тиранов выразилось в угрозе топором. Уэнтворту, Лоду и самому Карлу I еще предстояло посчитаться «с двуручным орудием, стоявшим у двери и готовым размахнуться для одного удара, не более». Несмотря на твердость общего настроения, не было необходимости действовать немедленно: усиливавшиеся на севере затруднения, очевидно, должны были заставить правительство искать поддержки у народа. В то время как Англия ожидала решения дела Хемпдена, в Эдинбург пришло требование короля немедленно подчиниться, и это тотчас собрало вокруг «столов» всю массу протестующих. За протестом, прочитанным в Эдинбурге и Стирлинге, последовало, по внушению Джонстона Уористона, возобновление «ковенанта» (союза с Богом), который был заключен и подкреплен клятвой прежде, в дни опасности, когда Мария I еще строила козни против протестантизма, а Испания снаряжала Армаду. «Обещаем и клянемся, гласил конец торжественного обязательства, — великим именем Господа нашего Бога, пребывать в исповедании и повиновении названной вере, защищать ее и противиться всем враждебным ей заблуждениям и соблазнам во все дни нашей жизни, согласно нашему призванию и в пределах сил, данных Богом нам в руки». «Ковенант» был подписан в Эдинбурге, во дворе францисканской церкви, при взрыве воодушевления, «с такими удовольствием и радостью, как будто снова допускались в союз с Богом люди, прежде долго бывшие изгнанниками и мятежниками».

Для собирания подписей по стране разъезжали дворяне и вельможи с документами в карманах, а священники в церквях убеждали всех присоединяться. Но в давлении не было нужды. «Рвение присоединяющихся было таково, что многие иногда подписывались слезами со щек»; о некоторых рассказывали даже, что они «вместо чернил подписывали свои имена собственной кровью». Это оживление религиозного пыла придало новую силу свободе Шотландии, что отразилось на перемене в тоне протестующих. От маркиза Гамильтона, прибывшего в качестве комиссара короля для прекращения спора, сразу потребовали упразднения суда Высокой комиссии, устранения новых свода канонов и служебника, свободного парламента и свободного Общего собрания. Напрасно грозил он войной; даже Шотландский совет убеждал Карла I дать народу полное удовлетворение. «Я скорее погибну, — писал король Гамильтону, — чем приму эти дерзкие и безрассудные требования». «Недовольство в стране, — писал лорд Нортумберленд Уэнтворту, скорее усиливается, чем слабеет»; а у Карла I не было ни денег, ни людей. Напрасно пытался он занять у Испании, обещая объявить войну Голландии, напрасно просил прислать ему 2 тысячи человек из Фландрии, чтобы ими занять Эдинбург. И в займе, и в войске ему было отказано, а предложенные католиками Англии взносы не могли пополнить казну. Карл I приказал маркизу избегать решительного разрыва до появления в Форте королевского флота, но и снарядить флот было трудно. Шотландия приготовилась к войне быстрее короля. Шотландские добровольцы, участвовавшие в Тридцати летней войне, по призыву своих братьев поспешили на родину. Генерал Лесли, ветеран Густава Адольфа, явился из Швеции принять командование над новым войском. В каждом графстве добровольно собирали военный налог.

Опасность заставила, наконец, короля уступить требованиям шотландцев; но едва уступив, он тотчас взял уступку назад и приказал только что созванному собранию разойтись. Последнее почти единогласно постановило продолжать свои заседания. Нововведения в богослужении были отменены, епископство упразднено, епископы низложены и пресвитерианская система восстановлена во всей ее полноте. Известие о том, что Карл I собирает армию в Йорке и рассчитывает в самой Шотландии на поддержку отдельных роялистов, вызвало захват Эдинбурга, Дембартона и Стирлинга; в то же время отлично вооруженное войско в 10 тысяч человек под командой Лесли и графа Монтроза вступило в Эбердин и увело пленником на юг католического графа Гентли. Вместо устрашения Шотландии появление королевского флота в Форте только побудило Лесли выступить к границе с 20 тысячами человек. Едва Карл I перешел через Твид, как «маленький согнутый ветеран» расположился на холме Денс-Лоу и предложил королю сражение.

Не имея средств для ведения войны, Карл I вынужден был согласиться на созыв Свободного собрания и шотландского парламента; но в его глазах договор в Бервике был простым перемирием. Вызов Уэнтворта из Ирландии указывал на подготовку насильственных мер, и шотландцы ответили на это обращением за помощью к Франции. Раскрытие переписки между вождями шотландцев и французским двором возбудило в короле надежду, что обращение к Англии за помощью против шотландских изменников встретит сочувствие в верноподданных. Уэнтворт, пожалованный теперь в графа Страффорда, все настаивал на том, что шотландцев нужно прогнать к их границе. Теперь он договорился с королем, что нужно созвать парламент, предъявить ему переписку и воспользоваться ожидаемым взрывом негодования для получения крупной субсидии. Карл I созвал так называемый (за его непродолжительность) Короткий парламент, а Уэнтворт поспешил в Ирландию набирать войско. В две недели он добился от своего раболепного парламента денег и войска и, гордый своим успехом, вернулся как раз ко времени собрания палат в Вестминстере (апрель 1640 г.).

Но урок пропал даром. Все члены общин сознавали, что Шотландия борется за свободу Англии, и надежды побудить их к выступлению против шотландцев оказались тщетными. Перехваченные письма были спокойно отложены в сторону, и общины по-прежнему объявляли, что назначению субсидий должно предшествовать устранение злоупотреблений. Нельзя было разрешать никаких субсидий до получения ручательств за веру, собственность и вольности парламента. Общины не отступили от своего решения, даже когда король предложил отказаться от корабельной подати, и после трехнедельной сессии парламент был распущен. «Прежде чем поправиться, дела должны пойти еще хуже», — холодно заметил один из вождей патриотов Сент-Джон. В стране было страшное волнение. «Такого раздражения, — писал лорд Нортумберленд, — не было слыхано на памяти людей». Один Страффорд оставался непоколебимым. Он доказывал, что своим отказом удовлетворить требования короля парламент освободил Карла I от всех ограничений и дал ему право поступать по своему усмотрению. Граф стоял за войну и принял начальство над королевской армией, снова двинувшейся на север. Но шотландцы приготовились перейти границу; на глазах отряда англичан они переправились через Тайн, заняли Ньюкасл и оттуда прислали свои мирные предложения. Они просили короля рассмотреть их жалобы и «по совету и соглашению с собранными в парламенте сословиями Англии установить прочный и желанный мир».

Просьба была подкреплена приготовлениями к походу на Йорк, где Карл I уже предался отчаянию. Войска Страффорда оказались чистым сбродом; ни просьбами, ни угрозами их нельзя было принудить к повиновению, и граф должен был сознаться, что понадобится месяца два, чтобы подготовить их к делу. Напрасно Карл I заключал перемирие. В тылу у него готова была восстать вся Англия. Лондонские подмастерья напали на Лода в Ламбете и прервали заседание Высокой комиссии у собора святого Павла. Войну повсюду называли «войной за епископов»; во вновь набранных войсках убивали офицеров, заподозренных в папизме, ломали алтарные решетки во всех церквях, мимо которых проходили, и расходились по домам. Два пэра, лорды Уортон и Говард, решились представить самому королю ходатайство о примирении с шотландцами, и хотя Страффорд арестовал их и предложил расстрелять как мятежников, но английский совет не решился на крайние меры. Карл I все еще старался избежать унизительного созыва парламента. Он созвал в Йорке «Великий совет пэров»; но его план не удался, вследствие общего осуждения его вельможами. Тогда, со злобой и стыдом в душе, Карлу I пришлось снова созвать палаты в Вестминстере.

Глава VI

ДОЛГИЙ ПАРЛАМЕНТ (1640–1644 гг.)

Если Страффорд воплощал дух деспотизма, то Пим, глава общин первого заседания новых палат в Вестминстере, постоянно представляется воплощением права. Сомерсетширский помещик из хорошей семьи и с крупным состоянием, он выступил общественным деятелем в парламенте 1614 года и за свой патриотизм после его роспуска поплатился тюрьмой. В парламенте 1620 года он был вождем и одним из «двенадцати послов», для которых Яков I велел поставить кресла в Уайтхолле. Он почти одни уцелел из кучки патриотов, с которыми вел конституционную борьбу против раннего деспотизма Карла I. Кок умер от старости, сердце Коттона было сокрушено преследованием, Элиот погиб в Тауэре, Уэнтворт изменил. Оставался один Пим, по прежнему решительный и терпеливый. За одиннадцать лет жестокого деспотизма сознание его величия постепенно росло, и надежда и вера в лучшее будущее почти неразрывно слились с именем человека, никогда не сомневавшегося в конечном торжестве свободы и права. В конце этого периода, но словам Кларендона, еще более замечательным по просвечивающей в них сильной ненависти, «он был из всех, когда либо живших, человеком самым популярным и наиболее способным принести вред». Сначала он выявил свое умение выжидать, а когда эта пора прошла, — умение действовать.

Накануне созыва Долгого парламента он объехал всю Англию, чтобы возбудить в избирателях внимание к наступившему наконец кризису; а когда общины собрались, он оказался не простым членом от Тавистока, а их признанным главой. Из числа провинциальных дворян, составлявших большинство общин, немногие заседали в прежних палатах, но никто из них не был таким выдающимся представителем парламентского племени, вокруг которого могла сосредоточиться предстоявшая борьба. По смелости и оригинальности красноречия Пим уступал Элиоту и Уэнтворту, но взвешенность и логичность делали его более подходящим для убеждения и руководства большой партией; поддержкой ему служили хладнокровие, ловкость и порядок в ведении общественных дел, практичность в руководстве прениями, придавшая деятельности парламента невиданный прежде методический порядок. Но как ни ценны были эти достоинства, у Пима была еще более важная особенность, делавшая его не только первым по времени, но и величайшим из парламентских вождей.

Из пятисот человек, заседавших вместе с ним у святого Стефана, он один ясно предвидел предстоявшие затруднения и отчетливо представлял, как устранить их. Было несомненно, что парламент будет втянут в борьбу с короной. Было вероятно, что в этой борьбе Палата общин, как это бывало и прежде, встретит противодействие со стороны Палаты лордов. Юристы старой конституционной школы оказывались беспомощными перед подобным столкновением соподчиненных властей, которого не предусматривал закон и которое слабо и неясно разрешалось прецедентами. Пим был знаком с прецедентами так же хорошо, как и юристы, но далеко превосходил их пониманием основных начал Конституции. Первый из английских политиков, он открыл и применил к данным политическим условиям то, что можно назвать теорией соотношения властей. Он заметил, что в качестве элемента конституционной жизни парламент имеет большее значение, чем корона, и что в самом парламенте главной составной частью является Палата общин. На этих двух положениях он основал весь свой образ действий в наступавшей борьбе. Когда Карл I отказался действовать вместе с парламентом, Пим объявил этот отказ временным отречением государя от своей власти, отдававшим ее до создания новых учреждений в руки обеих палат. Когда лорды стали противодействовать общинам, Пим предупредил их, что это противодействие только заставит общины «взять на них одних спасение королевства».

В то время эти начала представлялись революционными, но впоследствии оба они были признаны основами английской Конституции. Первое из них было подтверждено «Конвенантом» и парламентом, собравшимся после бегства Якова II; второе — всеобщим признанием со времени принятия «Билля о реформах» 1832 года того, что правление страной, в сущности, находится в руках Палаты общин и что вести его могут только министры, представляющие ее большинство. По своему характеру Пим был полной противоположностью революционеру. Мало было когда-либо натур, отличавшихся большей широтой интересов и занятий. При всей серьезности его целей он был веселым и любезным: от нападок на Страффорда он легко переходил к болтовне с леди Карлайл; эти веселость и любезность обращения послужили поводом к распространению среди ярых роялистов множества нелепых слухов даже тогда, когда заботы и бремя общественных дел сводили его в могилу. Поразительное сочетание в его натуре природной ловкости и большой физической силы с момента его прихода к власти выставило его прирожденным руководителем.

Он оказался одновременно и тончайшим дипломатом, и величайшим демагогом. Он с одинаковым искусством распутывал тонкие интриги роялистов и возбуждал пламенными речами страсти в народе. По-настоящему он начал свою деятельность, уже прожив полжизни: он родился в 1584 году, за четыре года до Армады; тем не менее, на первом же заседании Долгого парламента он обнаружил таланты организатора и администратора, огромную работоспособность, терпение, такт, способность внушать доверие всем, с кем он соприкасался, спокойствие и умеренность в удачах и неудачах, несокрушимое мужество и железную волю. Никто из правителей Англии не выказывал более благородного характера и более широких административных талантов, чем этот сомерсетширский помещик, и вдохновленные ненавистью враги довольно верно называли его «королем Пимом».

Ему едва ли нужно было вместе с Хемпденом объезжать Англию накануне выборов: созыв парламента сразу вызвал в стране оживление. Выселение пуритан в Новую Англию вдруг почти совсем приостанови лось. «Перемена, заметил Уинтроп, побудила всех в ожидании лучшего оставаться в Англии». Общественное недовольство нашло выражение в проповедях пуритан и во внезапно появившихся памфлетах первой части из тех тридцати тысяч, которые были изданы в ближайшие двадцать лет и превратили всю Англию в школу политических споров. Решительные взгляды политиков, собравшихся в Вестминстере, представляли полный контраст с нерешительными речами короля. Каждый депутат привез с собой из города или графства перечень жалоб, и каждый день толпы горожан пли крестьян представляли новые ходатайства. Для их рассмотрения и доклада было выбрано сорок комиссий, деятельность которых послужила основой для будущих общин. Принц и его товарищи по «мученичеству» были освобождены из своих темниц и с торжеством вступили в Лондон под крики огромной толпы, усыпавшей лаврами их путь.

С агентами короля общины обошлись сурово. В каждом графстве приказано было составить и представить Палате списки «преступников», то есть чиновников, приводивших в исполнение планы правительства. Но первый удар поразил руководящих министров короля. Даже Лод не возбуждал такой всеобщей и сильной ненависти, как граф Страффорд. Страффорд не был послушным орудием деспотизма; он был, если употребить грозные слова, которыми лорд Дигби закончил свою обвинительную речь, «великим изменником общего блага, который не должен ожидать прощения на этом свете, пока его не отправят на тот». Страффорд осознавал грозившую ему опасность, но Карл I заставил его явиться ко двору, и он, с отличавшей его смелостью, решил предупредить нападение, обвинив вождей парламента в предательской переписке с шотландцами. В то самое время, как он излагал Карлу I свой план, пришло известие о том, что Пим явился в Палату лордов для обвинения Страффорда в измене. «Он поспешно отправился в палату, — писал очевидец, — громко постучал в дверь и с суровым и гордым видом направился к своему месту у верхнего конца стола; по тут многие потребовали, чтобы он удалился из Палаты, и это заставило его в смущении вернуться к дверям и ждать, пока его позовут». Его позвали только для того, чтобы отправить в Тауэр. Он все еще намеревался обратить обвинение в измене против своих врагов и «попросил слова, но ему велели немедленно уйти». Пристав «черного жезла», арестовывая его, потребовал у него меч. «После этого он прошел сквозь толпу народа к своему экипажу, и никто не поклонился человеку, перед которым еще утром стояли с непокрытыми головами знатнейшие вельможи».

За первым ударом скоро последовали другие. Уиндебэнк, государственный секретарь, был обвинен в подкупе диссидентами и бежал во Францию; Финч, хранитель печати, спасся от обвинения бегством за море. Сам Лод был посажен в тюрьму. Смутное предчувствие будущего проглядывает на страницах его дневника и придает суровому человеку странную мягкость. «Я остановился в Ламбете до вечера, — писал архиепископ, — чтобы избежать внимания народа, и пошел на вечернюю молитву в мою капеллу. Псалмы этого дня и 50-я глава Исайи доставили мне большое утешение. Да сотворит меня Бог достойным его и способным воспринять его. Когда я прошел к моей барке, там стояли сотни моих бедных соседей и молились за мою безопасность и возвращение домой; за это я благословляю Бога и их». Карл I вынужден был безучастно смотреть на крушение своей системы: шотландская армия все еще стояла на севере, а парламент вовсе не спешил выделить средства, необходимые для ее удаления, так как видел в присутствии шотландцев ручательство против своего роспуска. «Мы не можем обойтись без них, — откровенно признался Строд, — филистимляне еще слишком сильны для нас». Неправильные действия Карла I одно за другим были устранены. Корабельная подать была объявлена незаконной, приговор по делу Хемпдена отменен, один из судей посажен в тюрьму. Особый статут подтвердил «старое право подданных нашего королевства, по которому никакой товар, вывозимый или ввозимый подданными или иностранцами, не должен и не может быть без общего согласия в парламенте обложен субсидиями, пошлинами, налогами или какими бы ни было сборами», и тем самым навсегда положил конец всяким притязаниям короны на произвольное обложение. Новый билль постановил созывать палаты каждые три года и обязал чиновников приступать к выборам даже без приглашения к тому короля. Для рассмотрения вопроса о церковной реформе была выбрана комиссия, по докладу которой общины провели билль, удалявший епископов из Палаты лордов.

Король не проявлял признаков сопротивления. Все знали, что он решительно выступает против упразднения епископата, но он не сделал попытки помешать удалению епископов из Верхней палаты. Он намеревался спасти жизнь Страффорда, но ничего не противопоставил его обвинению. 22 марта 1641 года в зале Вестминстера начался процесс по делу графа, и для поддержки обвинения явилась вся Палата общин. Насколько дело возбуждало страсти, видно было из громких криков сочувствия или ненависти, раздававшихся с переполненных скамей. Две недели с замечательными энергией и ловкостью защищался Страффорд против предъявленных ему обвинений и пафосом защиты доводил слушателей до слез; но вдруг процесс приостановился. Граф был вполне изобличен в превышении власти и злоупотреблениях, но с формальной стороны обвинение в измене было обосновано слабо. Говоря словами Галлама, «английский закон не говорил о замыслах против себя»; статут Эдуарда III ограничил понятие измены ведением войны против короля и покушением на его жизнь. Общины старались подкрепить свои доказательства ссылкой на заметки о заседании Тайного совета, на котором Страффорд убеждал воспользоваться ирландскими войсками «для подчинения этого королевства»; но лорды готовы были допустить это доказательство только при условии полного пересмотра процесса. Пим и Хемпден продолжали считать обвинение доказанным, но общины не согласились с ними и, руководимые Сент-Джоном и Генри Мартеном, решили отказаться от этой судебной процедуры и вернуться к «Биллю об опале» (attainder).

Их прием вызвал суровое порицание авторов, мнение которых в этом вопросе заслуживает внимания. Хотя дело Страффорда и нельзя было подвести под статут об изменах, состав преступления все же имел ся. Формально в законе не всегда можно предусмотреть все крупные опасности, которые могут угрожать национальной свободе. Даже в наше время министр может воспользоваться настроением парламента, избранного в момент народного страха, и, когда народ образумится, все таки управлять вопреки его воле, отказываясь от обращения к стране. Формально подобный прием был бы правильным, но на деле такой министр все-таки был бы преступником. Деятельность Страффорда, можно ли было подвести ее под закон об изменах или нет, с начала и до конца была направлена против свободы всего парода. Как последнее средство нация сохраняла за собой право самозащиты, и «Билль об опале» служил применением такого нрава к наказанию общественного врага, вина которого не подходит под писаный закон. Для спасения Страффорда и епископата Карл I готов был согласиться на предложение предоставить высшие должности вождям парламента с графом Бедфордом в качестве лорд-казначея; условиями он ставил только сохранение епископата и избавление от казни Страффорда. Но переговоры об этом были прерваны смертью Бедфорда и обнаружением того, что Карл I все время руководствовался советами лиц, предлагавших ему достичь той же цели, побудив войско двинуться на Лондон, захватить Тауэр, освободить Страффорда и избавить короля от опеки парламента.

Раскрытие военного заговора решило участь Страффорда. Лондонцы пришли в неистовое возбуждение, и когда пэры собрались в Вестминстере, толпы народа с криками: «Правосудия!» окружили палату; 8 мая лорды приняли «Билль об опале». Графу оставалось надеяться только на короля, но через два дня Карл I дал на билль свое согласие и предоставил бывшего министра его судьбе. Страффорд умер так же, как и жил. Друзья предостерегали его, что перед Тауэром собралась огромная толпа, чтобы присутствовать при его смерти. «Я умею смотреть в лицо как смерти, так и народу, — гордо ответил он им, — благодаря Богу я не боюсь смерти и теперь снимаю свой камзол так же спокойно, как делал это, отправляясь спать». Когда топор упал, общий радостный крик прервал молчание огромной толпы. Улицы осветились потешными огнями; на всех колокольнях звонили в колокола. «Многие, — говорил очевидец, — придя в столицу посмотреть на казнь, вернулись назад, с торжеством размахивая шляпами, и радостно кричали в каждом городе, через который проходили: «Ему отрубили голову! Ему отрубили голову!»

Неудача попытки создать парламентское министерство, раскрытие военного заговора и казнь Страффорда были поворотными пунктами в истории Долгого парламента. До мая еще были надежды на соглашение между общинами и короной, которое могло положить приобретенную свободу в основу новой системы правления; но с мая таких надежд осталось немного. С одной стороны, со времени военного заговора воздух был насыщен слухами и опасениями; скрип нескольких столов оживил воспоминания о «пороховом заговоре», и депутаты кинулись из Палаты общин в полной уверенности, что под нее заложена мина. С другой стороны, Карл I полагал, что согласие на новые меры было вырвано у него силой и потому при случае может быть взято назад. В своем страхе обе палаты принесли присягу защищать протестантизм и общественные вольности; затем этой присяги потребовали от всех гражданских чиновников, и масса народа охотно ее приняла.

Тот же страх перед контрреволюцией побудил Гайда и «умеренных» членов Палаты общин принять билль, постановлявший, что настоящий парламент может быть распущен только с его собственного согласия. Из всех требований парламента это впервые можно было назвать чисто революционным. Согласиться на него — значило создать власть, постоянно соперничающую с короной. Карл I подписал билль без возражений, но он уже нашел средство сломить сопротивление парламента. До того его сдерживало присутствие шотландской армии; теперь нельзя было больше откладывать ее оплаты и отступления, и между обеими странами было заключено соглашение. Палаты поспешили закончить свою преобразовательную работу. У Северного совета и суда уэльских окраин была отнята присвоенная ими судебная власть; затем был целиком упразднен суд по гражданским и уголовным делам Звездной палаты и Высокой комиссии, последних чрезвычайных судилищ, служивших опорой Тюдоровской монархии. Работа велась быстро, так как нужно было спешить. Обе армии были распущены, но едва шотландцы отправились домой, как король решился вернуть их назад. Несмотря на просьбы парламента, он отправился из Лондона в Эдинбург, принял все требования собора и сословий Шотландии, присутствовал при пресвитерском богослужении, осыпал титулами и милостями графа Аргайла и двух вождей и в несколько месяцев приобрел популярность, вызвавшую опасения английского парламента.

Страх перед планами короля усилился, когда оказалось, что он все время плел интриги с графом Монтрозом, отделившимся от партии патриотов и за то наказанным заключением в Эдинбургский замок, и тогда Гамильтон и Аргайл внезапно покинули столицу, обвиняя короля в намерении предательски захватить их и выслать из страны. Страх превратился в бешенство при известиях, внезапно пришедших из Ирландии, где падение Страффорда положило конец всякому подобию порядка. Распущенные солдаты его войска рассеялись по стране и раздули тлевшее недовольство в целое пламя. В Ольстере, где не забыли еще конфискаций заселения, в октябре 1641 года в результате заговора, устроенного с замечательными искусством и тайной, разразился мятеж, охвативший с быстротой молнии середину и запад острова. Чистая случайность спасла Дублин, но вне городов для мятежников не было помех. За несколько дней погибли тысячи англичан, а молва удвоила и утроила число жертв. День за днем из Ирландии приходили рассказы об ужасах и насилии, подобно поражавшим Англию в наше время вестям из Каунпора. Очевидцы передавали, как мятежники разрубали на куски мужей в присутствии их жен, у них на глазах разбивали головы их детям, насиловали и выгоняли голыми замерзать в лесах их дочерей. «Одних, говорил Мэй, — нарочно сжигали, других, для потехи или развлечения, топили, и если те всплывали, шестами мешали им приставать, или расстреливали и убивали их в воде; многих хоронили заживо или закапывали в землю по грудь и оставляли умирать от голода». Во всем этом многое было простым преувеличением из страха.

От прежних восстаний новое отличалось своим религиозным характером. Это была борьба не кельтов с саксами, как прежде, а католиков с протестантами. Паписты «Палисада» действовали тут рука об руку с ирландскими разбойниками. Мятежники называли себя «католическим союзом», имевшим целью защищать «публичное и свободное исповедание истинной католической римской веры». Ужас в Англии еще более усилился, когда оказалось, что они считают себя действующими по приказу короля и в интересах его власти. Они утверждали, что стоят за Карла I и его наследников и против всех тех, кто «прямо или косвенно стремится уничтожить их королевские права». Они показывали грамоту, составленную будто бы по приказу короля в Эдинбурге, и называли себя «королевским войском». Грамота была подделкой, но вера в нее поддерживалась тем равнодушием, с которым Карл I относился к национальной чести. Он смотрел на восстание как на удобное средство сдерживать своих противников. «Я надеюсь, — хладнокровно писал он, получив известия, — что плохие слухи из Ирландии помешают сделать в Англии много таких глупостей». Прежде всего это должно было вызвать образование войска, распоряжаясь которым король мог снова стать повелителем парламента. Со своей стороны, парламент считал восстание ирландцев проявлением широко задуманной контрреволюции, в намерения которой входили удаление шотландской армии, примирение с Шотландией, интриги в Эдинбурге. Страх среди членов парламента был доведен до ужаса ликованием роялистов при возвращении короля и появлением роялистской партии в самой Палате.

Новая партия была втайне организована Гайдом, будущим лордом Кларендоном. Его соратником являлся лорд Фолкленд (Falkland), человек широкой учености, лидер свободнейших мыслителей эпохи, смелый и ловкий оратор; он страстно желал свободы религиозной мысли, которой теперь угрожал догматизм эпохи, и это отдалило его от парламента; в то же время боязнь столкновения с короной, страстное стремление к миру, симпатия к побежденным побудили его встать на сторону короля, которому он не доверял, и умереть за дело, бывшее ему чуждым. Вокруг Фолкленда и Гайда скоро собралось большое число сторонников благородных солдат вроде сэра Эдмунда Верни («я тридцать лет ел хлеб короля и служил ему, и теперь я не сделаю такой низости, не покину его»), а также людей, напуганных быстрым ходом событий и опасностями, грозившими епископату и церкви, сторонников двора и оппортунистов, ожидавших нового торжества короны. Ввиду разделения парламента и усиления внешних опасностей Пим решился обратиться за помощью к нации. В ноябре 1641 года он предложил Палате «Великое представление» (Remonstrance) подробный отчет о деятельности парламента, о встреченных им затруднениях, о предстоявших ему новых опасностях. Парламент обвиняли в намерении упразднить епископат; представление доказывало, что он имеет в виду просто ограничение власти епископов. В политическом отношении оно отвергало упрек в революционных стремлениях. Оно требовало только соблюдения существующих законов против диссидентов, правильного отправления суда, назначения министрами лиц, пользовавшихся доверием парламента.

Новая партия короля боролась упорно: речь следовала за речью, заседание затянулось до того, что понадобилось принести свечи, и, наконец, только в полночь представление было принято большинством в одиннадцать голосов. Попытка меньшинства выразить протест против принятого решения обнародовать документ вызвала взрыв долго дремавших страстей: «Одни махали своими шляпами над головами, другие отстегнули от поясов свои мечи в ножнах и, держа их рукояти в руках, поставили их концами в пол». Только хладнокровие и такт Хемпдена предотвратили стычку. Обе стороны считали представление переломом в борьбе. «Будь оно отвергнуто, — сказал О. Кромвель при выходе из палаты, — я наутро же продал бы все свое имущество и оставил бы Англию навсегда». Враждебно принятое королем представление снова подняло дух народа. Лондонцы поклялись жить и умереть вместе с парламентом; в каждом графстве образовались общества для защиты палат; а когда король удалил стражу, выпрошенную общинами под страхом военного заговора, на ее месте у Вестминстера столпился народ.

Больше всего повредил единодушию парламента церковный вопрос. В необходимости реформы были убеждены все, и одним из первых действий парламента был выбор особой комиссии для рассмотрения этого вопроса. Масса членов Палаты общин, как и лордов, сначала была против всяких коренных преобразований в устройстве или учении церкви; но и внутри, и вне палат общее мнение было в пользу ослабления как могущества и богатства прелатов, так и полномочий церковных судов. Даже среди самих епископов наиболее выдающиеся понимали необходимость согласия на упразднение капитулов и епископских судов, а также на избрание в каждой епархии совета священников, который, по мысли архиепископа Эшера (Usher), должен был ограничивать произвол епископов. С этой целью Уильямс, епископ Линкольнский, составил особый проект, но он далеко не соответствовал желаниям огромного большинства общин. Помимо этих перемен, Пим и лорд Фолкленд требовали отстранения духовенства от всех светских должностей и удаления епископов из Палаты лордов.

Последняя мера представлялась необходимой для восстановления независимости пэров: численность и раболепство епископов обычно были настолько сильны, что мешали всякому противодействию короне. Одновременно усиливалась партия, настаивавшая на полном упразднении епископата. Преследования Лода принесли популярность теориям Картрайта, и пресвитерианство встало теперь между средними классами грозной силой. Средоточием его служили восточные графства и Лондон, где несколько священников, в том числе Келэмп и Маршалл, организовали общество для его распространения; в Палате лордов оно было представлено лордом Мендевилем и некоторыми другими. В Палате общин сэр Гарри Вэн представлял крайнюю партию преобразователей, будущих индепендентов; к пресвитерианству они относились не менее враждебно, чем к епископату, но пока действовали вместе с пресвитерианами и составляли часть партии, известной как «партия корней и ветвей», ввиду того, что она требовала полного искоренения епископата. Отношение Шотландии к великой борьбе против деспотизма и политические выгоды религиозного объединения обоих королевств, а также желание теснее привязать Англию к протестантизму вообще, придали новую силу партии пресвитериан. Написав «Лицида», Мильтон провел год в заграничном путешествии и по возвращении домой включился в богословскую борьбу. Он считал «делом несправедливым, что английская церковь отличается от всех реформатских церквей».

Несмотря на такое давление и подписанное 15 тысячами лондонцев ходатайство о том же, церковная комиссия высказалась в пользу умеренных реформ, предложенных Фолклендом и Пимом, и билль об удалении епископов из Палаты пэров прошел через общины почти единогласно. Лорды отвергли его перед отъездом короля в Шотландию, а по его возвращении он был внесен снова. Пим и его товарищи, желая прекратить раздоры в своих рядах и положить конец настояниям ревнителей пресвитерианства и опасениям церковной партии, остановились на полумере, предложенной церковной комиссией весной. Но, несмотря на усиленные представления общин, пэры все еще не решались принять билль. Задержка раздражила собравшуюся вокруг Уайтхолла толпу лондонцев; она стала останавливать экипажи епископов, ехавших в Палату, и оскорблять самих прелатов. Оскорбленная гордость побудила Уильямса и десять других епископов объявить, что им мешают посещать парламент и что все решения, принятые в их отсутствие, не имеют ни силы ни значения. На протест пэры ответили немедленным заточением в Тауэр подписавших его епископов; но это столкновение оказало большое содействие планам короля. Придворные стали открыто говорить, что оскорбление епископов доказывает несвободу парламента, и старались вызвать новые столкновения: они составляли отряды из офицеров и наемных солдат, ожидавших отправления на войну в Ирландию, и направляли их на толпы, окружавшие Уайтхолл.

Стычки обеих партий, давших друг другу насмешливые прозвища «круглоголовых» и «кавалеров», вызвали новое беспокойство в парламенте, но Карл I упорно отказывал ему в охране. Он обязался «честью короля» защищать их от насилия «так же, как своих детей», но едва он дал это обещание, как его прокурор появился у ворот Палаты лордов с обвинением Хемпдена, Пима, Голлса, Строда и Гэселрига в изменнической переписке с шотландцами. В Палату общин явился герольд и потребовал выдачи пяти ее членов. Если Карл I считал себя действующим на законных основаниях, то общины в обвинении, исходившем лично от короля, пренебрегавшего самыми ценными правами парламента и вызывавшего подсудимых в судилище, не имевшее права судить их, видели просто проявление насилия и произвола. Они обещали принять требование к сведению и снова попросили об охране. «Я отвечу утром», — сказал король. Наутро, 4 января 1642 года, он пригласил бродивших вокруг Уайтхолла дворян последовать за ним и, обняв королеву, пообещал ей вернуться через час хозяином своего королевства. Толпа «кавалеров» присоединилась к нему при выходе его из дворца и осталась в Вестминстерском зале, когда Карл I в сопровождении своего племянника, курфюрста Пфальцского, вошел в Палату общин. «Господин спикер, — сказал он, — я должен на некоторое время занять ваше кресло!» Когда его взгляд упал на пустое место, где обычно сидел Пим, он вдруг смутился и замолчал: при известии о его приближении Палата велела пяти своим членам удалиться. «Господа, медленно начал король отрывистыми фраза ми, — я сожалею, что мне пришлось прийти к вам по этому случаю. Вчера я присылал пристава по важному делу — взять нескольких лиц, обвиненных по моему приказу в измене; я ожидал повиновения, а не послания». «Измена, — продолжал он, — лишает привилегий, и потому я пришел узнать, нет ли здесь кого-либо из обвиняемых».

Воцарилась мертвая тишина, которую прерывали только повторяемые им слова: «Я должен взять их, где бы я их ни нашел». Он снова замолчал, но тишина не прерывалась. Тогда он воскликнул: «Пим здесь?» Ответа не было, и Карл I, обратившись к спикеру, спросил его, здесь ли пять членов. Лентол упал на колени и сказал: «Здесь у меня нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы говорить, ибо я повинуюсь Палате». «Хорошо, хорошо, — сердито сказал Карл I, — это неважно; я думаю, мои глаза не хуже других». Снова надолго воцарилось молчание, во время которого он внимательно разглядывал ряды членов Палаты. «Я вижу, — сказал он наконец, — что все птицы улетели, и надеюсь, что вы пришлете их ко мне по возвращении их сюда». «В противном случае, — прибавил он, — я сам отыщу их». Наконец он покинул Палату, по словам очевидца, «в более недовольном и сердитом настроении, чем то, в каком он пришел, заявляя, что никогда не имел в виду насилия».

Только отсутствие пяти членов Палаты и спокойное достоинство общин помешали оскорбительному шагу короля закончиться кровопролитием. «Все думали, — говорил свидетель сцены Уайтлок, — что если бы король нашел их тут и велел своим стражам схватить их, члены Палаты попытались бы защищать их, что могло бы окончиться большим горем и несчастьем». Пятьсот лучших дворян Англии едва ли стали бы спокойно смотреть на то, как бандиты Уайтхолла в парламенте хватают их вождей. Но Карл I и не подозревал опасности своего шага. Пять членов нашли себе убежище в городе (city), и на другой день сам король потребовал в Гилдхолле от эльдорменов их выдачи. Когда он возвращался, на улицах вокруг раздавались возгласы: «Привилегия!» Шерифы не обратили внимания на разосланные приказы об аресте, а воззвание, выпущенное через четыре дня и объявлявшее пятерых членов Палаты изменниками, прошло незамеченным. Страх прогнал «кавалеров» из Уайтхолла, и Карл I остался совершенно одиноким, так как его поступок на время отдалил от него его новых друзей в парламенте и избранных из их числа министров Фолкленда и Колпеппера.

Но при всем своем одиночестве Карл I решился на войну. Графа Ньюкасла он отправил на север собирать войско, и 10 января, узнав, что пять членов готовы с торжеством вернуться в Вестминстер, он покинул Уайтхолл и удалился в Хемптонкорт и Виндзор. В то же время милиция Лондона и Саутуорка по суше и лондонские лодочники — по реке сопровождали Пима и его товарищей к Палате общин, поклявшись «охранять парламент, королевство и короля». Обе стороны готовились к предстоявшей борьбе. Королева отплыла из Дувра с коронными бриллиантами для обмена их на военные снаряды. Вокруг короля снова собрались «кавалеры», а роялистская печать наводнила страну политическими брошюрами, составленными Гайдом. С другой стороны, общины решили обезопасить главные арсеналы королевства: Гелл, Портсмут и Тауэр. А через Лондон проходили толпы конных крестьян Бекингемшира и Кента, направляясь к святому Стефану и обещая жить и умереть с парламентом. Пим смело определил новое положение Палаты общин, и это заставило лордов отказаться от их политики сопротивления. «Общинам, — сказал он, — будет приятно пользоваться вашими содействием и помощью при спасении королевства; но если таковых не окажется, то это не помешает им выполнить их обязанность. Уцелеет ли королевство или же погибнет — общинам будет тяжело, но история настоящего парламента расскажет потомству, как в такой страшной опасности и крайности Палата общин вынуждена была одна спасать королевство».

Результатом слов Пима было принятие билля, исключавшего епископов из Палаты лордов. Но важнее всего было обеспечить себе вооруженную помощь всей нации, и для обеих сторон это было нелегко. До изменений, введенных Тюдорами и уже поколебленных общинами в прениях о наборе солдат, король сам по себе не имел права призывать подданных к оружию, иначе как для восстановления порядка или отражения внешних врагов. С другой стороны, никто и не утверждал, что такое право когда-либо принадлежало обеим палатам без короля, а Карл I постоянно отказывал в согласии на принятие закона о милиции, предоставлявшего в каждом графстве командование народным ополчением людям, преданным интересам парламента. Поэтому обе стороны нарушили конституционную практику: парламент назначил лордов-наместников командовать милицией по поручению палат, а Карл I поручил набор войска королевским комиссарам. Труднее для короля было запастись оружием, и вот 23 апреля он внезапно появился перед Гедлом, арсеналом севера, и потребовал допуска в него. Новый губернатор, сэр Джон Готэм, упал на колени, но отказался открыть ворота города, а после одобрения его поступка парламентом роялисты покинули свои места в Вестминстере. Фолкленд, Колпеппер и Гайд с 32 пэрами и 60 членами Палаты общин присоединились к Карлу I в Йорке; за ними последовал с Большой печатью лорд-хранитель Литтелтон.

Они хотели помешать воинственным планам короля, и их усилия поддерживались общим сопротивлением страны. Созванное Карлом I на Геворт-Муре большое собрание землевладельцев Йоркшира обратилось к нему с ходатайством о примирении с парламентом, и, несмотря на пожертвование университетами и вельможами его партии серебряной посуды, вновь набранным им войскам все еще недоставало оружия и денег. С другой стороны, удаление роялистов вернуло обеим палатам их единодушие и энергию. Они быстро собрали милицию, назначили начальником флота лорда Уорвика и произвели в Сити заем, для которого женщины жертвовали даже свои обручальные кольца. Угроза силы только увеличила притязания палат: их последние предложения потребовали права назначать и смещать министров короля, назначать опекунов его детей и действительно контролировать военные, гражданские и церковные дела. «Если бы я согласился на ваши требования, — возразил Карл I, — я стал бы не больше, чем тенью короля».

Глава VII

МЕЖДОУСОБНАЯ ВОЙНА (июль 1642 — август 1646 гг.)

После прекращения переговоров обе стороны начали готовиться к немедленной войне. Хемпден, Пим и Голлс стали руководителями комитета общественной безопасности, выбранного парламентом в качестве его административного органа. Из Нидерландов были вызваны английские и шотландские офицеры, а лорд Эссекс назначен командиром армии, вскоре доведенной до 20 тысяч пехоты и 4 тысяч конницы. Сторонники парламента питали большие надежды; мы все думали, что одна битва решит вопрос», — признавался Бэкстер после первой стычки. Действительно, король был почти без денег и оружия, а его ревностные хлопоты о наборе войска парализовались нежели пнем его сторонников начинать борьбу. Тем не менее, он решился начать военные действия и «утром очень бурного дня» (22 августа) развернул свое знамя в Ноттингеме, но страна не ответила на его призыв. В то же время, при возгласах огромной толпы, Эссекс покинул Лондон, получив от парламента приказ следовать за королем «и силой или иным способом освободить его от вероломных советников и вернуть парламенту», и сосредоточил свое войско при Нортгемптоне. У Карла I была только горстка людей, и натиск нескольких полков кавалерии закончил бы войну, но Эссекс отступил перед решительным ударом, рассчитывая привести короля к покорности просто демонстрацией своих сил. Когда Карл I отступил к Шрусбери, Эссекс тоже передвинулся к западу и занял Уорчестср. Но вдруг положение изменилось. Католики и роялисты поспешно собрались под знамя короля, и их смелый марш на Лондон заставил Эссекса двинуться из Уорчестера на защиту столицы.

Оба войска встретились 23 октября на Эджгилском поле близ Бэнбери. Встреча была неожиданной, и последовавшее за ней сражение больше походило на беспорядочную схватку кавалерии. В начале ее войска парламента были приведены в беспорядок изменой сэра Фортескью, который командовал целым полком, а конница короля на флангах прогнала неприятельскую кавалерию с поля битвы; но пехотинцы лорда Эссекса прорвали пехоту, занимавшую середину позиций короля, и хотя его племянник, принц Рупрехт, вернулся со своими эскадронами как раз вовремя, чтобы избавить Карла I от плена или бегства, но с наступлением ночи сражение осталось незаконченным. Впрочем, моральный перевес оказался на стороне короля. Эссекс убедился, что его конница не может устоять перед «кавалерами», и отступил к Уорвику, открывая путь к столице. Рупрехт настаивал на немедленном продвижении к Лондону, но сто предложение встретило упорное сопротивление со стороны умеренных роялистов, опасавшихся как полного торжества Карла I, так и сто поражения. Поэтому на время король остановился в Оксфорде, где его приняли с шумным восторгом; но когда трусость гарнизона отдала Ридинг коннице Рупрехта, а смелое взятие им Брентфорда привело поддерживавшую его армию короля почти к стенам столицы, страх лондонцев уже прошел, и соединение их милиции с войском Эссекса заставило Карла I снова вернуться на его прежние квартиры. Хотя парламент скоро оправился от неудачи при Эджгиле, но война, по мере расширения театра ее действий зимой, шла все время в пользу короля. Укрепления Оксфорда обеспечили ему прочное влияние в средних графствах; в то же время поход на Йорк графа Ньюкасла с войском, собранным им в Нортумберленде, нарушил равновесие обеих партий на севере. Лорд Ферфакс, вождь парламента в этом графстве, был оттеснен к фабричным городам западного округа, служившим опорой пуританства.

Прибытие в феврале 1643 года из Голландии королевы с оружием приободрило королевскую армию; она переправила через Трент свои передовые отряды и стала угрожать восточным графствам, упорно стоявшим за парламент. Активность палат служила доказательством важности войны. Продолжавшиеся до весны переговоры были прерваны старым требованием, чтобы король вернулся к своему парламенту. Лондон был укреплен, а на округа, принявшие сторону парламента, была наложена ежегодная подать в два миллиона. Войско Эссекса было заново снаряжено, и он получил приказ двинуться на Оксфорд; но, хотя сам король и готов был отступить на запад, однако граф не решился со своим неопытным войском дать новое сражение, а ограничился возвращением Ридинга и месяц простоял, не двигаясь, вокруг Брилла. В то время как болезни опустошали ряды парламентского войска, а роялисты нападали на его квартиры, война принимала все более благоприятный для короля оборот. Бездействие Эссекса позволило Карлу I послать часть его солдат для поддержки восстания роялистов на запад.

Нигде роялизм не приобрел таких доблестных и благородных форм, как среди жителей Корнуолла. Корнуолл стоял в стороне от общей жизни Англии, отдаленный от нее не только отличиями и происхождения, и языка, но и феодальными устремлениями своего народа, с кельтской верностью преданного местным вождям и уважавшего их преданность роялизму. Пока он только не допускал войны в свои пределы, но движение небольшого отряда сторонников парламента под командой лорда Стэмфорда на Лончестон заставило корнуоллцев действовать. В мае 1643 года вокруг рыцарственного сэра Бевила Гринвилла сплотился небольшой отряд; «припасов у него было так мало, что высшие офицеры получали в день только по сухарю», и на все войско была только горсть пороха. Но несмотря на свою нужду и малочисленность, они с мечами в руках взобрались на крутые высоты Страттон-Хилла и отбросили Стэмфорда, потерявшего две тысячи человек, артиллерию и обоз, к Эксетеру. Лучший из роялистских генералов, сэр Ралф Гоптон, принял на себя команду над корнуоллской армией, когда она вступила в Сомерсет, и перенес центр тяжести войны на запад.

Чтобы остановить его движение, Эссекс послал сильный отряд под командованием сэра Уильяма Уоллера; но прежде чем последний достиг Бата, Сомерсет был уже потерян, и корнуоллцы взяли под огнем пушек его сильную позицию на Лэнсдаун-Хилле. Упорное сражение лишило победителей их вождей: Гоптон был ранен, а Гринвилл убит; затем, при осаде Бристоля, пали еще два героя маленькой армии: сэр Николай Слэннинг и сэр Джон Тревэниен, «оба молодые, не старше 28 лет, очень дружные между собой и с сэром Бевилом Гринвиллом». Несмотря на поражение, Уоллер преследовал ослабленного неприятеля, когда тот двинулся на помощь к Оксфорду, и успел запереть пехоту в Дивайзе. Но конница пробилась и, соединившись с отрядом, посланным Карлом I на выручку, вернулась назад и в новом сражении разбила наголову войско Уоллера (июль 1643 г.). Восстание Корнуолла, казалось, определило исход войны. От северной армии королева привела подкрепление, что побудило Карла I снова двинуться на Лондон.

В это время Рупрехт в смелом набеге на армию парламента встретился с отрядом конницы под командой Хемпдена. Схватка закончилась успехом роялистов, и еще до ее окончания Хемпден, «чего он никогда не делал», поскакал с поля, голова его склонилась, а руки упали на шею его коня. Он был смертельно ранен, и его смерть, казалось, предвещала гибель дорогого ему дела. Поражение следовало за поражением. Эссекс, все более желавший мира, отступил к Эксбриджу, а трусливая сдача Бристоля принцу Рупрехту принесла Карлу I второй город королевства и господство на западе. Известие об этом поразило парламент, «как смертный приговор». Лорды только и рассуждали о мирных предложениях. В самом Лондоне появились разногласия: «Большая толпа жен состоятельных граждан» потребовала у дверей Палаты общин мира; наконец, бегство в лагерь при Оксфорде шести из немногих, остававшихся еще в Вестминстере, пэров показало, что никто не рассчитывает на успех парламента.

Однако с этого времени твердость вождей парламента начала понемногу менять ход войны. Хемпден погиб, но оставался Пим. Настроение Палаты общин было достойно ее великого вождя. Уоллер при возвращении был принят так, «как будто привел с собой пленником короля». Чтобы остановить успехи Ньюкасла на севере, под команду лорда Манчестера дали новое войско. Больше всего была опасность на западе. Принц Мориц продолжал успешные действия своего брата Рупрехта и занял Барнстепл и Эксетер, что обеспечило Девон для короля. Только Глостер мешал сообщениям его войск в Бристоле и на севере, и Карл I двинулся на него, рассчитывая на скорую сдачу противника. Но храбрая защита города привлекла на выручку к нему Эссекса. Когда приближение графа заставило Карла I снять осаду, в Глостере оставался всего один бочонок пороха. После нерешительной стычки при Ньюбери, где с возгласом: «Мир, мир!» — пал лорд Фолкленд, а милиция Лондона жестоко отразила своими копьями конницу Рупрехта, пуританское войско медленно отступило к Лондону. При таком поло женин дел спасти короля могла только крупная победа, так как день победоносного возвращения графа Эссекса, 25 сентября, был также днем торжественного принятия «Ковенанта».

Пим, наконец, решился бросить на чашу весов меч Шотландии, и в минуту тяжелейшего положения парламента в Эдинбург был направлен сэр Гарри Вэн для определения условий, на которых можно было получить помощь Шотландии. Первым из них было требование «религиозного единства», — другими словами, принятие английской церковью пресвитерианского устройства. Со времени первых прений в Палате общин о церковном правлении события происходили так быстро, что соглашение этого рода сделалось необходимостью. Все до одного епископы и масса духовенства, преданная англиканству, встали на сторону короля и за свое «преступление» лишились приходов. Религиозные нужды страны настоятельно требовали введения повой системы церковного устройства, и хотя по своим взглядам Пим и другие политики все еще умеренно относились к епископам, но рост влияния пресвитериан и еще более — военные потребности заставили их принять шотландское устройство. Со своей стороны, Шотландия считала торжество парламента необходимым для своей безопасности, а препятствия, еще задерживавшие быстрый ход переговоров Вэна, были устранены политикой самого короля.

В то время как парламент искал себе помощи на севере, Карл I добивался содействия мятежников Ирландии. Кровопролитное восстание сделало их предметом никогда прежде невиданной в Англии ненависти, но для Карла I они были просто пешками в его политической игре. Заключение перемирия с «католическим союзом» предоставило в распоряжение короля для Службы в Англии войско под командой лорда Ормонда, до сих пор усмирявшее восстание ирландцев. При содействии католиков Карл I считал себя настолько сильным, чтобы нанести удар Шотландии; поэтому вскоре он начал переговоры с католиками Ирландии о том, чтобы своей высадкой в графстве Аргайл они поддержали восстание горцев с Монтрозом во главе. Ни один план короля не повредил его делу так, как этот. Когда распространился слух о его намерениях, офицеры его войска один за другим стали слагать с себя свои обязанности, бежавшие в Оксфорд пэры вернулись в Лондон, а начавшийся в самом парламенте поворот в пользу роялизма вдруг остановился.

Озабоченная своей безопасностью, Шотландия поторопилась подписать «Ковенант», а общины присягнули в церкви святой Маргариты, «с поднятыми руками», соблюдать его. Он обязались «привести церкви божьи в трех королевствах в теснейшую связь и единообразие в делах религии, исповедания веры, церковного управления, отправления богослужения и обучения вере так, чтобы мы, а за нами — наши потомки могли жить братьями по вере и любви и чтобы Господь мог радоваться, живя среди нас»; затем они обещали искоренять папство, прелатство, суеверие, раскол и нечестивость, «охранять права и привилегии парламента и вольности королевства», наказывать злоумышленников и противников преобразования церкви и государства, «объединить на все времена оба королевства прочным миром и согласием». Заканчивался «Ковенант» торжественным исповеданием грехов народа и обещанием исправиться. «Наши истинные и непритворные намерения, желания и стремления по отношению к нам самим и ко всем прочим, состоящим под нашими властью и попечением, в делах общественных и частных и во всех наших обязанностях относительно бога и человека заключаются в том, чтобы исправить нашу жизнь и служить друг другу примером настоящего исправления».

Заключение союза с Шотландией было последним делом Пима. «Комитет обоих королевств», которому после смерти Пима в декабре 1643 года было поручено ведение войны и иностранных отношений, сделал все возможное для выполнения составленных им на следующий год планов. Широта этих планов свидетельствует о необыкновенной талантливости Пима. Для предстоящего похода были набраны три армии, составившие войско в 50 тысяч чело век. Графу Эссексу с армией центра поручено было наблюдать за королем в Оксфорде. Уоллер с другой армией должен был сдерживать принца Морица на западе. Отряд в 14 тысяч человек, который был набран усердием восточных графств и в котором начал выдвигаться в качестве вождя Кромвель, составил третью армию под командой лорда Манчестера, готовую содействовать в Йоркшире сэру Томасу Ферфаксу. В январе 1644 года, «при сильном холоде и снеге», шотландская армия с Александром Лесли лордом Левном — во главе перешла границу, что заставило Ньюкасла поспешить на север для остановки наступления. Его уход развязал руки Ферфаксу; он бросился на высадившиеся в Честере из Ирландии английские войска, разбил их наголову и так же быстро двинулся на Селби. Опасность в тылу вернула назад Ньюкасла, который после встречи с шотландцами при Дергэме бросился в Йорк и был там осажден Ферфэксам и шотландцами.

Планы Пима быстро разворачивались. Манчестер с войском соединенных графств двинулся на соединение с силами Ферфакса и Левна под стенами Йорка, а Уоллер и Эссекс сосредоточили свои войска вокруг Оксфорда. Карл I должен был ограничиться обороной. Ирландские войска, на которые он рассчитывал, были наголову разбиты Ферфаксом и Уоллером, и король казался совсем разбитым на севере и на юге; но он не отчаивался. На требование помощи Ньюкаслом он уже ответил присылкой из Оксфорда принца Рупрехта для собирания войска на границе Уэльса; блестящий партизан заставил снять осаду с Ньюарка и Лэтомхауза, пробрался через горы Ланкашира в Йоркшир, ускользнул от армии парламента и без помех прибыл в Йорк. Успех этой попытки побудил его на новый смелый шаг: он отважился на решительное сражение. Обе армии встретились 2 июля 1644 года при Марстон-Муре, и с наступлением вечера ружейная перестрелка привела к беспорядочной схватке. На одном фланге конница короля прорвала ряды неприятеля; на другом бригада О. Кромвеля также очевидно взяла верх над кавалерией Рупрехта. «Бог сделал их как бы жатвой для наших мечей», писал генерал под конец дня; но в пылу победы он удержал своих людей от преследования, чтобы поддержать нападение Манчестера на пехоту роялистов и разбить другой фланг их конницы, утомленной погоней за шотландцами.

Нигде сражение не было таким упорным. Один молодой пуританин, умирая на поле битвы, сказал склонившемуся над ним О. Кромвелю, что его мучит одно. «Я спросил его, что это, — записал впоследствии О. Кромвель. Он сказал мне, что Бог не позволил ему убить больше его врагов». С наступлением ночи все было копчено; дело роялизма на севере погибло с одного удара. Ньюкасл бежал за море, Йорк сдался, а Рупрехт с 6 тысячами конницы направился на юг, к Оксфорду. Удар был тем тяжелее, что обрушился на Карла I в тот момент, когда ряд блестящих и неожиданных успехов превратил в торжество грозившую ему на юге опасность. После одномесячной осады король, преследуемый Эссексом и Уоллером, покинул Оксфорд, выждал, пока Эссекс отправится в наступление на принца Морица при Лайме, и тогда, быстро повернув на отряды Уоллера, разбил и оттеснил их к Лондону за два дня до битвы при Марстон-Муре. Своим успехом Карл I воспользовался для преследования Эссекса, надеясь раздавить его между войсками, своими и Морица. По роковой ошибке, граф Эссекс углубился во враждебный ему Корнуолл, где король окружил его и так стеснил в горах, что вся пехота вынуждена была сдаться на милость победителей, в то время как конница пробилась сквозь горный массив. Но сам Эссекс бежал морем в Лондон. День сдачи ознаменовался торжеством роялистов в Шотландии, обещавшим разрушить то, что было достигнуто при Марстон Муре. Ирландские католики выполнили обещание, данное Карлу I, и высадили в Аргайле свой отряд; тогда, как давно было условлено, Монтроз бросился в горы и призвал кланы к оружию. Свое новое войско он повел на «ковенантеров» и при Типпермуре одержал победу, позволившую ему занять Перт, разграбить Эбердин и навести страх на Эдинбург.

Известия об этом побудили Карла I по возвращении с запада двинуться на Лондон, но хотя шотландцы были задержаны возле Ньюкасла, прочие победители при Марстон-Муре преградили ему 27 октября путь при Ньюбери; их войско было укреплено солдатами, сдавшимися в Корнуолле, но теперь снова выведенными на поле боя. Нападениям роялистов не удалось прорвать конницу парламента, а солдаты Эссекса смыли с себя позор поражения, бросившись на потерянные ими пушки и с торжеством вернув их в свои ряды. О. Кромвель мог бы воспользоваться этой минутой для победы, если бы темнота не помешала ему напасть со своей бригадой. Несмотря на просьбы его офицеров, Манчестер отказался от нападения. Подобно Эссексу, он опасался решительной победы над королем. Карл I получил возможность увести свою армию к Оксфорду и снова без помех явиться на место своего поражения.

Ссоре О. Кромвеля с Манчестером при Ньюбери было суждено придать войне новые окраску и направление. Едва Пим был погребен в Вестминстерском аббатстве, как Англия инстинктивно признала О. Кромвеля еще более гениальным преемником победителя при Марстон-Муре. Он родился в последние годы царствования Елизаветы, был сыном Гинчинбрука, представителя младшей линии знатного дома Кромвелей, и по женской линии приходился родственником Хемпдену и Сент-Джону. Смерть отца вызвала его, после короткого пребывания в Кембридже, в небольшое родовое имение в Гентингдоне, которое он променял на ферму в Сент-Ивсе. Мы уже знаем о настроениях в годы личного королевского правления, когда его среди «ожидания» и «мрака» преследовали мысли о смерти, а бездеятельное время поддерживало меланхолию, составлявшую основу его характера. Но, когда прошла пора угнетения, тотчас дала себя почувствовать его энергия. Отец Оливера вместе с тремя его дядями заседал в последних парламентах при Елизавете. Сам он был избран в палату 1628 года, а город Кембридж послал его своим представителем в Короткий и Долгий парламенты.

Один из придворных, сэр Филипп Уорвик, дал описание его внешнего вида, когда он был членом Долгого парламента. «Однажды утром, тщательно одевшись, я пришел в Палату и увидел говорящим неизвестного мне господина, одетого очень просто: на нем было платье из простого сукна, сшитое, по-видимому, плохим деревенским портным. Белье на нем было простое и не очень чистое; я помню одно или два кровяных пятна на его манишке, которая была немного шире его ворота. На шляпе у него не было ленты. Он был высокого роста; меч плотно висел у него на боку; у него были одутловатое и красноватое лицо, резкий и неприятный голос, а его красноречие было исполнено пыла». «Его уже охотно слушали», но его сила должна была проявиться на деле, а не на словах. Современники отличали его от всех других прозвищем «Железный бок». При Эджгиле он появился во главе набранного им самим отряда; зорким глазом прирожденного солдата он сразу заметил слабую сторону армии Эссекса. «Кучка половых и подмастерьев, — сказал он Хемпдену, — никогда не сможет сражаться с людьми, воодушевленными честью»; и он указал на религиозный энтузиазм как на единственное оружие против рыцарства «кавалеров». Даже Хемпдену эта мысль показалась неосуществимой, но полк в тысячу человек, набранный О. Кромвелем для «союза восточных графств», был составлен исключительно из «набожных людей».

На поставленную себе задачу он истратил все свое состояние. «Дело это… стоило мне деньгами 1100–1200 фунтов; поэтому своими личными средствами я могу немногое сделать для общего блага… у меня осталось немного денег для моих солдат». Это был «прекрасный отряд», говорил он друзьям с гордостью солдата. В рядах его не допускалось ни богохульства, ни пьянства, ни распутства, ни бесчестия: «Кто божится, тот платит 12 пенсов». Нововведения Кромвеля в его полку не ограничивались одним подбором «набожных людей». Он не обращал внимания на старый обычай, доверявший командование только знатным людям. «Быть может, — писал он в ответ на жалобы комитета союза, — вы возмущаетесь, видя назначение таких простых людей начальниками конницы. Было бы хорошо, если бы эти места занимали люди почтенные и знатные, но отчего же они не появляются? Дело должно идти, и для этого лучше иметь простых людей, чем никаких; а лучше всего иметь людей, терпеливых в нужде, надежных, осознающих свои обязанности, и я рассчитываю, что эти окажутся таковыми». Эти слова точно обрисовывают характер Кромвеля: он — скорее практичный солдат, чем реформатор; но он уже начинал отказываться от аристократических и консервативных симпатий и понимать суть того общественного переворота, к которому вела война. «Мне приятнее было, — заметил он однажды нетерпеливо, — иметь дело с простым, грубо одетым капитаном, который знает, за что он сражается, и любит то, что знает, чем с вашим джентльменом, ничего большего за себя не имеющим; но настоящего джентльмена я все-таки уважаю!» — прибавил он, вдруг возвращаясь к своему обычному настроению.

Тот же практицизм выразился в еще более необычном нововведении. При сильной ненависти к епископату и страстном стремлении к преобразованию церковного управления О. Кромвель, как и большинство членов парламента, по-видимому, был доволен новым пресвитерианством, а пресвитериане были более чем довольны им. Лорд Манчестер «позволил ему распоряжаться войском по его усмотрению». «Этот Кромвель, — пишет шотландец Бальи, — очень умная и дельная голова; все любят его за набожность и стойкость». Но к людям, не принимавшим их церковной системы, пресвитериане относились так же нетерпимо, как и сам Лод; а между тем, как мы увидим, число диссидентов росло так быстро, что требования ими терпимости и свободы богослужения становились вопросами эпохи. Кромвель отнесся к этому с отличавшей его практичностью. Ему нужны были хорошие солдаты и хорошие люди, и если ими оказывались индепенденты, баптисты, левеллеры — все они находили доступ в его войска. «Вы стали бы уважать их, если бы их увидели», — ответил он напуганным пресвитерианам, обвинявшим их в анабаптизме и революционных замыслах; «это не анабаптисты; это честные, искренние христиане; они ждут, чтобы с ними обращались как с людьми». Скоро он должен был прийти, — как в указанном раньше социальном вопросе, — к гораздо более широкой и высокой точке зрения; а пока он был больше занят своим новым полком, чем теориями церковными и политическими, и как только его конница вступила в дело, она показала себя еще невиданным на войне войском. «В сущности, она ни разу не была разбита», — гордо заметил ее вождь в конце войны. При Нэсби она напала «с пением псалмов», очистила от кавалеров Линкольншир и освободила восточные графства от всякой опасности со стороны сторонников Ньюкасла. При Марстон-Муре она встретила и разбила кавалерию Рупрехта. При Ньюбери только сопротивление Манчестера помешало ей победить Карла I.

Свой организаторский талант О. Кромвель показал при образовании своего полка; его военный гений обнаружился при Марстон-Муре; Ньюбери впервые сделал его политическим деятелем. «Если мы не станем вести войну быстрее, энергичнее и успешнее, — сказал он общинам после ссоры с Манчестером, — и не откажемся от всяких замедляющих приемов, которыми, подобно заморским авантюристам, мы затягиваем воину, то мы надоедим королевству и заставим его возненавидеть само название парламента». Но при тех вождях, которые вели ее тогда, нельзя было рассчитывать на энергию. По резкому выражению Кромвеля, «они боялись победить». Они желали не сокрушить Карла I, а вернуть его в положение конституционного короля, оставив за ним все, что возможно, из его прежней власти. Притом их действиям мешала старая лояльность; их пугало пятно измены. «Если король будет разбит, утверждал Манчестер при Ньюбери, он все-таки останется королем; но если он разобьет нас, он перевешает всех как изменников». Подобного человека пугало отношение О. Кромвеля. «Если я встречу короля в битве, ответил генерал, как рассказывали позже, я направлю на него свой пистолет, как и на другого». Притом, как он давно заметил при Эджгиле, с такой армией нельзя было победить.

Он доказывал, что «нельзя ожидать успеха ни в каком предприятии», пока все войско не будет преобразовано и подчинено более строгой дисциплине. Но первым шагом к такому преобразованию должна была служить смена офицеров. Начальниками и офицерами армии являлись члены обеих палат, и «Акт самоотречения», внесенный О. Кромвелем и Вэном, объявлял занятие военных и гражданских должностей несовместимым с заседанием в той или другой палатах. Прежде чем эта мера была принята в измененной форме, она встретила долгое и сильное сопротивление, приведшее к политическим последствиям, которыми сопровождался разрыв связи, до того соединявшей армию с парламентом. Но общественное мнение высказалось слишком ясно, чтобы ему можно было противиться. Принятие закона вызвало отставку Эссекса, Манчестера и Уоллера, и преобразование армии при новом главнокомандующем, сэре Томасе Ферфаксе, герое долгой борьбы в Йоркшире, прославившегося храбростью и победой при Нантвиче и Марстон-Муре, быстро пошло вперед. Но за Ферфаксом стоял О. Кромвель, и начала, на которых последний образовал свою бригаду, были применены в более широких масштабах к «новому войску».

Главной целью было подобрать 20 тысяч «порядочных» людей. «Относитесь внимательно, — писал Кромвель, — к выбору начальников конницы и всадников. Несколько порядочных людей — лучше целой массы. Если вы выберете в начальники конницы богобоязненных, почтенных людей, за ними последуют порядочные люди». В результате появилась любопытная смесь людей разного положения среди офицеров «нового войска». Большинство главных начальников осталась людьми знатного или благородного происхождения: Монтегю, Пикеринги, Фортескью, Шеффилды, Сидни и др. Но в числе офицеров были также Юэр, бывший слуга; Оки — прежний извозчик; Ренсборо — бывший матрос. Едва ли менее замечательным следствием была молодость офицеров. Среди высших начальников было немного людей, подобно О. Кромвелю, перешедших за половину жизни. Ферфаксу было 33 года, а большинство его полковников были еще моложе. Столь же странным было смешение в рядах войска людей разного вероисповедания: большая часть пехоты состояла из набранных рекрутов, а большинство конницы, — из строгих пуритан, и в этой части армии диссиденты всякого рода пустили особенно прочные корни.

О политическом и религиозном настроениях «нового войска» мы расскажем позже; пока что его решимость была направлена исключительно на «быстрое и энергичное продолжение войны». Едва Ферфакс приготовился к действиям, как политика короля помогла политике О. Кромвеля. С тех пор как при Ньюбери произошел разрыв между партиями войны и мира в парламенте, шотландские комиссары и масса общин стали считать новые переговоры с Карлом I единственной возможностью помешать, как они полагали, перевороту в церкви и государстве. Уполномоченные для заключения договора встретились в Эксбридже; но поддерживавшиеся Карлом I надежды на уступки весной исчезли. Армия парламента казалась ему вполне разрушенной ее преобразованием, а в это время из Шотландии пришли новые известия об успехах Монтроза, о поражении им войск маркиза Аргайла при Инверлоки. «До конца лета, — писал победитель, — я буду в состоянии с храброй армией прийти на помощь вашему величеству». Партия войны получила перевес, и в мае король начал поход маршем на север. Он взял Лестер, освободил от осады Честер и стал грозить восточным графствам, когда Ферфакс, против своей воли задержанный осадой Оксфорда, наконец поспешил за ним.

Вопреки закону палата позволила О. Кромвелю сохранить на несколько дней командование, и он присоединился к Ферфаксу, когда тот нагнал короля; войска приветствовали его прибытие громкими криками. Обе армии встретились 14 июня 1645 года близ Нэсби, к северо-западу от Нортгемптона. Король желал сражения. «Никогда мои дела не были в таком хорошем положении!» — воскликнул он. Принц Рупрехт разделял нетерпение своего дяди. С другой стороны, как солдат, даже О. Кромвель сомневался в успехе вновь обученных войск, хотя религиозный энтузиазм заставлял его верить в победу. «Я могу сказать о Нэсби, писал он вскоре, — что когда я увидел неприятеля, строящимся и в полном порядке идущим на нас, а мы, кучка бедных, неопытных людей, старались построиться в боевой порядок, и генерал поручил мне начальство над всей конницей, то я, отправляясь один на свое место и веря в победу, мог только обратиться к богу с хвалой, так как слабым людям он доставляет победу над сильными. Я был в этом абсолютно уверен, и Бог совершил это». Битва началась яростным нападением Рупрехта на высоты, и противопоставленный ему под командой Айретона фланг обратился в бегство; в то же время пехота короля после одного залпа обернула мушкеты и напала на центр под началом Ферфакса с такой силой, что заставила его медленно, но верно отступать. Однако на левом фланге победу одержала бригада О. Кромвеля. Одно нападение рассеяло северную конницу, уже бежавшую перед этой бригадой при Марстон-Муре, и, удержав свои войска от преследования, О. Кромвель напал с ними на пехоту короля в тот самый момент, когда она ждала победы. Генералу способствовали паника королевского резерва и его бегство с поля битвы. Напрасно Рупрехт вернулся с отрядом, истощенным преследованием, напрасно в порыве отчаяния Карл I требовал от своей конницы «еще одного нападения».

Сражение было проиграно; артиллерия, обоз и даже бумаги короля попали в руки победителей; 5 тысяч человек сдались, и только 2 тысячи последовали за королем в его поспешном бегстве. Война была закончена одним ударом. В то время как Карл I беспомощно блуждал вдоль границы Уэльса в поисках новых сил, Ферфакс быстро двинулся в Сомерсетшир и разбил войска короля при Лэнгпорте. Победа при Килсите, отдавшая на время Шотландию Монтрозу, придала мимолетный блеск ухудшившемуся положению Карла I. Но затем последовали сдача Бристоля армии парламента и рассеяние последнего войска, собранного Карлом I, при попытке выручить Честер, а также и пришло известие об окончательном поражении «великого маркиза» при Филиппо (сентябрь 1645 г.). При этом крушении монархии мы остановимся на минуту на случае, который лучше всего выявляет характер обеих сторон.

О. Кромвель «провел много времени в молитве» перед штурмом Бэзингхауза, где в течение всей войны упорно держал сторону короля маркиз Уинчестер. Штурм положил конец его сопротивлению, и старый храбрец-роялист был взят в плен среди руин пылавшего дома. Он «разразился проклятиями, — согласно очевидцу-пуританину, — и сказал, что если бы у короля не было в Англии земли, кроме Бэзинг хауза, он поступил бы так же и держался бы в нем до последней крайности», утешаясь тем, «что Бэзингхауз называли Верностью». Та кой верности Карл I совсем не заслуживал. Едва захват его бумаг при Нэсби раскрыл прежние его интриги с ирландскими католиками, как парламент получил возможность сообщить Англии новый его договор с ними, посредством которого он, соглашаясь на все предъявленные ими требования, покупал уже не нейтралитет, а помощь. Низость эта оказалась бесполезной: всякая помощь, какую только могла доставить ему Ирландия, являлась слишком поздно. Весной 1646 года немногие войска, стоявшие еще за Карла I, были окружены и разбиты при Сто. «Вы теперь сделали свое дело, — сердито сказал своим победителям их вождь сэр Яков Эстли, — и можете радоваться, если только не рассоритесь друг с другом».

Глава VIII

АРМИЯ И ПАРЛАМЕНТ (1646–1649 гг.)

С окончанием междоусобной войны началась эпоха запутанных столкновений, эпоха, скучная и неинтересная по ее внешним событиям, но более важная, чем сама война, по влиянию на последующую историю страны. Новая Англия, та, мысли и чувства которой нам так знакомы, обрисовалась, хотя и смутно, со времени победы при Нэсби. Старые порядки незаметно исчезли. Когда Эстли отдал победителям свой меч, «дело» поколений, защищавших протестантизм против католицизма, политическую свободу — против деспотического управления, употребляя его резкое выражение, было «сделано». По отношению к этим спорам, как ни старались их оживить Стюарты, Англия могла быть спокойной. Но с окончанием прежней работы началась новая. В годы, прошедшие после окончания междоусобной войны и до смерти короля, на первый план в качестве предметов общенародного обсуждения выступили конституционные и церковные вопросы, в той или иной форме еще беспокоящие современных англичан. В эпоху борьбы между армией и парламентом образовались первые великие партии, с тех пор постоянно господствовавшие в общественной, политической и религиозной жизни Англии, будь то индепенденты и пресвитериане, виги и тори, консерваторы и либералы. Тогда в первый раз началась далеко еще не закончившаяся борьба между политическими традициями и политической реформой, началами религиозного единообразия и религиозной свободы.

Религиозная борьба повлекла за собой политическую. Мы уже видели появление при Елизавете сект, не стремившихся, подобно пресвитерианам, к изменению устройства церкви, но отвергавших понятия о национальной церкви вообще и требовавших для каждой общины полной независимости в делах веры и богослужения. Но в конце царствования королевы эти «браунисты» исчезли почти совсем. Некоторые диссиденты, как это было с замечательной общиной, из которой вышли «отцы пилигримы», нашли себе убежище в Голландии; но большинство из них заставили снова присоединиться к господствующей церкви. «Что до так называемых браунистов, говорил Ф. Бэкон, — то в самое лучшее для них время их было очень не много необразованных простых людей, рассеянных то здесь, то там по закоулкам; а теперь, благодаря богу и примененным к делу добрым средствам, они подавлены и искоренены, так что о них почти ничего не слышно». Но, как только приматство Эббота посулило более мягкое отношение, изгнанные «отщепенцы» начали понемногу возвращаться в Англию. Во время своего пребывания в Голландии большинство их довольствовалось свободным развитием своей системы независимых общин, из которых каждая составляла целую церковь; впоследствии их называли индепендентами. Но меньшинство сильнее обособилось от господствующей церкви, особенно в учении о необходимости крещения взрослых, отчего их скромная община в Лейдене получила название «баптистов». В середине царствования Якова I каждая из этих сект образовала общину в Лондоне, но ревностные преследования Лода помешали распространению их мнений при Карле I. Только в связи с внезапным увеличением их числа в эпоху Долгого парламента, благодаря возвращению горстки переселенцев из Новой Англии с Хьюго Питерсом во главе, общины индепендентов начали обращать на себя внимание.

Лильборн и Бертон скоро объявили себя сторонниками так называемого новоанглийского направления; а через год в одном только Лондоне возникло «восемьдесят общин различных сектантов, руководителями которых», по пренебрежительному замечанию епископа Голла, «являлись люди, к тому пригодные, — башмачники, портные, валяльщики и тому подобный сброд». Но, в сущности, это движение пока не имело религиозного значения. Бакстер в то время еще не знал о сущест вовании индепендентов. В ранних памфлетах Мильтона также незаметно следов их влияния. Из 105 священников, заседавших на Вестминстерском соборе, только пять сочувствовали индепендентам, и все они были изгнанниками, вернувшимися из Голландии. Из 120 священников Лондона в 1643 году только трое подозревались в склонности к сектантству.

Борьба с Карлом I сначала создавала только новые помехи на пути к религиозной свободе. Пим и его товарищи в это время руководствовались в вопросах церковных и политических строго охранительными задачами. Их признанной целью было вернуть церковь к тому положению, которое она занимала при Елизавете, и освободить ее от «новшеств», которые были введены Лодом и его единомышленниками. «Сильное» большинство парламента было против всяких изменений в устройстве или учении церкви. Только отказ епископов от ограничения их власти и доходов, усиление партии, враждебной епископскому управлению, необходимость купить помощь шотландцев установлением церковного и политического единства, но прежде всего — настоятельная нужда в каком бы то ни было новом церковном устройстве вместо старой организации, ставшей невозможной ввиду положения, занятого епископами, — только это заставило Палаты принять «ковенант».

Однако для большинства англичан принятие церковью пресвитерианской системы управления казалось неважным. Учение о необходимости епископата признавалось немногими, и вообще реформа была встречена с одобрением, так как сближала английскую церковь с шотландской и с реформатскими церквями материка. Но, как бы ни было преобразовано ее управление, никто не ожидал, что она перестанет быть английской церковью или что она утратит право требовать от всего народа единообразия в богослужении. Тюдоровскую теорию об отношении церкви к государству, об обязанности всех англичан входить в ее состав и о ее праве определять верования и обряды богослужения не затронул никто из выдающихся людей.

Сами чувства, на которых главным образом основывалась подобная теория, — сила исторического предания, опасность диссидентства для государства, сильная любовь англичан к порядку и столь же сильное отвращение к «новшествам», а также отвращение к безразличию относительно вопросов религии только усилились под влиянием событий, ознаменовавших начало борьбы с королем. Поэтому среди бурь войны парламент настойчиво проводил новую систему церковного управления. В 1643 году в Вестминстере был созван Духовный собор, заседавший в течение пяти лет в Иерусалимской Палате; ему было поручено пересмотреть «статьи», составить исповедание веры и руководство общественным богослужением. Все эти работы вместе с планом церковного управления были одобрены палатами и изложены в ряде указов. От шотландского это церковное устройство отличалось тем, что надо всеми церковными судами и собраниями стоял высший апелляционный суд из мирян, назначаемый парламентом.

Если бы эта реформа была проведена, когда общины «с поднятыми руками» присягали в церкви святой Маргариты «ковенанту», она, вероятно, была бы принята всей страной; но появившись в конце войны, она встретила совсем иной прием. Хотя парламент несколько раз постановлял ввести ее, но чистое пресвитерианство пустило корни только в Лондоне и Ланкашире. В то время как богословы составляли в Иерусалимской Палате новый свод церковного учения и богослужения, диссидентство превратилось в религиозную силу. В страшных тревогах борьбы против Карла I личное убеждение взяло верх над религиозными преданиями. Под влиянием духа времени богословское умозрение приобрело необыкновенную смелость. В 1646 году пораженный ужасом памфлетист насчитал шестнадцать религиозных сект, существовавших вопреки закону; как сильно ни отличались они между собой, все они одинаково отвергали всякое право церкви или ее духовенства контролировать веру или богослужение. Сам Мильтон отверг пресвитерианскую точку зрения и заметил, что «новый пресвитер — просто другое название старого попа».

Вопрос о сектантстве скоро получил практическую важность по отношению его к войне, так как для успеха в борьбе парламент должен был обратиться к усердию и энергии именно того класса, который был особенно заражен новым духом религиозной свободы. Мы видели преобладание этого духа среди фермеров, из которых О. Кромвель набрал свою конницу, и этот набор сектантов явился первым прямым нарушением старой системы религиозного единообразия. Но сам О. Кромвель не разделял чувств этих фермеров. Он подписал «ковенант», и нет оснований приписывать ему нерасположение к пресвитерианству как системе церковного учения или устройства. Первый шаг был чисто практическим, он диктовался военными соображениями и оправдывался в его глазах симпатиями к «честным» людям, а также усиливавшейся, но все еще неясной мыслью о братстве христиан, возвышающемся над внешним единообразием учения и богослужения. Но скоро тревога и возражения пресвитериан увлекли его ум дальше по пути веротерпимости. «Выбирая людей для службы себе, — писал О. Кромвель перед битвой у Марстон-Мура, — государство не обращает внимания на эти мнения. Для него достаточно, если люди соглашаются верно служить ему». Марстон-Мур побудил его указать парламенту на необходимость хотя бы терпимости к диссидентам, и ему удалось добиться назначения общинами комиссии для изыскания средств к осуществлению этого. Но его усилия в конце концов возмутили консервативно настроенную массу пуритан. «Мы ненавидим и проклинаем, — писало в 1645 году лондонское духовенство, — столь восхваляемую терпимость». Власти Лондона ходатайствовали перед парламентом о беспощадном подавлении всех сект. Сам парламент всегда стоял на стороне охранителей. Но ход войны благоприятствовал делу религиозной свободы. Граф Эссекс и его пресвитериане терпели поражение за поражением. При преобразовании армии Палата общин отвергла предъявленное лордами требование того, чтобы кроме «ковенанта» офицеры и солдаты подчинялись также «форме церковного управления, принятой обеими палатами». Победа при Нэсби выдвинула вопрос уже не об одной только терпимости. «В этом деле честные люди сослужили вам верную службу», — писал О. Кромвель с поля боя спикеру Палаты общин. «Они исполнены надежды, сэр; я умоляю вас, во имя Бога, не отталкивать их. Человек, рискующий своей жизнью ради свободы страны, надеюсь, может ожидать от Бога свободы для своей совести».

Взятие Бристоля побудило его провозгласить новые начала еще яснее. «Пресвитериане и индепенденты, — все они проникнуты здесь одним духом веры и молитвы, смотрят и говорят одинаково. Здесь они единодушны и не носят различных имен; жаль, если где-либо будет иначе. Все верующие имеют настоящее единство, самое славное, так как это единство внутреннее и духовное, охватывающее человека с головы до ног. Что до единства внешнего, называемого обычно единообразием, то всякий христианин будет стараться подойти к нему, насколько позволит ему его совесть».

Возраставшая твердость речи О. Кромвеля объяснялась усиливавшимся раздражением его противников. С каждым днем обе партии проявлялись все яснее. Пресвитерианские духовные особы жаловались на распространение сектантства и указывали на фактическую, вопреки закону, веротерпимость. Шотландия, войско которой все еще стояло перед Ньюарком, настаивала на выполнении «ковенанта» и общем проведении церковного единообразия. С другой стороны, сэр Гарри Вэн старался склонить парламент к менее строгим мерам, введя в него 230 новых членов, занявших места ушедших роялистов, из которых более выдающиеся, вроде Айретона и Элджернона Сидни, склонялись к поддержке индепендентов. Но только давление «нового войска» и представление его глашатая — О. Кромвеля — помешали попыткам преследования. Среди своих неудач Карл I деятельно вел интриги с обеими партиями: Вэну и индепендентам он обещал свободу богослужения, и одновременно договаривался с парламентом и шотландцами. Эти переговоры были ускорены движением Ферфакса на Оксфорд.

Изгнанный из своего последнего убежища король после ряда бесцельных блужданий в мае 1646 года появился в лагере шотландцев. Лорд Левен со своей царственной добычей тотчас отступил к Ньюкаслу. Новое положение дел грозило гибелью партии религиозной свободы. Их уже ненавидели шотландцы, лорды, город Лондон; теперь кажущееся соглашение Карла I с их противниками расстраивало их расчеты на Палату общин, где ожидание скорого мира на пресвитерианских условиях усиливало противящееся большинство. Обе палаты предложили королю условия мира, совсем не ожидая сопротивления от человека, казалось, поставленного в полную от них зависимость. Они требовали для парламента распоряжения войском и флотом на двадцать лет, лишения всех «недоброжелателей», то есть роялистов, принимавших участие в войне, гражданских и военных должностей, упразднения епископата, установления пресвитерианской церкви. О веротерпимости или свободе совести они не говорили ни слова. Шотландцы «со слезами» просили короля принять эти условия, на том же настаивали его друзья и даже королева.

Но целью Карла I была просто отсрочка. Он думал, что за него действуют время и несогласие его врагов. «Я не теряю надежды, — холодно писал он, — что мне удастся привлечь на свою сторону пресвитериан или индепендентов, чтобы при помощи одних уничтожить других и снова стать настоящим королем». Отклонение условий, предложенных палатами, было жестоким поражением для пресвитериан. «Что будет с нами теперь, — спросил один из них, когда король отверг наши предложения?» «Что было бы с нами, возразил один из индепендентов, если бы он их принял?» Тогда Голлс и вожди консерваторов в парламенте решились на более смелый шаг. Политика короля заключалась в противопоставлении армии парламенту, и, пока армия шотландцев стояла в Ньюкасле, палаты не могли настаивать на роспуске своих войск. Только удаление шотландцев из Англии и передача ими особы короля в руки парламента могла освободить их от давления своих солдат, благодаря роспуску «нового войска». Шотландская армия, не рассчитывая на успех переговоров с королем и не имея возможности привезли его в Шотландию ввиду отказа общего собрания принять государя, который не соглашался подтвердить «ковенант», получила в удовлетворение своих требований 400 тысяч фунтов, передала Карла I Комитету палат и перешла за границу.

Завладев королем, вожди пресвитериан тотчас повели смелую атаку на «новое войско» и сектантов. Они постановили распустить армию, а для подавления восстания ирландцев набрать новую, под командой офицеров из пресвитериан. Напрасно солдаты протестовали против удаления «любимых ими офицеров»; напрасно совет офицеров старался выиграть время, указывая парламенту на опасность мятежа. Голлс и его товарищи оставались непоколебимыми, а их церковные законы указывали на цель их стремлений. Прямое проведение единообразия было невозможным до роспуска «нового войска»; а пока парламент торопился придумать средства для принятия единообразия, когда армия разойдется. Одно решение за другим предписывало учреждение пресвитерианства по всей стране, и первыми плодами этих усилий явились пресвитерианская организация Лондона и первое собрание ее синода у собора святого Павла. Даже офицерам штаба Ферфакса было приказано принять «ковенант».

Но все зависело от роспуска войска, а оно не выказывало никакого желания разойтись. Оценить справедливо его поведение можно, только припомнив, кем, в сущности, было большинство победителей при Нэсби. По положению и характеру они сильно отличались от солдат всякого другого войска. В большинстве это были молодые фермеры и мелкие ремесленники, содержавшиеся за свой счет, так как жалованье им не было уплачено за год. Всадники многих полков были, как на подбор, «честными» или набожными людьми, и, каковы бы ни были их энтузиазм или фанатизм, даже враги признавали, что в их лагере царили порядок и благочестие. Они смотрели на себя не как на солдат, нанимаемых и прогоняемых по желанию нанимателя, но как на людей, покинувших фермы и мастерские по призыву Бога. Им было велено совершить великое дело, и призыв обязывал их дождаться его окончания. Ловкая политика, по мнению Карла I, еще могла вернуть деспотизму его власть. Еще сильнейшая опасность грозила свободе совести, которая представлялась солдатам «причиной спора и за которую много их друзей пожертвовало жизнью, а сами они пролили столько крови». Они хотели повременить с роспуском, пока эти свободы не будут обеспечены, и в случае нужды готовы были выступить снова на их защиту.

Это решение вытекало не из гордости, данной им силой меча. Напротив, они настойчиво доказывали Общинам, что, «сделавшись солдатами, они не перестали быть гражданами». Их стремления и предложения имели чисто гражданский характер, и, раз их цель была достигнута, они готовы были мирно разойтись по домам. Размышления и обсуждения превратили армию в огромный парламент, считавший себя таким же представителем «благочестивых» людей, как и парламент в Вестминстере, и с каждым днем все больше убеждавшийся в превосходстве своего политического воззрения над мнениями соперника. Айретон, руководитель «нового войска», не имел себе равных среди политиков, заседавших у святого Стефана, а широкие и глубокие предложения армии нельзя было сравнивать с близорукой и узкой политикой Палат. Каковы бы ни были средства, которыми армия добивалась своих целей, но, чтобы быть справедливыми, не следует забывать, что по отношению к этим целям армия была вполне права. В течение последних двух веков Англия почти только и делала, что медленно и постепенно осуществляла широкий план политических и церковных реформ, предложенный армией в конце междоусобной войны.

Только когда предложения офицеров были отвергнуты и осталось мало надежд на примирение, армия приступила к действиям, но к действиям быстрым и решительным. Она упразднила совет офицеров по всем политическим делам и выбрала новый совет агитаторов, или агентов, по двое от каждого полка; последние созвали армию на общее собрание в Триплосской роще, и там предложения парламента о жалованье и роспуске были отвергнуты под крики: «Справедливость!». В то время как войско собиралось, агитаторы предприняли шаги, устранившие вопрос о подчинении. Слухи о том, что короля переведут в Лондон, наберут новую армию и возобновят междоусобную войну, привели солдат в ярость. В июне 1647 года пятьсот всадников вдруг появились перед Голмбихаузом, где под охраной комиссаров парламента пребывал король, и устранили его стражей. «Где ваши полномочия на это?» — спросил король командовавшего ими корнета. «Они за мной», — сказал Джейс, указывая на своих солдат. «Они написаны очень красивыми и четкими буквами», — шутливо заметил король. На деле Карл I и агитаторы уговорились заранее насчет захвата. «Я охотно отправлюсь, — сказал он Джейсу, — если солдаты подтвердят все то, что вы мне обещали. Вы не потребуете от меня ничего оскорбительного для моих совести и чести». «Мы не имеем привычки насиловать совесть кого-либо, а тем более — нашего короля», — ответил корнет.

Известия об этом вызвали в парламенте новый взрыв страха и яростное нападение на О. Кромвеля, отказавшегося от командования, покинувшего армию перед окончанием войны и с тех пор служившего посредником между двумя партиями. Энергичным протестом он опроверг обвинение в возбуждении мятежа, но был вынужден искать убежища в армии, а 25 июня она уже шла на Лондон. Ее требования были выражены с полной ясностью в «покорнейшем представлении», предъявленном Палатам. «Мы желаем укрепления мира в стране и вольностей подданных, согласно решениям и заявлениям парламента. Мы не желаем перемен в гражданском управлении, а также не желаем мешать установлению пресвитерианского управления или как либо вмешиваться в него». Они требовали терпимости, но «не для того, чтобы под предлогом предоставления свободы совести предоставить простор распущенной жизни; как и всегда, мы признаем, что раз государство установило что-либо в этих вопросах, нам остается не возражать, но подчиняться и терпеть». Имея в виду такое соглашение, они требовали исключения из Палаты общин одиннадцати членов с Голлсом во главе, которого солдаты обвиняли в возбуждении несогласия между армией и парламентом и в намерении возобновить междоусобную войну. После бесплодных переговоров страх лондонцев заставил указанных членов удалиться, и Палаты назначили для обсуждения этих вопросов комиссаров.

Хотя О. Кромвель и Ферфакс вынуждены были из посредников стать ревностными сторонниками армии, но политическое руководство ею принадлежало в то время зятю О. Кромвеля Генри Айретону, ожидавшему окончательного решения не от парламента, а от короля. «Должно же быть какое-нибудь различие между победителями и побежденными», — повторял он упорно; но условия, предложенные им Карлу I, отличались обдуманной умеренностью. В них незаметно было той мстительности, которую парламент выказал к роялистам и церкви; армия довольствовалась изгнанием семи главных «преступников» и требовала общей амнистии для остальных, отнятия у духовенства всякой принудительной власти, предоставления на десять лет парламенту права контроля над сухопутными и морскими силами и назначения высших сановников государства. Но за этими требованиями следовал мастерский широкий план политических реформ, уже намеченный армией в «покорнейшем представлении», которым она начала свое движение на Лондон. Все должны были пользоваться свободой веры и богослужения. Законы, предписывавшие пользование служебником, посещение церкви, принятие «ковенанта» подлежали отмене. Даже католики, какие бы другие ограничения на них ни накладывались, освобождались от обязательного посещения англиканской службы.

Парламент должен был созываться каждые три года; Палата общин подлежала преобразованию посредством более справедливого распределения мест и избирательных прав; обложение налогами подвергалось упорядочению, судопроизводство — упрощению, а масса политических, торговых и судебных привилегий — упразднению. По словам госпожи Гетчинсон, Айретон рассчитывал «поставить Карла I в такое положение, чтобы он, не имея возможности дальше проводить личную волю, стал содействовать общему благу своего народа». Но Карл I не оценил ни умеренности, ни мудрости этих важных предложений. Он увидел в кризисе только средство воспользоваться одной партией против другой и думал, что армия больше нуждается в его помощи, чем он — в ее содействии. «Вы не можете обойтись без меня; если я не поддержу вас, то вы погибли», — сказал он Айретону, когда тот стал настаивать на своих предложениях. «Вы намерены быть посредником между нами и парламентом, — спокойно возразил Айретон, — а мы думаем быть им между парламентом и Вашим величеством».

Причины сопротивления короля скоро выяснились. Толпа лондонцев ворвалась в Палату общин и заставила ее членов вернуть одиннадцать исключенных. Четырнадцать пэров и сотня депутатов бежали к армии, а оставшиеся в Вестминстере стали готовиться к открытой борьбе с ней и пригласили Карла I вернуться в Лондон. Едва известия об этом дошли до лагеря, как армия снова выступила в поход. «Через два дня, — холодно заметил О. Кромвель, — столица будет в наших руках». 6 августа армия с торжеством вступила в Лондон и восстановила бежавших членов; «одиннадцать» были снова отозваны, а вожди армии возобновили переговоры с королем. Негодование солдат на его отсрочки и интриги делало переговоры с каждым часом все более трудными; но О. Кромвель, содействовавший теперь Айретону всем своим влиянием, с непоколебимым упорством держался за надежду на соглашение. Его ум, консервативный, но практичный, понимал, что упразднение монархии вызовет большие политические затруднения, и потому, несмотря на увертки короля, он настаивал на переговорах с ним.

Однако О. Кромвель был почти одинок: парламент отказывался принять условия Айретона как основания для мира, Карл I продолжал увертываться, в армии росли беспокойство и подозрительность. Появились требования широких реформ упразднения Палаты пэров, создания новой Палаты общин, а агитаторы созвали совет офицеров для обсуждения вопроса об отмене самой монархии. О. Кромвель никогда не выказывал такой храбрости, как в своем сопротивлении готовив шейся буре: он запретил обсуждение вопроса, отсрочил собрание и разослал офицеров по их полкам. Но положение было слишком натянутым, чтобы продолжаться долго, а Карл I все еще стремился «продол жать свою игру». В его переговорах с О. Кромвелем и Айретоном на деле было мало серьезного, и в то время как они рисковали для него своей жизнью, он притворно вел переговоры с парламентом, поддержи вал недовольство в Лондоне, подготавливал новое восстание роялистов и вмешательство шотландцев в свою пользу. «Скоро между двумя народами начнется война», весело писал он. Для успеха этих планов ему нужно было только выйти на свободу, и надеявшиеся на соглашение вожди армии с удивлением узнали, что они обмануты и что король бежал (ноябрь 1647 г.).

Это довело возбуждение войска до бешенства, и только мужество О. Кромвеля предупредило открытое возмущение на собрании в Уэре. Но даже О. Кромвель был не в состоянии изменить настроение, овладевшее теперь солдатами, так как вероломство короля поставило его в беспомощное положение. «Король, — сказал он, — человек с большими талантами и сильным умом, но в то же время — такой притворщик и лжец, что на него нельзя положиться». Впрочем, опасность, которой грозило бегство короля, скоро исчезла. По странной случайности из Хемптонкорта Карл I отправился на остров Уайт, быть может, несколько рассчитывая на сочувствие полковника Гэммонда, коменданта замка Кернсбрук, и снова оказался пленником. После неудачной попытки стать во главе новой междоусобной войны, он принялся подготавливать следующую из своего заключения, возобновил притворные переговоры с парламентом и в то же время подписал тайный договор с шотландцами о вторжении в Англию. Фактическая приостановка «ковенанта» и торжество партии религиозной свободы вызвали в Шотландии сильное недовольство. Вокруг герцога Гамильтона сосредоточилась умеренная партия, которая и провела выборы в ущерб Аргайлу и церковным ревнителям; получив от короля согласие на восстановление в Англии пресвитерианства, она для его поддержки произвела набор войска.

В Англии на сторону короля склонялась вся консервативная партия с многими выдающимися членами Долгого парламента во главе, возможно, из страха перед предстоявшими церковными и политическими переменами; а вести из Шотландии почти повсюду вызывали восстание. Только сила удержала от него Лондон. Прежние парламентские офицеры подняли в Южном Уэльсе королевское знамя и захватили Пемброк. Захват Бервика и Карлайля открыл путь вторжению шотландцев. Поднялись Кент, Эссекс и Гертфорд. Флот в Даунах высадил своих капитанов на берег, поднял королевский флаг и заградил вход в Темзу. «Для парламента наступило время снасти королевство и править им в одиночку», — воскликнул О. Кромвель; но парламент старался воспользоваться переломом только для выражения своей преданности монархии, возобновления прерванных с королем переговоров и нанесения по религиозной свободе сильнейшего из когда-либо постигавших ее ударов. Пресвитериане поспешно вернулись на свои места и большинством приняли «Закон о преследовании богохульства и ересей», против которого долго возражали Вэн и О. Кромвель. «Всякий, — гласил этот грозный статут, — кто отрицает учение о Троице, божественности Христа, боговдохновенности книг Священного Писания, воскресении тела, о Страшном Суде и отказывается на суде отречься от своей ереси, должен подвергнуться смертной казни». Всякий, кто утверждает, «что человек под влиянием естественной свободы воли может обратиться к Богу», что существует Чистилище, что почитание икон позволительно, а крещение детей неправильно, всякий, кто отрицает обязательность соблюдения воскресного дня или утверждает, «что управление церковью через пресвитеров противоречит христианству или незаконно», должен «быть посажен в тюрьму», если не откажется от своих заблуждений.

Было ясно, что пресвитериане ожидали успеха короля, чтобы возобновить свою политику единообразия, и если бы Карл I был на свободе или же армия была распущена, то их надежды, вероятно, осуществились бы. Но Карл I все еще находился под стражей в Кернсбруке, и войско смело встретило грозившую ему опасность. Самовольное возобновление войны посреди общего стремления к миру устранило всякую мысль о примирении с королем. Твердое решение снова объединило, наконец, солдат и генералов. Накануне выступления против мятежников все они сошлись на торжественное молитвенное собрание и приняли «вполне ясное общее решение». «Если господь когда-либо снова вернет нам мир, мы обязаны потребовать у Карла Стюарта отчета за кровь, им пролитую, и вред, по мере сил причиненный им делу Бога и нашего бедного народа». За несколько дней Ферфакс подавил восстание Кента и запер мятежников восточных графств в стенах Колчестера, а О. Кромвель загнал уэльских повстанцев в стены Пемброка. Но оба города держались упорно, и хотя восстание лорда Голлэнда близ Лондона было легко подавлено, но не оставалось войска для отражения нашествия шотландцев, перешедших границу в количестве около 20 тысяч человек. К счастью, в эту критическую минуту Пемброк сдался, и это развязало руки О. Кромвелю, который с 5 тысячами человек быстро бросился на север.

Там он присоединил к себе отряд Ламберта, храбро нападавший на шотландцев сбоку, и через холмы Йоркшира проник в долину Сибблы, где герцог Гамильтон, подкрепленный тремя тысячами роялистов севера, уже дошел до Престона. С войском, состоявшим теперь из 10 тысяч человек, О. Кромвель бросился на растянувшуюся армию герцога, напал на шотландцев, отступавших за Сибблу, перешел вместе с ними реку, разбил их арьергард, пробился сквозь теснины Уоррингтона, где бегущий неприятель сделал последнюю отчаянную попытку остановить его, и в то время как Ламберт преследовал Гамильтона и конницу, сам он принудил к сдаче пехоту (17 августа 1648 г.). Тотчас после победы англичане перешли границу по направлению к Эдинбургу, разогнали партию роялистов и снова вернули власть Аргайлу, в то время как поселяне Айршира и запада подняли «восстание виггаморов», примечательное как первый случай упоминания названия «виги»; быть может, последнее соответствует английскому «whey» (сыворотка) и заключает в себе насмешку над кислыми лицами фанатичных поселян Айршира.

Аргайл встретил О. Кромвеля как освободителя; но едва победоносный генерал вступил в Эдинбург, как тревожные вести снова отозвали его на юг. Мы видели, что парламент отнесся к восстанию роялистов совсем иначе, чем армия. Он вернул изгнанных членов и провел закон против ереси. В момент победы при Престоне лорды обсуждали предъявленное О. Кромвелю обвинение в измене; в то же время, несмотря на сопротивление индепендентов, для переговоров с королем на остров Уайт снова были посланы комиссары. Роялисты и пресвитериане одинаково убеждали Карла I принять предлагаемые ему теперь льготные условия. Но едва разбились его надежды на Шотландию, как он задался мыслью начать новую войну при помощи армии, вызванной из Ирландии, и комиссары потратили время на бесплодные прения. «Мои планы ни в чем не изменятся», — писал Карл I своим друзьям. Но сдача Колчестера в августе и соглашение О. Кромвеля с Аргайлом развязали армии руки, и тотчас ходатайства ее полков потребовали «суда над королем». Новое представление совета офицеров потребовало избрания нового парламента, проведения избирательной реформы, признания верховенства Палат «во всех делах», превращения королевской власти в случае, если она будет сохранена, в должность, замещаемую парламентом и лишенную права протестовать против его решений. Но прежде всего они требовали, «чтобы был привлечен к особому суду за измену, кровопролития и вред, в которых он провинился, главный виновник наших смут; по его поручениям, согласно его приказам и полномочиям, ради его интересов, по его желанию и власти происходили все наши войны и смуты со всеми сопровождавшими их бедствиями».

Требование это привело Палаты в отчаяние, и они ответили на него, приняв за основание мира уступки короля, несмотря на их незначительность. Солдаты приняли этот шаг как вызов. 30 ноября отряд конницы снова захватил Карла I и отвез его в замок Герст; в то же время Ферфакс сообщил письмом о движении своей армии на Лондон. «Мы узнаем теперь, кто на стороне короля и кто на стороне парламента», — сказал Вэн, когда войска обступили Палаты парламента. Но среди его членов страх, внушаемый армией, оказался слабее остатков лояльности, стремившейся спасти монархию и церковь, и большинство обеих Палат высказалось за принятие предложенных Карлом I условий. На следующее утро (16 декабря) у дверей Палаты общин появился полковник Прайд со списком сорока членов большинства в руках. Совет офицеров решил исключить их, и каждый из них, по мере своего появления, подвергался аресту и заключению. «По какому праву вы так поступаете?» — спросил один из членов. «По праву меча», — как говорили, ответил Хьюго Питерс. Палата все еще упорствовала, но на следующее утро были исключены еще сорок членов, и тогда оставшиеся уступили.

Меч решил вопрос, и вдруг перед ним исчезли обе силы, ведшие ожесточенную войну, — парламент и монархия. С изгнанием 140 членов, то есть большинства тогдашней Палаты, они сохранили только одно название. Оставшиеся их члены шли рука об руку с армией и уже не были представителями воли страны; употребляя грубое народное выражение, они составляли только «хвост» (rump) парламента. От Палаты общин осталась одна тень, а Палата лордов совершенно исчезла. Под влиянием «Прайдова очищения» «хвост» парламента постановил судить Карла I и для этого образовать судилище из 150 человек под председательством известного юриста Джона Брэдшо. Немногие оставшиеся пэры отвергли это предложение, и тогда уцелевшие члены Нижней Палаты объявили, «что источником всякой законной власти служит, после Бога, народ; что Общины Англии, собранные в парламенте, избранные народом и представляющие его, пользуются высшей властью в стране; и что все постановленное и объявленное Общинами законом имеет силу такового для всех членов нации, хотя бы в этом не принимали участия и на это не давали согласия король и Палата пэров».

Карл I выступил перед судом Брэдшо только для того, чтобы отвергнуть его компетенцию и отказаться от защиты. Для успокоения совести судей было допрошено 32 свидетеля, и только на пятый день суда король как тиран, изменник, убийца и враг своей страны был приговорен к смерти. В течение процесса народное возбуждение выражалось в криках: «Правосудия!», или: «Бог да спасет Ваше величество!» Но когда Карла I повели на казнь, стихло все, кроме громких криков солдат. Перед лицом смерти (30 января 1649 года) к нему вернулось достоинство, которое он не всегда сохранял в долгих пререканиях с Брэдшо и судьями. При жизни он делал много ошибок и глупостей, но «в эти роковые минуты не совершил ничего низкого или недостойного». Когда король поднялся на эшафот, устроенный перед одним из окон банкетной залы Уайтхолла, его встретили два замаскированных палача; улицы и крыши были усеяны зрителями; внизу был построен отряд войска. Голова Карла I упала с первого удара, и когда палач поднял ее перед глазами всех, то у молчаливой толпы вырвался крик сострадания и ужаса.

Глава IX

РЕСПУБЛИКА (1649–1653 гг.)

Известие о казни английского короля было встречено в Европе с трепетом ужаса. Русский царь прогнал английского посла от своего двора. После провозглашения республики Франция отозвала своего посланника. Протестантские державы материка, казалось, больше других старались отречься от всякой связи с протестантским народом, возведшим своего короля на эшафот. Как только известие о казни дошло до Гааги, Голландия первой начала враждебные действия против новой державы. Генеральные штаты торжественно встретили принца Уэльского, принявшего титул Карла II, признали его «величеством» и в то же время отказали в приеме английским послам. Их наместник (штатгальтер), принц Оранский, зять Карла I, при сочувствии народа оказал претенденту помощь и содействие. Одиннадцати судам английского флота, со времени их возмущения против парламента и нашедшим себе прибежище в Гааге, было позволено отплыть под командой Рупрехта для нападения в море на английских купцов.

Внутренняя опасность была еще сильнее. В Шотландии Аргайл и его партия провозгласили Карла II королем и направили в Гаагу посольство с приглашением вступить на престол. В Ирландии Ормонду удалось, наконец, до некоторой степени объединить партии, со времени восстания раздиравшие страну на части: староирландских католиков, или партию туземцев с Оуэном Роэ О’Нейлом во главе, английских католиков, роялистов англиканцев и роялистов пресвитериан севера; а затем он пригласил Карла II немедля прибыть в страну, где он найдет на своей стороне три четверти населения. Ослабленный парламент, оставшийся единственным представителем законной власти, отнесся ко внешней опасности нерешительно и вяло. Общины приступили к своему новому делу, колеблясь и медля. После казни короля прошло шесть недель, прежде чем формально была упразднена монархия, а для управления государством был учрежден Государственный совет, состоявший из 41 члена Палаты общин и получивший исполнительную власть по всем внутренним и внешним делам. Прошло еще два месяца, и 19 мая появился достопамятный закон, гласивший, «что народ Англии и всех принадлежащих ей владений и земель провозглашается составляющим республику, или свободное государство, и что как таковой он должен впредь управляться верховной властью народа, его представителями в парламенте и назначаемыми ими для блага на рода чиновниками и министрами, и притом без участия короля или Палаты лордов».

Из опасностей, грозивших новой республике, многие были больше кажущимися, чем действительными. И Франция, и Испания добивались ее дружбы, и их соперничество защищало ее от враждебности крупнейших держав материка; а недоброжелательство Голландии можно было если не устранить, то ослабить при помощи переговоров. Прежде чем признать формально Карла I своим королем, Шотландия требовала от него принятия «ковенанта», и только необходимость могла заставить его согласиться на такое требование. Опасность со стороны Ирландии была сильнее, и потому для продолжения ирландской войны было собрано войско из 12 тысяч человек. Но серьезнее всего были внутренние опасности. Смерть Карла I придала роялизму новую силу, и вновь пробудившаяся лояльность была доведена до восторженности изданием «Царского образа» («Eikon basilike»). Это произведение с удивительным искусством изображало надежды, страдания и благочестие царственного «мученика» и считалось составленным самим королем в последние часы его плена, хотя на деле принадлежало талантливому пресвитерианскому священ нику, доктору Гаудену. Надежды на восстание были сразу разрушены казнью герцога Гамильтона и лордов Голлэнда и Кэпела, до тех пор содержавшихся в Тауэре; но народное недовольство сказывалось даже в Государственном совете.

Большинство его членов отклонили присягу, предложенную им на первом заседании и заключавшую в себе одобрение казни короля и установление республики. Половина судей отказались от своих мест. Требование присяги на верность республике, предъявленное всем штатным духовным и общественным чиновникам, вызвало тысячи отказов. В Лондоне Совет решился провозгласить республику не раньше мая, да и то при недовольстве граждан. Но армия и не думала об установлении чисто военного управления. Еще меньше она думала предоставлять ведение дел небольшой группе членов, называвшей себя Палатой общин; в ней едва было сто человек, а собиралось обычно немного более пятидесяти. Превратив Палату, при помощи «Прайдовой очистки», в простую тень, армия и не собиралась сохранять ее в виде постоянного учреждения; на деле условием даже временного ее сохранения она поставила выработку закона о созыве нового парламента. Предложенный советом офицеров план интересен как основа многих позднейших проектов парламентской реформы. Он предлагал распустить весной «хвост» Палаты и каждые два года собирать новый парламент, состоящий из 400 членов; выбирать их должны были все домохозяева, вносящие налог на бедных; новое распределение мест должно было предоставить право представительства всем крупным поселениям. В выборах не участвовали офицеры и чиновники, получавшие жалованье. План, по-видимому, был принят общинами, и основанный на нем законопроект неоднократно обсуждался; но можно было подозревать, что Палата серьезно не думает о своем роспуске. Общественное недовольство нашло себе выразителя в Джоне Лильборне, храбром и горячем солдате; а возбуждение армии вдруг проявилось в мае в страшном мятеже. «Мы должны изрубить их в куски, — воскликнул О. Кромвель в Государственном совете, — или они изрубят нас!» Он поспешно прошел 50 миль до Берфорда, и это позволило ему в полночь напасть на мятежные полки и подавить восстание. Но, решительно восставая против беспорядка, О. Кромвель вполне разделял требование армии насчет нового парламента. Он верил в намерение Палаты разойтись и в своей речи, обращенной к мятежникам, ручался за это. Но в Палате кучка энергичных политиков намеревалась продлить ее существование, и вскоре Генри Мартин в своем остроумном пересказе истории Моисея представил республику слабым новорожденным ребенком и намекнул на то, что «лучше всего может воспитать его произведшая его на свет мать». А пока Палата держала свои намерения в тайне, и, несмотря на задержку с проектом нового представительного собрания, О. Кромвель еще не питал серьезных подозрении насчет планов парламента. В это время, в августе 1649 года, ряд успехов роялистов, оставивших в руках парламентских войск только Дублин, вызвал его в Ирландию.

Так как Шотландия грозила войной, а на море предстояла борьба с Голландией, то войско должно было поскорее покончить с Ирландией. О. Кромвель и его солдаты жаждали мести: ужасы ирландского восстания были еще живы в сердцах всех англичан, и новый мятеж считался продолжением прежнего. «Мы пришли, — сказал О. Кромвель при высадке, — потребовать отчета за пролитую невинную кровь и попытаемся привлечь к ответу всех тех, кто, явившись вооруженным, подаст для этого основания». Вылазка из Дублина уже заставила Ормонда снять со столицы осаду. Чувствуя себя не в силах сопротивляться новому войску, маркиз поставил свои лучшие силы, 3 тысячи англичан под командой сэра Артура Эстона, гарнизоном в Дрогеду. Взятие ее О. Кромвелем (сентябрь 1649 года) было первым в ряду ужасных избиений. Гарнизон храбро отбивался и отразил первое нападение, но второе заставило Эстона и его отряд отступить к Миллмаунту.

«Когда наши солдаты взбирались на него, — гласила грозная депеша О. Кромвеля, — я приказал им предавать всех смерти; а в пылу боя я запретил им щадить в городе вооруженных людей. Я думаю, в эту ночь они предали смерти около 2 тысяч человек». Немногие бежали в церковь святого Петра, «почему я и приказал зажечь колокольню, и слышно было, как один из них кричал в пламени: «Бог осуждает меня, я горю, я горю». «В самой церкви мечу было предано около тысячи человек. Я думаю, вместе с ними были перебиты все их монахи, кроме двух»; но это было единственное исключение из правила умерщвлять только солдат. Тогда О. Кромвель требовал от своих противников указать со времени его прибытия в Ирландию хотя бы один случай умерщвления, разорения или изгнания безоружного человека; но для солдат, отказывавшихся сдаться, пощады не было. Когда наконец голод принудил уцелевших к сдаче, «их офицеры были перебиты, из солдат казнен каждый десятый, а прочие сосланы на Барбадос». «Я убежден, — говорил он, — что это праведный суд Божий над безбожными злодеями, обагрившими свои руки кровью невинных, и думаю, что это предупредит пролитие крови в будущем».

Для освобождения Дерри и успокоения Ольстера достаточно было одного отряда, а затем О. Кромвель обратился к югу, где упорная оборона Уэксфорда вызвала столь же страшное кровопролитие. Новый успех при Россе привел его к Уотерфорду, но город оказал упорное сопротивление; армия таяла от болезней, не пощадивших почти ни одного офицера; пострадал от них и сам генерал. Наконец сильная непогода заставила его, не закончив дел, занять в Корке зимние квартиры. Зима прошла крайне тревожно. Парламент выказывал все меньше охоты к роспуску и отвечал на рост недовольства более строгой цензурой печати и бесплодным преследованием Джона Лильборна. Английская торговля терпела большой ущерб от нападений флота Рупрехта, стоявшего на якоре у Кинсэла для поддержки восстания роялистов в Ирландии. Правда, Вэн уже создал новый флот, эскадры которого были посланы в Британские моря, в Средиземное море и Левант; во главе флота, отогнавшего Рупрехта от берега Ирландии и, наконец, запершего его в устье Тахо, был поставлен полковник Блэк, отличившийся во время войны геройской защитой Таунтона. Но опасность со стороны шотландцев сломила даже энергию Вэна. «Я должен идти и умереть там — воскликнул молодой король при вести о поражении Ормонда под Дублином! — Жить в другом месте — для меня позор».

Но по мере того как О. Кромвель шел от победы к победе, стремление Карла II к походу в Ирландию остывало, и с острова Джерси, который из всех его южных владений только и сохранил ему верность, он возобновил переговоры с Шотландией, прерванные было его надеждами на Ирландию. На время их приостановило предложение Монтроза напасть на правительство, с которым его государь вел переговоры; но неудача и смерть маркиза весной 1650 года вынудила Карла II принять условия пресвитериан. Известия об этих переговорах испугали правителей Англии: Шотландия набирала войско, а Ферфакс был согласен защищать Англию от нашествия шотландцев, но не решался первым вторгаться в Шотландию. Тогда Совет вызвал О. Кромвеля из Ирландии, но он рассудил, что времени для подчинения запада хватит. В течение зимы он деятельно готовится к новому походу, и только после взятия Клонмела и поражения ирландцев под командой Гюга О’Нейла отплыл назад в Англию.

О. Кромвель вступил в Лондон при криках огромной толпы, и через месяц после высадки Карла I на берегах Шотландии английская армия двинулась на север. В составе 15 тысяч человек она перешла Твид; но ее вождь своей жестокостью в Ирландии возбудил ужас, страна по мере его продвижения пустела, и он вынужден был обращаться за припасами к флоту, плывшему вдоль берега. Давид Лесли, несмотря на превосходство своих сил, отказывался от сражения и упорно оставался на своих позициях, между Эдинбургом и Литом. У склонов Пентленда английская армия обошла его позицию, но это только заставило шотландцев переменить фронт; а когда обманутый О. Кромвель стал отступать к Денбару, Лесли расположился на высотах над городом и, захватив Кокбернспэт, преградил англичанам отступление вдоль берега. Его позиция была почти неприступной, а солдаты О. Кромвеля страдали от болезней и голода; генерал уже думал посадить свои войска на суда, когда 3 сентября в утреннем сумраке он заметил признаки движения в лагере шотландцев. Пыл проповедников, наконец, взял верх над осторожностью Лесли, и его армия стала спускаться на равнину между холмом, на котором стояла лагерем, и небольшим ручьем, прикрывавшим фронт англичан.

Конница Лесли далеко опередила главные силы и едва спустилась на равнину, как О. Кромвель в густом сумраке двинул на нее все свои силы. «Бегут, право, бегут!» — воскликнул он, когда после отчаянного сопротивления шотландская конница подалась и привела в смятение спешившую к ней на помощь пехоту. Затем, когда над утренними облаками поднялось солнце, он произнес более высокие слова: «Да восстанет Бог и рассеются враги его! Как исчезает мрак, так прогонишь Ты их!» Менее чем за час была одержана полная победа. Пораженные пустились в бегство; в плен было взято 10 тысяч человек с обозом и артиллерией, было убито 3 тысячи воинов, тогда как победители почти не понесли потерь. Лесли вернулся в Эдинбург полководцем без армии. Победа при Денбаре тотчас сказалась на отношениях материковых держав. Испания поспешила признать республику, Голландия предложила ей союз. Но Кромвель с тревогой следил за рос том недовольства в стране. Требуемые Айретоном общая амнистия и закон о роспуске парламента все еще не были приняты; реформа судов, на которой настаивала армия, была задержана возражениями, выставленными против нее юристами Палаты общин. «Помогите угнетенным, — писал О. Кромвель из Денбара, — услышьте стоны бедных заключенных. Постарайтесь устранить злоупотребления во всех видах. Республике неприлично допускать разорение массы для обогащения немногих».

Но Палата старалась направить поток общественного мнения в пользу своего сохранения при помощи крупного дипломатического торжества. Она тайно приняла дикий план заключить союз между Англией и Голландией и воспользовалась победой О. Кромвеля для отправки в Гаагу Оливера Сент-Джона с пышным посольством. Он отверг предложенные голландцами союз и торговый договор и, со своей стороны, предложил объединить Англию с Голландией, но тотчас получил отказ. Послы вернулись раздраженными и приписали свою неудачу положению дел в Шотландии, где Карл II подготавливал новый поход. Со времени его прибытия в Северное королевство ему приходилось переносить одно унижение за другим. Он должен был подписать «Ковенант», выслушать проповеди и упреки пресвитеров; наконец, его пригласили подписать заявление, подтверждавшее тиранию его отца и идолопоклонство матери. Несмотря на свои равнодушие и беззастенчивость, молодой король с минуту поколебался. «Подписав такую бумагу, — воскликнул он, — я не смогу смотреть в глаза своей матери», но все-таки подписал заявление. Пока, впрочем, он был королем только по имени: его не допускали ни в Совет, ни в армию, его друзья не принимали никакого участия ни в управлении, ни в войне. Поражение при Денбаре сразу освободило его от зависимости. «Я думаю, теперь король встанет на свои ноги», — писал О. Кромвель после победы. Поражение Лесли уничтожило влияние Аргайла и руководимых им строгих пресвитериан. Гамильтон, брат и преемник герцога, взятого в плен при Престоне, привел роялистов назад в лагерь, и Карл II настоял на его допуске в Совет и на свое коронование в Сконе.

Овладев Эдинбургом, но потерпев неудачу в нападении на Стирлинг, О. Кромвель выжидал зиму и долгую весну, пока внутренние раздоры не подействовали на враждебный народ, а возвращение «недоброжелателей», то есть роялистов прежней войны, в ряды королевской армии заставило строгих пуритан с неудовольствием покинуть ее. С началом лета поход возобновился, но Лесли снова вернулся к своей системе крепких позиций, и О. Кромвель, найдя лагерь шотландцев при Стирлинге неприступным, перешел в Файф и оставил открытой дорогу к югу. Уловка подействовала. Вопреки советам Лесли, Карл II решил вторгнуться в Англию и скоро уже шел через Ланкашир к Северну; английская конница под командой Ламберта беспокоила его тыл, а английская пехота спешила через Йорк и Ковентри преградить ему дорогу к Лондону. «Мы действовали в силу нашего разумения, возражал Кромвель в ответ на сердитые упреки напуганного парламента. — Если не положить этому конец, понадобится еще один зимний поход». В Ковентри он узнал, где находится Карл II, и через Ившем поспешил к Уорчестеру, где расположились лагерем шотландцы. В годовщину своей победы при Денбаре (3 сентября 1651 года) О. Кромвель переправил половину своего войска через реку и с двух сторон напал на город. Он лично вел авангард и «первым вступил на занятую неприятелем землю». Когда Карл II спустился с соборной башни, чтобы броситься на восточное крыло, Кромвель поспешил назад через Северн и скоро снова «разъезжал в огне». 4–5 часов «продолжалось самое жестокое, какое я только видел, сражение», сообщал он парламенту; шотландцы оказались в меньшинстве и были изгнаны в город, но на предложения пощады отвечали выстрелами. Битва закончилась только с наступлением ночи. Победители, по обыкновению, потеряли немного, а побежденные — 6 тысяч человек, а также весь обоз и артиллерию. Лесли оказался среди пленных, Гамильтон — в числе убитых. Сам Карл II бежал с поля битвы и после долгих скитаний удалился во Францию.

«Теперь, когда король мертв, а его сын разбит, — серьезно заявил О. Кромвель парламенту, — я считаю необходимым приступить к закреплению нашего устройства». Но это закрепление, обещанное после Нэсби, было так же далеко и после Уорчестера. Билль о роспуске настоящего парламента, несмотря на личные настояния О. Кромвеля, прошел при сильном сопротивлении, большинством всего в два голоса, и даже этот успех был куплен уступкой, позволившей Палате заседать еще три года. Внутренние дела находились почти в полном застое. Парламент назначил комиссии для выработки планов судебных и церковных реформ, но не сделал ничего для их проведения. Он был подавлен массой дел, навязанных ему смутами войны, — конфискациями, запретами, замещением гражданских и военных должностей в сущности, всем государственным управлением; бывали времена, когда ему на несколько недель приходилось отказываться от разбора частных дел, чтобы несколько продвинуть вперед дела общественные. Эти путаница и беспорядок еще усиливались неизбежно возникавшими злоупотреблениями; членов Палаты обвиняли в казнокрадстве и подкупе, и некоторые из них, подобно Гэселригу, действительно пользовались властью в своих личных интересах.

Единственным средством против всего этого служил, по мнению армии, созыв нового и полного парламента вместо «хвоста» старого; но Палата была настроена решительно против этой меры. Вэн возбудил в ней новую деятельность. После долгих совещаний она приняла «Билль об амнистии». Для обсуждения юридических реформ была образована главная комиссия с сэром Мэтью Гэлом во главе. Был серьезно поднят вопрос о союзе с Шотландией. Восемь английских комиссаров созвали в Эдинбурге делегатов от ее графств и городов и, несмотря на упорное сопротивление, добились решения в пользу союза. В Палату был внесен билль, подтверждавший объединение и допускавший представителей Шотландии в ближайший парламент. Подобный план был предложен и для объединения с Ирландией. Но цель Вэна было не только доказать действенность парламента, но и освободить его от контроля армии. Он намеревался выдвинуть флот как силу, преданную Палате, и затмить блеск Денбара и Уорчестера еще большими победами на море. С этой целью он старательно поддерживал ссору с Голландией. «Навигационный акт» запретил иностранным судам ввозить в Англию товары других стран, и тем самым нанес роковой удар по торговому посредничеству, обогащавшему голландцев.

Новый спор вызвало требование англичан салюта от всех судов, плававших по Ла-Маншу. При встрече обоих флотов перед Дувром Блэк потребовал от голландцев спуска флага, на что их адмирал, Ван Тромп, ответил пальбой. Генеральные штаты приписали столкновение случайности и предложили отозвать адмирала; но требования англичан в переговорах все повышались, и война стала неизбежной. Для понимания новой политики Палаты армия едва ли нуждалась в принятии билля о ее роспуске. Знаменательным было уже то, что, принимая билль о своем роспуске, Палата еще не выработала плана для следующего за ней собрания. Едва была объявлена война Голландии, как армия вышла из выжидательного положения, которое занимала со времени объявления республики, и потребовала не только реформ в церкви и государстве, но и заявления о том, что Палата прекратит свою деятельность.

Ходатайство армии заставило Палату заняться обсуждением «Билля о новом представительстве», но при этом скоро выяснилось намерение действующих членов войти в состав будущего парламента без перевыборов. Раздраженные такими притязаниями, офицеры на ряде совещаний требовали немедленного роспуска, в чем Палата так же упорно отказывала. О. Кромвель поддерживал требования армии в выражениях, заключавших в себе угрозу: «Что до членов этой Палаты, то они начинают возбуждать в армии недовольство; я желал бы, чтобы оно имело меньше оснований». Он утверждал, что это недовольство вполне оправдывается своекорыстным захватом в свою пользу домов и земель, безнравственной жизнью многих членов, их пристрастностью в роли судей, их вмешательством по личным мотивам в обычный ход правосудия, задержкой юридических реформ, но более всего — их очевидным намерением сохранить за собой власть. Он закончил повторением своей главной мысли: «От таких людей трудно ожидать обновления государства».

На время военные действия задержали наступление кризиса. Страшная буря разогнала оба флота, когда они готовились вступить в сражение у Оркнейских островов; но Рюйтер и Блэк снова встретились на Ла-Манше, и после упорной борьбы голландцы вынуждены были отступить под прикрытием ночи. С упадком Испании Голландия стала главной морской державой в мире, и первое поражение сильно подняло дух нации. Для укрепления голландского флота были сделаны огромные усилия, и во главе его был поставлен ветеран Ван Тромп, явившийся на Ла-Манш с 73 военными кораблями. У Блэка было вдвое меньше судов, но он смело принял вызов, и первый бой продолжался до наступления ночи, кот да разбитый флот англичан отступил на Темзу. Тромп с торжеством прошел Ла-Манш с метлой на вершине мачты, и поражение любимого общинами флота заставило их сбавить тон. Обе партии, по-видимому, пришли к соглашению: снова был внесен билль, устанавливавший новое представительство, и парламент обещал разойтись в следующем ноябре, а О. Кромвель не противился роспуску части армии.

Новый поворот событий повысил отвагу Палаты. Энергичные усилия Блэка позволили ему через несколько месяцев после поражения снова выйти в море, и четырехдневный бой закончился, наконец, победой англичан, хотя искусные маневры Тромпа и спасли сопровождаемый им флот. Тогда Палата стала настаивать на сохранении за нею власти. Действующие члены должны были не только войти в состав нового парламента, лишая представляемые ими местечки права выбора представителей, но и образовать ревизионную комиссию для определения полномочности каждого избрания и пригодности вновь избранных членов. Между руководителями общин и офицерами армии было проведено совещание, на котором последние решительно потребовали не только устранить эти притязания, но и немедленно распустить парламент и поручить проведение новых выборов государственному совету. «Мы не можем никому передавать наших обязанностей», возразил Гэселриг.

Совещание было отложено до следующего утра при условии не делать решительных шагов; но едва оно возобновилось, как отсутствие главных членов подтвердило слух, будто бы Вэн спешит провести через Палату «Билль о новом представительстве». «Это противоречит честности!» воскликнул с гневом О. Кромвель и, выйдя из Уайтхолла, велел отряду мушкетеров следовать за ним до дверей Палаты общин. «Одетый в простое серое платье и серые шерстяные чулки», он спокойно сел на свое место и стал слушать горячие доводы Вэна. «Я пришел сюда сделать нечто такое, что мучает меня до глубины души», сказал он своему соседу, Сент-Джону, но оставался спокойным, пока Вэн не предложил Палате отказаться от обычных форм и тотчас принять билль. «Минута настала», — сказал он Гаррисону. «Подумайте хорошенько, — возразил тот, это вещь опасная!», и О. Кромвель слушал еще четверть часа. Наконец, когда прозвучал вопрос, проходит ли билль, он встал и громко повторил свои прежние обвинения в несправедливости, своекорыстии и медлительности. «Ваш час настал, — закончил он, — Господь покончил с вами!» Многие члены вскочили на ноги, бурно протестуя. «Да, да, — отвечал Кромвель, — довольно с нас этого». — Затем, выйдя на середину залы, он надел на голову шляпу и воскликнул: «Я положу конец вашей болтовне!» Это вызвало страшный шум, среди которого слышались произносимые им отрывочные фразы: «Не следует вам заседать здесь больше! Вы должны уступить место лучшим людям! Вы не парламент».

По знаку генерала в залу вступили тридцать мушкетеров, и пятьдесят присутствовавших членов столпились у дверей. «Пьяница!» — воскликнул О. Кромвель, когда мимо него проходил Уэнтворт; еще более грубое прозвище досталось Мартину. Бесстрашный до конца, Вэн сказал ему, что его поступок «идет вразрез со всяким правом и всякой честью». «Ах, сэр Гарри Вэн, сэр Гарри Вэн! — воскликнул О. Кромвель, сильно негодуя на сыгранную с ним шутку! — Вы могли предупредить все это, но Вы обманщик и не имеете понятия о честности! Господь да избавит меня от сэра Гарри Вэна!»

Спикер отказывался покинуть свое место, пока Гаррисон не предложил «помочь ему сойти». Затем О. Кромвель поднял со стола его жезл. «Что нам делать с этой игрушкой?» — спросил он. «Уберите ее прочь!» Наконец двери Палаты были заперты, а через несколько часов после разгона парламента последовал роспуск его исполнительного комитета — Государственного совета. Сам О. Кромвель пригласил его разойтись. «Мы слышали, — ответил его председатель Джон Брэдшо, — что сделали Вы этим утром в Палате, а через несколько часов об этом услышит вся Англия. Но Вы ошибаетесь, сэр, считая парламент распущенным. Никакая власть на земле не может распустить парламент, кроме него самого, будьте в этом уверены!»

Глава X

ПАДЕНИЕ ПУРИТАНСТВА (1653–1660 гг.)

Роспуск парламента и Государственного совета оставил Англию без правительства, так как полномочия всех чиновников прекращались вместе с учреждением, даровавшим их. Как главный начальник войск О. Кромвель, в сущности, вынужден был признать себя ответственным за поддержание общественного порядка. Но в действиях генерала и армии нельзя было заметить стремления к военному деспотизму. На деле и тот, и другая были далеки от признания своего положения революционным. С формальной стороны их действия со времени установления республики не допускали оправдания; но по существу они заключались в защите прав народа на представительство и самоуправление, и общественное мнение было целиком на стороне армии, когда она требовала полного и настоящего представительного собрания и противилась закону, с помощью которого парламент хотел лишить половину Англии избирательного права. Только когда не оказалось других средств предупредить это, солдаты прогнали злоумышленников. «Вы сами принудили меня к этому! — воскликнул О. Кромвель, изгоняя членов из Палаты. — Я день и ночь просил Господа, чтобы он скорее умертвил меня, чем заставил делать это».

Его поступок был насилием над членами Палаты, но то, что он хотел предупредить, было нарушением с их стороны конституционных прав целой нации. Народ действительно «в каждом углу королевства был недоволен» положением общественных дел, и единодушное согласие одобрило разгон парламента. «Ни одна собака не залаяла при их уходе», — сказал протектор несколько лет спустя. Как ни сильны были опасения насчет того, как воспользуется своим влиянием армия, они в значительной степени были развеяны заявлением офицеров. Их единственной заботой было «не захватывать власти и не оставлять ее в руках войска хотя бы на один день», а их обещание «призвать к управлению людей испытанной верности и честности» было до некоторой степени выполнено учреждением временного Государственного совета, состоявшего из восьми высших офицеров и четырех штатских лиц с О. Кромвелем во главе. Место в нем было предложено, хотя и безуспешно, Вэну.

Первыми делами этого учреждения были, очевидно, созыв нового парламента и передача в его руки вверенной ему власти; но разгон «хвоста» сделал бесполезным «Билль о парламентской реформе», и, как нежелательно было совету созывать новый парламент по старой системе, он не решился взять на себя ответственность за такое коренное преобразование, как создание своей властью нового закона о выборах. Это затруднение было преодолено созывом учредительного конвента. Несколько лет спустя О. Кромвель с забавной откровенностью рассказал историю того неудачного собрания. «Я хочу рассказать вам случай, свидетельствующий о моих слабости и безумии. И притом это было сделано по простоте, я это могу утверждать… Тогда полагали, что люди наших взглядов, участвовавшие в войнах и согласные в этом отношении, непременно попадут в точку и сделают все так, как только можно желать! Так именно мы и думали, и я так думал; тем хуже для меня!» Для этой цели из списков, составленных индепендентскими церквями, государственный совет выбрал 16 человек, «надежных, богобоязненных, ненавидящих корысть». Большинство из них были, подобно Эшли Куперу, людьми благородными и состоятельными; число горожан, вроде торговца кожами Хвали Бога Бэрбона, именем которого воспользовались как прозвищем для всего собрания, было, по-видимому, почти таким же, как и в прежних парламентах.

Но на настроение его членов оказали роковое влияние обстоятельства его избрания. Сам О. Кромвель в порыве бурного красноречия, с которым он приветствовал открытие конвента, увлекся странным энтузиазмом. «Убедите народ, — сказал он, — что, как люди, боящиеся Бога, избавили его от ига королевской власти, так теперь они же будут управлять им в страхе Божьем… Вы призваны Богом, призваны поистине чудесно и неожиданно… Никогда верховная власть в такой степени не признавала Бога и не была Им признаваема». Еще больше восторженности проявилось в действиях самого конвента. Передача в его руки О. Кромвелем и советом их полномочий сделало его высшей властью в государстве; но в созывавшей его инструкции было указано, что в течение 15 месяцев эта власть должна быть передана другому собранию, избранному согласно его указаниям. Таким образом, задача конвента как учредительного собрания, в сущности, заключалась в созыве парламента на действительно национальной основе; но он понял свое предназначение в самом широком смысле и смело взялся за дело всесторонних конституционных реформ. Он учредил комиссии для рассмотрения нужд церкви и народа. Одушевлявший собрание дух бережливости и честности сказался в устранении неравенства налогообложения и вкравшейся в гражданскую службу расточительности. С замечательной энергией он наметил ряд реформ, проведения которых Англии пришлось ожидать до наших дней.

Долгий парламент не решился преобразовать канцлерский суд, где ожидали своего решения 23 тысячи дел; конвент предложил его упразднить. При Долгом парламенте комиссия с сэром Мэтью Гэлом во главе начала работать над созданием единого свода законов; конвент снова выдвинул эту задачу. Эти смелые меры вызвали страшную тревогу среди юристов, к которым скоро присоединилось духовенство, заметившее, что установление гражданского брака и предложение заменить уплату десятины добровольными взносами общин угрожают его благосостоянию. Землевладельцы тоже восстали против поддерживаемого конвентом проекта об уничтожении патроната мирян, предсказывая наступление конфискаций. «Бэрбонский парламент», как в насмешку прозвали собрание, обвиняли в намерении разрушить собственность, церковь и закон, во вражде к инакомыслящим, в слепом и невежественном фанатизме. Сам О. Кромвель разделял общее недовольство его деятельностью. У него был ум скорее администратора, чем государственного человека, отличавшийся консерватизмом, чрезвычайной практичностью и некоторой близорукостью. Он видел необходимость административных реформ и в церкви, и в государстве, но совсем не сочувствовал носившимся в воздухе разрушительным теориям. Он желал «закрепить» положение, как можно меньше нарушая прежний порядок отношений. Правда, монархия исчезла в смутах войны; но опыт с Долгим парламентом только укрепил в нем убеждение, что в интересах гражданской свободы необходимо рядом с законодательной властью поставить, независимую от нее, власть исполнительную. Своим мечом он завоевал «свободу совести»; но при страстной привязанности к ней он все еще стоял за государственную церковь, приходскую систему и содержание духовенства на десятину.

В социальном отношении он вполне разделял стремления того класса, к которому принадлежал. «По происхождению я был дворянином», — сказал он позже в парламенте, и потому считал очень выгодным и важным для нации сохранить старое разделение общества на вельмож, дворян и крестьян. Он ненавидел «начало уравнения», стремившееся поставить всех в одинаковое положение. «Что за цель у него, — спрашивал он с забавной наивностью, — как не поставить арендатора по состоянию наравне с землевладельцем? Если этого удастся добиться, я не думаю, чтобы такое положение сохранялось долго: люди, добившись своих целей, станут упорно защищать собственность и доход».

Для такого практического ума теоретические реформы конвента были столь же неприятны, как и для юристов и духовных лиц, интересы которых они затрагивали. «Эти люди думали только о разрушении», — заметил О. Кромвель. Из затруднения его вывели несогласия внутри самого собрания. Через день после отмены десятины (в декабре 1653 года) более консервативные члены хитростью добились принятия постановления, гласившего, «что дальнейшее существование нынешнего парламента не принесет пользы государству и что следует вернуть главнокомандующему полученные от него полномочия». Спикер передал это заявление О. Кромвелю, и потом оно было подтверждено согласием большинства членов. Роспуск конвента вернул дела в то положение, в котором их застал его созыв; сохранилось и прежнее стремление — заменить господство меча законным управлением. В течение своей сессии конвент учредил новый Государственный совет, и это собрание тотчас подготовило так называемое орудие управления — замечательную Конституцию, принятую советом офицеров.

Необходимость заставила их сделать то, на что они не решались раньше — созвать парламент на основе нового представительства, хотя оно и не было подтверждено законом. Парламент должен был состоять из 400 членов от Англии, 30 — от Шотландии и 30 — от Ирландии. Места, принадлежавшие прежде мелким захудалым местечкам, были переданы более крупным округам, по большей части сельским. Все прежние преимущества при выборе членов были отменены и заменены одинаковым правом голоса, основывавшимся на владении недвижимым или движимым имуществом, стоившим 200 фунтов. Католики и «недоброжелатели», как называли людей, сражавшихся за короля, на время были лишены права голоса. По закону дальнейшее устройство управления следовало предоставить целиком новому собранию; но опасения беспорядков во время выборов, а также желание упрочить положение побудили Совет закончить свою работу передачей О, Кромвелю должности протектора» — опекуна. «Они заявили мне, что если я не возьму на себя управления, то, по их мнению, дела едва ли придут в порядок, и по прежнему будут царить кровопролитие и смятение». По его собственному утверждению, когда он принимал должность, ему прямо указали, что принятие протектората ограничивает власть его как главнокомандующего и «обязывает его до созыва парламента ничего не делать без согласия Совета».

Действительно, полномочия нового протектора были строго ограничены. Правда, первоначально члены Совета назначались им, но удаление каждого из членов зависело от согласия остальных. Одобрение Совета требовалось во всех внешних делах, в вопросах мира и войны, при назначении высших сановников государства и распоряжении властью, военной и гражданской. Притом этому собранию принадлежал выбор всех будущих протекторов. К контролю Совета в административных делах присоединялся контроль парламента в политических вопросах. Между созывом двух парламентов могло пройти самое большее три года. Только он своей властью мог издавать законы и налагать подати; принятые им статуты через двадцать дней становились законами, даже если протектор не давал согласия на них. Новая Конституция, несомненно, пользовалась популярностью, а обещание созвать через несколько месяцев настоящий парламент прикрывало незаконный характер нового правительства. Вообще его считали временным и думали, что оно может приобрести законную власть только при его утверждении в предстоявшей сессии. Среди членов нового парламента, собравшегося осенью в Вестминстере, господствовало желание поставить правительство на законные основания.

Немногие парламенты были более замечательным или верным представительством английского народа. В парламенте 1654 года члены от Шотландии и Ирландии впервые заседали рядом с представителями Англии, как заседают и в настоящее время. Членов от «гнилых и карманных местечек» в нем не было. Несмотря на исключение из избирательных списков имен католиков и роялистов, а также немногих крайних республиканцев, Палата больше, чем какая-либо из заседавших прежде, имела право на название «свободного парламента». Свобода избирателей в пользовании правом голоса способствовало избранию большого числа пресвитериан, а также Гэселрига и Брэдшо, как и многих членов Долгого парламента, в том числе лорда Герберта и сэра Гарри Вэна-старшего. Первым делом Палаты было, конечно, рассмотрение вопроса об управлении. Гэселриг вместе с ярыми республиканцами тотчас стал отрицать законность как Совета, так и протектората на том основании, что Долгий парламент никогда не был распускаемым. Однако этот довод говорил столько же против правительства, сколько и против парламента, в котором они заседали, поэтому собрание довольствовалось признанием за Конституцией и протекторатом только временного значения и тотчас приступило к формированию законного правительства.

За основу новой Конституции было принято «орудие управления», обсуждавшееся статья за статьей. Единогласно было постановлено, что О. Кромвель, в качестве протектора, должен сохранить за собой власть; напротив, вопрос о праве вето или совместной с парламентом законодательной власти вызвал горячие прения, хотя страстные речи Гэселрига мало нарушали умеренность общего тона. Но тут внезапно вмешался Кромвель. Он взял на себя обязанности протектора, полагая, что недостаточная законность его власти более чем уравновешивается согласием народа. «Бог и народ — свидетели того, что я не сам занял это место», утверждал он. Его власть была признана Лондоном, армией, торжественным решенном судей, адресами всех графств, на конец, появлением членов парламента в ответ на его призыв. «Почему я не могу поставить этот акт провидения наравне с любым наследственным интересом?» — спрашивал он. В этом одобрении народа он видел призыв Бога, божественное право высшего порядка, чем право предшествовавших королей.

Но было и другое основание для того беспокойства, с которым он следил за действиями Общин. В промежутке перед созывом парламента он под влиянием своей страсти все устраивать далеко не ограничился чисто временными мерами. Стремление к упорядочению поддерживалось в нем не только направлением общественного мнения, но и настоятельными потребностями дня; а предоставленное ему «орудием управления» право издавать временные распоряжения «впредь до издания парламентом по этим вопросам дальнейших приказов» предоставляло его деятельности простор, которым он и поспешил воспользоваться. За девять месяцев до созыва парламента было издано 64 указа. С Голландией был заключен мир, в церкви восстановлен порядок, правосудие урегулировано до мельчайших подробностей, заключен союз с Шотландией. О. Кромвель вовсе не ожидал, что возникнет вопрос относительно этих мер или проводившей их власти, и думал, что парламент просто закончит его работу. «Великая задача вашего собрания, — сказал он на нервом заседании, — заключается во врачевании зол и успокоении страны». Сам он сделал многое, но, как добавил он, «остается сделать еще больше». Нужно было заключить мир с Португалией и союз с Испанией.

Палате были предложены билли о составлении свода законов. Предстояло закончить заселение и умиротворение Ирландии. Он был рассержен отвлечением от этих планов ради конституционных вопросов, на его взгляд, решенных волей Бога; но еще больше его раздражало то, что парламент снова выдвинул притязания на нераздельную законодательную власть. Тяжелые последствия, вызванные сосредоточением в руках Долгого парламента законодательной и исполнительной власти, убедили О. Кромвеля в его опасности для общественной свободы. Единственное ручательство того, «что парламенты не станут постоянными» или что они не будут пользоваться своей властью во вред народу, он видел в совокупном правлении «единого лица и парламента». Как бы ни были сильны доводы протектора, но тот прием, с помощью которого он попробовал провести их на деле, оказался роковым для свободы, а затем и для пуританства. «Если я призван Богом и признан народом, — закончил он, — то власть у меня могут отнять только Бог и народ; сам я не откажусь от нее». Затем он объявил, что вход в Палату будет позволен только тем членам, которые подпишут обязательство «не менять правительства, составленного из единого лица и парламента».

Ни один шаг Стюартов не был таким смелым нарушением конституционного права, и шаг этот был не только незаконным, но и ненужным. Только сотня членов отказалась взять на себя обязательство, и подписи трех четвертей членов Палаты доказали, что решение парламента легко могло предоставить О. Кромвелю желательное ручательство. Оставшиеся члены с прежней твердостью вернулись к конституционному вопросу. Свое право на участие в управлении они доказали тем, что поручили комиссии пересмотреть указы протектора и превратить их в законы. «Орудие управления» было превращено в билль, подвергнутый обсуждению и после некоторых изменений прочитанный в третий раз. Денежные назначения, как и в прежних парламентах, были отсрочены до удовлетворения «жалоб». Но тут О. Кромвель вмешался еще раз. Снова заволновались роялисты, и оживление их надежд он приписывал враждебному, на его взгляд, отношению к нему парламента. Армия, во время отсрочки субсидий не получавшая жалованья, была исполнена недовольства. «По-видимому, — сказал протектор, — парламент заботился больше о поиске поводов для спора, чем об умиротворении страны. Судите сами, было ли полезным для блага народа тратить время на оспаривание мер, принятых правительством». В январе 1655 года, с горькими упреками, он объявил парламент распущенным.

С роспуском парламента 1654 года исчезла всякая тень конституционного управления, и протекторат, лишившись по своей вине возможности законного признания, превратился в обычную тиранию. Правда, О. Кромвель объявлял себя связанным «орудием управления»; но единственное серьезное ограничение, наложенное на его власть «орудием», — невозможность собирать налоги без согласия парламента, — было устранено под предлогом необходимости. «Народ предпочтет формам действительную безопасность», — заметил протектор в духе Страффорда. Опасность роялистского восстания и так существовала, но ее еще усиливало общее недовольство. С этого времени, как говорил Уайтлок, «многие трезвые и честные патриоты потеряли надежду на общественную свободу и стали склоняться к восстановлению монархии». В массе населения перелом произошел еще быстрее. «На одного вашего сторонника, — писал одному из министров корреспондент из Чешира, — приходится в прилегающих графствах 500 сторонников Карла Стюарта».

Однако даже всеобщее недовольство было бессильным перед подавляющей силой войска. Самого грозного восстания роялистов ожидали в Йоркшире, но он совсем не решился восстать. Восстания произошли в Девоне, Дорсете и уэльских окраинах, но они были скоро подавлены, а их вожди казнены. Но как легко ни был подавлен мятеж, страх правительства проявился в энергичных мерах, к которым прибег О. Кромвель с целью обеспечить спокойствие. Страна была разделена на десять военных округов, и во главе каждого был поставлен генерал-майор, имевший право обезоруживать всех католиков и роялистов и задерживать подозрительных лиц. Средством для поддержания этого военного деспотизма послужил указ Государственного совета, постановлявший, что все лица, когда-либо сражавшиеся за короля, обязаны, несмотря на закон об амнистии, ежегодно платить десятую часть своего дохода в наказание за свой роялизм. Деспотизм генерал-майоров находил себе поддержку в старых приемах угнетения. Восстание находило ревностных сторонников в отставленных от должности священниках, которым было запрещено выступать в качестве домашних священников и учителей. Печать была подчинена строгой цензуре. Взимание налогов, назначаемых властью одного протектора, достигалось арестом имущества; а когда у сборщика податей требовали удовлетворения по суду, то преследовавший его адвокат заключался в Тауэр.

Если можно вообще оправдывать деспотизм, то оправданием для О. Кромвеля могут служить искусство и успех, с которыми он пользовался захваченной им властью. Из главных планов Долгого парламента самым важным было объединение трех королевств. Союз Шотландии с Англией был подписан в самом конце его деятельности при помощи ловкости и энергии сэра Гарри Вэна; но проведение его на деле выпало на долю О. Кромвеля. После упорной четырехмесячной борьбы генерал Монк установил в горах спокойствие, а присутствие восьмитысячной армии, опиравшейся на ряд крепостей, поддерживало порядок среди самых беспокойных кланов. Умиротворение страны было осуществлено умным и умеренным преемником Монка генералом Дином. Вмешательство в пресвитерианское устройство ограничилось упразднением Общего собрания; но Дин решительно защищал религиозную свободу. Он отважился даже вступаться за несчастных, которых шотландские ханжи предавали пыткам и сожжению по обвинению в колдовстве. Сами строгие роялисты признавали справедливость управления и удивительную дисциплину войск. «Мы всегда признаем эти восемь лет зависимости временем полного мира и благосостояния», — говорил впоследствии Бернет.

Труднее было добиться настоящего объединения Ирландии с прочими королевствами. Дело завоевания продолжал Айретон, а после его смерти оно было закончено так же беспощадно, как и начато, генералом Ледло. Тысячи ирландцев погибли от голода или мечей. Один транспорт покоренных за другим отправляли за океан для продажи на каторжные работы на Ямайке и в Вест-Индии. Более чем 40 тысячам разгромленных католиков было позволено вступить в иностранную службу, и они нашли себе прибежище в изгнании, под знаменами Франции и Испании. Дело умиротворения, предпринятое Генрихом Кромвелем, младшим и способнейшим из сыновей протектора, оказалось еще пагубнее завоевания. За образец он взял заселение Ольстера — роковую меру, унесшую всякую надежду на объединение Ирландии и неизбежно повлекшую за собой восстание и войну. Ирландцы были разделены на разряды по степени их предполагаемой вины. Все изобличенные судом как участники избиения англичан приговаривались к изгнанию или смерти.

Общая амнистия, избавлявшая «более мелких преступников» от следствия по другим делам, не распространялась на землевладельцев. Католические собственники, выказавшие недоброжелательное отношение к парламенту, даже если они не принимали участия в войне, наказывались лишением трети их земель. Все поднимавшие оружие лишались всего и изгонялись в Коннаут, где для них из земель туземных кланов нарезались новые участки. В новые времена ни один народ не постигала такая тяжелая судьба, как ирландцев при этом «умиротворении». Среди тяжелых воспоминаний, отчуждающих Ирландию от Англии, самым горьким остается воспоминание о кровопролитии и конфискациях, произведенных пуританами; худшим прозвищем, которым может назвать своего врага ирландский крестьянин, остается имя О. Кромвеля. При всей своей беспощадности политика протектора все же достигла намеченных ею целей. Туземное население было доведено до полного бессилия. Мир и порядок были восстановлены в Ирландии, а сильный приток протестантских поселенцев из Англии и Шотландии принес разоренной стране благосостояние. Но важнее всего было распространение на Ирландию законодательного объединения, уже проведенного в Шотландии: в общем парламенте ее представителям было отведено тридцать мест.

В Англии с роялистами О. Кромвель обращался как с непримиримыми врагами, но во всех других отношениях он добросовестно выполнял свое обещание «врачевать и умиротворять». Ряд административных реформ, задуманных конвентом, был отчасти осуществлен до созыва парламента 1654 года: после роспуска Палаты работа продолжалась с еще большей энергией. Примерами деятельности правительства служат около сотни указов. Полиция, общественные заведения, дороги, финансы, положение тюрем, заключение должников вот некоторые вещи, обращавшие на себя внимание О. Кромвеля. Указ более чем из пятидесяти статей преобрази вал канцлерски и суд. Ряд разумных и умеренных мер по переустройству церкви положил конец анархии, царившей в ней с того времени, как был упразднен епископат, а пресвитерству не удалось занять его место. Права патроната были оставлены нетронутыми; но для рассмотрения пригодности кандидатов на священнические места была учреждена «испытательная комиссия», на четверть состоявшая из мирян, а в каждом графстве из дворян и духовных лиц была образована церковная комиссия — для наблюдения за церковными делами и для выслеживания и удаления вызывавших подозрения и непригодных священников.

По признанию даже противников О. Кромвеля, реформа прижилась прекрасно. Она доставила стране? «способных и серьезных проповедников, — говорил Бакстер, — ведших благочестивую жизнь, как бы ни различались они своими мнениями»; а так как, по желанию патронов, на места назначались и пресвитериане, и индепенденты, то, поскольку это зависело от практики, достигалось религиозное объединение пуритан на почве широкого разнообразия христианских верований. У преобразованной таким образом церкви было отнято всякое право вмешательства в дела других вероисповеданий. Кроме своего отношения к епископам, которых он считал политическими врагами, О. Кромвель всюду оставался верен началам религиозной свободы. Даже квакеры, отвергавшиеся всеми другими христианскими общинами как анархисты и богохульники, нашли у протектора сочувствие и защиту. Евреи не допускались в Англию со времени царствования Эдуарда I; теперь они представили просьбу о разрешении вернуться, но комиссия из купцов и духовных особ, которой протектор поручил рассмотреть этот вопрос, ответила отказом. О. Кромвель не обратил на это внимания и сам разрешил нескольким евреям поселиться в Лондоне и Оксфорде, что было понято в смысле, не допускавшем ничьего вмешательства.

Нигде не сказываются с такой ясностью и сильные, и слабые стороны ума О. Кромвеля, как в его отношении ко внешним делам. Пока Англия была занята долгой и упорной борьбой за свою свободу, изменилось положение окружавшего ее мира. Тридцатилетняя война закончилась. Победы Густава-Адольфа и последовавших за ним шведских генералов были поддержаны политикой Ришелье и вмешательством Франции. Протестантизму Германии уже не угрожали ханжество и властолюбие дома Габсбургов; Вестфальский мир провел надежную границу между землями сторонников старой и новой веры. Великая католическая династия, со времени Карла V постоянно угрожавшая свободе Европы, не представляла теперь уже опасности. Отчаянная борьба с турками за обладание Венгрией и безопасность Австрии отвлекала немецкую ветвь Габсбургов от мыслей о завоеваниях на западе. Испания пришла в состояние неслыханной расслабленности. Она уже не могла мечтать о господстве над Европой и скоро стала почти беспомощной добычей Франции.

Теперь главной державой Европы сделалась Франция, хотя ее положение еще не было господствующим, как позже, при Людовике XIV. После прекращения религиозных войн на ее единой плодородной территории установились мир и порядок, предоставлявшие полный простор для живого и деятельного характера народа; а централизованное правление Генриха IV, Ришелье и Мазарини отдали почти в полное распоряжение короны богатства и энергию населения. При этих трех великих правителях стремления Франции постоянно направлялись к одной цели — земельного расширения. Правда, пока оно еще ограничивалось присоединением испанских и имперских областей, отделявших границы страны от Пиренеев, Альп и Рейна; но проницательный политик уже мог различить начало великой борьбы за главенство во всей Европе, борьбы, решенной только гением Мальборо и победами Великой коалиции. Консерватизм и практичность, а также сильное религиозное воодушевление сформировали у О. Кромвеля ошибочный взгляд на европейскую политику. Он, по-видимому, совсем не заметил произошедшей в мире перемены.

В Европу эпохи Мазарини он перенес те надежды и идеи, которыми Англия была охвачена в годы его юности, в начале Тридцатилетней войны. Испания все еще была для него «представительницей интересов папства» внутри и вне страны. «Католики Англии, — сказал он парламенту 1656 года, — всегда считались сторонниками Испании; они никогда не обращались к Франции или к другой католической державе, а только к Испании». В Кромвеле еще живы были старая ненависть англичан к Испании и их возмущение той позорной ролью, какую, по милости Якова I и Карла I, Англии пришлось играть в великой немецкой войне, и эти чувства только усиливались под влиянием религиозного воодушевления, вызванного успехом пуританства. «Сам Господь, — писал он своим адмиралам, когда они отправлялись в Вест Индию, — ведет борьбу с вашими врагами, особенно с этим римским Вавилоном, главной опорой которого служит Испания. В этом отношении мы воюем на стороне Бога». Согласно О. Кромвелю, Англия могла стать теперь тем, чем Швеция была при Густаве Адольфе, главой великого союза протестантов в их борьбе с нашествием католиков. «На ваших плечах лежит благо всех христианских народов мира, объявил он парламенту 1654 года. Я желал бы, чтобы в наших сердцах внедрилось усердие к этому благу».

Первым шагом в такой борьбе должно было служить взаимное сближение протестантских держав, и прежде всего старания О. Кромвеля направились на окончание разорительной и нерешительной борьбы с Голландией. Ее ожесточенность возрастала с каждым столкновением, но надежды Голландии рассеялись со смертью ее адмирала Ван Тромпа, раненного в то время, когда ему удалось прорвать строй англичан, а его искусный и энергичный преемник Рюйтер напрасно старался вернуть утраченную удачу. Голландию спас разгон Долгого парламента, настаивавшего на своем требовании политического объединения обеих стран, и новая политика О. Кромвеля сказалась в заключении мира (1654 г.). Соединенные Провинции признали верховенство английского флага в британских морях и подчинились «акту мореплавания»; в то же время Голландия обязалась лишить власти Оранский дом и таким образом избавить Англию от опасения, что Стюарты будут восстановлены в правах при помощи голландцев. За миром с Голландией последовало заключение подобных договоров со Швецией и Данией. По прибытии шведского посла с предложением дружеского союза О. Кром вель попытался ввести в союз протестантских держав Голландию, Бранденбург и Данию. Однако непрерывные усилия его в этом направлении оставались безуспешными, и он решился выполнить свои планы в одиночку. Вследствие поражения Голландии Англия стала главной морской державой в мире, и перед роспуском парламента в море были посланы два флота с тайными приказами. Первый, под командованием Блэка, вошел в Средиземное море, добился от Тосканы вознаграждения за ущерб, причиненный английской торговле, бомбардировал Алжир и уничтожил флот, с которым в царствование Карла I пираты осмеливались тревожить берега Англии. Пуритане верили, что гром пушек Блэка слышен в замке Святого ангела и что сам Рим должен будет преклониться перед величием О. Кромвеля. Но настоящей целью обеих экспедиций было нападение на Испанию, хотя ей и не была объявлена война. Нападение оказалось чрезвычайно неудачным. Блэк отправился к берегам Испании, но ему не удалось перехватить флот и забрать из Америки казну; а вторая экспедиция, направившаяся в Вест-Индию, была отражена при высадке на Сан-Доминго.

Большое значение, правда, имело завоевание Ямайки, так как оно разрушало монополию на юге Нового Света, которой пользовалась Испания; но в то время оно представлялось скудным вознаграждением за крупные жертвы людьми и деньгами. Вожди по возвращении были посажены в Тауэр; но О. Кромвель оказался в состоянии войны с Испанией и должен был, хотел он того или нет, обратиться за помощью к правителю Франции Мазарини и заключить с ним союз.

Расходы на неудачные экспедиции заставили О. Кромвеля снова созвать парламент; но он уже не полагался, как прежде, на свободу выборов. Шестьдесят членов, присланных Шотландией и Ирландией на основании указов о союзе, были просто назначены правительством, которое воспользовалось всем своим влиянием, чтобы обеспечить выбор более выдающихся членов Государственного совета. Однако выяснилось, что половина избранных членов связана с правительством выгодой или положением. О. Кромвель был недоволен. Перед допуском в Палату от каждого члена требовалось удостоверение Совета, и таким путем, на основании политической или церковной неблагонадежности, была исключена четверть от всего числа избранных — сто человек с Гэселригом во главе. К этим произволу и насилию Палата отнеслась с чрезвычайными умеренностью и благоразумием. С самого начала она отказалась от всякого противодействия правительству. Одним из первых ее шагов было позаботиться о личной безопасности О. Кромвеля, жизни которого постоянно угрожали заговоры. Она поддержала его воинственную политику и назначила для продолжения войны необыкновенно крупные субсидии. Эти действия и придали особую силу упорному отказу Палаты узаконить деспотичную систему, в сущности, поставившую Англию в осадное положение.

В своей вступительной речи О. Кромвель смело встал на защиту деспотизма генерал-майоров. «Сильнее, чем что-либо за последние 50 лет, это содействовало устранению порока и упорядочению церкви. Я буду держаться этого, заявил он с чрезвычайной энергией, несмотря на зависть и клевету безумных людей. Я готов за это рисковать жизнью, так же, как и за все другое, что я когда либо предпринимал. Если бы это нужно было сделать снова, я повторил бы это». Но, едва в парламент был внесен билль, узаконивший деятельность генерал майоров, как настроение Общин обнаружилось в долгих прениях. Они готовы были принять протекторат, но в то же время хотели сделать его правительством на законном основании. То же имели в виду и разумнейшие сторонники О. Кромвеля. «Я опасаюсь принятия этого закона, писал один из них его сыну Генриху, потому что это сделает силу главной основой правления его высочества и еще более удалит его от того естественного основания, на которое желают поставить его власть представители парода в парламенте, ожидая, что в таком случае протектор станет к ним ближе, чем теперь». Билль был отвергнут, О. Кромвель подчинился воле нации и отнял у генерал майоров их полномочия.

Но поражение военного деспотизма служило только подготовкой к еще более смелой попытке восстановить господство закона. Не обычный педантизм и не пошлая лесть побудили парламент предложить О. Кромвелю принять титул короля. Опыт последних лет доказал народу ценность обычных форм, под прикрытием которых выросли его свободы. Власть короля ограничивалась конституционными законами. «Права короля, как было справедливо замечено, — подчинены судам и ограничены так же, как любое поле или другая собственность человека». С другой стороны, протекторат был новостью в истории Англии, и для ограничения его власти не существовало никаких обычных средств. «Один сан по природе является законным, — сказал Глинн, — знакомым народу, самим по себе определенным, ограниченным и упорядоченным законом, а другой нет вот главная причина, почему парламент так сильно настаивал на этом сане и титуле». На деле под названием монархии партии, руководимые офицерами и юристами Палаты, понимали восстановление конституционного и законного правления.

Предложение было принято подавляющим большинством голосов, но в бесконечных совещаниях между парламентом и протектором прошел месяц. В каждом совещании сквозь туманные выражения О. Кромвеля пробивались его здравый смысл, понимание общенародного настроения и искреннее желание установить такой строй, который обеспечивал бы цели, преследуемые пуританством, — свободу политическую и религиозную. Но при этом ему главным образом приходилось считаться с настроением армии. О. Кромвель хорошо понимал, что его власть основывается на силе меча и что недовольство солдат может разрушить все его могущество. Он колебался между сознанием политических выгод такого решения и сознанием его невозможности ввиду настроения армии. «Его солдаты, — говорил он, — не простые воины. Они люди богобоязненные, люди, которых, пока они соблюдают чистоту, не может поработить дух мира и плоти». Общий их голос он считал голосом Бога. «Это честные и надежные люди, — утверждал он, — преданные великим целям правительства. И хотя, в сущности, доказательством их превосходства не служит нежелание подчиняться затрагивающим их постановлениям парламента, я считаю своей нравственной обязанностью просить вас не предлагать им таких тяжелых блюд, которых они не могут переварить. Я думаю, Бог не благословит такой меры, которая вызовет с их стороны справедливое недовольство».

Настроение армии скоро определилось. Ее вожди с Ламбертом, Флитвудом и Десборо во главе вручили О. Кромвелю заявления о своих отставках. Офицеры обратились к парламенту с ходатайством взять назад предложение о восстановлении монархии «во имя старого дела, за которое они проливали кровь». О. Кромвель тотчас предупредил прения об этом ходатайстве, которые могли привести к открытому разрыву между армией и Общинами, и отказался от короны. «Я не могу взять на себя управление с титулом короля, — сказал он, — вот мой ответ на этот великий и важный вопрос». Несмотря на неудачу, парламент с удивительным самообладанием обратился к другим способам осуществления своей цели. Предложение короны было связано с условием принять Конституцию, которая была видоизменением «орудия управления», принятого парламентом 1654 года. О. Кромвель горячо одобрял эту Конституцию. «Постановления этого закона, — объявил он, — обеспечивают вольности народа Божьего так, как никогда прежде». Теперь этот «акт об управлении» стал законом, с заменой только титула короля названием протектора. Торжественное провозглашение протектората парламентом было, в сущности, со стороны О. Кромвеля признанием незаконности его прежнего управления. От имени Общин спикер надел на генерала мантию правителя, дал ему в руки скипетр и опоясал его мечом справедливости.

Новая Конституция позволила О. Кромвелю назначить себе преемника, но затем сан должен был стать избирательным. Во всех других отношениях были тщательно восстановлены формы старой Конституции. Парламент снова состоял из двух палат, причем 70 членов Второй Палаты назначались протектором. Общины вернули свое старое право решать вопрос о правильности выборов. Выбор членов Совета, сановников и офицеров был поставлен в зависимость от парламента. Протектору были выделены определенные средства и было установлено, что подати могут собираться только с согласия парламента. Свобода богослужения была обеспечена всем, кроме католиков, епископалов, социниан и отрицателей боговдохновенности Писания; свобода совести — всем без исключения.

Отсрочка Палаты после узаконения протектората оставила О. Кромвеля на вершине могущества. Казалось, он получил, наконец, для своего управления законные национальные основания. Блеск славы затмил неудачи его первых внешних предприятий. Накануне созыва парламента одному из капитанов Блэка удалось перехватить часть испанского флота с золотом. В конце 1656 года протектор, по-видимому, нашел повод к осуществлению своего плана возобновить во всей Европе религиозную войну. Герцог Савойский поссорился со своими протестантскими подданными, жившими в долинах Пьемонта, и беспощадное их истребление войсками герцога вызвало во всей Англии страшное раздражение, которое дышит в благороднейших сонетах Мильтона. В то время как поэт просил Бога отомстить за «убитых святых, кости которых рассеяны по холодным склонам Альп», О. Кромвель уже был занят земельным мщением. При дворе герцога появился английский посол и грозно потребовал удовлетворения. Отказ в нем немедленно вызвал бы войну, так как протестантские кантоны Швейцарии обещали выставить отряд в 10 тысяч человек для нападения на Савойю. План этот был расстроен ловкой дипломатией Мазарини, заставившего герцога принять требования О. Кромвеля; но призрачный успех протектора возвысил его славу внутри и вне страны.

Весной 1657 года Блэк одержал величайшую и последнюю из своих побед. Он нашел испанский флот с серебром под охраной талионов в сильно укрепленной гавани Санта-Крус, пробился в нее и сжег или потопил все стоявшие в ней суда. Торжество на море сопровождалось победой на суше. Требование О. Кромвеля о сдаче Дюнкирхена, долго мешавшее принятию предлагаемой им помощи, было, наконец, принято, и отряд пуританской армии присоединился к французским войскам под командой Тюренна. Свои мужество и дисциплину англичане выказали при взятии Мардика и еще более — в битве на Дюнах, заставившей города Фландрии открыть свои ворота французам и уступить Дюнкирхен О. Кромвелю.

Никогда правители Англии не достигали большей славы; но рука смерти готовилась поразить протектора среди побед. Он давно был утомлен своей деятельностью. «Богу известно, — объявил он парламенту годом раньше, — что я предпочел бы жизнь на своей лесной стороне и охрану стада овец делам управления страной». Теперь к утомлению властью присоединились слабость и лихорадочная нетерпимость к болезни. Несмотря на его видимые живость и энергию, его здоровье было далеко не таким крепким, как сила воли. Победоносно сражаясь в Шотландии и Ирландии, он заболел перемежающейся лихорадкой и в течение последнего года страдал от ее приступов. «Я несколько нездоров», — заметил он дважды в своей речи при возобновлении заседаний парламента после шестимесячного перерыва, и его болезненная раздражительность еще более усиливалась общественными неурядицами. Субсидий назначено не было, жалованье армии сильно задерживалось, а ее настроение с изданием новой Конституции и оживлением роялистских интриг становилось все более мрачным. Под прикрытием новой Конституции члены, исключенные в предыдущем году, снова заняли свои места в Палате.

Настроение народа отражалось в придирчивом и задиристом тоне Общин. Они все еще медлили с назначением субсидий, а между тем поспешность протектора, предоставившего своим ставленникам во Второй Палате, как он их называл, титул «лордов», вызвала между Палатами конфликт, усиленно раздувавшийся Гэселригом и другими противниками правительства. Появилось мнение, будто по повой Конституции «Вторая Палата» имеет только судебные, а не законодательные полномочия. Такой спор подрывал усилия С). Кромвеля восстановить старые политические формы английской жизни. Возобновление парламентской борьбы довело его, наконец, по замечанию наблюдателя его двора, «до бурной ярости, походившей на бешенство». Опасность возрастала, обусловленная укреплением партии роялистов и подготовкой ими нового восстания. Карл II, чтобы воспользоваться им, приблизился к берегу Фландрии с большим отрядом испанских войск. Больше всего поддерживали его надежды несогласия среди Общин и очевидное недовольство их протекторатом. Это побудило О. Кромвеля действовать. Под влиянием внезапного порыва он сел в свой экипаж и в сопровождении нескольких телохранителей отправился в Вестминстер; там, несмотря на представление Флитвуда, он призвал к себе обе палаты и закончил свою речь, полную горьких упреков, словами: «Я распускаю этот парламент и ставлю Бога судьей между вами и мной».

Шаг был роковым, но сначала все шло хорошо. Удар, нанесенный противникам армии, успокоил ее, а немногие недовольные были устранены из ее рядов. Офицеры торжественно обещали жить и умереть с его высочеством. Масса одобрительных посланий от графств устранила опасность восстания роялистов. Благоприятные вести пришли также из за границы, где победа во Фландрии и уступка Дюнкирхепа закрепили славу О. Кромвеля. Но изнурительная лихорадка все продолжалась, и он показался близким к смерти квакеру Фоксу, встретившему его верхом в Гэмптон корте ком парке. «Я еще не подошел к нему, говорил тот, — когда он ехал во главе своих телохранителей, как увидел и почувствовал, что от него веет духом смерти; а когда я подошел к нему, он показался мне похожим на мертвеца». Среди всех успехов сердце О. Кромвеля угнетало сознание неудачи. У него не было желания разыгрывать тирана, да он и не верил в прочность чистого деспотизма. Он отчаянно держался за мысль привлечь страну на свою сторону. Едва он распустил один парламент, как задумал созвать другой и был огорчен несогласием Совета на его план. «Я хочу сам принимать решения, — сердито сказал он окружающим, — я не могу спокойно относиться к утрате сочувствия всех честных партий и самого народа».

Но для осуществления планов протектора к нему должны были вернуться силы. Он слишком ясно видел, в какой хаос его смерть погрузит Англию, чтобы умирать охотно. «Не воображайте, что я умру, — кричал он с лихорадочной энергией окружавшим его врачам, — не говорите, будто я утратил рассудок. Я говорю вам правду. Я знаю ее из лучшего источника, чем ваши Гален и Гиппократ. Это ответ самого Бога на наши молитвы!» Действительно, всюду воссылались молитвы о его выздоровлении, но смерть приближалась, и наконец сам О. Кромвель почувствовал, что час его пробил. «Хотелось бы мне пожить, — пробормотал он, умирая, — чтобы еще послужить Богу и его народу, но мое дело сделано! Однако Бог останется со своим народом!» Буря, срывавшая крыши с домов и ломавшая в каждом лесу высокие деревья, казалась достойным предвестием смерти этого могучего человека. Через три дня, 3 сентября 1658 года, в день, видевший его победы при Денбаре и Уорчестере, Оливер Кромвель спокойно скончался.

Власть его над умами людей даже после его смерти была настолько всемогущей, что, к удивлению возмущенных роялистов, для обеспечения спокойного наследования его сына, Ричарда Кромвеля, оказалось достаточно его сомнительного назначения отцом на смертном одре. Многие из отвергавших власть его отца спокойно подчинились новому протектору. Руководившие ими мотивы были выяснены Бакстером, самым выдающимся из пресвитериан священников, в послании, возвещавшем его подчинение. «Я вижу, — говорил он, — что народ вообще радуется мирному началу Вашего правления. Многие убеждены, что Вы для того тщательно воздерживались от участия в наших недавних кровавых распрях, чтобы Бог мог сделать Вас примирителем наших раздоров и поручить Вам постройку храма, которую нельзя было доверить самому Давиду, хотя он имел ее в виду, так как проливал много крови и вел большие войны». Новый протектор был слабым и ничтожным человеком, но масса народа была довольна тем, что ею, во всяком случае, управляет не солдат, не пуританин и не революционер. Ричард был известен своим мягким и «мирским» характером и считался в душе консерватором и даже роялистом. Его реакционность дала себя знать даже в Совете. Первейшим его делом было упразднить одну из величайших реформ О. Кромвеля и вернуться при созыве нового парламента (январь 1659 г.) к старой избирательной системе.

Еще сильнее почувствовалась она в тоне новой Палаты общин. Руководимые Вэном республиканцы при ловкой поддержке тайных роялистов горячо напали на систему О. Кромвеля. Самое жестокое нападение было произведено сэром Эшли Купером, дорсетширским дворянином, в междоусобной войне переходившим со стороны на сторону: он сражался сначала за короля, а потом за парламент, был членом Совета О. Кромвеля и недавно вышел из него. За ядовитым нападением на «его высочество плачевной памяти, при жизни отнявшего у вас свободу, а при смерти завещавшего вам рабство», последовали столь же яростные нападки на армию. «Она подчинила себе не только своих врагов, — сказал Купер, — но и хозяев, возвысивших и содержавших ее! Она покорила не только Шотландию и Ирландию, но и мятежную Англию, где раздавила враждебную ей партию сановников и законов». Армия не замедлила с ответом. Она уже потребовала назначения ее начальником солдата на место нового протектора, принявшего командование ею.

Тон совета офицеров стал теперь таким угрожающим, что Общины предписали отставить всех офицеров, которые не дадут обязательства не нарушать и не прерывать свободных заседании парламента». Ричард Кромвель приказал совету офицеров разойтись. Они ответили на на это требованием распустить парламент, и Ричард Кромвель вынужден был подчинится ему. Но целью армии все еще было обеспечить хорошее управление; поэтому она устранила нового протек юра, слабость которого теперь обнаружилась, решила примириться с партией республиканцев и вернуть «хвост» Общин, разогнанный ею в 1653 году. Из 160 членов, продолжавших заседать после смерти короля, вернулись на свои места и взялись за управление делами около 90; но продолжавшееся исключение членов, устраненных из Палаты в 1648 году, доказывало отсутствие настоящего намерения восстановить законное правление. Палата скоро пришла в столкновение с армией. Несмотря на Советы Вана она предложила преобразовать офицерский корпус, и хотя восстание роялистов в Чешире (август 1659 г.) на время сблизило враждовавших, но, как только опасность миновала, вражда возобновилась. Между тем в сердцах людей появилась новая надежда. Не только народ был утомлен военным господством, но наконец выявились признаки несогласия в армии, остававшейся непобедимой, пока она сохраняла единодушие. Войска, стоявшие в Ирландии и Шотландии, протестовали против действий своих товарищей в Англин, и Монк, начальник шотландской армии, грозил идти на Лондон и освободить парламент от их гнета.

Эти несогласия внушили Гэселригу и его единомышленникам смелую мысль потребовать лишения у Флитвуда и Ламберта их мест. Войска отвечали на это новым изгнанием парламента из Вестминстера и походом на север, навстречу армии Мойка. Переговоры дали последнему время собрать Конвент в Эдинбурге и запастись средствами и людьми. Его образ действий вызвал движение в Англии. Во всей стране произошел такой быстрый подъем духа, что армия была вынуждена отказаться от своего шага и снова созвать «хвост» Общин. Между тем Монк быстро приблизился к Колдстриму и перешел границу. По всей стране, подобно искре, пролетело требование «свободного парламента». Требование это было подхвачено не только Ферфаксом, поднявшим оружие в Йоркшире, но и флотом на Темзе и чернью, наполнявшей улицы Лондона; а Монк, одновременно расточавший «хвосту» заявления о своей преданности и принимав шип ходатайства о «свободном парламенте», вступил в Лондон без сопротивления. С этого момента восстановление Стюартов стало неизбежным. Армия все еще продолжала настаивать на сохранении своего «дела», но она была обманута лживыми заявлениями Монка и обессилена ловким рассеянием войска по стране.

По внушению Эшли Купера уцелевшие из членов, исключенных в 1648 году, вернулись в парламент и тотчас постановили распустить его и созвать новую Палату общин. Едва успела новая Палата, носившая название Конвента, принять «Лигу» и «ковенант», которые выявляли ее пресвитерианские устремления, а ее вожди только начали вырабатывать условия, на которых можно было допустить восстановление короля, как оказалось, что Монк ведет переговоры с изгнанным двором. Предъявление каких бы то ни было условий стало теперь невозможным, и взрыв народного восторга встретил Бредскую декларацию, в которой Карл II обещал всеобщее прощение, религиозную терпимость и удовлетворение армии. Конвент торжественно провозгласил, «что, согласно древним и основным законам королевства, управление находится и должно находиться в руках короля, лордов и Общин», и тем восстановил старую Конституцию. Короля тотчас пригласили вернуться в королевство; он высадился в Дувре и при криках огромной толпы прибыл в мае 1660 года в Уайтхолл. «Я сам виноват, заметил он с отличавшей его иронией, что не вернулся раньше: здесь все говорят, что всегда желали моего возвращения».

Пуританство, казалось, пало безвозвратно. Как политический опыт оно привело к полной неудаче и вызывало отвращение. Как религиозная система народной жизни оно породило сильнейший взрыв нравственного возмущения, когда-либо виданный Англией. И все-таки пуританство далеко не умерло; страдание и поражение только облагородили его. Лучше всего знакомит нас с настоящим характером пуританского влияния со времени падения пуританства рассмотрение двух великих произведений, от поколения к поколению передававших его лучшие и благороднейшие черты. С того времени и до настоящего самой популярной из всех духовных книг в Англии остается пуританская аллегория «Шествие паломника». Самой популярной из всех английских поэм всегда был пуританский эпос «Потерянный рай». В течение междоусобной войны Мильтон вел борьбу с пресвитерианами и роялистами, защищая свободу политическую и религиозную, свободу общественной жизни, свободу печати. Позже он стал секретарем протектора по иностранной переписке, несмотря на слепоту, вызванную непрестанными занятиями. При Реставрации он оказался предметом сильнейшей ненависти роялистов как автор «Защиты английского народа», оправдывавшей перед Европой казнь короля. Парламент приказал сжечь его книгу через палача, а сам Мильтон одно время содержался в тюрьме, и даже после освобождения фанатики-кавалеры постоянно грозили убить его. К неудаче его общественных стремлений присоединились личные несчастья: обанкротился нотариус, хранивший большую часть его состояния; затем лондонский пожар лишил его почти всего остального. Под старость он оказался совсем не богатым человеком и, чтобы существовать, вынужден был продать свою библиотеку.

Даже среди сектантов, разделявших его политические взгляды, Мильтон в религиозном отношении был одинок, так как постепенно отдалился от всех принятых форм веры, принял арианство и перестал посещать какие бы то ни было богослужения. И в семье он не был счастлив. Привлекательная веселость его молодости исчезла среди трудов ученой жизни и полемических нападок. В старости он стал строгим и требовательным. Его дочерям приходилось читать слепому отцу на языках, которых они не могли понять, и они сильно восставали против этой повинности. Но в уединении и несчастьях только резче выразилось внутреннее величие Мильтона. В более поздние годы его жизнь отличалась величавой простотой. Каждое утро он прослушивал главу из еврейской Библии и, подумав некоторое время, продолжал свои занятия до полудня. Затем он посвящал час физическим упражнениям, еще час играл на органе или альте и снова возвращался к своим занятиям. Вечер проходил в беседе с посетителями и друзьями.

Несмотря на его уединение и непопулярность, у Мильтона была одна черта, делавшая его дом в Бенгилфилдсе целью паломничества для остроумных людей эпохи Реставрации. Он был последним из «елизаветинцев». Он, может быть, видел Шекспира, когда тот приезжал в Лондон после своего отъезда в Стратфорд и приходил на Бред-стрит посостязаться в остроумии в «Таверне сирены». Он был современником Уэббера и Мэссинджера, Геррика и Крэшо. Его «Ком» и «Аркадяне» соперничали с «Масками» Бена Джонсона. С почтением, внушаемым подобными мыслями, люди смотрели на слепого поэта, одетого в черное и сидевшего в комнате, увешанной старыми зелеными коврами; его красивые черные волосы, как прежде, ниспадали на спокойное и ясное лицо, еще сохранявшее многое из юношеской красоты; его щеки были нежно-румяного цвета, а в ясных серых глазах не было заметно и следа слепоты. Как ни прославляли Мильтона его прозаические сочинения, но за пятнадцать лет только несколько сонетов прервали молчание поэта. Теперь, при слепоте и старости, когда его лучшие стремления уничтожались людьми столь же низкими, что и чернь в «Коме», гений Мильтона искал себе убежище в великой поэме, над которой работало его воображение в годы молчания.

По возвращении из своих странствий по Италии Мильтон сказал, что он задумал «произведение, вызванное не пылом юности и не винными парами, подобно тем, что текут потоком с пера иного пошлого певца любви или рождены хмельным капризом рифмоплета-попрошайки; его можно создать не обращением к госпоже Памяти и ее дочерям-сиренам, а искренней молитвой к тому вечному духу, который может одарить выражением и знанием и который посылает своих серафимов с освященным огнем своего алтаря, и они касаются и освящают им уста, чьи ему угодно». Наконец, огонь коснулся его уст. В тихом уединении он в годы преследования и одиночества обдумывал свое великое произведение. В 1667 году появился его «Потерянный рай», а четыре года спустя — «Возвращенный рай» и «Самсон-борец»; в строгих величавых стихах последнего мы видим, как, подобно Самсону, поэт, «окруженный мраком и опасностью, становится добычей черных дней и злых языков». Как ни замечательны два этих последних произведения, но их славу затмил их великий предшественник. В «Потерянном рае» проявился весь гений Мильтона. В этом рассказе «о первом ослушании человека и о плоде запретного дерева, смертоносное вкушение которого внесло в мир смерть и все наше горе», слились романтика, пышная фантазия и смелое воображение, общие у Мильтона с поэтами века Елизаветы, со свободной, но правильной красотой формы, взятой им из литературы греков и римлян, и с возвышенностью замысла и величием выражения. Только рассматривая разнородные элементы, входящие в состав поэмы, мы начинаем понимать силу гения, слившего их в совершенное целое. Бледный контур еврейской легенды исчезает в блеске и звучности стихов Мильтона. Суровый идеализм облекается в пышные одежды Возрождения. Иногда ему не хватает свободной игры Спенсеровой фантазии и еще больше — мечтательного восхищения, которое придает чудесную жизненность поэзии ранних драматургов; зато мы имеем лучший в английской литературе образец величавой правильности классической формы.

Впрочем, мы хотим подчеркнуть не литературные достоинства «Потерянного рая». Его историческое значение состоит в том, что он служит эпосом пуританства. Его предметом является вопрос, мучивший пуританина в часы мрачной тревоги, — вопрос о грехе и искуплении, о мировой борьбе добра и зла. Нравственная сосредоточенность пуританина придала почти телесный вид духовным ассоциациям, раньше, чем Мильтон придал жизнь образам Греха и Смерти. Идеей Мильтонова Сатаны мы обязаны склонности пуритан объединять различные формы человеческой испорченности в одно широкое олицетворение греха и под влиянием страстной ненависти преувеличивать их значение и силу. Величие цели, преследовавшейся пуританством в его долгой и трудной борьбе за правду, закон и высшее благо, развитая борьбой возвышенность характера, колоссальные формы представителей добра и зла, прения, заговоры и битвы, в течение двадцати лет наполнявшие жизнь людей, могучее красноречие и еще более сильное честолюбие, вызванные войной, — все это отразилось в «Потерянном рае». Высшие и лучшие стороны характера пуритан сказались в благородстве и возвышенности поэмы, в чистоте ее тона, величии ее замысла, в правильном и равномерном осуществлении великой цели. Даже в самых смелых порывах Мильтон сохранял спокойствие и самообладание. Он всегда творил уверенно. Переходил ли он в описании с неба в ад или из залы совета Сатаны к нежному разговору Адама и Евы, он делал это твердо и уверенно.

Но, выражая высшие свойства пуританского характера, поэма выявляет и его недостатки. Отсутствие нежных и тонких чувств, широкой и веселой человечности, понимание духовных тайн почти болезненно поражают нас на каждом шагу. Имея дело с самыми грозными и таинственными предметами, которые когда-либо выбирал поэт, Мильтон никогда не мучился упорными сомнениями насчет непостижимых вещей, тревожившими воображение Шекспира. Мы напрасно ищем у него на заднем плане, как у Эсхила, великого неизвестного. «Ослушание человека» и план его искупления излагаются с такими же ясностью и простотой, как и в пуританской проповеди. В подобных случаях даже Бог-Отец, употребляя насмешливое выражение попа, «превращается в схоласта-богослова». В своих ранних поэмах Мильтон вносил порядок и стройность в природу; в «Потерянном рае» он сделал то же с небом и адом. Самые могучие образы: ангела или архангела, Сатаны или Белиала — выступают у него в колоссальных, но ясных очертаниях. Так же мало у него широкой симпатии ко всему человеческому, столь пленительной у Чосера и Шекспира. Напротив, нигде пуританская личность не достигает такого величия, как у Мильтона. Он налагал резкую печать на все свои создания. В каждой строке поэмы мы слышим его голос. Господствующие в ней холодное и строгое представление нравственной добродетели, рассудочное изображение красоты (красота Евы не может привлекать смертного человека) — вполне свойственны Мильтону. Его личный характер отразился на стоическом самообладании, придающем достоинство его образам. У Адама при изгнании из рая не вырывается ни единого стона. Сатана переносит свои страдания в вызывающем молчании. Этой напряженной сосредоточенности мы должны приписать странное отсутствие юмора, общее у Мильтона с пуританами; от этого временами возвышенность его поэмы странным образом превращается в смехотворность. Но, прежде всего, это пуританское отсутствие симпатии к людям мы должны приписывать удивительному отсутствию у поэта драматического таланта. Никогда великий творец не обладал в меньшей степени способностью создавать тысячу разных характеров, наделять каждый из них соответствующими словами и действиями так сказать, растворяться в своих собственных созданиях.

Поэма Мильтона была эпосом побежденной партии. Само ее название говорило об утрате надежд при виде исчезновения «царства святых», подобно мечте. Рай был еще раз утрачен, когда сложило оружие «новое войско», воплощавшее мужество и надежду пуританства. На пути к столице Карл I произвел смотр армии, собранной на Блэкгите. Ее обманул генерал, покинули вожди, окружал вооруженный парод, и все таки ее угрюмое молчание наводило страх даже на беззаботного короля. Ни одна из побед «нового войска» не была такой славной, как это преодоление самого себя. Эти земледельцы и ремесленники разбили кавалерию Рупрехта при Нэсби, рассеяли при Уорчестере «войско иноземцев» и обратили в бегство государя, явившегося «вступить во владение своим наследством», восстановили за морем славу Кресси и Азенкура, подчинили себе парламент, привлекли к суду и казнили короля, издавали законы Англии, держали в страхе самого О. Кромвеля. Теперь, спокойно и без борьбы, как люди, подчинившиеся неисповедимой воле Бога, они снова стали земледельцами и ремесленниками, ничем не отличавшимися от своих собратьев, кроме большой умеренности и трудолюбия. Вместе с ними сложило оружие пуританство. Оно отказалось от долгих стараний создать царство Божье с помощью оружия и насилия и вернулось к более плодотворной работе — к созданию царства справедливости в сердцах и совести людей.

Настоящая победа наступила для пуританства в момент его кажущейся гибели. Едва прошло дикое опьянение эпохи Реставрации, как люди заметили, что все действительно ценное в пуританстве уцелело. Пиры Уайтхолла, скептицизм и распутство придворных, подкуп государственных чиновников не затрагивали массы англичан, и они оставались такими, какими их сделало пуританство, — серьезными, строгими, умеренными в жизни и в поведении, твердыми в своей любви к протестантству и свободе. Во время революции 1688 года пуританство сделало для гражданской свободы то, что ему не удалось в 1642 году. При посредстве Уэсли и возрождения XVIII века оно осуществило религиозную реформу, только отодвинутую на столетие его первыми усилиями. Медленно, но непрестанно вносило оно в английское общество, литературу и политику серьезность и чистоту. Вся история развития Англии со времен эпохи Реставрации с точки зрения нравственности и духовности была историей пуританства.

РАЗДЕЛ IX

РЕВОЛЮЦИЯ

Глава I

АНГЛИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

Вступление Карла II в Уайтхолл отметило глубокую и прочную перемену в настроениях английского народа. С него началась современная история Англии. Влияния, до этого определявшие ее историю, — богословие Реформации, «новая монархия», феодализм средневековья, еще более древние предания и обычаи, — вдруг потеряли власть над умами людей. С момента Реставрации мы сразу оказываемся среди великих течений мысли и деятельности, с тех пор только становившихся шире и глубже.

Тогдашняя Англия выглядит совсем современной. Ее главными силами являлись промышленность и торговля, любовь народа к свободе и закону; она постоянно стремилась к более широкому общественному равенству и к справедливости, старалась как можно больше подчинить разные обычаи и предания религиозные, умственные и политические — оценке чистого разума.

Целая пропасть отделяет современную мысль, по крайней мере ее наиболее важные стороны, от мышления людей, живших до Реставрации. Политику наших дней было бы одинаково трудно обсуждать любой политический вопрос с лордом Берли или Оливером Кромвелем. Он не нашел бы никаких точек соприкосновения с их взглядами на народную жизнь и народное благосостояние, с их понятием о правительстве и его целях, с их отношением к экономическим и социальным вопросам. Такой пропасти нет между нами и людьми, жившими после Реставрации. Между тем временем и нашим существует согласие относительно главных основ политической, общественной, духовной и религиозной жизни, как бы ни были велики различия в вытекающих из них практических выводах. Пэли было бы нетрудно понимать Тиллотсона; Ньютон и сэр Гемфри Дэви могли бы беседовать, не чувствуя отчуждения; ничто не смогло бы помешать свободному обсуждению вопросов управления и права между Джоном Локком и Иеремией Бентамом.

Переход от старой Англии к новой так поразителен, что мы готовы считать его более внезапным, чем он был на самом деле, и внешний вид Реставрации только усиливает это впечатление. Цель пуритан заключалась в создании видимого царства Божьего на земле, и они достигли ее устранением политики Стюартов и Тюдоров. Со времени Генриха VIII и до Карла I церковь рассматривалась главным образом как орудие осуществления общественных и политических целей государства при помощи нравственных и религиозных средств. В свою очередь, при республике государство рассматривалось преимущественно как орудие достижения нравственных и религиозных целей церкви при помощи его социальной и политической власти. На взгляд пуритан, англичане были «народом Божьим», народом, связанным с Богом торжественным союзом и обязанным проводить Его волю. Для этой цели нужно было, чтобы как правители, так и народ, были «благочестивыми людьми». Благочестие стало первым условием получения общественной должности. Переустройство армии наполнило ее ряды «святыми».

Парламент решил использовать только таких людей, «в истинном благочестии которых Палата убеждена». «Ковенант», связавший народ с Богом, обязал его применять законы Божьи с еще большей строгостью, чем свои. Библия лежала на столе Палаты общин, а запрещение ею божбы, пьянства и распутства вошло в состав светского закона. Прелюбодеяние было объявлено уголовным преступлением для всех, не исключая духовенство. Картины, возмущавшие чувство приличия, было приказано сжигать; подобные статуи беспощадно уродовались.

Так относилось пуританство не только к общественной, но и к частной жизни. «Ковенант» привязал не только целый народ, но и всякого его члена к «богу ненависти», ненавидевшему всякое суеверие, которое лишало его принадлежавшего исключительно ему служения, ненавидевшему всякие развлечения и вольность, отвлекавшие человека от полной преданности служения Богу. Чуждые всяким поэзии и фантазии, пуритане осудили половину народных обычаев Англии как суеверия. Суевериями считалось праздновать Рождество, украшать дом остролистом и плющом, а танцевать вокруг «майского дерева» или есть пироги с мясом воспринималось как католичество. Грубые развлечения, веселье и шутки «веселой Англии» были неуместны в Англии, имевшей столь высокое призвание. Травля быков и медведей, лошадиные бега, петушиные бои, деревенские праздники, танцы под «майским деревом» преследовались с одинаковой суровостью. Долгая борьба пуритан с драматургами закончилась закрытием всех театров.

Реставрация привела Карла II в Уайтхолл, и тотчас вся Англия изменилась. Поток народной ненависти унес вместе с мелочностью и деспотизмом пуританства его самые лучшие и благородные черты. Пуритане превратили религию в орудие политического и общественного угнетения, и с их падением пала и она. Благочестие стало предметом презрения; приличия в одежде, речи, обращении осмеивались как признак ненавистного пуританства. В своем «Тедибрэсе» Бетлер осмеял прошлое с напыщенным шутовством, успех которого объяснялся не столько юмором, сколько общей ненавистью к пуританству. Архиепископ Шел дон в своем зале в Лэмбете слушал насмешливую проповедь кавалера, высмеивавшего язык и напыщенность пуритан. Чертами светского человека стали дуэли и распутство; важные духовные особы смотрели сквозь пальцы на шалости «порядочных малых», которые дрались, играли, божились, пьянствовали и заканчивали беспутный день ночью в канаве. Жизнь светских людей проходила между легкомыслием и распутством. В одной из комедий эпохи говорится, что «придворный должен хорошо одеваться, ловко танцевать, умело фехтовать, обладать талантом в любовных письмах и приятным голосом, быть влюбчивым и скромным, но не слишком постоянным».

С этими талантами распутники Реставрации соединяли невероятное бесстыдство и грубость. Лорд Рочестер был модным поэтом, но заглавия некоторых его произведений таковы, что теперь ни одно перо не может их повторить. Сэр Чарльз Седли был светским остряком, но непристойность его речи заставила даже привратников «Ковент-Гардена» сбросить его с балкона, когда он отважился к ним обратиться. Лучшим типом эпохи явился герцог Бекингем, а самым характерным событием в жизни герцога была дуэль, на которой он увенчал обольщение леди Шрусбери умерщвлением ее мужа, в то время как графиня в костюме пажа держала перед ним его лошадь и лицезрела убийство. Безнравственность сцены только отражала общую порочность эпохи. Комедия Реставрации заимствовала у французской комедии все, кроме поэзии, топкости и изящного вкуса, прикрывавших ее грубость. Обольщение, интриги, грубость, цинизм, распутство находили себе выражение в диалоге, отличавшемся изысканной и обдуманной непристойностью, которая вызывает отвращение, несмотря на все свое остроумие. Уичерли, главный драматург эпохи, остается грубейшим из всех писателей, которые создавали произведения для сцены, и ничто не внушает столь неблагоприятного суждения о его времени, как то, что он находил акте ров, повторявших его слова, и слушателей, их одобрявших. Люди, подобные Уичерли, послужили Мильтону образцами для «Белиала», его великой поэмы: «Никогда с неба не падал дух, более распутный и грубый, любящий порок ради порока». Драматург хвастался откровенностью и точностью, с которыми он изображал наблюдаемый им мир, — мир интриг и измен, оргий Вокзала и схваток с ночной стражей, лжи и двусмысленности, плутов и жертв, отцов, продававших своих дочерей, и жен, обманывавших своих мужей. Но цинизм Уичерли был не больше цинизма окружавших его людей; сам король превосходил всех своих подданных пристрастием к пошлости, презрением к добродетели, недоверием к чистоте и честности.

Однако легко преувеличить размеры этой реакции. Насколько можно судить по записям современников той поры, более резкие ее проявления, в сущности, ограничивались столицей и двором. Масса англичан довольствовалась восстановлением своих «майских деревьев» и мясных пирогов, а большая часть народа оставалась пуританской по жизни и вере, хотя и отказывалась от внешних признаков пуританства. Да и переворот в настроениях далеко не был таким внезапным, как казалось. Общественное влияние пуританства скоро должно было прекратиться, даже если бы его политическое значение осталось прежним. Молодое поколение, выросшее среди междоусобиц, не имело понятия о жестоком угнетении, придавшем вере их отцов пыл и огонь. Общественная и религиозная анархия, бесконечные споры и рассуждения того времени внушили им дух скептицизма, сомнения, свободного исследования. Как прежде религиозное воодушевление разрушило обаяние церковных традиций, так теперь крайности этого воодушевления разрушили его обаяние, и, разочаровавшись в нем, новое поколение начало подвергать формы политического управления и духовной жизни более холодной и безошибочной критике разума. Даже семьи главных пуритан были чуждыми пуританству. Старшие сыновья О. Кромвеля были не очень благочестивы. Сам О. Кромвель в позднейшие годы с горечью замечал, что пуританство потерпело неудачу.

Он видел, что принесенный им деспотизм оттолкнул от него поместное дворянство; но еще больше, может быть, его оттолкнуло появление религиозной свободы, к которой оно не было подготовлено, и оно прониклось любовью к старой церкви, с которой прежде боролось. Он видел, как росло упорное сопротивление в массе народа. Как и всегда, попытка одержать победу в духовной области при помощи материальной силы закончилась неудачей. Она разбилась о равнодушие и недовольство большинства народа, состоявшего из людей, которые не были ни врагами закона, ни энтузиастами, а держались старых преданий общественного строя; их характер и здравый смысл одинаково возмущались и свойственным пуританству односторонним пониманием жизни, и его стремлением навязать такое понимание народу при помощи закона. Неудача зависела также и от испорченности самих пуритан. Когда благочестие стало делом выгодным, оказалось невозможным отличить святого от лицемера. Даже среди искреннейших пуритан удача обнаружила гордость, корыстолюбие и жестокий эгоизм, не проявлявшиеся во времена преследования. Тон более поздних речей О. Кромвеля указывает на сознание им того, что у него колеблется почва под ногами. Он уже не говорил о пуританской Англии, о превращении всей нации в народ божий. Он возвращался к языку своей молодости, и «святые» снова становились «особым народом», обломком целой нации.

Но он едва ли мог оценить значение влияний, в действительности разрушавших его надежды и на глазах создававших новую Англию, от которой он отворачивался в отчаянии. Уже перед началом междоусобной войны в Грет-Тью вокруг лорда Фолкленда собралась небольшая кучка свободе мыслящих богословов. В тот самый год, как в Ноттингеме было поднято королевское знамя, Гоббс издал первый из своих политических трактатов. Едва сложил оружие последний роялист, как в Оксфорде вокруг Уилкинса собралась небольшая компания, впоследствии получившая название «Королевского общества». В этой группе научных наблюдателей скрывалась тайна грядущего поколения. Англию долго и напрасно тревожили спорные вопросы, политические и религиозные; теперь от них она обратилась к окружавшему ее физическому миру, к наблюдению его явлений, открытию управляющих им законов. Изучение физических наук стало страстью, и их способы исследования, наблюдения, сравнения и опыт преобразовали прежние методы исследования в других областях знаний. В религии и политике, в изучении человека и природы лозунгами наступающей эпохи должны были стать не вера, а разум, не предание, а исследование. Гнет прошлого вдруг был сброшен, и Англия, наконец, услышала и поняла призыв Фрэнсиса Бэкона.

Уже Бэкон настойчиво призывал людей к изучению естествознания, но в Англии, по крайней мере, он далеко опередил свой век. Первые шаги естествознания были здесь более медленными и робкими, чем в других странах Европы. До Реставрации исследования англичан дали только два действительно важных открытия: открытие Гилбертом в конце царствования Елизаветы земного магнетизма и затем великое открытие кровообращения, сделанное в царствование Якова I Гарви. За исключением этих славных имен, Англия принимала мало участия в научном движении материка; казалось, междоусобная война увлекала всю ее энергию в круговорот богословия и политики. Но война еще не закончилась, когда в Лондоне появилась небольшая группа ученых, «занимавшихся, — говорил один из них, естествознанием и другими отраслями человековедения, особенно тем, что называется новой философией, которая со времен Галилея во Флоренции и сэра Фрэнсиса Бэкона в Англии, усердно разрабатывалась в Италии, Франции, Германии и других странах, а также и у нас в Англии». Под влиянием тогдашней борьбы умы людей обратились к исследованию природы. «Они не могли, — замечал первый историк «Королевского общества» епископ Сирот, — сделать предметом своих частных занятий постоянное обсуждение известных богословских вопросов, увлечение которыми среди публики они порицали. Вечно раздумывать о гражданских делах и о бедствиях страны было слишком грустно. В таких условиях одна только природа могла доставить им приятное развлечение».

Среди них особенно выделялись доктора Уоллис и Уилкинс; удаление их в Оксфорд, недавно преобразованный пуританскими ревизорами, разбило маленькое общество на две группы. Более важная из них, оксфордская, устраивала свои собрания в квартире доктора Уилкинса, ставшего начальником Уодгемского колледжа; к числу ее членов присоединились замечательный математик доктор Уорд и первый английский экономист сэр Уильям Петти. «Мы оставили в стороне, — рассказывал Уоллис, — вопросы богословские и политические и занимались рассмотрением и обсуждением исследований по естество знанию и смежным с ним наукам, как то: по физике, анатомии, геометрии, астрономии, мореплаванию, статике, магнетизму, химии, механике и естественно-историческим опытам, знакомясь с состоянием этих наук дома и за границей. Затем мы рассматривали кровообращение, клапаны в venae lacteae, лимфатические сосуды, гипотезу Коперника, природу комет и новых звезд, спутников Юпитера, продолговатую форму Сатурна, пятна на Солнце и обращение его вокруг оси, изменение и вид Луны, различные фазы Венеры и Меркурия, улучшение телескопов, шлифование стекол для этой цели, вес воздуха, возможность или невозможность пустоты и отношение к ней природы, опыт Торричелли со ртутью, падение тяжелых тел, степень его ускорения и другие вопросы подобного рода».

Другая группа исследователей, оставшаяся в Лондоне, была рассеяна смутами второго протектората; но при Реставрации ее оживило возвращение в столицу более выдающихся членов оксфордской группы. Наука вдруг стала модной. Сам Карл I был хорошим химиком и относился с живым интересом к вопросам мореплавания. Герцог Бекингем разнообразил свои увлечения сочинением стихов, пьянством и игрой на скрипке, занятиями в своей лаборатории. К ученой компании, которой король в знак своей симпатии дал название «Королевского общества», присоединялись поэты, в том числе Драйден и Каули, придворные, среди которых сэры Роберт Меррей и Кенслм Дигби. Любопытные стеклянные игрушки, названные каплями принца Рупрехта, напоминали научные исследования, вместе с изучением гравирования занимавшие старость знаменитого партизана междоусобной войны. Остряки и франты собирались на заседания нового общества. Политические деятели вроде лорда Сомерса считали за честь избрание в его председатели. Окончательное устройство его в 1662 году обозначило начало века великих научных открытий в Англии.

Почти каждый год следующего полувека был свидетелем нового шага на пути к более широкому и прочному знанию. В Гринвиче была построена первая английская обсерватория, и длинный ряд астрономических наблюдений, обессмертивших имя Флэмстида, положил начало новой астрономии. Его преемник Галлей занялся исследованием прилива и отлива, комет и земного магнетизма. Гук усовершенствовал микроскоп и дал новый толчок микроскопическим исследованиям. Бойль воспользовался воздушным насосом для изучения свойств воздуха и стал создателем опытной химии. Своим «Планом всеобщего языка» Уилкинс проложил дорогу развитию филологии. Сиденхем ввел внимательное наблюдение явлений природы и тем произвел полный переворот в медицине. Физиологические исследования Уиллиса впервые пролили свет на строение мозга. Удворд создал минералогию. В издании «Орнитологии» Уиллоби и в своей собственной «Истории рыб» Джон Рэй впервые поднял зоологию до степени науки; первая научная классификация животных была опробована в его «Синопсисе четвероногих». Новая ботаника началась с его «Истории растений» и с исследований оксфордского профессора Роберта Моррисона; в то же время Гру разделил с Мальпиги славу создания «Физиологии растений». Как ни велики, без сомнения, некоторые из этих имен, они бледнеют перед именем Исаака Ньютона. Ньютон родился в Улсторпе (Линкольншир), в день Рождества того памятного года (1642), когда началась междоусобная война. В год Реставрации он поступил в Кембриджский университет, где преподавание Исаака Бэрроу пробудило его математический гений и метод Декарта заменил старые способы исследования. После окончания университета его жизнь стала рядом великих физических открытий. На 24-м году своей теорией бесконечно малых чисел он облегчил вычисление планетарных движений. Опыты с призмой при вели его к открытиям в оптике, которые он отчасти изложил в своих лекциях по математике, а затем объединил в теории света, изложенной им перед «Королевским обществом», когда он стал его членом. Закон всемирного тяготения он открыл уже в 1666 году, но принимавшееся тогда ошибочное определение диаметра Земли шестнадцать лет мешало обнародовать его, и только в 1687 году «Principia» («Начала») открыли миру его новую теорию Вселенной.

В перечне, вроде данного нами, можно только подчеркнуть поразительную деятельность чисто научной мысли, отличавшую век Реставрации. Но проявившееся в ней скептическое и опытное направление ума в то же время оказало влияние на все области современной жизни. В школе свободных мыслителей, развившейся из той группы, которая накануне междоусобной войны собралась вокруг лорда Фолкленда в Грет-Тью, мы видим попытку согласовать учение веры с данными разума и опыта. Какой приговор ни вынесла бы история политической деятельности Фолкленда, его имя навсегда останется в истории религиозной мысли. Воззрения людей, собравшихся вокруг него, положили начало новой эпохе в английском богословии. Их главным делом было отрицание власти традиций в вопросах веры, подобно тому как Ф. Бэкон отверг их в деле исследования природы, и признание в той и в другой областях верховенства разума как свидетельства истины.

«Все это не имеет значения», заметил Джон Гэлс, виндзорский каноник и друг Дода, об авторитете церкви, ее отцов и соборов. Он с пренебрежением отверг ссылку на всеобщее признание. «Всеобщность является таким доказательством истины, которого стыдится сама истина. Высшим человеческим авторитетом служат люди, наиболее мудрые и добродетельные, а они, на мой взгляд, не пользуются наибольшим признанием». Сначала принятие католицизма, а затем поспешный отказ от него показали Уильяму Чиллингворсу, человеку более широкого, если не более глубокого ума, непрочность всякой основы для веры, кроме личного мнения. В своей «Религии протестантов» он на место церковного предания или власти церкви поставил Библию, но Библию, истолковываемую человеческим разумом. Самым блестящим из английских проповедников был Иеремия Тайлор, подобно Чиллингворсу, пострадавший во время смут за преданность делу короля и за это награжденный при Реставрации епископством Даунским. Тайлор ограничил даже авторитет самого Писания. При толковании Библии он допускал использование только разума, но достоверность выводов, сделанных из Библии, зависит, согласно Тайлору, от свойств самого разума.

«Мы можем быть уверенными в безошибочности только простейших истин естественной религии. Выведение догматов из слов Писания приводит к неопределенности и ошибкам, проистекающим из бесконечного разнообразия человеческих умов, из трудностей, мешающих открытию истины, из влияний, затрудняющих ее понимание или справедливую оценку. Для такого мыслителя, как Чиллингворс, было ясно, что это отрицание авторитета, эта мысль о неспособности разума постигать абсолютную истину одинаково подрывает основы как протестантского догматизма, так и католической непогрешимости. «Если протестанты грешат в этом вопросе, то их ошибка заключается в требовании слишком большого авторитета. Они самоуверенно приписывают словам Бога человеческий смысл, придают общим выражениям Бога частное человеческое значение и навязывают его совести людей под страхом смерти и осуждения; они тщетно воображают, будто о делах Божьих мы можем говорить лучше, чем слова Бога; они обожествляют наши толкования и деспотично навязывают их другим; они отнимают у слова Божьего его широту и всеобщность, а у умов людей оставленную им Христом и Его апостолами свободу. Вот что было всегда и служит теперь единственной причиной всех церковных расколов и вот что делает их бессмертными».

В своей «Свободе пророчества» Тайлор защищал начала веротерпимости такими вескими доводами, которые для убедительности едва ли нуждались в торжестве индепепдентов и в битве при Нэсби. Но для Индепендента основой свободы совести служило личное общение человека с Богом, а для свободного мыслителя — слабость авторитета и несовершенство человеческого разума. Тайлор высказывается даже за анабаптистов и католиков. Он допускал вмешательство светской власти по отношению только к «тем религиям, начала которых подрывают правительство или которые, — если такие есть, учат плохой жизни». Гэлс открыто заявил, что он наутро же покинул бы церковь, если бы она потребовала от него веры в осуждение всех несогласных с ее учением. Чиллингворс пламенно обличал преследования. «Прекратите эти преследования, сожжение, проклятия, осуждение людей за то, что они не подчиняются словам людей, как словам Бога; требуйте от христиан только веры во Христа и признание Его одного Господом; пусть люди, не имеющие права на непогрешимость, откажутся от притязаний на нее, а те, которые отказываются от нее на словах, откажутся также и на деле… Нет извинения для протестантов, насилующих совесть других людей». От обличения нетерпимости эти мыслители легко перешли к мечте о всеобъемлющей церкви, мечте, со времени «Утопии» Мора увлекавшей все благородные умы.

Свою преданность английской церкви Гэлс объяснял тем, что это самая широкая и терпимая церковь в христианстве. Чиллингворс указывал на то, что предлагаемое рационалистическим богословием упрощение вероучения устраняет очень много препятствий ко всеобщему соглашению. Подобно Мору, он требовал «такого устройства общественного богослужения, чтобы всякий, кто верует в Писание и живет согласно с ним, мог участвовать в нем без колебаний, лицемерия или сопротивления». Подобно Чиллингворсу, Тайлор рассчитывал на примирение христиан посредством упрощения вероучения. Он допускал вероятность ошибок во всех символах и вероисповеданиях, принятых христианскими церквями. Такие своды вероисповеданий и статей, — говорил он, — должны приносить большой вред. «Раскольником скорее является тот, кто навязывает ненужные и неудобные условия, чем человек, не он не может поступать иначе, не подчиняющийся им, потому что оскорбляя своей совести». Единственным условием христианского единения, которое могла с некоторым правом предъявлять церковь, представлялось ему принятие апостольского символа в его буквальном смысле. Реставрация сразу выдвинула свободных мыслителей вперед. Скоро они стали отличаться от пуритан и высоких церковников тем, что восставали против догматизма, ставили разум выше библейского или церковного предания, полагали в основу веры естественное богословие, стремились скорее к праведной жизни, чем к правильному взгляду, защищали терпимость и примирение как основы единения христиан. Чиллингворс и Тайлор нашли преемников в Бернете — с его неутомимым здравомыслием, в Тиллотсоне — с его просвещенной набожностью, в епископе Бетлере — с его спокойной философией. В то время как они придавали новый толчок религиозному мышлению, ум, гораздо более глубокий и сильный, содействовал оживлению политических и социальных исследований.

Любимым секретарем Фрэнсиса Бэкона был Томас Гоббс. «Лорд любил его, — рассказывал Обри, — и заставлял его гулять в тенистых рощах, где лорд занимался размышлениями; когда у лорда в уме появлялась мысль, Гоббс записывал ее. Лорд обычно говорил, что Гоббс делает это лучше всех; часто, читая некоторые записи, Ф. Бэкон с трудом понимал написанное, потому что сами писавшие понимали его неясно». Долгая жизнь Гоббса относится к замечательному периоду английской истории: он родился в год победы над Армадой (1588 г.), а умер в 92 года, всего за 9 лет до второй революции (1679 г.). Его способности проявились рано; в свои молодые годы он был секретарем О. Бэкона и другом Бена Джонсона и лорда Герберта Чербери. Но его исследования стали известны миру в трактате «De cive» («О гражданине»), только когда ему минуло 54 года, и накануне великого возмущения он переехал во Францию. В Париже он примкнул к изгнанному двору и стал преподавать математику Карлу II, по-видимому, до конца относившемуся к нему с любовью и уважением. Но скоро издание «Левиафана» лишило его этого места; ему было запрещено появляться при дворе, он вернулся в Англию и, по-видимому, примирился с правлением О. Кромвеля. Реставрация предоставила ему пенсию, но оба его произведения были осуждены парламентом, и еще при жизни Гоббса слово «гоббизм» стало популярным обозначением неверия и безнравственности. Странным представляется такое суждение о писателе, доказывавшем необходимость спасения двух вещей веры в Христа и повиновения закону; но это суждение вытекало из неверного понимания того, какое влияние философия Гоббса должна была непременно оказывать на религию и понятия политической и общественной морали.

Гоббс был первым великим английским писателем, рассматривавшим науку о государстве с точки зрения не традиций, а разума. Всего однажды он столкнулся с распространенными взглядами, рассматривая человека на той ступени развития, которая, по его мнению, предшествовала образованию общества. По его теории, люди от природы были равны, и для них естественным отношением было военное положение. Из этого хаоса борющихся сил общество было выведено не какой-либо прирожденной добродетелью самого человека. Гоббс, обладавший резкой и узкой логикой, при рассмотрении всех стремлений и привычек людей сводил даже святейшие из них к проявлениям разумного эгоизма. Дружба была для него просто чувством взаимной общественной пользы. Так называемые законы природы, вроде благодарности или любви к ближнему, в сущности, противоречат естественным стремлениям человека и не в силах ограничивать их. Не спасла человека и религия вмешательством Божественной воли.

Безжалостная логика, с которой Гоббс напал на саму теорию откровения, лучше всего характеризует ту смелость, с которой новый скептицизм приступал к разрушению богословских учений прежнего времени. «Сказать, что Бог говорил с человеком во сне, — все равно, что сказать, будто человеку снилось, что с ним говорил Бог». «Сказать, что человек имел видение или слышал голос, — значит сказать, что он грезил между сном и бодрствованием». В сущности, религия была просто «страхом перед невидимыми силами»; и здесь, как во всех других отраслях человеческого знания, наука имеет дело со словами, а не с вещами. Общество создал для собственной пользы сам человек, отказавшись от некоторых из своих естественных прав и удержав за собой только право самосохранения.

Договор между людьми и создал первоначально «великого Левиафана, называемого государством; это просто искусственный человек, превосходящий большими ростом и силой естественного, для охраны и защиты которого он предназначается». Политическая теория давно отказалась от фикции такого «первоначального договора», но при первом своем появлении она произвела сильнейшее действие. Она была принята почти всеми, и это устранило те религиозные и патриархальные теории общества, на которых до того королевская власть основывала свое «божественное право», непререкаемое для всякого подданного. Но, разрушая старую основу королевского деспотизма, Гоббс заменял ее новой, более прочной. Он утверждал, что для создания общества масса народа должна была отказаться от всех прав, кроме права самосохранения, в пользу единого правителя, являющегося представителем всех. Такой правитель был не ограничен, так как ставить условия ему — значило ставить условия себе. Права передавались ему безвозвратно, и эта передача обязывала последующие поколения столько же, сколько и поколение, ее совершавшее. Как глава всего общества правитель решал все вопросы, устанавливал закон гражданского права и неправды, а также отличия религии от суеверия. Ему одному принадлежало «божественное право», так как он соединял в себе все права своих подданных.

Предупреждения тирании Гоббс ожидал не от конституционных преград, а от общего образования и ознакомления как подданных, так и государя с их настоящей целью и лучшим способом ее достижения; целью этой было благо всего общества. Смело указав на эту цель и положив в основу управления договор, Гоббс оказал сильное влияние на всех позднейших политических мыслителей. Джон Локк, главный политический теоретик Реставрации, подобно Гоббсу, выводил политическую власть из согласия подданных и признавал целью управления общее благо. Но практические условия эпохи придали новой теории такую форму, которая представляла странную противоположность с формой, данной ее первым творцом. В сущности, политическая философия Локка была просто формальным подтверждением выводов, вынесенных массой англичан из великой междоусобицы. В его теории народ остается пассивным обладателем власти, переданной им государю, и имеет право отнять ее, если ей пользуются в видах, не совместимых с целью, ради которой было создано общество. К двум великим положениям, Гоббса — о происхождении всякой власти от народа и о служении ее народному благу, — Локк прибавил право сопротивления, ответственность государей перед подданными за правильное пользование вверенной им властью и верховенство законодательных собраний как представителей самого народа. В этой измененной и расширенной форме новая политическая теория нашла всеобщее признание после революции 1688 года.

Глава II

РЕСТАВРАЦИЯ (1660–1667 гг.)

Когда Карл II явился в Уайтхолл, дело Долгого парламента казалось уничтоженным. Монархия была не просто восстановлена, но, вопреки усилиям сэра Мэтью Гэла, восстановлена без письменного ограничения или условия со стороны народа, хотя и с подразумеваемыми условиями со стороны Карла I. До того монархию ограничивали две крупные силы — пуританство и наличие конституционной свободы; теперь первая из них возбудила ненависть к себе в массе народа, а вторая была подорвана исходом междоусобной войны. Но среди всех проявлений показной лояльности «Великая революция XVII века», как ее верно назвали, спокойно продвигалась вперед. Верховная власть постепенно переходила от короны к Палате общин. Шаг за шагом парламент приближался к решению политической задачи, на которую он так долго тратил свои силы, — задачи положить свою волю в основу административной работы, не беря последнюю на себя. Только внимательно следя за этим переходом власти и отмечая последовательные шаги к его осуществлению, мы можем понять сложную историю Реставрации и революции.

Первые действия нового правительства показали, что хотя народ и был настроен чрезвычайно лояльно, но лояльность эта вовсе не была слепой преданностью кавалеров. Главную роль в деле Реставрации, в сущности, играли пресвитериане, все еще сохранявшие силу, так как и магистратура, и вся местная власть оставались почти исключительно в их руках. Первое министерство, образованное Карлом II, носило на себе печать компромисса между этой могущественной партией и ее старыми противниками. Самым влиятельным его членом был сэр Эдуард Гайд, советник короля во время его изгнания, скоро сделавшийся графом Кларендоном и лорд-канцлером. Лорд Саутгемптон, ревностный роялист, получил место лорд-казначея; преданность Ормонда была вознаграждена герцогским титулом и званием обергофмейстера.

Собственно интересы парламента были представлены Монком, сохранившим командование армией с титулом герцога Элбемарля; хотя генерал-адмиралом был назначен брат короля Яков, герцог Йоркский, но на деле управление флотом находилось в руках одного из приверженцев О. Кромвеля Монтегю, нового графа Сэндвича. Хранителем тайной печати был назначен старый пуританин, лорд Сэй и Сил. Одни из видных членов той же партии, сэр Эшли Купер, был награжден за содействие осуществлению Реставрации сперва назначением в Тайный совет, а затем — титулом барона и должностью лорда казначейства. Из двух государственных секретарей один, Николэс, был ревностным роялистом, другой, Морис, — упорным пресвитерианином. Из тридцати членов Тайного совета двенадцать участвовали в борьбе против короля.

Очевидно, от подобного министерства трудно было ожидать следования чисто реакционной политике, и, таким образом, настроение нового правительства вполне отвечало настроению Конвента, когда он объявил себя парламентом и приступил к обсуждению мер, необходимых для умиротворения страны. Конвент был избран на основании правил, лишавших права голоса «неблагонамеренных» роялистов, и масса сто членов состояла из людей, сочувствовавших пресвитерианству, глубоко преданных монархии, но столь же враждебных деспотизму, как и сам Долгий парламент. Когда на одном из первых заседаний один из членов стал утверждать, что люди, сражавшиеся против короля, такие же преступники, как и его убийцы, он навлек на себя суровое порицание председателя. Уже первая мера, принятая Палатой, — закон о ненаказуемости и забвении всех проступков, совершенных во время последних смут, — доказывала умеренность Общин. В сущности, на наказании цареубийц пресвитерианин мог настаивать так же, как и кавалер. В первые дни после своего возвращения Карл II издал воззвание, в котором пообещал помилование всем судьям казненного короля, которые явятся на суд; но, несмотря на это, он настаивал на наказании людей, которых считал убийцами своего отца, и лорды оказывали ему в этом горячую поддержку. К чести Общин, нужно сказать, что они постоянно противились требованию казней. Согласно первоначальным постановлениям «Закона о безнаказанности и забвении», прощения лишались только семь из уцелевших цареубийц; этот закон обсуждался три месяца, в течение которых пыл роялистов возрос, что и заставило Палату привлечь к суду почти всех цареубийц; тем не менее, для казни тех, кто подчинился воззванию, требовалось особое постановление парламента, и это сохранило жизнь большинству из них.

В конце концов, к ответу перед нарочно для того составленным судом были привлечены 28 судей короля, но из них были казнены только тринадцать, из которых только один, генерал Гаррисон, играл сколько-нибудь заметную роль в возмущении. Двадцать других, выдвинувшихся в то время, которое теперь было принято называть «смутным», были лишены права занимать государственные должности; но перед окончательным принятием закона в него произвольно было введено постановление, лишавшее общего помилования сэра Гарри Вэна и генерала Ламберта, хотя они и не принимали участия в казни короля. Больше трудностей представляло для Конвента решение имущественных вопросов, вызванных конфискациями и передачей имений во время междоусобиц. Возвращение государству королевских земель не вызвало сопротивления, но Конвент пожелал защитить права владельцев церковных земель и частных имений, конфискованных Долгим парламентом или правительством. Однако подготовленные с этой целью проекты были задержаны уловками Гайда, и по окончании сессии епископы и изгнанные роялисты спокойно вступили во владение своими прежними имениями. Эта всеобщая конфискация далеко не удовлетворила роялистов. Штрафы и секвестр имений разорили всех ревностных сторонников роялизма и заставили многих из них поневоле продавать свои имения; теперь они потребовали вознаграждения за свои потери и уничтожение этих продаж. Без таких постановлений, говорили фанатики роялизма, закон только закрепит «безнаказанность врагов короля и забвение его друзей». Но тут Конвент упорно стоял на своем. Закон объявил действительными все земельные отчуждения и запретил требовать вознаграждения за убытки, причиненные секвестром имений.

Определив положение народа, Конвент перешел к выяснению отношений между народом и короной. Конституционная работа Долгого парламента вовсе не была уничтожена; напротив, наиболее важные его меры негласно были приняты за основу дальнейшего управления. Ни один голос не потребовал восстановления Звездной Палаты, монополий или суда Высокой комиссии; никто не оспаривал справедливости осуждения корабельной подати или подтверждения права парламента лишать корону субсидий. Правда, милиция была подчинена королю; зато армия была распущена, хотя Карлу II и было позволено сохранить несколько полков в качестве гвардии. Доход короны был определен в 1 миллион 200 тысяч фунтов, и сумма эта назначалась королю пожизненно; такое назначение могло бы оказаться опасным для свободы, если бы назначенные для его покрытия налоги не давали постоянно меньшего дохода, а текущие расходы короны даже в мирное время значительно не превышали его. Но и за это назначение Конвент потребовал дорогую цену. Власть короны над рыцарскими ленами, какими было большинство английских поместий, утратила особую денежную ценность, но косвенно оставалась источником значительного влияния. Право опеки и выдачи замуж давало государю полную возможность оказывать сильное давление на всех землевладельцев в их общественных и семейных отношениях. При Елизавете правом опеки пользовались для того, чтобы обеспечить воспитание в протестантской вере всех малолетних католиков; при Якове I и Карле I опека над малолетками жаловалась придворным фаворитам или открыто продавалась с торгов.

Но для короны в этих правах важнее всего было политическое влияние, которое она через их посредство могла оказывать на поместное дворянство. Помещик, естественно, старался заручиться расположением государя, который мог стать опекуном его дочери и управляющим его имения. Те же побуждения, какие заставляли корону держаться за эти права, побуждали парламент стремиться к их упразднению. Хлопоты парламентариев об этом при Якове I разбились об упорное сопротивление короля; но в течение смут эти права были забыты, и потому восстановление их при Реставрации оказалось почти невозможным. Одним из первых действий Конвента и было освобождение дворянства от притязаний короны на сбор средств при переходе имений на опеку, на поставку припасов и преимущественную покупку, а также превращение рыцарских ленов в земли, принадлежащие владельцам на основе общего права. Взамен этого Карл I получал ежегодную субсидию в 100 тысяч фунтов. Эту сумму предполагалось первоначально получать через обложение земель, освобожденных от феодальных повинностей, но потом ее получали менее справедливым путем общего обложения.

Вопросы политические Конвенту удалось разрешить удачно; меньше успеха было в деле переустройства церкви. В Бредской декларации Карл II обещал уважать свободу совести и принять все законы, которые для ее обеспечения представит ему парламент. Большинство членов Конвента были пресвитерианами; но скоро выяснилась невозможность сохранения чисто пресвитерианской системы. «Масса народа, — писал из Лондона проницательный наблюдатель шотландец Шари, — предана епископату и служебнику». Тем не менее Конвент еще надеялся на некоторое изменение епископского управления, которое позволило бы массе пуритан остаться членами церкви. Правда, значительная часть духовенства принадлежала к индепендентам, для которых всякое соглашение с епископатом было невозможным; но большинство его представителей были умеренными пресвитерианами, и «из опасения худшего» они готовы были принять предложенный архиепископом Эшером план церковного устройства, по которому епископ являлся только председателем епархиального совета пресвитеров, и допустить служебник с некоторыми исправлениями и опущением «суеверных обрядов». Сначала и сам король склонялся к подобному компромиссу, и на собрании обеих партий была прочитана королевская декларация, указывавшая на одобрение им требований пуритан, а вместе с ней — ходатайство индепендентов о даровании религиозной свободы. Король предлагал даровать свободу не только ииденендентам, но и всем христианам; но в вопросе терпимости к католикам и англиканцы, и пуритане были заодно и поэтому отвергли предложение, внесенное в Палату общин сэром Мэтью Гэлом, — превратить декларацию в закон. Было обещано новое совещание, но при бездействии парламента епископальная партия смело воспользовалась своими законными правами. Еще остававшиеся в живых изгнанные священники вернулись в свои приходы, епископы — в свои епархии, а роспуск Конвента уничтожил последнюю надежду на примирение с церковью.

В течение его сессии волна роялизма поднималась все выше, и влияние этого сказалось в позорном деле, совершенном по приказу самого Конвента. Тела О. Кромвеля, Брэдшо и Айретона были извлечены из могил и повешены на виселицах в Тайберне, а тела Пима и Блэка были перенесены из Вестминстерского аббатства на кладбище святой Маргариты. На выборах в новый парламент усердное служение церкви и королю устранило всякую надежду на умеренность и соглашение. «Злонамеренность» теперь перестала считаться преступлением, и в выборах снова приняли участие избиратели, давно не подававшие голосов, — священники, поместные дворяне, фермеры. Число пресвитериан в этом роялистском парламенте упало до 50 человек. Новая Палата общин состояла большей частью из молодых людей, сохранявших слабое воспоминание о тирании Стюартов, но живо помнивших деспотизм республики. Вся их деятельность представлялась ожесточенным восстанием против пуританского прошлого. Трезвому наблюдателю, Роджеру Пепису, они казались «безбожнейшими ребятами, проклятия которых ему когда-либо в жизни приходилось слышать». Сначала рвение парламента далеко опередило желания Карла II и его министров. Правда, он подтвердил прочие постановления Конвента, но добиться от него подтверждения «Закона об амнистии» стоило большого труда.

Общины настояли на преследовании Вэна. На стороне последнего были закон и обещание короля Конвенту не допускать казни Вэна, даже если он будет изобличен в измене. Теперь его привлекли к суду по обвинению в измене королю, «лишенному власти изменниками и мятежниками», и его горячая защита послужила предлогом для казни. «Он слишком опасный человек, чтобы оставить его в живых, если мы можем спокойно устранить его», — писал Карл II с отличавшим его хладнокровием. Церкви новые члены были преданы еще больше, чем королю. Общие страдания сблизили дворян и англиканское духовенство; в первый раз со времен Реформации английское дворянство выказывало преданность не одному королю, но церкви и королю. В начале своей сессии Общины приказали всем членам принять причастие и торжественно, через палача, сожгли в зале Вестминстера «Лигу» и «ковенант». Закон, исключавший епископов из Палаты лордов, был отменен. Совещание англиканцев с пресвитерианами только обострило их отношения, и в «Служебник» было внесено несколько изменений с целью скорее вызвать раздражение пуритан, чем примирить их с ним.

Впрочем, новый парламент руководствовался не только стремлением к мести: он желал также восстановить политическое устройство, насильственно нарушенное междоусобной войной; в этом деле руководителем роялистов являлся самый деятельный из конституционалистов, последовавших за Фолклендом в 1642 году, Гайд, теперь граф Кларендон и лорд-канцлер. На его взгляд, церковь и парламент составляли главные части правительственной системы Англии, через которую должна была проявляться власть короны. Под его руководством парламент обратился к проведению и в церкви, и в государстве того начала единообразия, на котором настаивал министр. Главными противниками подобной политики были пресвитериане, опору которых составляли городские корпорации, в сущности, избиравшие депутатов от городов. Поэтому была сделана попытка отнять у пресвитериан городские должности при помощи строгого «Закона о корпорациях», требовавшего раньше как допуска к муниципальным должностям принятия причастия по обрядам англиканской церкви, отказа от «Лиги» и «ковенанта» и признания того, что ни в коем случае непозволительно поднимать оружие против короля.

Еще более сильный удар был нанесен пуританам восстановлением «Закона о единообразии», не только предписывавшего употреблять во всяком общественном богослужении англиканский служебник, но и требовавшего от всякого служителя церкви полного согласия со всем его содержанием; тогда же, в первый раз со времени Реформации, были объявлены не имеющими силы все посвящения, кроме совершенных руками епископов. От духовенства потребовали того же, что и от корпораций, а также ручательства, что оно не будет стремиться к переменам в церкви или государстве. Напрасно Эшли горячо восставал против билля в Палате лордов; напрасно пэры требовали пенсий для смещаемых священников и освобождения школьных учителей от обязательной подписки; напрасно даже Кларендон, чувствуя, что речь идет о слове короля, настаивал на внесении в закон оговорок, позволявших короне освобождать от выполнения этих требований. Общины отвергли все примирительные предложения, и Карл II дал, наконец, свое согласие на билль, обещая в то же время силой своей власти задержать его применение.

Но англиканский парламент твердо намеревался провести закон, и в день святого Варфоломея 1662 года, последний из назначенных для выполнения его требований, около 2 тысяч священников, почти одна пятая всего духовенства Англии, были изгнаны из своих приходов. Такой коренной перемены в составе служителей церкви еще никогда не происходило. Преобразования Реформации произвели мало перемен в самом духовенстве. Даже строгости Высокой комиссии при Елизавете закончились изгнанием нескольких сотен священников. Очень заботился об устранении из духовенства пуритан Лод, но его рвение в большой степени парализовалось оговорками закона и усилением пуританских настроений во всем духовенстве. Больше перемен принесла междоусобная война, но перемены эти происходили постепенно и в большинстве случаев вызывались мотивами скорее политическими или нравственными, чем религиозными. Священников лишали мест за роялизм или непригодность к служению из-за лености, порочности или неумения проповедовать. Перемена, произведенная днем святого Варфоломея, носила чисто церковный характер и выделялась внезапностью и широтой.

Изгнанные священники были самыми учеными и деятельными членами своего класса. В их руках находилось большинство крупных приходов страны. Как лондонское духовенство, по общему мнению, стояло во главе духовенства всей Англии, так они стояли во главе духовенства Лондона. Они занимали высшие должности в обоих университетах. Ни один проповедник Англии, кроме Иеремии Тайлора, не мог соперничать с Гау. Ни один пастор не был таким знаменитым полемистом или неутомимым приходским священником, как Бакстер. А за ними стояла пятая часть всего духовенства, люди, своими рвением и трудом распространившие по всей стране невиданные прежде благочестие и религиозность. Но их изгнание было для англиканской церкви не просто потерей их личных услуг. Это было окончательным устранением сильной партии, со времен Реформации игравшей самую деятельную и широкую роль в жизни церкви. Таков был результат усилий, постоянно повторявшихся после восшествия Елизаветы на престол, — поставить английскую церковь в более тесные отношения с реформатскими вероисповеданиями материка и в большее согласие с религиозными стремлениями народа. С этого времени английская церковь заняла обособленное положение среди всех церквей христианского мира. Реформация безвозвратно отделила ее от церквей, еще сохранявших повиновение папе Римскому. «Закон о единообразии» отверг всякое посвящение, кроме епископского, и тем отделил ее, также безвозвратно, от общей массы протестантских церквей, как лютеранских, так и реформатских.

Отрезанная таким образом от всякого здорового общения с внешним миром, она впала в застой. Устранение пуританского духовенства вдруг приостановило всякие реформы, всякие стремления к преобразованию, всякое национальное развитие. С этого времени епископальная церковь была не в состоянии отвечать на изменяющиеся духовные нужды своих сторонников какими-либо изменениями в своем устройстве или богослужении. Среди всех церковных общин западного христианства она одна за последние двести лет не сумела придумать ни одного нового прошения, славословия. Но если следствия «Варфоломеевского дня» оказались пагубными для духовной жизни английской церкви, то на дело религиозной свободы он повлиял в высшей степени плодотворно. В эпоху Реставрации религиозная свобода оказалась снова утраченной. Только индепенденты и несколько презираемых сект, вроде квакеров, поддерживали право каждого человека служить Богу согласно велению своей совести. Масса пуритан с пресвитерианами во главе заодно со своими противниками добивалась единообразия если не веры, то богослужения во всей стране, и если бы две главные партии не разошлись, их влияние оказалось бы почти непреодолимым. К счастью, вели кий раскол «Варфоломеевского дня» изгнал пресвитериан из церкви, к которой они тяготели, и принудил их заключить союз с сектами, которые до того они ненавидели почти так же, как и епископов. Общие страдания скоро объединили их.

Гонения разбились о численность, богатство и политическое влияние новых сектантов, и в первый раз в своей истории церковь оказалась лицом к лицу с организованным союзом людей, стоявших вне ее. Невозможность сокрушить подобный союз заставила английских политиков впервые юридически признать свободу богослужения в «Законе о терпимости»; за первым шагом скоро последовали другие, и это постепенно лишило церковь почти всех исключительных преимуществ, которыми она пользовалась как религиозная корпорация, и теперь грозило остаткам ее официальной связи с государством. Но пока дальнейшие последствия нас еще не занимают. Здесь достаточно отметить, что с «Законом о единообразии» и устранением пуританского духовенства в церковной и политической истории Англии впервые возникло новое явление — раскол и влияния его толка.

Внезапный взрыв жестокого преследования превратил разочарование пресвитериан в отчаяние. Многие из них были за переезд в Голландию; другие предлагали бегство в Новую Англию и в американские колонии. Между тем Карл II хотел воспользоваться борьбой двух главных партий протестантов, чтобы обеспечить католикам терпимость и в то же время восстановить свое право — освобождать от выполнения законов. Воззвание короля, возвещавшее его намерение освобождать от назначаемых законом наказаний «тех, кто, живя мирно, не подчиняется ему по внушению смущенной совести, но скромно и без соблазна отправляет службу по-своему» пробудило новые надежды на защиту. Во исполнение обещания, данного еще в декларации, в 1663 году был внесен билль, дававший Карлу II власть освобождать не только от требований «Закона о единообразии», но и от наказаний, предусмотренных законами в отношении церковного согласия или церковных испытаний. Вожди пресвитериан согласились в Совете воспользоваться помощью декларации, но масса диссентеров не желала, чтобы их жалобами пользовались как средством для дарования обходным путем терпимости католикам или для восстановления произвольной власти, уничтоженной во время междоусобных войн.

Затем ненависть англиканцев к диссентерам возросла из-за подозрения, будто последние заключили с католиками тайный союз, в котором участвует и король; поэтому они оказали решительное сопротивление. Палаты сразу выступили против тех и других. Своим обращением к Карлу II они заставили его взять назад обещание терпимости. Затем они добились от него приказа, изгонявшего всех католических священников. За ним последовал (в 1664 г.) «Закон о собраниях», подвергавший сначала штрафу, потом заточению, а в третий раз — ссылке всех лиц, собиравшихся в числе более пяти для церковной службы не по англиканскому служебнику; возвращение или бегство из ссылки наказывались смертью. Через год «Закон о пяти милях» завершил кодекс преследования. И в силу его всякий священник, отставленный на основании «Закона о единообразии», был обязан присягнуть в том, что он считает незаконным под каким бы то ни было предлогом поднимать оружие против короля и не будет никогда «стремиться к каким-либо переменам в управлении церковью и государством». В случае отказа ему запрещалось приближаться на пять миль к тому городу или местечку, где он обычно служил. Так как большинство диссентеров принадлежали к городскому и промышленному классу, то целью этой меры было лишить их всякого религиозного наставления. Предложение распространить требуемую этим законом присягу на весь народ было отвергнуто на той же сессии большинством всего в шесть голосов.

Между тем страдания диссентеров не могли не повлиять на симпатии народа. Жажда мести, вызванная насилием пресвитериан в годину их торжества, была теперь удовлетворена их унижением. Вид благочестивых и ученых священников, изгоняемых из их жилищ и приходов, религиозных собраний, разгоняемых полицией, проповедников, сажаемых на скамью подсудимых бок о бок с ворами и отбросами общества, тюрем, наполненных честными энтузиастами, единственной виной которых являлось благочестие, — все это красноречивее всего говорило в пользу веротерпимости. О размерах преследования мы можем судить по тому, что известно о его влиянии на одну секту.

Своими странными обычаями и отказом носить оружие и приносить присягу квакеры возбудили тревогу, и против них был издан особый закон. Они составляли одну из самых мелких раскольнических общин, но скоро более 4 тысяч их были брошены в тюрьмы, из них 500 только в Лондоне. Через двенадцать лет декларация короля о терпимости возвратила свободу 1200 квакерам, заключенным в тюрьму.

О страданиях изгнанных священников нам сообщает один из их числа, Ричард Бакстер. «Несколько сот их со своими женами и детьми не имели ни приюта, ни хлеба… Их общины, кроме небольшой помощи, довольствовались освобождением из тюрьмы или содержанием их там. Несмотря на крайнюю бережливость, они с трудом могли существовать; некоторые питались почти только черным хлебом и водой; многим приходилось содержать семью на восемь фунтов в год, так что в течение шести недель у них на столе не бывало мяса; их средства едва позволяли им покупать хлеб и сыр. Один священник шесть дней пахал, а в воскресенье проповедовал; другой вынужден был для поддержания жизни заниматься резанием табака». Но нужда была для них еще не главной бедой. Над ними издевались комедианты; на улицах их воем встречала толпа. «Многие священники, не решаясь отказаться от сана, в который они были посвящены, проповедовали желавшим их слушать в полях и частных домах, пока их не хватали и не бросали в тюрьму, где многие из них погибали». Епископский суд отлучал их от церкви или подвергал штрафу за непосещение службы; появилась масса доносчиков, занимавшихся выслеживанием их ночных сборищ. Эдлекн, автор известного «Увещевания к необращенным», умер в 36 лет от страданий, перенесенных им в Таутонской тюрьме. Вэвесер Пауэл, апостол Уэльса, провел 11 лет, последовавших за Реставрацией, в тюрьмах Шрусбери, Саутси и Кардиффа, пока не погиб во Флите. Джон Бениан 12 лет просидел в Бедфордской тюрьме.

Мы уже знакомы с той атмосферой напряженности и беспокойства, в которой провел свою юность Бениан. С детства ему слышались голоса с неба и являлись видения; с детства он боролся и с подавляющим чувством греховности, только усилившимся впоследствии под влиянием болезни и избавления от смерти. Но, несмотря на упреки в свой адрес, он вел благочестивую жизнь, и принятие его на 17-м году жизни в «новое войско» доказывало чистоту и скромность его юности. Через два года война закончилась, и Бениан, едва достигший двадцати лет, оказался женатым на «благочестивой» девушке, столь же юной и бедной, как и он сам. Молодая пара была так бедна, что едва могла иметь ложку и тарелку, и эта домашняя бедность, может быть, только усиливала мрачное беспокойство и религиозную подавленность молодого медника. Жена делала все возможное, чтобы ободрить его: он позабыл знания, полученные в школе, и она снова научила его читать и писать, читала с ним две небольшие «божественные» книги, составлявшие его библиотеку.

Но мрак все сильнее охватывал его мечтательную душу. «Я пошел, — рассказывал он о том времени, — в соседний город, сел на уличную скамейку и глубоко задумался об ужасном состоянии, до которого довели меня мои грехи; после долгого размышления я поднял голову, и мне показалось, будто солнце, светившее с неба, отказывает мне в свете и будто сами камни на улице и черепицы на кровлях ополчаются на меня. Мне показалось, будто все они сговорились сжить меня со свету. Они отвергали меня, и я плакал о том, что мне приходится жить среди них, так как я согрешил против Спасителя. О, как счастливы были все твари надо мной! Они стояли прочно и сохраняли свои места, а я погиб и умер». Наконец, после более чем двухлетней борьбы, мрак рассеялся. Бениан почувствовал себя «обращенным» и избавленным от бремени своих грехов. Он присоединился к общине баптистов в Бедфорде и через несколько лет стал известным проповедником. Так как формально он не занимал места священника в общине, то его проповедь даже при протекторате была незаконной и, по его словам, «вызывала большое неудовольствие богословов и священников этого графства», но он продолжал ее без особенно сильных притеснений до Реставрации. Однако через шесть месяцев после возвращения короля он был заключен в Бедфордскую тюрьму по обвинению в проповеди на неразрешенных собраниях, и так как он отказался воздерживаться от проповеди, то его держали там 12 лет.

Тюрьма была наполнена такими же, как он, заключенными, среди которых он продолжал свое служение; пропитание он добывал себе плетением нитяных кружев с наконечниками, а некоторое утешение ему давали письменные принадлежности, которые ему было позволено иметь в тюрьме. Но он был в расцвете лет: ему было всего 32 года, когда его посадили в тюрьму; поэтому он с трудом переносил бездеятельность и разлуку с женой и маленькими детьми. «Разлука с женой и бедными детьми, — говорил он с трогательной простотой, — часто мучила меня там, как будто у меня сдирали мясо с костей, и это не только потому, что я, пожалуй, слишком был привязан к этим великим благам, но и потому, что я часто представлял себе массу лишений, бедствий и недостачи, какие должна была терпеть в мое отсутствие моя бедная семья, особенно бедный слепой ребенок, заботивший меня больше всех прочих. Мысли о тех страданиях, каким должен был подвергаться мой бедный слепец, разрывали мне сердце на куски. «Бедное дитя, — думал я, — что за горе будет твоим уделом на земле! Тебя будут бить, ты будешь нищенствовать, терпеть голод, холод, наготу и тысячу бед, а мне теперь трудно позволить ветру веять на тебя».

Но страдания не сломили его духа, и Бениан нашел в широкой литературной деятельности возмещение тесноте своей тюрьмы. Один за другим следовали его трактаты, полемические статьи, поэмы, размышления, а также «Полнота благодати» и «Святой град». В тюрьме же написал он первую и главную часть своего «Шествия паломника». Его издание в 1672 году было первым следствием освобождения автора по декларации о помиловании, а приобретенная им с самого начала популярность доказывает, что религиозные симпатии английского народа все еще оставались в основном пуританскими. До смерти Бениана в 1688 году было распродано уже десять изданий «Шествия паломника», и хотя век спустя даже Каупер из опасения вызвать насмешки у образованных современников едва решался сослаться на него, но в средних классах и у бедняков его популярность все росла вплоть до наших дней. Теперь это самая популярная и распространенная из всех английских книг. Ничто так ясно не показывает, какую массу новых образов внесло в английскую жизнь изучение Библии. Язык Бениана отличается большей простотой, чем речь любого из великих писателей Англии, но в то же время это язык Библии. Образы, встречающиеся в «Шествии паломника», заимствованы у пророков и евангелистов; для нежных излияний он брал стихи из «Песни песней», а Небесный град рисовал словами Апокалипсиса. Но Библия так полно слилась с жизнью Бениана, что ее обороты представляются естественным выражением его мыслей. Он так сжился с Библией, что ее слова стали его собственными. Он так сжился с ее видениями и небесными голосами, что утратил всякую мысль о возможности их нереальности. Его рассказ отличается такой естественностью, что аллегории становятся живыми существами: Болото отчаяния и Замок сомнения представляются нам столь же реальными, как и места, которые мы видим каждый день; фигуры господина Закона и господина Светского мудреца знакомы нам так, будто мы встречались с ними на улице.

В этой поразительной реальности олицетворения и проявляется по преимуществу творческий талант Бениана, но это далеко не единственное его достоинство. По содержанию, непосредственности, полной достоинства простоте, по легкости переходов от живого диалога к драматическому действию, от простого пафоса к страстной серьезности, по тонкости и нежности вкуса, часто отличающей его детские выражения, по капризному юмору и смелой обрисовке характеров, по ровности и уверенности переходов из мрачной Долины смерти в страну, «где обычно пребывают просветленные, так как она находится на границах неба», по своему светлому добродушию, не нарушаемому ни одним горьким словом «Шествие паломника» принадлежит к лучшим английским поэмам. Если пуританство впервые открыло поэтическое чувство, пробуждаемое в простейших душах соприкосновением с духовным миром, то Бениан первым из пуритан открыл эту поэзию внешнему миру. Путешествие Христиана из Града разрушения в Град Небесный — просто рассказ о жизни пуританина, подобного самому Бениану, рассказ, окрашенный мечтательным идеализмом, возвеличивающим и прославляющим мельчайшие происшествия. Сам Бениан являлся паломником, бежавшим из Града разрушения, взбиравшимся на Холм затруднения, боровшимся с Аполлионом, созерцавшим переход своих любимцев через Реку смерти по направлению к Небесному граду и то, как «они, приятно беседуя по пути, несутся в воздушном пространстве, так как холм, на котором расположен град, выше облаков».

Успех религиозного преследования зависел главным образом от поддержания мира; а между тем, в то время как Бениан томился в Бедфордской тюрьме и церковь продолжала жестоко преследовать отщепенцев, Англия терпела ряд горьких унижений и внешних потерь.

Формальный трактат 1662 года усыпил старое торговое соперничество голландцев и англичан, все еще проявлявшееся в мелких схватках на море; по затем оно снова оживилось вследствие уступки Бомбея, открывшей Англин доступ к прибыльной торговле с Индией и, вследствие учреждения в Лондоне Вест Индской компании, начавшей торговлю с Золотым Берегом Африки. Спор разгорелся в войну. Парламент единогласно назначил крупные субсидии; короля увлекли надежды разрушить пресвитерианское и республиканское правительство Голландии и желание отомстить за оскорбления, нанесенные ему голландцами во время изгнания. Началась страшная борьба на море. Упорная битва близ Лауэстофта закончилась победой английского флота; но в следующем, 1666, году в сражении с Рюйтером на высоте Северного Мыса только прибытие принца Рупрехта спасло от гибели Мойка и его флот после двухдневного боя. Упорный адмирал возобновил сражение, но оно снова закончилось в пользу Рюйтера, и англичане искали себе убежища на Темзе. Их флот был истреблен, но и потери неприятеля едва ли были меньше. «Английских матросов можно перебить, но нельзя победить», сказал де Витт, и это утверждение было верным для обеих сторон. Третья битва, столь же упорная, что и предшествовавшие, закончилась торжеством англичан, и их флот объехал берега Голландии, истребляя корабли и города. Но Голландия была так же непобедима, как и Англия, и голландский флот вскоре соединился на Ла-Манше с французским.

Между тем к бедствиям войны присоединилась внутренняя беда. За шесть месяцев предыдущего года сотня тысяч лондонцев умерла от заразы, развившейся на густонаселенных улицах столицы, а за заразой последовал пожар, начавшийся в центре Лондона и превративший в пепел всю часть города от Тауэра до Темпля. Он уничтожил 1300 домов и 90 церквей. Потери товаров и имущества были неисчислимы. Казна оказалась пуста, корабли и укрепления — без вооружения, когда голландский флот показался при Норе, без сопротивления поднялся по Темзе до Грэвзенда, прорвал цепи, защищавшие Медуэй, сжег три военных корабля, стоявших в реке на якорях и затем гордо, как властитель Ла-Манша, объехал южный берег Англии.

Глава III

КАРЛ II (1667–1673 гг.)

Гром голландских пушек на Медуэе и Темзе вызвал в Англии чувство глубокого унижения. Увлечение лояльностью исчезло. «Теперь всякий, — говорил Пепис, — вспоминает О. Кромвеля и прославляет его за то, что он совершил великие подвиги и заставил всех соседних государей бояться себя». Но преемник О. Кромвеля хладнокровно смотрел на позор и недовольство народа, имея в виду только то, чтобы воспользоваться им для своей личной выгоды. Для Карла II унижение Англии было просто ходом в политической игре, которую он вел в такой тайне и с таким искусством, что она не только ввела в заблуждение лучших наблюдателей его времени, но и теперь еще обманывает историков. Подданные видели в своем короле веселого вельможу со смуглым лицом, игравшего со своими собачками, или рисовавшего карикатуры на своих министров, или бросавшего в парке печенье водоплавающим птицам. Внешне Карл II был исключительным лентяем. По словам одного из его придворных, его восхищало чарующее удовольствие, называемое гульбой. Деловитый Пепис скоро заметил, что «король думает только об удовольствиях и ненавидит самый вид и самую мысль о деле». Он только засмеялся, когда Том Киллигрю прямо сказал ему, что, как ни плохо идут дела, есть человек, искусство которого скоро может их поправить, — «это некий Карл II Стюарт, который теперь тратит свое время на болтовню при дворе и не имеет другого занятия». Никто не сомневался в том, что у Карла II были большие природные таланты.

Раньше, в пору поражений и опасностей, он выказал холодное мужество и присутствие духа, никогда не изменявшие ему в опасные минуты его царствования. Его характер отличался веселостью и общительностью, его манеры — изяществом, а его обращение — непринужденностью и любезностью, которые очаровывали всех сближавшихся с ним. Его образование было настолько небрежным, что он с трудом мог читать простую латинскую книгу; по его природные остроумие и понятливость сказывались в занятиях химией и анатомией и в интересе, с которым он следил за научными исследованиями «Королевского общества». Как и у Петра I, его любимым предметом было кораблестроение, и он гордился своим мастерством в этом деле. Он любил также искусство и поэзию и не был лишен музыкального вкуса. Всего более проявлялись его остроумие и живость в бесконечной болтовне. Он любил рассказывать истории и рассказывал их очень весело и остроумно. Юмор никогда не покидал его: даже на смертном одре он обратился к окружавшим его плакавшим придворным и шепотом попросил у них извинения за то, что так безбожно долго умирает. Он мог состязаться с остроумными людьми своего двора и в остроумной беседе не отставал от Седли или Бекингема. Даже Рочестер в своей беспощадной эпиграмме должен был признать, что Карл II «никогда не говорил глупостей». Он унаследовал от деда энергичную речь, которой его обычная ирония часто придавала забавный оттенок. Когда его брат, самый непопулярный человек в Англии, стал торжественно предостерегать его от покушений на его жизнь, Карл II насмешливо посоветовал ему отбросить всякие опасения. «Никогда не убьют они меня, Яков II, — сказал он, чтобы сделать тебя королем». Но и мужество, и остроумие, и таланты, казалось, были даны ему понапрасну. Он ненавидел работу. Наблюдатели не замечали в нем следов честолюбия.

Единственная вещь, которой он, казалось, интересовался серьезно, были чувственные удовольствия, и он предавался им с таким циничным бесстыдством, которое вызывало отвращение даже у его бесстыжих придворных. Одна любовница следовала за другой, а раздача титулов и имений познакомила мир с позором ряда порочных женщин. Побочные дети короля были введены в ряды английской знати. Фамилия герцогов Графтонов происходит от связи короля с Барбарой Палмер, которую он пожаловал герцогством Кливленд. Герцоги Сент-Олбанс обязаны своим происхождением его интриге с актрисой и куртизанкой Нелли Гвинн. Луиза Керуайль, любовница, присланная из Франции для привлечения Карла II на ее сторону, стала герцогиней Портсмут и родоначальницей дома Ричмондов. Одна из ранних любовниц, Люси Уолтерс, была матерью ребенка, которого король сделал герцогом Монмут и от которого ведут свой род герцоги Беклей; по есть серьезные основания сомневаться в том, что Карл II действительно был его отцом. Карл II не довольствовался этими признанными любовницами или одной этой формой самоуслаждения. Игра и попойки помогали ему заполнять свободные промежутки, когда он не болтал со своими фаворитками и не держал пари в Ньюмаркете. Его уму были совершенно чужды упреки совести или чувство стыда. Однажды он сказал, что «не может поверить, чтобы Бог делал человека несчастным только за получение небольшого лишнего удовольствия». От стыда его избавляло циничное неверие в добродетель человека. Он считал ее простой уловкой, при помощи которой искусные лицемеры проводят простаков. Мужская честь представлялась ему таким же притворством, как и женское целомудрие. У него не было чувства благодарности, так как единственным мотивом человеческих действий он считал эгоизм: солдаты умирали за него, женщины рисковали жизнью, а он «любил других так же мало, как мало считал себя ими любимым». Но, не питая благодарности за благодеяния, он не чувствовал и гнева за обиды. Он не был способен ни к любви, ни к ненависти. Единственным чувством, которое он сохранял к людям, было легкое пренебрежение.

Англичанам трудно было допустить, чтобы их свободе могла угрожать серьезная опасность со стороны такого лентяя и сластолюбца, каким был Карл II; но в этом и заключалась сила короля. В сущности, он не питал никакого пристрастия к деспотизму предшествовавших ему Стюартов. Его остроумие издевалось над устарелыми теориями деда; личное правление, увлекавшее его отца, тяготило беспечного сына. Он был слишком насмешлив, чтобы придавать значение пышности власти, и слишком добродушен, чтобы играть роль тирана. Но, подобно отцу и деду, он твердо верил в старые права короны и, подобно им, относился к парламенту подозрительно и ревниво. По словам Бернета, «он сказал лорду Эссексу, что не желает походить на султана, окруженного несколькими немыми и мешками шнурков для удушения людей, но и не считает себя королем, пока кучка молодцев следит за его действиями и контролирует его министров и его счета». По его мнению, «король, действия которого стеснены и министры которого привлекаются к отчету, является королем только на словах». Иначе говоря, у него не было определенного стремления к деспотизму, но он старался править, насколько возможно, самостоятельно и до конца царствования не переставал стремиться к достижению этой цели.

Шел он к ней разными путями, которые трудно было заметить и преградить. В случае сильного сопротивления он делал уступки. Когда общественное мнение требовало отставки министров, он соглашался. Когда оно восставало против декларации о помиловании, он отменял ее. Когда под влиянием паники, вызванной за говором католиков, потребовались жертвы, он давал их, пока паника не прошла. Карл II легко уступал и выжидал, и так же четко возвращался к своим планам, когда давление исчезало. Единственным твердым решением, бравшим в уме короля верх над всеми другими мыслями, было намерение не отправляться снова в свои странствия. Падение его отца было вызвано столкновением с парламентом, и Карл II намерен был поддерживать с ним хорошие отношения, пока у короны не будет возможности начать борьбу с надеждой на успех. В отношениях с лордами он выказывал любезную доверчивость, которая обезоруживала оппозицию. «Их прения забавляют меня», говорил он со свойственной ему беспечностью и, болтая, выдерживал огонь, когда пэры один за другим осыпали упреками его министров, и смеялся громче других, когда Шефтсбери осыпал грубейшими насмешками бездетную королеву. Придворным поручалось тайно воздействовать на Общины; непослушные дворяне приглашались в кабинет короля для целования его руки и выслушивания забавных рассказов о его бегстве после битвы при Уорчестере: еще более упрямых подкупали. Когда подкуп, лесть и воздействие не имели успеха, Карл II прибегал к уступкам и ожиданию лучших времен.

А между тем он продолжал терпеливо собирать уцелевшие остатки прежней королевской власти и пользоваться предоставлявшимися ему новыми средствами. Он не мог разрушить сделанного пуританством в Англии, но мог уничтожить то, что оно создало в Шотландии и Ирландии. До междоусобной войны эти королевства служили существенными ограничениями для английской свободы; теперь представлялось возможным снова воспользоваться ими для этого, просто признав юридически незаконным объединение, достигнутое Долгим парламентом и протектором. Отказывая союзу в признании, Карл II встречал поддержку в общественном мнении Англии, отчасти просто не любившем реформ, проведенных в эпоху «смут», отчасти опасавшемся того, что представители Шотландии составят в английском парламенте партию, всегда готовую к услугам короны. В Шотландии и Ирландии эта мера представлялась до некоторой степени восстановлением их независимости и потому была популярна. Но ее последствия скоро обнаружились. В Шотландии тотчас был отменен «ковенант». Новый шотландский парламент в Эдинбурге, прозванный Пьяным, проявил еще больший роялизм, чем английские кавалеры: одним решением он отменил все постановления своих предшественников за последние 28 лет. Эта мера лишила юридического основания все тогдашнее устройство шотландской церкви. Уже О. Кромвель запретил созывать общее собрание; теперь были уничтожены церковные соборы и съезды пресвитеров. Епископам Шотландии снова были возвращены духовное влияние и места в парламенте. Незаконное осуждение привело к казни маркиза Аргайла, единственного вельможи, который мог противиться воле короля. Управление страной было вверено кучке распутных политиков, а затем оно попало в руки графа Лоудердейля, самого способного и самого бессовестного из министров короля.

Их политика преследовала две цели — унижение пресвитерианства как единственной силы, которая могла вернуть свободу Шотландии, и образование армии, которая в случае нужды могла перейти границу и поддержать короля. В Ирландии отмена союза возвратила епископов в их епархии; но, как ни старался Карл II восстановить равновесие католиков и протестантов, как источник могущества короны, ему помешало упорное сопротивление протестантских поселенцев, восстававших против всякой мысли об отмене конфискаций О. Кромвеля. Пять лет упорной борьбы между ограбленными роялистами и новыми владельцами не поколебали позиций протестантов, и, несмотря на словесное возвращение старым владельцам трети отобранных имений, в руках католиков едва ли осталась шестая часть удобных земель острова. Притом требования герцога Ормонда вынудили предоставить ему управление, а его преданность была так умеренна и законна, что он не мог стать орудием планов деспотического управления, игравших большую роль в следующее царствование — при герцоге Тирконнелле. Но и само по себе отделение от Англии двух королевств было выигрышем для королевской власти, и Карл II спокойно обратился к созданию английской армии. Постоянное войско стало для массы народа, и больше всего для роялистов, раздавленных солдатами О. Кромвеля, предметом такой ненависти, что предлагать его учреждение было невозможно. А между тем, по мнению Карла II и его брата Якова II, гибель их отца объяснялась отсутствием организованной силы, которая могла бы подавить первые порывы национального сопротивления. Поэтому, распуская «новое войско», Карл II воспользовался тревогой, вызванной безумным восстанием в Лондоне кучки «людей пятой монархии» под командой старого солдата по фамилии Веннер, и удержал на службе под названием гвардии 5 тысяч конницы и пехоты. Таким образом, король постоянно имел наготове отряд «знатных людей и старых солдат, прекрасно одетых, обученных и на отличных конях», и, несмотря на возбуждаемый этим соблазн, он осторожно, но упорно продолжал постепенно увеличивать его численность. Через двадцать лет она возросла до 7 тысяч пехоты и 1 700 конницы с резервом из шести отличных полков, состоявших на службе у Соединенных провинций.

Но Карл II был слишком проницателен, чтобы, подобно своему брату Якову II, верить в возможность подавить свободу Англии при помощи одной королевской власти или нескольких тысяч солдат. Еще менее возможно было подавить такими средствами, как он хотел, английский протестантизм. Верен или нет рассказ о его отречении от протестантства во время его изгнания, но в душе Карл II давно перестал быть протестантом. Еще уцелевшее у него религиозное чувство было целиком на стороне католицизма; он поощрял переходы в него среди своих придворных, и последним его делом при жизни была просьба о формальном принятии его в лоно римской церкви. Но чувства его имели скорее политический, чем религиозный характер. В то время католики составляли в Англии гораздо большую часть населения, чем теперь; их богатства и местное влияние придавали им такое политическое значение, которое они с тех пор давно утратили; и чувство благодарности, и собственный интерес побуждали Карла II выполнить свое обещание и предоставить им свободу богослужения. Но он не ограничивался терпимостью, а уже заглядывал и вперед. Он понимал, что политическому деспотизму трудно уживаться со свободой исследования и действий в делах совести и что, по его собственным словам, «управлять вернее и легче там, где власть считается непогрешимой и где народ верит и покоряется безусловно».

Благодаря его долгому пребыванию в католических странах и его религиозному скептицизму, затруднения на пути к такому религиозному преобразованию, вероятно, представлялись ему небольшими. Уже через два года после Реставрации он направил агента в Рим определить условия примирения англиканской церкви с панством. Для успеха своих планов терпимости он сильно рассчитывал воспользоваться не согласием между англиканцами и диссентерами, но скоро заметил, что для осуществления своих политических и религиозных стремлений ему нужно искать средства вне Англии. В это время господствующей в Европе держа вой была Франция. Ее молодой король, Людовик XIV, всюду являлся поборником католицизма и деспотизма в их борьбе с политической и религиозной свободой. Франция была богатейшей из держав Европы, и ее субсидии могли уничтожить зависимость Карла II от парламента. Ее армия была лучшей в мире, и ее солдаты, казалось, могли сокрушить любое восстание английских патриотов. При помощи Людовика XIV только Карл II мог добиться своих целей, и он готов был заплатить цену, которую Людовик XIV требовал за свою помощь, содействовать выполнению его планов против Испании. Испания в это время не только перестала угрожать Европе: она сама боялась угроз Франции. Король Людовик XIV намеревался довершить ее ослабление, приобрести владения испанцев в Нидерландах и, наконец, обеспечить наследование испанского престола французским принцем. Но присутствие французов во Фландрии было одинаково нежелательным для Англии и Голландии, и потому в этой борьбе Испания могла рассчитывать на помощь как этих держав, так и империи.

Несколько лет Людовик XIV довольствовался тем, что совершенствовал свою армию и искусными переговорами мешал образованию против него союза великих держав. Первым его успехом в Англии был брак короля. Португалия только что сбросила с себя иго Испании и попала в полную зависимость от Франции; несмотря на протесты Испании, Карл II принял руку Катарины Браганцской и тем выразил свое согласие на союз с Людовиком XIV. Общественное мнение Англии заметило опасность такого шага и круто повернуло в сторону Испании. Уже в 1661 году лондонская чернь поддержала испанского посла в уличном споре с французским о первенстве. «Мы все от природы любим испанцев, — говорил Пепис, — и ненавидим французов». Брак с Катариной и продажа Франции Дюнкирхена, единственного плода побед О. Кромвеля, вызвали в народе сильное недовольство французским влиянием; одно время казалось, что война с Голландией закончится войной с Людовиком XIV. Голландская война сама по себе служила камнем преткновения для планов Франции. Помочь одной стороне — значило заставить другую искать содействия у Австрии и образовать союз, который помешал бы успехам Франции. Только мир мог удержать государства Европы в разъединении и позволить Людовику XIV осуществить план захвата Фландрии. Его попытка посредничества осталась без успеха; поражение при Лауэстофте заставило его предоставить помощь Голландии, и известие об этом пробудило в Англии надежду на войну. Когда Карл II объявил об этом Палатам, «они, — по словам Лувуа, — разразились громкими криками радости, вызванной надеждой на борьбу с нами». Но Людовик XIV был осторожен и ограничил свои усилия локализацией борьбы на море, а между тем Англия, страдая от внутренних и внешних бедствий, с трудом продолжала войну. В 1667 году за появлением голландского флота на Темзе внезапно последовало заключение Бредского мира, снова открывшего простор для дипломатических интриг Людовика XIV.

Во всей Англии господствовало сильное раздражение, целиком обрушившееся на одного Кларендона. Карл II был очень рассержен, когда в 1663 году его предложение предоставить короне право комментировать встретило явное сопротивление лорд-канцлера. И пресвитериане, представляемые Эшли, и католики, руководимые графом Бристолем, одинаково стремились низвергнуть его; при дворе его противником был Беннет, впоследствии граф Арлингтон, ставленник короля. Но Кларендон был все еще силен своим близким знакомством с делами короля, браком своей дочери Анны Гайд с герцогом Йоркским, своими деловыми способностями, но более всего — поддержкой церкви и доверием роялистов и англиканцев Палаты общин. Потерпев неудачу в своих усилиях сместить его, противники воспользовались завистью торгового класса, чтобы против воли вовлечь его в войну с Голландией, и скоро их расчеты оправдались, хотя канцлер, несмотря на протесты Этли, успел провести через Палаты «Закон о пяти милях». Война разрушила согласие Кларендона с парламентом. Парламент был раздражен его советом распустить Палаты и предложением набрать войско без парламентского разрешения, а также отказом допустить ревизию его счетов; в этом видели попытку восстановить ненавистную для народа постоянную армию. Карл II мог, наконец, избавиться от министра, такдолго ограничивавшего его в границах. Канцлер получил отставку и вынужден был искать убежища во Франции.

Вследствие изгнания Кларендона, смерти Саутгемптона и удаления Ормонда и Николаса, в Совете исчезла партия конституционных роялистов, а выделилась партия под руководством Эшли, первоначально представлявшая пресвитериан и не стеснявшаяся покупать терпимость ценой укрепления прав короны. До сих пор церковная политика Карла II не имела успеха из-за упорства парламента, влияния Кларендона и нежелания массы пресвитериан получить от короля «прощение» за признание католицизма, а также из за неприятия права короны освобождать от выполнения статутов парламента. Первые шаги нового министерства освобожде ние диссентеров, разрешение им вновь устраивать собрания, приостановка действия «Акта о единообразии» явное противоречие желаниям обеих Палат. Но когда в 1668 году Карл II снова предложил своим советникам установить всеобщую терпимость, он встретил с их стороны не больше поддержки, чем в 1663 году. Даже Эшли изменил свое мнение. Вместо терпимости они требовали объединения протестантов, которое совсем расстроило бы планы короля, и Палате общин был предложен проект примирения протестантов, одобренный умеренными богословами обеих сторон: Тиллотсоном и Стиллингфлитом — со стороны англиканцев, Мэнтоном и Бакстером — со стороны диссентеров. Несогласие с проектом также уже не могло вернуть Эшли и его партию к их прежним взглядам. Они все еще были за терпимость, но за такую, благодеяния которой не распространялись на католиков, «так как законы объявили начала римской церкви несовместимыми с безопасностью особы и правительства вашего величества».

В сущности, политика Совета определялась положением внешних дел. Людовик XIV скоро показал, почему на самом деле он так сильно настаивал на примирении Англии и Голландии. Нейтралитет императора он обеспечил себе тайным договором о разделе испанских владений между обоими монархами в случае, если король Испании умрет, не оставив наследника. Англия, на его взгляд, была в руках Карла II и, подобно Голландии, слишком истощена последней войной, чтобы вмешиваться в новую. Поэтому в самый день подписания договора он выставил свои притязания на Нидерланды, и его армия тотчас двинулась в поход. За два месяца были заняты большая часть Фландрии и шесть крепостей; Франш-Контэ захватили за 17 дней. Голландия протестовала и обратилась за помощью к Англии; но сначала ее призыв остался без ответа. На деле Англия тайно предлагала союз последовательно Голландии, Испании и Франции. От последней в награду за помощь против Голландии и, может быть, Испании она требовала участия в возможном разделе испанских владений и предоставления ей в таком случае земель Испании в Новом Свете. Но все ее предложения были одинаково отвергнуты. С каждым часом необходимость действовать становилась все яснее, и постепенно более широкие взгляды вытеснили мечты об исключительно национальных приобретениях.

Победы Людовика XIV, внезапное проявление могущества Франции вызывали страх перед католицизмом даже в наиболее терпимых умах. Люди инстинктивно чувствовали, что снова ставится на карту само существование протестантизма, а с ним — и гражданских свобод. Сам Арлингтон был женат на голландке и долго жил в Испании; несмотря на свою преданность католицизму, он больше имел в виду политические интересы Англии и неизменное со времен королевы Елизаветы стремление ее политиков не допускать французов во Фландрию. Заметив опасность, Людовик XIV старался успокоить общую тревогу предложением Испании мира и в то же время писал Тюренну: «Я занимаюсь планами далеко не невозможными и намерен во что бы то ни стало привести их в исполнение». Действительно, три армии готовы были напасть на Испанию, Германию и Фландрию, когда Арлингтон послал в Гаагу сэра Уильяма Темпля, и заключение в 1668 году Тройственного союза между Англией, Голландией и Швецией заставило Людовика XIV подчиниться предложенным им же самим условиям и подписать Аахенский мир.

Редкий договор пользовался такой популярностью как Тройственный союз. «Это единственный удачный шаг, сделанный со времени при бытия короля в Англию», — говорил Пепис. Даже Драйден, писавший с точки зрения тори, причислял разрыв этого союза к худшим злодеяниям Шефтсбери. Формально союз просто обязывал Людовика XIV принять предложенные им самим условия мира, и притом условия выгодные; но на деле он совсем расстраивал планы короля. Он осуществлял соглашение европейских держав, о которое, по смутному предчувствию Людовика XIV, должно было разбиться его честолюбие. Арлингтон стремился сделать союз ядром более крупной коалиции: он старался не только продлить его, но и включить в союз швейцарские кантоны, Империю и Австрийский дом. Старания его не имели успеха; но Тройственный союз носил в себе зародыши Великой коалиции, в конце концов спасшей Европу. Англии он тотчас вернул славу, утраченную ею после смерти О. Кромвеля, служил доказательством того, что Англия снова входит в общий поток европейской политики и принимает начало равновесия как главное условие благополучия всей Европы.

Но гордость Людовика XIV была задета вмешательством не столько Англии, сколько Голландии; по его выражению, «его задело за живое то, что его планы в самый момент их осуществления были расстроены народом лавочников». Людовик XIV применил это название к голландцам задолго до того, как Наполеон обозвал им англичан. Если он удержался от немедленного нападения, то только с целью вернее обеспечить себе мщение. В течение четырех лет, последовавших за Аахенским миром, его постоянной целью было изолировать Голландию, обеспечить себе при нападении на нее нейтралитет Империи, разрушить Тройственный союз, оторвав от него Швецию, и привлечь на свою сторону Карла II, — одним словом, оставить Голландию без помощи, кроме платонического расположения Бранденбурга и Испании. Его дипломатия всюду имела успех, но нигде он не был так полон, как в Англии. Успех Тройственного союза на минуту пробудил в Карле II гордость, но он никогда всерьез не отказывался от своей политики и, наконец, решился принять деятельное участие в ее осуществлении. Карл II понимал, что от новых министров он не может ожидать поддержки своих старых планов — предоставить католикам терпимость, что на деле министры стремятся к такому объединению протестантов, которое может стать роковым для его планов. С этого момента он решил искать себе помощи у Франции.

Едва был заключен Тройственный союз, как Карл II выразил Людовику XIV свое намерение вступить с ним в союз наступательный и оборонительный. Он сознавал, что во всем королевстве он один желает такого союза, но был намерен исполнить свое желание, что бы ни думали об этом его министры. Он рассчитывал или привлечь их на свою сторону, или перехитрить. Подобно королю, двое из них, Арлингтон и сэр Томас Клиффорд, были в душе католиками; Карл II пригласил их вместе с герцогом Йоркским, тайно принявшим католицизм, и двумя католическими вельможами на совещание. Обязав их к молчанию, он объявил себя католиком и просил указать средства к утверждению в королевстве католицизма. Было решено обратиться за помощью к Людовику XIV, и Карл II, по словам французского посланника, «стал просить у короля покровительства, надеясь, что его могучее влияние поможет ему в исполнении его плана — изменить к лучшему настоящее положение церкви в Англии и поставить свою власть так, чтобы можно было держать подданных в должном повиновении».

Поражение Голландии было необходимо для успеха планов и Карла II, и Людовика XIV, и едва высохли чернила, которыми был подписан Тройственный союз, как Карл II обещал свое содействие планам Людовика XIV, направленным на унижение Голландии и присоединение Фландрии. Он предложил объявить себя католиком и вместе с Францией напасть на Голландию, если Людовик XIV назначит ему ежегодную субсидию в один миллион. В случае, если король Испании умрет, не оставив сына, Карл II обязался поддерживать притязания Франции на Фландрию, а Людовик XIV обещал свое согласие на подчинение Англии испанских владений в Америке. Через год, в мае 1670 года, на этой основе был заключен тайный договор при свидании Карла II с его сестрой Генриеттой, герцогиней Орлеанской, в Дувре. По его условиям Карл II должен был объявить о своем обращении, а в случае, если этот шаг вызовет какие-либо беспорядки, его должны были поддержать субсидии и войско Франции. Обе державы должны были объявить Голландии войну, причем Англия выставляла небольшое сухопутное войско, но принимала на себя главную тяжесть борьбы на море за ежегодную субсидию в 300 тысяч фунтов.

Лучшим доказательством политической безнравственности века служит тот факт, что посредником при заключении Дуврского договора Карл II выбрал себе именно Арлингтона, виновника Тройственного союза; но для всех, кроме Арлингтона и Клиффорда, обращение короля и его политические планы оставались неизвестными. От партии, представлявшей в Королевском совете старых пресвитериан — Эшли, Лоудердейля или герцога Бекингема, было невозможно добиться согласия на Дуврский договор; но можно было получить одобрение войны с Голландией, играя на их стремлении добиться терпимости для диссентеров. Поэтому король отложил объявление о переходе в католичество и при посредстве Бекингема начал для виду переговоры, закончившиеся заключением подложного договора, который был сообщен Лоудердейлу и Эшли. О церковных преобразованиях и об обещании Франции помочь их осуществлению в нем вовсе не упоминалось, а говорилось только о совместной войне против голландцев. Такая война по форме не была нарушением Тройственного союза, целью которого была охрана владений Испании, и в 1671 году у Эшли и его товарищей удалось выманить согласие на нее обещанием терпимости на указанных ими условиях. Действительно, Карл II уступил в том пункте, на котором прежде настаивал, и по требованию Эшли обещал, что католики терпимостью не воспользуются.

После заключения сделки и обмана министров Карлу II оставалось только обмануть парламент. В 1670 году под предлогом поддержки Тройственного союза король потребовал большой субсидии для флота; парламент назначил ее, а весной его заседания были отсрочены. Противодействие народа планам короля было таким сильным, что он был вынужден как можно скорее начать военные действия. За нападением на голландский конвой тотчас последовало объявление войны. Новые средства для нее принесли закрытие казначейства и прекращение, по совету Клиффорда, уплаты капитала и процентов по займам, произведенным казной. Эта мера вынудила половину лондонских банкиров прекратить платежи, но объявление войны обеспечило Эшли и его товарищам так дорого купленную ими терпимость. В силу своей церковной власти король приказал (в 1672 г.) «прекратить с этого дня применение всякого рода уголовных законов против всех диссентеров или уклоняющихся» и предоставил свободу богослужения всем диссентерам, кроме католиков, которым было позволено служить мессу только в частных домах. Если что и могло оправдать сделку, при помощи которой Эшли и его товарищи купили терпимость, так это именно результаты «Декларации о терпимости». После долголетнего изгнания священники вернулись к своим очагам и своей пастве, молельни снова открылись, тюрьмы опустели. Бениан покинул свою Бедфордскую тюрьму; сотни квакеров, которые особенно пострадали от преследований, получили возможность отправлять богослужение по своему.

Но в массе диссентеров «Декларация» не вызвала выражений благодарности. Как ни дорожили они терпимостью, для них были еще дороже общие интересы религии; а теперь опасность грозила не только им, но и национальной свободе вообще. Сначала успех союзников представлялся полным. Армия французов перешла через Рейн, заняла без сопротивления три области и продвинула свои передовые отряды до самого Амстердама. Только искусство и отчаянная храбрость голландских моряков под командой Рюйтера помогли им в упорной битве с английским флотом под предводительством герцога Йоркского у берегов Суффолка. Торжество английского кабинета выразилось в возвышении вождей обеих его партий. Эшли был назначен канцлером и лордом Шефтсбери, Клиффорд лорд казначеем. Голландцев спасло их упорное мужество и раздражение непомерными требованиями победителя. Успех плана обоих дворов зависел от быстроты и неожиданности нападения; а между тем приближалась зима, когда военные действия прекращались. Смерть де Вигга, главы крупного купечества, поставила во главе республики Вильгельма, принца Оранского. Несмотря на свою молодость, он тотчас обнаружил холодное мужество и упорство своих предков. «Неужели вы не видите, что ваша родина погибла?» спросил его герцог Бекингем, посланный в Гаагу для переговоров. «Есть верное средство никогда не видеть ее гибели, отвечал Вильгельм, ото умереть в последнем рву».

Весной положение изменилось. Непоколебимая твердость Вильгельма спасла Голландию и отнимала у Франции одну область за другой. В Англии зимняя проволочка истощила так бессовестно собранные средства, а закрытие казначейства подорвало кредит и сделало невозможным новый заем. В 1673 году пришлось обратиться к Общинам, собравшимся в очень недоверчивом настроении. Несмотря на всю непопулярность войны, они оставили ее в стороне. Все прочие чувства заглушало смутное опасение, — как известно, оправдавшееся фактами, что существует бессовестный заговор против свободы и церкви. Появилось подозрение, что вся вооруженная сила страны находится в руках католиков. Герцога Йоркского считали тайным папистом, а он командовал флотом. Католики были офицерами в войске, набиравшемся для войны с Голландией. Любовница короля, леди Кастлмейн, открыто перешла в католицизм, и существовали сильные сомнения в протестантизме короля. Всюду носилось подозрение, что составлен заговор с целью утвердить католичество и деспотизм и что орудиями для него служат война и терпимость. Перемена в настроении Общин обнаружилась в образовании так называемой с того времени национальной партии с лордом Расселом, лордом Кэвендишем и сэром Уильямом Ковентри во главе; она сочувствовала стремлению диссентеров к религиозной терпимости, но считала своей главной обязанностью противодействовать планам двора. Относительно «Декларации о терпимости» все партии Палаты были единодушны. Общины постановили, «что действие уголовных законов по церковным вопросам может приостанавливаться только с согласия парламента», и отказали в субсидиях до отмены «Декларации». Король уступил, но, едва она была отменена, как через обе Палаты без сопротивления прошел «Акт об испытании» («Test Act»), требовавший от всех чиновников и офицеров присяги на подданство и верховенство короля, отречения от пресуществления и принятия причастия по обрядам англиканской церкви.

Было ясно, что протестантские диссиденты готовы отказаться от всех возражений против присяги и причастия и что таким образом закон лишит католиков всякого участия в управлении. Клиффорд тотчас предложил сопротивление; Бекингем имел смелость высказаться за движение армии на Лондон. Но субсидия все еще не была разрешена, и Арлингтон, видя, что исчезла всякая надежда на выполнение «великого плана», посоветовал Карлу II уступить. У короля оставалось одно средство — распустить парламент, но при таком настроении народа новый парламент мог оказаться еще более непримиримым, чем настоящий, и потому король неохотно уступил. Редкая мера вызывала когда-либо более поразительные последствия. Герцог Йоркский признал себя католиком и отказался от должности генерал-адмирала. Масса возбужденного народа собралась вокруг дома лорд-казначея, услышав, что и Клиффорд объявил себя католиком и оставил должность. За их отставкой последовали отставки сотен других офицеров и чиновников короны. Это произвело на общественное мнение удивительное действие. «Я не решаюсь сообщать все странные толки, ходящие в городе», — говорил Эвелин. Отставки считались доказательством существования тех опасностей, против которых был направлен «Акт об испытании». С этого момента исчезло всякое доверие к Карлу II. «Если бы король, — сказал с горечью Шефтсбери, — имел счастье родиться честным человеком, он, наверное, считался бы человеком с хорошими способностями, отлично воспитанным и добродушным; но как государь он поставил себя теперь в такое положение, что никто на свете, — ни мужчина, ни женщина, — не решается положиться на него или довериться его словам и дружбе».

Глава IV

ДЭНБИ (1673–1678 гг.)

Вероломство короля больше всего потрясло в Англии канцлера, лорда Шефтсбери. Эшли Купер гордился своей проницательностью, с которой распознавал характеры людей, и политическим чутьем предстоявших перемен. Он отличался удивительной самоуверенностью. Еще в детстве он спас свое состояние от жадности опекунов смелым обращением к Ною, бывшему тогда генерал-прокурором. Еще будучи студентом, он организовал в Оксфорде восстание новичков против стеснительных обычаев, навязываемых им старшими членами колледжа, и добился их отмены. В 18 лет он был членом Короткого парламента. В начале междоусобной войны он принял сторону короля, «но среди успехов монарха предусмотрел гибель его дела, перешел на сторону парламента, связал свою участь с судьбой О. Кромвеля и стал членом Государственного совета. Но Эшли был строгим сторонником парламента, и установление деспотического правления отдалило его от О. Кромвеля, а временная опала в последние годы протектората только усилила его оппозицию, содействовавшую падению республики. Его жестокие нападки на умершего протектора, интриги с Монком и ревностное содействие в качестве члена Государственного совета после возвращения короля были награждены при Реставрации пэрством и назначением на одно из самых главных мест в Королевском совете. Эшли было тогда лет сорок. По пренебрежительному замечанию Драйдена, с точки зрения тори, он был при республике «громчайшей волынкой в фальшивящей толпе»; но едва он стал министром Карла II, как бросился в придворное беспутство с таким пылом, который удивлял даже его государя. «Вы — худший пес в Англии», — заметил Карл II, услышав непристойную шутку своего советника. «Из подданных, государь, я согласен», — был бесцеремонный ответ.

Но распутство Эшли было просто маской. На деле от природы и по привычке он отличался умеренностью, а его плохое здоровье делало большие излишества невозможными. Люди скоро заметили, что царедворец, болтавшийся в будуаре леди Кастлмейн или пивший и шутивший с Седли и Бекингемом, — трудолюбивый и способный делец. Через три года после Реставрации смущенный Пепис говорил о нем: «Это очень деловой человек, но в то же время преданный удовольствиям и развлечениям». Соперники одинаково завидовали как его ловкости и мастерству в разрешении финансовых вопросов, так и бойкому остроумию, располагавшему к нему короля. Даже в более поздние годы его деятельность поневоле вызывала у противников одобрение. Драйден признавал, что как канцлер он был «скор в решениях и легкодоступен», и удивлялся его неутомимой деятельности, «отказывавшей его старости в необходимых часах отдыха». Его деятельность представлялась тем более удивительной, что он был очень слаб здоровьем.

В молодости с ним произошел случай, вызвавший эту постоянную слабость; признаками ее служили морщины, бороздившие его бледное продолговатое лицо, хрупкость и нервная дрожь, потрясавшая его щуплую фигуру. «Крошечное тело доводилось до истощения обитавшей в нем пылкой душой». Но слабость и страдания не сопровождались у него мрачным настроением. Эшли подвергался более бессовестным нападкам, чем любой политический деятель, кроме Уолполя; но его недруг Бернет признавал, что в отзывах канцлера о противниках никогда не было ни горечи, ни злобы. Даже сокрушительное для них его остроумие обычно отличалось добродушием. «Когда вы перестанете проповедовать?» — ворчливо пробормотал один епископ во время речи лорда Шефтсбери в Палате пэров. «Когда стану епископом, сударь мой», — ответил тот насмешливо.

Как политический деятель Эшли сильно отличался от современников не только своими удивительными ловкостью и энергией, но и пренебрежением к личной выгоде. Его бескорыстие отмечал даже Драйден, старательно выискивавший в его характере слабости. Положение Эшли как политического вождя, на теперешний взгляд, было довольно неустойчивым. В деле веры он, в лучшем случае, был деистом, несколько странным образом думавшим, «что после смерти наши души живут в звездах». Но, несмотря на свой деизм, он оставался в Королевском совете представителем партии пресвитериан и диссентеров. Он постоянно и усердно защищал терпимость, но эта защита основывалась на чисто политических мотивах. Он видел, что диссентеров не удалось вернуть в церковь преследованием и что оно только внесло в страну раздор, позволявший короне ограничивать свободу народа и лишавший Англию всякого влияния на Европу. Примирить англиканцев и диссентеров можно было единственно при помощи терпимости, но при настроении, господствовавшем в Англии после Реставрации, добиться терпимости можно было только от короля. Поэтому, чтобы приобрести влияние на Карла II и обеспечить себе его содействие в борьбе против нетерпимости Кларендона, Эшли пользовался всевозможными средствами: остроумием, беспутством, быстротой в решении дел. Карл II, как известно, вел свою личную игру и имел свои основания поддерживать Эшли в его упорной, но бесплодной борьбе против актов об испытании и корпорациях, против «Закона о единообразии» и преследования диссентеров.

Наконец, фортуна наградила его за изворотливость, с которой он втянул Кларендона в тяжелую войну с Голландией и воспользовался неудовольствием парламента, чтобы добиться его отставки. При помощи еще более бессовестной сделки, ценой согласия на вторую войну с Голландией, Эшли рассчитывал добиться отмены «Декларации о терпимости», освобождения заключенных диссентеров, свободы богослужения для всех диссидентов. Многие считали его виновным во всем, и даже в том, в чем он нисколько не был повинен. Под натиском бури растущего недовольства, Эшли в минуту пьяной откровенности узнал тайну религии короля. Он признался другу, что «его тревожит темная туча, собирающаяся над Англией»; но, несмотря на свою тревогу, он все еще считал себя достаточно сильным для того, чтобы воспользоваться Карлом II в своих целях. Принятие канцлерства и графского титула, а также горячая защита войны при созыве парламента еще более связали его с политикой короля. Если верить утверждению французского посла, то Эшли узнал от Арлингтона тайну Дуврского договора только после созыва парламента. Было ли это так или у него, как и у массы народа, подозрение превратилось в уверенность, но Шефтсбери понял, что его обманули. К горечи этого открытия присоединялось сознание того, что он содействовал проведению ненавистных ему планов.

Он быстро изменил образ действий. В Королевском совете он стал настаивать на отмене «Декларации о терпимости»; в парламенте он с чрезвычайной горячностью Защищал «Акт об испытании». Смещение, в силу последнего, герцога Йоркского, Якова II и Клиффорда, на взгляд Шефтсбери, принесло ему преобладание в Королевском совете и породило надежду отомстить за пережитый обман, навязав королю свою политику. Он решил покончить с войной. Он мечтал помешать престолонаследию католика разводом короля с супругой и новым браком его с протестантской принцессой. В это время Карл II действительно оказался в беспомощном положении. Как он говорил Людовику XIV много раньше, он оказался одиноким в своем королевстве. «Акт об испытании» был принят обеими Палатами единогласно. Короля покинули даже диссентеры, предпочитавшие преследование поддержке его планов. Отставка офицеров католиков лишила его возможности прибегнуть к силе, если он когда-нибудь и имел это в виду; неудачный ход голландской войны отнял у него всякую надежду на помощь со стороны Франции. Твердость принца Оранского пробудила в его соотечественниках упорство. Завоевания французов на суше были понемногу возвращены; на море союзному флоту все не давали ходу ловкие маневры Рюйтера.

Не меньшими, чем на войне, были успехи Вильгельма Оранского в дипломатии. Опасность, грозившая Европе, наконец, заставила действовать дом Габсбургов, и союз его с Голландией положил основание Великой коалиции. Карл II настаивал на продолжении войны. Шефтсбери, как и парламент, требовал мира. Для его достижения он вступил в тесный союз с национальной партией в Палате общин и приветствовал возвращение в Королевский совет герцога Ормонда и принца Рупрехта, считавшихся главными сторонниками парламента. Влиянию Шефтсбери Карл приписывал выраженное общинами недовольство объявлением войны и их отказ в разрешении субсидий до предоставления новых церковных гарантий. По его просьбе обе Палаты представили послание, направленное против предполагавшегося брака Якова II с католической принцессой Марией Моденской. Но планы Шефтсбери были вдруг расстроены неожиданными действиями короля. Едва в ноябре 1673 года заседания Палат были отсрочены, как канцлер получил приказ отказаться от своей должности.

«Я только сниму мантию и опояшусь мечом», — говорят, ответил Шефтсбери на приказ короля. Слова эти имели довольно невинный характер, так как меч входил в состав обычного дворянского наряда, который он должен был снова надеть, сняв мантию канцлера, и, тем не менее, они были приняты за скрытую угрозу. Шефтсбери все еще намеревался навязать королю мир с Голландией. Но предстоявшие опасности внушали ему еще больше тревоги, чем настоящие. Наследник престола герцог Йоркский признал себя католиком, и почти все были согласны в том, что в случае его вступления на престол для национальной церкви необходимы гарантии. Но Шефтсбери понимал, и в этом заключалась его главная заслуга, что гарантии не имеют значения для короля, подобно Якову II, убежденного в своем божественном праве и увлекаемого религиозным пылом. С самого начала он задумал добиться от Карла II отстранения его брата от престола, и революция, в конце концов осуществившая план, доказала его справедливость. К несчастью, он намеревался бороться с Карлом II средствами, столь же низкими. Отставка Клиффорда, признание Яковом II своего обращения разрушили всякое доверие к честности политических деятелей. Появилась мания подозрений. Пошла глухая молва о католичестве самого Карла II. Появилось подозрение, что, вопреки «Акту об испытании», тайные католики занимают высшие должности в государстве, и как известно, что по отношению к Арлингтону это подозрение было справедливым. Шефтсбери воспользовался этой общей тревогой, еще более усиливавшейся от сознания невозможности предупредить обнаруживающиеся с каждым днем опасности, как средством для проведения своих планов.

Он начал усиливать панику слухами о близком восстании католиков в Лондоне, о пред стоящем возмущении Ирландии при поддержке французской армии. Чтобы избежать опасности заговора, задуманного, по его словам, с целью зарезать его, он переселился в свой дом в Сити. В то же время он быстро организовал в парламенте национальную партию и открыто стал во главе ее. При возобновлении заседаний Палат (1674 г.) он и его сторонники предъявили требование удаления министров, «зараженных католицизмом или вредных и опасных в других отношениях». Общины предложили королю отставить Лоудердейля, Бекингема и Арлингтона и распустить войска, набранные в 1664 году. Затем был внесен билль, запрещавший всем католикам доступ ко двору, другими словами, удалявший Якова II из Королевского совета. Еще важнее был «Билль о гарантиях протестантизма», поддержанный Шефтсбери, Галифаксом и Карлайлем, вождями новой оппозиции в Палате лордов: он отнимал право на престол у всякого принца крови в случае его брака с католичкой; этот билль, служивший первым проектом позднейшего «Закона об устранении», провести не удалось, но это только усилило волнение и тревогу Палат. Шефтсбери деятельно интриговал в Сити, переписывался с Вильгельмом Оранским, настаивал на войне с Францией. Карлу II удалось предупредить войну только обращением к Людовику XIV, который дал ему субсидию, позволившую отсрочить заседание парламента. Но король понял, что наступило время уступок. «Дела приняли плохой оборот, — сказал он Темплю в порыве необычайного раздражения, но, если бы мне хорошо служили, то я мог бы отлично этим воспользоваться». Уступки его, по обыкновению, были полными. Он отставил Бекингема и Арлингтона и заключил мир с Голландией (1674 г.).

Но Карл II был опаснее всего в минуту поражения; он уже успел наметить новую политику, которая могла парализовать усилия Шефтсбери. С самого начала своего царствования он держался политики равновесия, выдвигая англиканцев против диссентеров, Эшли против Кларендона, — отчасти для поддержания своей самостоятельности, отчасти с целью извлечь из политической борьбы некоторые выгоды для католиков. Настроение общин позволило Кларендону парализовать усилия короля. С его падением Карл II считал себя достаточно сильным, чтобы отказаться от поддержания политического равновесия, и попытался провести свои планы при поддержке одних диссентеров. Однако новая политика оказалась столь же неудачной, что и старая. Диссентеры отказались пожертвовать интересами протестантизма, и их вождь Шефтсбери предложил такие меры, которые разрушали надежды, внушенные католикам обращением Якова II. В таком положении Карл II решился привлечь к себе Палату общин, приняв ту политику, на которой она настаивала. Большинство ее составляли англиканцы-кавалеры, считавшие своим представителем в Королевском совете сэра Томаса Осборна, сторонника Арлингтона. Король уже пожаловал Осборна в графы Дэнби и назначил его на место Клиффорда лорд-казначеем. В 1674 году он открыто принял политику Дэнби и его партии в парламенте.

В общем, Дэнби следовал политике Кларендона. Как и Кларендон, он был привязан к церкви, ненавидел папство и диссентеров, имел высокое понятие о власти короля, умеряемой верой в парламент и закон. Первые меры его были направлены на ослабление общей паники и закрепление положения Якова II. Старшая дочь герцога и предполагаемая наследница короны Мария была по приказу короля конфирмована протестанткой. Насчет ее брака были начаты тайные переговоры с Вильгельмом Оранским, племянником короля, в случае устранения Якова II и его потомства ближе всего стоявшим к престолу. Такой брак избавлял Якова II от единственного соперника, опасного для его притязаний, и в то же время открывал Вильгельму Оранскому возможность после смерти тестя спокойно вступить на престол. Союз между церковью и короной был подтвержден на совещаниях Дэнби с епископами. Первый результат этого сказался в строгом применении «Закона против тайных собраний» и в удалении от двора всех католиков; в то же время созванному в 1675 году парламенту было дано ручательство в строгом соблюдении «Акта об испытании». Король изменил свою политику как раз вовремя. При данном положении дел помощь сосредоточивавшейся вокруг Дэнби партии кавалеров избавила Карла II от унизительной необходимости отозвать войска, все еще остававшиеся на французской службе. Чтобы добиться большинства в этом вопросе, Дэнби вынужден был прибегнуть к средству, с тех пор в течение почти ста лет игравшему большую роль в английской политике. Он широко использовал подкупы. Еще лучше удалось ему отвлечь большинство общин от союза с национальной партией, поддерживая дух религиозного преследования.

Он предложил распространить «испытание», введенное Кларендоном для городских выборных, на всех чиновников государства: взять со всех членов обеих Палат, со всех судей и чиновников обязательство никогда не поднимать оружия против короля и не «стремиться ни к каким преобразованиям протестантской религии, установленной теперь законом в английской церкви, или к переменам в управлении, установленном законом в церкви и государстве». Епископы и партия кавалеров провели билль через Палату лордов; принятию его общинами помешал только ловко раздутый Шефтсбери спор обеих Палат за преимущество. С другой стороны, у национальной партии осталось достаточно сил, чтобы обставить разрешение субсидий невозможными для короля условиями. Как ни были обрадованы общины обещанием Дэнби объявить войну Франции, они не могли доверять королю; и Дэнби скоро пришлось убедиться, каким основательным было их недоверие. Едва заседания Палат были отсрочены, как Карл II познакомил его с переговорами, которые он все это время вел с Людовиком XIV, и потребовал от министра подписать договор, при условии ежегодной пенсии со стороны Франции, обязывавший обоих государей не вступать в соглашение с другими державами и в случае восстания в их владениях оказывать друг другу поддержку. Подобный трактат не только ставил Англию в зависимость от Франции, но и избавлял короля от всякого контроля со стороны парламента. Напрасно Дэнби просил отсрочки и совещания с Советом. Карл II ответил на его просьбы собственноручным подписанием трактата.

Дэнби был так же обманут королем, как раньше Шефтсбери, но это только побудило его к новым планам с целью освободить Карла II от влияния Людовика XIV. Для этого нужно было прежде всего примирить короля с парламентом, собравшимся после 15-месячного перерыва. Этому примирению мешала национальная партия, но Дэнби решился сломить ее силу при помощи бессовестной придирки, повод к которой подала ошибка Шефтсбери. Последний потерял надежду создать устойчивую оппозицию короне в Палате общин, выбранной 15 лет назад, в пору церковной и политической реакции. Раньше он уже предлагал ходатайствовать о ее роспуске; теперь он стал доказывать, что, так как статут Эдуарда III предписал собирать парламенты «раз в год или, в случае нужды, чаще», то недавняя полуторагодовая отсрочка парламента юридически прекратила его дееспособность. «Закон о трехлетии» лишал этот довод всякого значения; но Дэнби увидел в нем неуважение к Палате, и по его указанию лорды отправили в Тауэр сторонников роспуска — Шефтсбери, Бекингема, Солсбери и Уартона. Этот удар смутил оппозицию, и Дэнби предложил меру, которая должна была восстановить доверие встревоженных англиканцев к короне. Билль о безопасности церкви гласил, что в случае вступления на престол короля, не принадлежащего к англиканской церкви, назначение епископов должно перейти к прелатам, а дети короля должны быть отданы под опеку архиепископа Кентерберийского.

Однако в Палате общин билль провалился, и Дэнби только широким подкупом добился разрешения субсидий. Ход внеш ней войны за границей настолько усилил в Англии панику, что Дэнби не мог ее ослабить. Новые успехи французского оружия во Фландрии и поражение принца Оранского при Касседе вызвали во всей стране требование войны. Обе Палаты отвечали на это требование обращением к короне, но Карл II отразил удар, запросив субсидий до объявления войны, и когда все еще подозрительно настроенная Палата отказала в них, он отсрочил созыв парламента. Новые крупные субсидии со стороны Франции позволили ему продлить эту отсрочку на семь месяцев. Но молчание парламента мало успокоило страну, и Дэнби воспользовался общим требованием войны, чтобы принудить короля к решительному шагу. Партия кавалеров так же сильно, как и пуритане, желала помешать успехам французов, а Дэнби хотел загладить свою неудачу внутри и объединить парламент на почве решительной внешней политики. По обыкновению, Карл II для видимости уступил. Он сам был недоволен появлением французов на Фландрском берегу и признавался, что, если покинет Фландрию, «ему не будет возможно жить в мире со своими подданными». Поэтому он позволил Дэнби указать обеим партиям на необходимость взаимных уступок и выявить новую политику Англии шагом, который должен был иметь важные последствия.

В Англию пригласили принца Оранского для помолвки с Марией, предполагаемой наследницей короны. Брак этот обещал в будущем более тесный политический союз с Голландией и, следовательно, противодействие честолюбию Франции. В стране он был популярен как брак с протестантом и как ручательство в протестантском престолонаследии. Но Людовик XIV был очень возмущен; он отверг предложенный Англией мир и снова выставил войска. Дэнби готов был принять вызов; за отзывом английского посла из Парижа последовал созыв парламента (1678 г.). На воинственную тронную речь Палата отвечала воинственным адресом, назначением налогов, набором войска. Но настоящее объявление войны все еще заставляло себя ждать. В то время как Дэнби угрожал Франции, Карл II старался обратить угрозы к своей выгоде и воспользоваться проволочкой для компрометировавших его переговоров. В награду за свое посредничество в переговорах он потребовал от Людовика XIV новой пенсии на ближайшие три года. Дэнби снизошел до предъявления этого требования, а Карл II прибавил: «Письмо это написано по моему приказу. К. К.». В Остенде высадился отряд из 3 тысяч английских солдат, но союз был уже подорван подозрением относительно настоящей политики короля, и за новую пенсию Карл II вскоре согласился отозвать свою бригаду. Едва сделка была заключена, как Людовик XIV взял назад предложенные им самим условия мира, в расчете на которые, по-видимому, Англия прекратила военные действия. Дэнби еще раз предложил союзникам помощь, но они потеряли всякое доверие к Англии. Державы одна за другой подчинялись новым требованиям Франции; правда, Голландия, первоначальная причина войны, была спасена, но Нимвегенский мир сделал Людовика XIV повелителем Европы.

Мир этот был позором для Англии, но он оставил в распоряжении Карла II около миллиона французских денег и войско в 20 тысяч человек, набранное для войны, которую он отказался объявить. Его поведение снова оживило старые подозрения насчет его вероломства и тайного соглашения с Людовиком XIV для подавления свободы и церкви в Англии. Что такое соглашение существовало, мы знаем; со времени заключения Дуврского договора надежды католической партии возрастали быстрее, чем паника протестантов. Поэтому католики были сильно огорчены отречением короля от его планов после безуспешной четырехлетней борьбы и его мнимым возвращением к политике Кларендона. Их гнев и отчаяние видны из писем английских иезуитов и переписки Колмэна. Последний, секретарь герцогини Йоркской и ловкий интриган, настолько ознакомился с настоящими планами короля и его брата, что решился просить у Людовика XIV денег для интриг в парламенте с целью охраны интересов католиков от враждебности Дэнби. Отрывок из одного письма Колмэна дает понятие о безумных мечтах, воодушевлявших более пылких католиков того времени. «Им предстоит великое дело. — писал он, не меньшее, чем обращение трех королевств, и через это, пожалуй, полное истребление зловредной ереси, так долго господствовавшей над большей частью северного мира. Успех этот нанесет протестантизму сильнейший удар из перенесенных им с самого его появления».

Смущавшие умы народа подо зрения перешли в тревогу, когда Нимвегенский мир, по-видимому, сделал Карла II хозяином положения; этим общим страхом и воспользовался, придумав для этого заговор католиков, один из тех низких обманщиков, которые всегда появляются в пору сильного общего брожения. Это был Тит Оте, баптистский священник до Реставрации, викарий и корабельный капеллан после нее; оставшись, благодаря своему низкому харак теру, без средств, он искал себе пропитания в обращении к католицизму и был принят в монастыри иезуитов в Вальядолиде и Сент-Омере. Во время своего пребывания в них он услышал о тайном собрании иезуитов в Лондоне; вероятно, это было обычное собрание ордена. Когда его прогнали за плохое поведение, его плодовитая фантазия превратила это единичное собрание в целый заговор с целью ниспровержения протестантизма и умерщвления короля. Донос был представлен Карлу II, встретившему его с холодным недоверием; но Отс в августе 1678 года подтвердил его истинность присягой перед лондонским сановником, сэром Эдмундсбери Годфри, и наконец добился вызова в Совет.

Там он объявил, что ему доверены письма, разоблачающие планы иезуитов. В Ирландии они возбуждали восстание, в Шотландии выступали под видом камеронцев, в Англии хотели умертвить короля и предоставить престол католику, герцогу Йоркскому. Однако представленные им отрывки из писем иезуитов указывали только на огорчение и злобу их авторов, но не доказывали существования преступного плана убийства. Поэтому донос Отса был бы отвергнут с презрением, не будь захвачена переписка Колмэна. Эти письма придали заговору новый оттенок и поколебали решимость самого Дэнби, думавшего было отвергнуть разоблачение Отса; убедившись в существовании у Карла II тайных замыслов, в которых он не решался себе признаться, Дэнби склонился к мысли воспользоваться разоблачениями для того, чтобы парализовать католическую политику короля. Но от роста паники уже выгадали более ловкие руки. За дело взялся Шефтсбери, освобожденный после долгого заключения и потерявший надежду расстроить политику короля другим способом. «Пусть канцлер, как ему угодно, восстает против католичества, — сказал он с насмешкой, — я буду кричать громче». Однако после того, как сэра Эдмундсбери Годфри, сановника, которому Отс изложил свой донос, нашли с мечом в груди в поле близ Лондона, народную ярость не нужно было подстрекать. Его смерть была принята за убийство, а убийство — за попытку иезуитов «задушить заговор». Торжественные похороны усилили общее волнение, и обе Палаты назначили комиссии для исследования предъявленных Отсом обвинений.

Главой этого следствия стал Шефтсбери. При всем своем честолюбии он преследовал цели, полезные для народа. Шефтсбери стремился принудить Карла II к роспуску парламента. Он хотел отставки Дэнби и образования такого министерства, которое устранило бы зависимость Карла II от Франции и придал бы его политике конституционный оборот. Он понимал, что никакие ручательства не устранят опасностей, связанных со вступлением на престол католика, и добивался устранения Якова II. Но, преследуя эти цели, он опирался главным образом на пресловутый заговор. Он усилил общую панику принятием без расследования новых показаний Отса, в которых тот приписывал участие в заговоре иезуитов пяти католических пэров. Пэры были отправлены в Тауэр, а 2 тысячи подозрительных лиц заключены в тюрьмы. Всем католикам прокламация предписала покинуть Лондон. Была призвана к оружию милиция, и по улицам расхаживали патрули для предупреждения предстоявшего, по словам Отса, восстания. Между тем Шефтсбери воспользовался паникой для политических целей и в 1678 году провел через парламент билль, лишавший католиков права заседать в обеих Палатах. Запрет этот сохранял силу в течение полутора столетий; в сущности, он был направлен против герцога Йоркского, но план Шефтсбери был расстроен внесением оговорки, освобождавшей Якова II от действия билля. Страх перед заговором, поддерживавшийся четыре месяца свидетельством одного Отса, начал ослабевать; но обещание награды вызвало донос некоего негодяя по имени Бедло, в сравнении с которым разоблачения Отса показались пустяками.

Низкое соперничество доводило теперь обоих доносчиков до все более чудовищных разоблачений. Бедло клятвенно признавал существование заговора, имевшего целью высадку католической армии и общее избиение протестантов. Отс превзошел разоблачения Бедло, обвинив перед Палатой лордов саму королеву в причастности к заговору против супруга. Как ни чудовищны были эти обвинения, они оживили ослабевавшую ярость народа и Палат. Арестованных пэров было приказано привлечь к суду. Новая прокламация предписала арест всех католиков королевства. Осуждением и казнью Колмэна начался ряд судебных убийств, о которых даже и теперь нельзя вспоминать без ужаса. Но если бы тревога основывалась только на клятвопреступлении, то она скоро выдохлась бы. Мнимый заговор находил себе подтверждение в существовании истинного. Письма Колмэна вызвали доверие к выдумкам Отса; новое открытие как будто подтвердило разоблачения Бедло. Поскольку давление общин и Дэнби поставило Карла II в кажущийся антагонизм к Франции, Людовик XIV решился добиться роспуска парламента, отставки министра и ликвидации армии, которую Дэнби все еще считал орудием против него. Для этой цели французский посланник вступил в переговоры с вождями национальной партии. Английский посол в Париже Ральф Монтегю поссорился с Дэнби, вернулся на родину и получил место в Палате общин. Несмотря на похищение его бумаг, он выложил на стол Палаты адресованную Людовику XIV депешу с требованием вознаградить короля Карла II за услуги, оказанные им Франции во время последних переговоров. Палата была поражена, как громом; хотя серьезные подозрения на этот счет действительно имели место, но факт зависимости Англии от чужеземной державы раньше не был доказан. Под депешей стояла подпись Дэнби, и против него тотчас было возбуждено обвинение в государственной измене. Но Шефтсбери больше хотелось добиться избрания нового парламента, чем наказания соперника, а Карл II хотел во что бы то ни стало избежать процесса, который не преминул бы раскрыть позорный секрет его внешней политики. Карл II оказался в руках Шефтсбери, и последний достиг, наконец, своей цели. В январе 1679 года, после самого продолжительного в истории Англии непрерывного существования, парламент 1661 года был, наконец, распущен.

Глава V

ШЕФТСБЕРИ (1679–1682 гг.)

Выборы в новый парламент проходили при сильном национальном оживлении. Они обеспечили большинство англиканцам и поместным дворянам, разделявшим общую тревогу — еще до созыва в марте настроение парламентариев повлияло на политику короля. Карл II отправил Якова II в Брюссель, начал распускать армию, обещал скоро дать отставку Дэнби. В своей тронной речи он потребовал субсидий для поддержания протестантской политики своего правительства во внешних делах. Но отвратить падение Дэнби было невозможно: Общины настаивали перед Палатой лордов на его обвинении. Следовало лишить его должности казначея и образовать новое министерство. Президентом Совета стал Шефтсбери, а его членами — лорды Рассел и Кэвендиш, вожди национальной партии, вместе с лордами Голлсом и Робертсом, прежними представителями пресвитериан, выдвинувшиеся из оппозиции. Вслед за своим другом Шефтсбери вошел в министерство Сэвил, лорд Галифакс, до тех пор известный только как пламенный и ловкий оратор. Лорд Сандерленд был призван в Совет; лорды Эссекс и Кэпел, самые популярные вожди национальной партии, были назначены казначеями.

Приглашение сэра Уильяма Темпля, виновника Тройственного союза, тогдашнего посла в Гааге, на пост государственного секретаря предвещало такую внешнюю политику, которая должна была снова поднять престиж Англии среди европейских держав. Темпль принес с собой правительственный план, правда, не удавшийся, но имевший большое значение, так как он указывал на незаметно происходившие в Конституции изменения. Подобно многим современникам, он одинаково опасался верховенства и короны, и парламента. В моменты народного возбуждения сила Палат представлялась неотразимой. Они низвергли сначала Кларендона, затем Клиффорда с товарищами; они только что добились отставки Дэнби. Но, оказавшись достаточно сильными для отмщения за плохое управление, они не были столь сильны, чтобы обеспечивать достойное руководство или постоянно влиять на политику короны. В течение девятнадцати лет Карл II, несмотря на непрерывность заседаний парламента, проводил во внешней политике свою личную волю. Вопреки воле народа, он вел одну войну и отказался начать другую, когда народ ее потребовал. Все англичане ненавидели Францию, а Карл II поставил Англию в полную зависимость от французского короля. Впоследствии было найдено очень простое средство для устранения этого.

Под влиянием изменений, которые нам еще придется описывать, министерство превратилось в комитет чиновников, назначаемых большинством Палаты общин из числа главных его представителей в обеих Палатах для проведения его воли. Такой порядок, очевидно, делает правительство точным отражением народной воли до тех пор, пока большинство Палаты общин представляет сильнейший поток общественного мнения. Теперь этот порядок представляется вполне естественным; но до тех пор он не приходил в голову ни одному английскому политику. Даже Темплю единственным выходом из затруднения представлялось возвращение его прежних полномочий Королевскому совету. Учреждение это состояло из высших чинов двора, королевских секретарей (министров) и казначея, а также нескольких вельмож, приглашаемых в него государем. До конца царствования Елизаветы оно служило своего рода совещательным собранием, на рассмотрение которого король обычно выносил важнейшие административные вопросы; но рядом с этим издавна существовал обычай предварительно рассматривать их в более тесном собрании важнейших советников. При Якове I этот тайный комитет, известный под именем cabala или cabal, и вовсе заменял целый Совет. В широком Совете, образовавшемся после Реставрации из представителей разных партий, вся полнота власти принадлежала комитету: Кларендону, Саутгемптону, Ормонду, Монку и двум секретарям; после им наследовали Клиффорд, Арлингтон, Бекингем, Эшли и Лоудердейл. По чистой случайности первые буквы их имен составили слово cabal (коварство), навсегда сохранившее значение, которое ему снискала их негативная популярность.

Образование этих мелких комитетов, без сомнения, устранило те ограничения, которые налагала на корону большая численность Королевского совета. Собранию крупных вельмож и наследственных сановников невозможно было бы представить бессовестные планы, опозорившие в глазах англичан Клиффорда и его сторонников. Поэтому Темплю казалось, что преобразованный Совет может создать такие ограничения для чисто личного управления, каких не мог предложить парламент. С этой целью комитет, или кабинет, как теперь называют доверенное отделение Совета, был уничтожен, а число членов Совета ограничено тридцатью; их общий доход не должен был падать ниже 300 тысяч фунтов — суммы, немного уступавшей доходу всей Палаты общин. Темпль надеялся, что это собрание главных вельмож и землевладельцев, не слишком многочисленное для тайных совещаний и достаточно богатое для уравновешивания как общин, так и короны, составит оплот против насилия и захвата власти и будет ограничивать голый деспотизм.

Новый Совет и новое министерство подавали большие надежды на разумное и патриотичное управление, но затруднений предстояло еще много. Подозрительность и страх доводили народ до исступления. Выборы в парламент происходили среди страшного возбуждения, не оставлявшего места для кандидатов двора. Правда, образование нового министерства было встречено общей радостью; но вопрос о наследовании престола оттеснил все другие. В основе народной паники лежал страх перед королем-католиком, — страх, вполне оправданный позднейшей историей Якова II. Шефтсбери настаивал на устранении Якова II, но пока большинство Совета еще не решалось на это и поддерживало план Карла II, предлагавшего сохранить права герцога Йоркского, но ограничить его полномочия как монарха. Этот план предполагал отнять у него при вступлении на престол назначение на церковные должности. Последний парламент предыдущего короля должен был продолжать свои заседания, а назначение всех членов Совета, судей, наместников и флотских офицеров, пока на престоле оставался государь-католик, предоставлялось обеим Палатам. Размер этих ограничений показывает силу давления, испытанного Карлом II; но Шефтсбери был, без сомнения, прав, когда отверг этот план, признавая его недостаточным и невыполнимым. В Королевском совете он продолжал настаивать на устранении Якова II, а его сторонники внесли в Палату общин билль, лишавший герцога права на корону и передававший его ближайшему в порядке наследования протестанту. Билль был принят в Палате большинством; но было очевидно, что Карл II воспользуется своим влиянием на пэров, чтобы отвергнуть его, и потому Шефтсбери вернулся к тактике Пима. Общины составили смелое «представление», а город Лондон приготовил послание Палатам, в котором высказался в пользу билля. Единственное, что Карл II мог сделать, это выиграть время: сначала отсрочкой парламента, а затем (в мае) — его роспуском.

Но отсрочка оказалась бы бесполезной, если бы национальная партия осталась единодушной. Настроение народа и Палаты общин в пользу устранения герцога высказывалось с такой силой, что единодушие министров должно было наконец сделать это и тем самым избавить Англию от необходимости переворота 1688 года. Действительно, более благоразумные вожди национальной партии уже склонялись к перемене, осуществленной этой революцией. В случае устранения Якова II первое место в ряду наследников занимала его дочь Мария, супруга Вильгельма III Оранского; поэтому после неудачи с биллем о гарантиях лорды Темпль, Эссекс и Галифакс решились во время отсрочки парламента призвать Вильгельма III Оранского в Англию, ввести его в Совет и расчистить ему путь к престолу. К несчастью, у Шефтсбери были планы совсем другого рода. Он не доверял принцу Оранскому как родственнику королевского дома и противнику ослабления или ограничения королевской власти. Причину, по которой он стремился устранить притязания Вильгельма III Оранского, вероятно, нужно искать в приписываемом ему изречении: «Плохой закон создает хорошего короля». Каковы бы ни были его побуждения, он решил устранить притязания как Якова II и его детей, так и Вильгельма III Оранского и возвести на престол герцога Монмута. Монмут считался старшим из внебрачных детей короля; по характеру он был слабым и ничтожным распутником, но красотой и личной храбростью снискал любовь народа. И тут пошли слухи о тайном браке короля с его матерью. Шефтсбери посоветовал Карлу II поставить герцога во главе войск, посланных для подавления восстания крайних пресвитериан в Западной Шотландии, а по возвращении его оттуда убедил короля предоставить ему командование гвардией, что отдавало в руки Монмута единственную военную силу, бывшую в распоряжении короны.

Между тем лорды Сандерленд, Галифакс и Эссекс не только постоянно противодействовали планам Шефтсбери, но и видели в их успехе свою гибель. Они предложили королю распустить последний парламент, и гнев графа выразился в угрозах: люди, присоветовавшие роспуск, заплатят за это головами. Опасность выявилась, когда внезапная болезнь короля и отсутствие Якова II облегчили возможность вступления Монмута на престол.

Трое министров тотчас побудили Карла II вернуть герцога Йоркского, и хотя после выздоровления короля Яков II удалился в Шотландию, но Карл II лишил Монмута должности главнокомандующего войсками и велел ему, подобно Якову II, покинуть королевство. Оставшись в одиночестве из-за противодействия сторонников, Шефтсбери стал все шире пользоваться молвой о заговоре. Преследование его участников упорно продолжалось. В Лондоне были повешены трое католиков; в провинции казнили восьмерых священников. Сыщики и доносчики наводили ужас на все католические семьи. Шефтсбери рассчитывал при созыве парламента всеми этими ужасами повлиять на короля. Но Карл II уже заметил раскол, вызванный в национальной партии политикой графа; он видел, что Шефтсбери не поддерживает никто из его товарищей, кроме Рассела. Темпль, Эссекс, Галифакс считали возможным без насильственного переворота возвести на престол Марию: но отвергать нрава не только Якова II, но и его детей протестантов значило вызвать междоусобную войну. Поэтому Карл II в октябре 1679 года лишил Шефтсбери, при полном содействии его товарищей, должности президента Совета.

Эта отставка подала сигнал к борьбе, опасностей которой Карл II не скрывал от себя. До сих пор короля поддерживало его циничное мужество. Во время паники, вызванной заговором, люди «с удивлением видели его полное спокойствие среди таких смут и забот, говорил придворный Рересби, — но не в его характере было сильно тревожиться или задумываться надо чем-либо». Даже в разгар смуты, вызванной отставкой Шефтсбери, Карл II, по обыкновению, ловил рыбу и прогуливался по Виндзорскому парку. Но наблюдатели, более зоркие, чем Рересби, под покровом беспечности и беззаботности замечали сознание новой опасности. «С этого времени, — рассказывал Бернет, — его характер заметно изменился». Действительно, он стал «мрачен и задумчив; он видел, что ему приходится иметь дело со странным народом, который нельзя ни обмануть, ни испугать». Но Карл II встретил опасность с отличавшей его хладнокровной бесцеремонностью и возобновил тайные переговоры с Францией. Как и Карл II, Людовик XIV был встревожен воинственным настроением народа и хотел предупредить созыв парламента; но условия, на которых он предлагал субсидию, оказались слишком унизительными даже для податливого Карла II. Неудача заставила его созвать новый парламент; а страх, усердно поддерживаемый Шефтсбери при помощи новых сказок об избиениях и нашествиях, привел к избранию еще более тревожно настроенных представителей, чем члены только что распущенных палат. Масса ходатайств призывала короля позволить созыв парламента в начале 1680 года. Даже Совет был напуган предложением короля отсрочить его созыв до ноября, но Карл II настаивал на своем. Несмотря на свое одиночество, он твердо намерен был выиграть время, так как видел, что оно работает в его пользу.

Поток народных симпатий начал менять свое направление. Выдумки Отса показались, наконец, слишком невероятными даже легковерным присяжным, и оправдание четырех из его жертв показало, что паника начала спадать. Еще сильнее доказывали это неимоверные усилия Шефтсбери для ее поддержания. Он выдвинул новых доносчиков, клятвенно доказывавших существование заговора против самого графа и участие в нем герцога Йоркского и его единоверцев. В качестве доказательства новой опасности ссылались на бумагу, найденную в мучном ларе. По улицам Лондона проходили огромные шествия с факелами, и при диких криках громадной толпы было сожжено изображение папы Римского.

Шаги еще более смелые показали, как далеко готов был зайти Шефтсбери. Он вырос среди смут междоусобной войны и, несмотря на свою старость, начал с прежними пылом и рвением призывать народ к вооруженной борьбе. В начале 1680 года он организовал комитет для распространения агитации по всей стране; составленные им ходатайства насчет созыва парламента рассылались по всем городам и всем коллегиям присяжных (grand jury) и возвращались, испещренные тысячами подписей. По приглашению Шефтсбери и вопреки приказу короля Монмут вернулся в Лондон; смелый памфлет указал на него как на вождя народа в предстоящей борьбе «против католичества и деспотизма». Совет был так встревожен, что приказал гарнизонам всех крепостей быть готовыми к угрожающей войне. Но на деле опасность была не так сильна, как казалось. Настроения общества сильно изменились. Присяжные оправдывали одного обвиняемого за другим. За безжалостной яростью, раздутой Шефтсбери, наступила реакция ужаса и сожаления о той жестокости, которая приводила на виселицу множество жертв. Народ желал иметь своим государем протестанта, но чувство справедливости восставало в нем против несправедливости, угрожавшей протестантским детям Якова II, и всем дворянам королевства представлялась оскорбительной мысль об устранении Марии с целью возложить корону Англии на голову незаконного сына Карла II. К тому же еще свежа была память о междоусобной войне, и слух о предстоящем восстании заставлял людей все теснее примыкать к королю.

Ответом на массу ходатайств, доставленных Шефтсбери из графств, служила масса адресов от тысяч людей, высказывавших свое отвращение к планам, направленным против короны. Страна разделилась на две большие партии: «просителей» и «несогласных» (abhorrers), послуживших зародышами «вигов» и «тори», которые играли такую выдающуюся роль в политической истории Англии после «Билля об устранении». Таким оборотом дел тотчас воспользовался Карл II. Он вернул ко двору герцога Йоркского и принял отставки Рассела и Кэвендиша, а также графа Эссекса, наконец «всем сердцем» перешедшего на сторону Шефтсбери. Последний на вызов ответил вызовом. В сопровождении толпы приверженцев он выступил перед Обвинительной палатой Миддлсекса, обвиняя герцога Йоркского в принятии католицизма, а любовницу короля, герцогиню Портсмут, — во враждебных народу замыслах; в то же время Монмут объезжал страну и своими вкрадчивыми манерами всюду приобретал себе популярность. Но больше всего Шефтсбери полагался на настроение общин, выбранных в самый разгар паники и раздраженных долгой отсрочкой их созыва. Первым делом общин после созыва их в октябре было принятие заявления, что они должны заботиться «о подавлении католичества и устранении католического престолонаследия». Едва ли нужны были слухи о заговоре католиков в Ирландии, чтобы без помех провести через общины «Билль об устранении». Настроение нижней Палаты было настолько решительным, что необходимость билля признали теперь даже Темпль и Эссекс; к принятию его стал склоняться и сам Сандерленд. Решительно и успешно выступил против него в Палате лордов Галифакс, выдвинувшийся, благодаря присущим ему ловкости и красноречию; но он был только выразителем взглядов Вильгельма III Оранского. «Лорд Галифакс действует целиком в интересах принца Оранского», — писал своему государю французский посол Барильон; «высказываясь, по-видимому, за герцога Йоркского, он, в сущности, старается подготовить соглашение, выгодное принцу Оранскому». Когда «Билль об устранении» был отвергнут, Галифакс внес предложение о гарантиях протестантизма, отнимавшее у Якова II после его восшествия на престол право возражения на принятые обеими Палатами билли, право отношений с иностранными державами и назначения чиновников и офицеров без согласия парламента. Несомненно, и это предложение было выдвинуто принцем Оранским; его поддерживали Голландские Штаты, убеждавшие Карла II прийти к соглашению с народом, что позволило бы им остановить постоянные нападения Франции на соседей.

Но если лорды не принимали «Билль об устранении», то общины на таком же основании не пропускали «Билль о гарантиях». Как справедливо заметил один из депутатов от Лондона, они понимали, что такие гарантии окажутся недействительными как раз в то время, когда понадобятся. «Если когда-либо на престол вступит король-католик, его станут поддерживать другие силы, кроме сил Англии. Герцог правит Шотландией; за ним пойдут католики Ирландии и Англии; его будут слушаться назначенные королем чиновники — высшие и низшие, и он будет таким королем, каким пожелает». Но Шефтсбери далеко не ограничивался одним отрицательным отношением. Он сделал отчаянное усилие добиться устранения Якова II при помощи «Билля о разводе», дававшего Карлу II возможность развестись с королевой ввиду ее бездетности и вступить в новый брак, обещавший короне наследника протестанта. Граф, возможно, уже заметил перемену в настроениях общества и потому решил приостановить ее с помощью крупного политического процесса, который должен был оживить и укрепить общую веру в существование заговора. Со времени первого взрыва народной паники в Тауэре содержался лорд Стаффорд, по возрасту и положению считавшийся главой партии католиков. Теперь его привлекли к суду, и его процесс в декабре 1680 года вызвал появление массы свидетелей, доказывавших существование заговора католиков против короля и королевства. Доказательства были неубедительными, но процесс, как этого и ожидал Шефтсбери, очень оживил прежнюю панику, и за осуждением обвиняемого большинством пэров последовала его казнь. Удар этот подействовал на всех, кроме Карла II. Сандерленд снова стал побуждать короля к уступкам; но, покинутый министрами и даже любовницей, так как угрозы Шефтсбери побудили герцогиню Портсмут высказаться за устранение Якова II, Карл II продолжал сопротивляться. Когда парламент поставил разрешение субсидий в зависимость от своего участия в назначении офицеров королевских гарнизонов, Карл II отсрочил его заседания.

Настоящей причиной этого было возвращение короля к мысли о союзе с Францией. С отличавшей его хитростью он распустил парламент и в марте 1681 года созвал новый, но созвал только для видимости. Карл II просто хотел вызвать в стране страх перед междоусобицей, и созыв парламента в Оксфорде являлся апелляцией мятежной столицы к верной провинции и ловким приемом, оживлявшим воспоминания о междоусобной войне. С той же целью, под предлогом ожидаемых беспорядков, Карл II велел своей гвардии сопровождать его туда. Сам Шефтсбери был напуган планами двора и содействовал их выполнению, явившись с вооруженной свитой под предлогом самозащиты. Монмут возобновил свои поездки по стране. В Лондоне разразились беспорядки. Казалось, предстоит возмущение, и Карл II поторопился закончить свои тайные переговоры с Францией. На словах он обязался вести мирную политику — иначе говоря, отказаться от всякого участия в придуманном Вильгельмом III Оранским широком союзе, а Людовик XIV обещал ему небольшую субсидию, которая в соединении с естественным ростом королевских доходов могла в мирное время сделать Карла II независимым от парламента.

Еще больше помогала успеху планов короля резкость нового парламента. В Палату общин были выбраны члены только что распущенных парламентов, которые, естественно, были ожесточены роспусками. Они отвергли внесенный Галифаксом новый «ограничительный» билль, предоставлявший Якову II права короля, но отдававший настоящую правительственную власть принцу и принцессе Оранским, и это вызвало неудовольствие более умеренных и рассудительных членов национальной партии. Попытка нижней Палаты оживить панику обвинением перед Палатой лордов некоего доносчика по имени Фиц-Гаррис, вопреки основному закону, предписывавшему судить его через пэров в порядке обычного права, заставила общественное мнение еще больше склониться в сторону короны. Вся политика Шефтсбери была основана на предположениях, что скудность казны отдаст Карла II в его руки и что отказ в субсидиях заставит короля согласиться на устранение Якова II; но золото Франции освободило короля от такой зависимости, и он воспользовался парламентом только для того, чтобы показать, как парламент отвечает глумлением и насилием на примирительные попытки терпеливого монарха. Теперь эта цель была достигнута, и как только Карл II узнал о повторном внесении «Билля об исключении», он вдруг, через месяц после созыва, распустил парламент и обратился с воззванием к справедливости всего народа.

Это воззвание почти всюду было встречено выражениями преданности. Церковь стала на сторону короля, и его воззвание читалось со всех кафедр; университеты торжественно провозгласили, что «ни вера, ни закон, ни проступок, ни преступление» не могут лишить священного права престолонаследия. Арест Шефтсбери по обвинению в подкупе лжесвидетелей по делу о заговоре доказал усиление власти короны. Правда, Лондон оставался еще верен ему; обвинительная коллегия Миддлсекса не обратила внимания на обвинительный акт, а освобождение графа из Тауэра приветствовалось на всех улицах потешными огнями и колоколь ным звоном. Новый толчок преданности всего народа придало опубликование плана, говорят, найденного в его бума гах, проекта тайного общества для содействия устранению Якова И; его члены обязывались подчиняться приказам парламента даже после отсрочки или роспуска его короной. Реакция была настолько сильной, что Галифакс пред дожил созвать новый парламент в надежде, что он окажется преданным королю. Желая воспользоваться поворотом в делах и привязать Карла II к политике коалиции, Англию посетил Вильгельм III Оранский.

Но король отнесся уклончиво к советам и того, и другого и смело шел своим новым путем. Он обеспечил себе поддержку церкви возобновлением преследования диссентеров, удалившего Пенна из Англии и приведшего к заселению Пенсильвании как убежища для его единоверцев-квакеров. Скоро у короля оказалось достаточно сил для возвращения ко двору Якова II. Монмут, возобновивший свои поездки по стране с целью остановить усиление реакции, был арестован. Содействие лорд-мэра, принадлежавшего к тори, обеспечило назначение тори шерифами Лондона, а подобранные ими присяжные отдали во власть короне жизни всех противников Якова II. Заметив новую опасность, Шефтсбери с горсткой столь же отчаянных авантюристов стал устраивать безрассудные заговоры, укрылся в Сити, хвалился тем, что на его призыв всегда готовы явиться 10 тысяч добрых молодцев, наконец, стал побуждать своих друзей к вооруженному восстанию. Но их медлительность заставила его бежать, и через два месяца после прибытия его в Голландию, в январе 1683 года, со смертью великого борца, душа его наконец упокоилась. Он был велик своей громадной энергией и удивительной гибкостью ума; но и ум его, и энергия только погубили на время дело английской свободы, связав благороднейшую задачу ее защиты с гнуснейшим из преступлений.

Глава VI

ВТОРАЯ ТИРАНИЯ СТЮАРТОВ (1682–1688 гг.)

Бегство Шефтсбсри подтвердило торжество короля. Удивительная проницательность подсказала графу, что пора борьбы прошла и что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Но промедлившие со своевременным ответом на его призыв вожди национальной партии все еще считали оппозицию возможной; Монмут, лорд Эссекс, лорд Говард Эттрик, лорд Рассел, Хем идеи и лорд Элджернон Сидни собирались на совещания с целью основать общество, агитация которого принудила бы короля к созыву парламента. Люди более отчаянные, собравшиеся вокруг Шефтсбери, когда он скрывался в Сити, составили заговор с целью убить Карла II и его брата при их проезде через Райгауз, по пути из Лондона в Ньюмаркет. Оба заговора были раскрыты, и хотя они не имели между собой ничего общего, но жестокое остроумие юристов короны смешало их в один. Лорда Эссекса спасло от казни самоубийство в Тауэре. Лорд Рассел, осужденный за участие в Райгаузском заговоре, был обезглавлен на Иннфилде в Линкольне. Та же участь постигла и Элджернона Сидни. Монмут в страхе бежал за море, а многие его приверженцы подверглись преследованиям за мятежные замыслы. В 1683 году конституционная оппозиция, так долго державшая Карла II в руках, была сокрушена. Безумные выражения преданности, приветствовавшие его торжество, лыко могли бы увлечь более слабого человека к край нему деспотизму. В тот самый день, когда толпа, окружавшая эшафот Рассела, окунала свои платки в его кровь как кровь мученика, Оксфордский университет торжественно объявил, что учение о полном повиновении, даже наихудшему из государей, входит в число истин веры.

Но Карл II понимал, что на пути к чистому деспотизму еще лежат огромные препятствия. Великая партия тори, поддерживавшая его в борьбе против сторонников устранения, все еще стояла за парламентское и правовое управление. Церковь сохранила свое прежнее могущество, и оппозиция епископов заставила короля отказаться от мысли о восстановлении терпимости к диссентерам. Поэтому в течение немногих остававшихся ему лет Карл II тщательно избегал всего, что представлялось ему открытым нарушением Конституции. Он не отменял законов и не налагал податей в силу своей королевской власти. Обзор царствования Карла II лучше всего доказывает все величие деятельности Долгого парламента. По справедливому замечанию Галлама, «королю было возвращено только то, что за ним оставлял закон». Не было сделано ни одной попытки восстановить злоупотребления, устраненные патриотами 1641 года. Парламент постоянно созывался, и хотя он часто отказывал в субсидиях, но король никогда не пытался добывать себе средства незаконными путями. Несколько незаконных указов, изданных при Кларендоне, утратили силу с его падением. Не было сделано попытки восстановить Звездную Палату или суд Высокой комиссии, и если судьи выказывали раболепность, а присяжные иногда оказывались подтасованными, то все же не допускалось открытого вмешательства в деятельность суда. Примерно с 1641 года свобода даже сделала успехи в двух важных пунктах.

С тех пор как печать начала влиять на общественное мнение, она была подчинена системе разрешений. Постановления, изданные при Генрихе VIII, подчинили печать надзору Звездной Палаты; еще более строгий контроль вызвали при Елизавете памфлеты Мартина Марпрелэта. Давления на печать не ослабил даже Долгий парламент, и пуритане остались глухими к убедительным доводам Мильтона в «Ареопагитике». Но в 1679 году истекал срок действия «Закона о печати», изданного тотчас же после Реставрации, и настроение парламента делало безнадежной всякую попытку восстановить цензуру. «Закон о habeas corpus» присоединил к свободе печати новую гарантию личной свободы для каждого англичанина. Уже очень давно знаменитая статья Великой хартии представляла собой постановление, направленное против произвольных задержаний. Она запрещала держать свободного человека в тюрьме не иначе, чем по обвинению, или изобличению в преступлении или за долги; всякий заключенный по обвинению в уголовном преступлении, имел право требовать у суда «королевской скамьи» выдачи приказа «habeas corpus», обязывавшего тюремщика представить в суд заключенного вместе с предписанием, по которому он был заключен, для того чтобы суд мог определить, согласно ли с законом его заключение. Но в случаях заключения по предписанию Королевского совета судьи иногда считали выдачу приказа о представлении невозможной, и поэтому при Кларендоне встречались случаи заключения без судебного контроля.

Вскоре после его падения в парламент был внесен билль, обеспечивавший это право подданного и после продолжительной борьбы окончательно принятый в 1679 году под названием акта «Habeas corpus». Этот важный закон освободил старую процедуру от всех стеснений и ограничений. Он предоставил право всякому заключенному за любое преступление, кроме измены пли тягчайшей уголовщины (felony), требовать приказа, даже в вакационное время, и налагал крупные штрафы на судей или тюремщиков, мешавших ему воспользоваться этим правом. Всякое лицо, заключенное за тягчайшие преступления, имело право требовать освобождения после внесения за лога, если его дело не разбиралось в ближайшей сессии суда, и полного оправдания, если оно не слушалось в последующей. Наконец, были назначены строжайшие наказания за отправку заключен пых в какие либо местности или крепости за море.

Вскоре свобода печати и «Закон о habeas corpus» оказались для короны очень неудобными, но Карл II не делал попыток ограничить первую или нарушить второй. Стараясь не вызывать в народе сопротивления, он, тем не менее, хладнокровно и решительно шел вперед по пути к деспотизму. Напрасно Галифакс настаивал на решительном противодействии захватам Франции, возвращении Монмута, созыве нового парламента. Подобно всем другим английским политикам, он оказался одураченным: теперь, когда его дело было сделано, ему позволяли сохранить за собой должность, но ограничивали всякое влияние на дела. Во главе казначейства все еще оставался Гайд, возведенный в графы Рочестеры; но скоро Карл II стал оказывать больше доверия гибкому и проницательному Сандерленду. Вопреки «Закону о трехлетии», возобновленному после отмены, но без гарантий первоначальной редакции, парламент не созывался в последние годы царствования короля. Тайный союз с Францией доставлял Карлу II нужные ему средства, а быстрый рост пошлин вследствие расширения торговли Англии обещал обеспечить ему такой доход, который, в случае сохранения мира, избавлял его от необходимости обращаться к общинам. Всякое противодействие исчезло. Влияние национальной партии было подорвано разногласиями в ее среде относительно «Билля об устранении» и бегством или смертью ее выдающихся вождей. Она пользовалась еще некоторым влиянием в городах; но теперь по ним были разосланы королевские приказы «quo warranto», требовавшие доказательства того, что, злоупотребляя привилегиями, они не потеряли права на сохранение своих хартий. Несколько неблагоприятных приговоров короны вызвали общее отречение городов от их вольностей; тогда им были даны новые хартии, вводившие в состав городских советов только крайних роялистов, что отдало их представителей в руки короны.

Против проявлений недовольства Карл II постепенно принимал меры по укреплению своей гвардии. Вывод гарнизона из Танжера позволил ему довести ее состав до 9 тысяч хорошо вооруженных солдат и пополнить это войско, ядро теперешней постоянной армии Англии, резервом из шести полков, состоявших на службе Голландии пока они не понадобятся дома. Но как ни велика была действительная опасность, она заключалась не столько в отдельных деспотических мерах, сколько в характере и целях самого Карла II. Его смерть в самый момент торжества (1685 год) спасла свободу Англии, к королю вернулась прежняя популярность, и при известии о его болезни толпы народа наводнили церкви, моля Бога исцелить его, чтобы он мог быть отцом своих подданных. Но у Карла II была одна забота — умереть примиренным с католической церковью. Все вышли из его компасы, и некий священник по имени Геддестон, спасший ему жизнь после битвы при Уорчестере, исповедал и причастил его. Об этом обряде не было сказано ни слова, когда вельмож и епископов снова позвали в комнату короля. Вокруг его постели собрались все его незаконные дети, кроме Монмута. Карл II «благословил всех их одного за другим, привлекая их к своей постели; и тогда епископы попросили его как помазанника божьего и отца своего народа благословить также их и всех присутствующих, а в их лице — всю совокупность его подданных.

Затем, когда комната наполнилась людьми, все упали на колени, а он поднялся на постели и торжественно благословил их». Странная комедия, наконец, закончилась. Карл II умер так же, как жил — смело, шутливо, цинично, даже перед лицом смерти, оставаясь самим собой. Мучимый страданиями, он попросил присутствующих простить ему то, что он умирает так непростительно долго. Над его постелью склонилась в слезах одна из любовниц, герцогиня Портсмут, но его последняя мысль была обращена к другой, Нелли Гвинн. Перед тем как впасть в роковое беспамятство, он сказал шепотом своему преемнику: «Не дай умереть с голоду бедной Нелли!»

Первые слова Якова II по восшествии его на престол в феврале 1685 года заключали в себе обещание «поддерживать управление, установленное законом в церкви и государстве» и были встречены всей страной с восторгом. Казалось, исчезли все подозрения относительно государя-католика. «Нам дал слово король, — говорили всюду, — король, никогда своему слову не изменявший». Якова II выставляло в выгодном свете доказанное вероломство брата. Его считали человеком ограниченным, вспыльчивым, упрямым и крайне деспотичным, но даже враги не обвиняли его в лживости. Прежде всего его считали очень осторожным в щекотливом вопросе о чести родины и приписывали ему намерение избавить Англию от иноземного влияния. Необходимо было созвать парламент, так как со смертью Карла II поступления в казну прекратились; но выборы, проведенные под влиянием увлечения роялизмом, в том числе и городов, отданных новыми хартиями во власть короны, дали такую Палату общин, в которой немногие члены были Якову II не по сердцу. Намек на неудовольствие короля устранил вопрос о церковных гарантиях. Королю был назначен пожизненный доход почти в два миллиона. Мятежи на севере и под руководством Монмута на западе довели в народе преданность королю до фанатизма. Со времени Реставрации надежды шотландцев на свободу были связаны с домом Аргайла. По возвращении короля «великий маркиз» был казнен. Даже чрезвычайная осторожность и покорность не могли защитить его сына, графа Аргайла, от недоброжелательства низких политиков, управлявших тогда Шотландией. Наконец, в 1682 году, он был обвинен в измене на основании доказательств, пробуждавших в любом английском политике негодование. «Мы здесь не повесили бы и собаку, — заявил Галифакс, — на основании тех доказательств, по которым был приговорен к смерти лорд Аргайл».

Однако граф бежал в Голландию и спокойно прожил там последние годы царствования Карла II. Монмут тоже нашел себе убежище в Гааге, и расчет на намерение короля возвратить его обеспечил ему дружеский прием со стороны Вильгельма Оранского. Вступление Якова II на престол нанесло смертельный удар по надеждам герцога и побудило фанатичного Аргайла к попытке избавить Шотландию от власти короля католика. Оба вождя решились поднять оружие в Англии и на севере, и через несколько дней экспедиции одна за другой вышли в море. Попытка Аргайла скоро закончилась неудачей. При вы садке его в Кентайре клан Кэмпбеллов поднял восстание, но страна была занята от имени короля, а ссоры сопровождавших Аргайла изгнанников отняли у него всякую возможность успеха. Его отряд рассеялся без битвы; сам Аргайл был захвачен во время бегства и казнен как изменник. К Монмуту фортуна отнеслась более благосклонно. На западе он пользовался большой популярностью, и когда высадился в Лайме и потребовал настоящего парламентского управления и свободы бою служения для диссентеров протестантов, то, хотя дворянство держалось в стороне, под его знамя стеклись крестьяне и горожане Девоншира и Дорсета. Суконщики городов Сомерсета были преданы делу вигов, и при вступлении герцога в Таутон народный восторг выразился в украшении всех дверей цветами и в поднесении Монмуту группой молодых девушек Библии и знамени.

Его силы доходили теперь до 6 тысяч человек, но у него исчезла всякая надежда на успех, когда он принял титул короля. Палаты поддержали Якова II и объявили герцога вне закона. Все еще преданное делу Марии и Вильгельма Оранского дворянство держалось в стороне; между тем на место мятежа поспешила гвардия, а вокруг королевского знамени собралась милиция. После неудачных покушений на Бристоль и Бат Монмут отступил к Бриджуотеру и в ночь на 6 июля 1685 года напал на войска короля, расположенные лагерем на Седжмуре.

Нападение не удалось: пересекавший болото глубокий ров задержал движение следовавших за герцогом храбрых крестьян и рудокопов, и после короткого сопротивления они были разбиты конницей короля. Их вождь бежал с поля битвы и после тщетной попытки выбраться из страны был захвачен и безжалостно предан смерти.

Никогда Англия не выказывала большей преданности королю; но страшные казни, сопровождавшие победу при Седжмуре, превратили эту преданность в отвращение. Даже раболепный слуга короны Норт, лорд хранитель печати, протестовал против допущенных после битвы со стороны войска разнузданности и кровопролития; но на его протест не обратили внимания, и он с сокрушенным сердцем удалился от двора. На деле Яков II решил отомстить еще более безжалостно и послал главного судью Джеффриса, человека очень способного, но склонного к жестокости, заслужить себе должность хранителя печати рядом юридических убийств, сделавших его имя синонимом жестокости. 350 мятежников были повешены в «кровавом объезде» Джеффриса по Дорсету и Сомерсету; более 800 человек были проданы в рабство за море; еще большее число подверглось телесным наказаниям и заключению. Королева, фрейлины, придворные, даже сам судья бессовестно извлекали выгоды из продажи помилований. Особое сострадание пробуждали издевательства над женщинами. Некоторых из них секли от одного рыночного города до другого. В Уинчестере подверглась казни госпожа Лисли, жена одного из цареубийц, за то, что укрыла мятежника. В Тайберне была сожжена за такое же проявление милосердия Елизавета Гаунт.

Сострадание перешло в отвращение, когда оказалось, что подобные жестокости совершались с ведома и одобрения короля. Равнодушие, с которым Яков II отклонял все просьбы о помиловании, возмутило даже холодное сердце генерала Черчилля, энергии которого был обязан король победой при Седжмуре. «Этот мрамор, — воскликнул он, ударяя по доске камина, на которую опирался, — не тверже сердца короля!» Но скоро выяснилось, что мысль вызвать в народе страх этой резней входила в состав более широкого плана. Восстание должно было послужить предлогом для крупного увеличения постоянного войска. Как известно, Карл II осторожно и постепенно довел его численность до 10 тысяч человек; Яков II сразу увеличил его до 20 тысяч. Это войско должно было действовать внутри страны, а не вне ее: надежды на национальную политику во внешних делах уже исчезли. Яков II не мог ожидать согласия парламента на свои планы; его гордость возмущалась зависимостью от Франции, но он мог рассчитывать на постоянную покорность парламента, только располагая золотом и солдатами Франции. Поэтому через неделю после вступления на престол он уже уверял Людовика XIV в том, что вполне сходится с Карлом II в благодарности и преданности ему. «Передайте вашему государю, — сказал он французскому послу, — что без его поддержки я не могу сделать ничего. Он имеет право рассчитывать на то, что у него будут спрашивать совета, и я намерен советоваться с ним обо всем». Подтверждение зависимости было награждено обещанием субсидий, принятым с выражениями сильнейшего восторга и покорности.

Никогда раньше тайный союз с Францией не представлял такой опасности для английской церкви. Европа, долго трепетавшая перед честолюбием Людовика XIV, теперь дрожала перед его ханжеством. Нападением на Голландию он объявил войну политической свободе; теперь он объявил войну свободе религиозной отменой Нантского эдикта, которым Генрих IV после перехода в католицизм обеспечил своим протестантским подданным терпимость и свободное отправление богослужения. Даже после победы над гугенотами Ришелье продолжал соблюдать эдикт; Мазарини только слегка затронул его. Людовик XIV с начала своего царствования решился устранить эти ограничения, и отмена эдикта в 1685 году была только естественным завершением целой системы преследований. За отменой Нантского эдикта последовали насилия еще более жестокие, чем даже кровопролитие Альбы. По домам протестантов ставили драгун, выбрасывали из постелей на улицы боль пых женщин, вырывали детей из объятий матерей, чтобы воспитывать их в католичестве, ссылали священников на галеры. Вопреки королевским указам, запрещавшим жертвам этих страшных жестокостей даже бегство, за границу бежали сто тысяч протестантов, наводнивших Голландию, Швейцарию, Пфальц. Тысячи нашли себе убежище в Англии, и их трудолюбие положило начало шелковой промышленности Спитэлфилда к востоку от Лондона.

Англичане с ужасом смотрели на эти события; Якову II они внушали новые надежды. Вопреки закону, он назначал католиков в свои новые полки офицерами. Он удалил Галифакса из Тайного совета за несогласие на отмену «Акта об испытании». Он обратился к парламенту с высокомерным заявлением, что раздача должностей католикам, все равно, законна она или нет, не подлежит его обсуждению, и потребовал средств на содержание своих новых войск. Палаты были настроены очень покорно, но еще сильнее были их тревога за церковь и страх перед постоянным войском. Большинством в один голос общины отложили назначение субсидий до удовлетворения их жалоб и потребовали в своем обращении отмены незаконных назначений. Лорды заговорили смелее, а протест епископов против нарушения «Акта об испытании» был поддержан красноречием Галифакса. Король тотчас отсрочил заседание обеих Палат и решил добиться от судей того, в чем ему отказал парламент. Он преобразовал «скамью», отставив четырех судей, отказавшихся поддерживать его планы, а их преемники вынесли по делу одного католического офицера, сэра Эдуарда Гэлса, решение, что перед судом можно ссылаться на разрешение короля не выполнясь «Акт об испытании». Выставленное судьями требование давало королю право по своему усмотрению освобождать от выполнения уголовных законов, и Яков II стал нетерпеливо применять его без всякого стеснения и меры. Множество католиков были назначены на военные и гражданские должности; четыре католических пэра принесли присягу в качестве членов Тайного совета. Законы, запрещавшие католическим священ никам пребывание в стране и открытое отправление их богослужения, перестали соблюдаться. В Сент-Джеймском дворце для придворных богослужений была открыта пышная часовня; на улицах Лондона появились в своих облачениях кармелиты, бенедиктинцы, францисканцы; иезуиты организовали многолюдную школу в Савойском дворце.

Вызванный этими мерами быстрый рост недовольства побудил бы более рассудительного человека действовать осторожнее, но Яков II гордился своим непреклонным упорством. Когда при открытии новой католической часовни в Сити произошли беспорядки, он велел для устрашения столицы создать в Гаунслау лагерь на 13 тысяч человек. Политика, которой Яков II следовал в соседних королевствах, показывала, что он намеревался сделать в Англии. В Шотландии он поступал как настоящий деспот. Управление ею он отдал в руки двух лордов, принявших католичество, Мелфорта и Перта, а комендантом Эдинбургского замка назначил католика. Шотландский парламент все еще оставался простым орудием короны; но, несмотря на все раболепство его членов, еще была граница, на которой оно останавливалось. Когда Яков II прямо потребовал от них узаконения терпимости католиков, они отказались принять такой закон. Напрасно король добивался их согласия, предлагая свободную торговлю с Англией. «Неужели мы должны предать своего Бога?» — отвечали они с негодованием. Яков II тотчас приказал шотландским судьям считать не имеющими силы все законы против католиков, и его приказание было выполнено.

В Ирландии он даже не старался маскировать свою политику покровом закона. По приказу короля католики были допущены в Совет и к гражданским должностям. Во главе армии был постав лен католик, лорд Тирконнелл, немедленно приступивший к ее преобразованию: он отправил в отставку офицеров-протестантов и ввел в состав войска 2 тысячи туземных католиков. Между тем в Англии Яков II повел смелую и систематическую атаку на церковь. Свою власть над ней он считал орудием, данным ему провидением для уничтожения того, что было сделано его предшественниками. Генрих VIII и Елизавета I воспользовались властью для превращения английской церкви из католической в протестантскую; Яков II же хотел при помощи ее возвратить Англию из протестантизма к католицизму. Правда, закон Долгого парламента признал существование Высокой комиссии незаконным, и это было подтверждено парламентом Реставрации. Было признано возможным обойти этот закон, опустив в инструкциях, по которым действовала комиссия, чрезвычайные полномочия и судебные права, вызвавшие недовольство против ее предшественницы. С этой оговоркой в 1686 году для управления церковью были назначены семеро комиссаров с Джеффрисом во главе, и первый их удар был направлен на епископа Лондонского. Яков II запретил духовенству проповедовать против «религии короля» и велел епископу Комптону отрешить от церкви одного лондонского священника, нарушившего этот запрет. За отказ от этого епископ поплатился собственным отрешением. Но гнет комиссии только побудил духовенство к более смелому нарушению воли короля.

Со всех кафедр послышались проповеди против «суеверия», и два наиболее знаменитых богослова эпохи, Тиллотсон и Стиллингфлит, стали во главе массы полемистов, распространявших напечатанные во всех типографиях памфлеты и трактаты.

Напрасно масса католического дворянства держалась в стороне, предсказывая, что такая политика вызовет неизбежную реакцию; напрасно сам Рим советовал большую умеренность. Яков II был ослеплен кажущимся успехом своих мер. Встречаемое им сопротивление он приписывал высокорелигиозным тори, остававшимся во власти со времени реакции 1681 года, и потому решился их наказать. Глава этой партии в Шотландии, герцог Куинсбери, был лишен должности. Для противодействия Ормонду в Ирландии был назначен, как известно, Тирконнелл. В Англии Яков II решился показать всем, что для него ничего не значат даже теснейшие узы крови, если они сталкиваются с требованиями веры. Его первый брак с Анной Гайд, дочерью Кларендона, связал его с судьбой обоих сыновей канцлера. По вступлении на престол он послал своего старшего шурина, графа Кларендона, наместником Ирландии, а младшего, графа Рочестера, назначил лорд казначеем. Теперь Рочестеру было сказано, что король не может оставить такую важную должность за человеком, не разделяющим его религиозных взглядов, и когда граф отказался отречься от своей веры, он был лишен белого жезла. Та же участь постигла и его брата Кларендона. Первым лордом казначейства после отставки Рочестера, переданного управлению комиссии, стал католик, лорд Белласис; другой католик, лорд Эрендел, стал хранителем тайной печати; иезуит, отец Петри, был назначен в Тайный совет. Чиновники, отказывавшиеся содействовать отмене «Акта об испытании», один за другим получали отставку. Папский нунций, вопреки закону, был торжественно принят в Виндзоре. Но даже Якову II трудно было не заметить роста общественного недовольства. Знатные тори были преданы короне, но как истые англичане ненавидели голый деспотизм наравне с вигами.

Отправляясь к мессе, Яков II велел герцогу Норфолку нести перед собой символический государственный меч. Герцог остановился у двери часовни. «Ваш отец пошел бы дальше», — сказал король. «Отец Вашего величества был лучшим человеком, — возразил герцог, — а он не пошел бы так далеко». Молодому герцогу Сомерсету было приказано ввести нунция в залу аудиенций. «Мне сказали, — ответил тот, — что я, не нарушая закона, не могу исполнить приказа Вашего величества». «Разве Вы не знаете, что я выше закона?» — гневно спросил Яков II. «Ваше величество, может быть, и выше, но не я», — возразил герцог. Он был отстранен от должности, но дух сопротивления распространялся все шире. Вопреки приказу короля, управители Чартер Хауза, в числе которых было несколько знатнейших вельмож Англии, отказались принять в члены учреждения католика. Самые ревностные роялисты подняли ропот, когда в доказательство их преданности Яков II потребовал от них отступничества. Скоро ему пришлось отказаться от всякой надежды на подчинение церкви или тори его воле. Тогда он, как раньше это сделал Карл II, обратился к диссентерам и в 1687 году обнародовал «Декларацию о терпимости», приостанавливавшую действие уголовных законов против диссентеров и католиков и всех актов, требовавших для занятия должностей, церковных и гражданских, англиканского вероисповедания. Это предложение представлялось диссентерам очень соблазнительным, так как со времени отставки Шефтсбери они подвергались сильному преследованию; неудивительно поэтому, что диссентеры недолго колебались и что Якову II было представлено много благодарственных адресов. Но большинство диссентеров, в том числе наиболее почтенные, остались верны делу свободы. Бакстер, Гау, Бениан — все они отказались от терпимости, которую приходилось покупать ценой насильственного ниспровержения закона. Попытка Якова II разделить силы протестантов оказалась неудачной, и для достижения своей цели ему оставалось только добиваться отмены «Акта об испытании» парламентом.

Однако существующий парламент относился к плану короля совсем враждебно; поэтому Яков II распустил его и созвал новый. Но он знал, что свободно избранный парламент никогда не согласится на отмену этих законов. С лордами можно было еще сладить назначением большого числа новых пэров. «В Палату лордов, — сказал Черчиллю министр, лорд Сандерленд, — будет призвана ваша конница». Труднее было добиться покорности от Палаты общин. Лордам наместникам было предписано провести в городах такой «подбор» правящих собраний, который обеспечил бы выбор кандидатов, обещавших содействовать отмене «Акта об испытании», а также осведомиться об образе мыслей всех чиновников их графств. Половина наместников немедленно отказались от этого, и много крупных вельмож графы Оксфорд, Шрусбери, Дорсет, Дерби, Пемброк, Ретленд, Абергавенни, Тэнет и Эбингдон — были лишены своих наместничеств. Судьи на предложенные им вопросы ответили просто, что они будут голосовать по совести и выберут в парламент таких людей, которые будут защищать дело протестантизма. После повторных «подборов» оказалось невозможным образовать в городах такие собрания, которые выбрали бы представителей, послушных воле короля. Пришлось отказаться от всякой мысли о парламенте. Встретив такое упорное противодействие со стороны вельмож, дворянства и промышленных классов, даже самые фанатичные придворные стали советовать Якову II умеренность.

Но духовенство еще не решалось выказать явное сопротивление. Даже притеснения Высокой комиссии не вызывали явного недовольства в людях, каждое воскресенье проповедовавших беспрекословное повиновение наихудшему из государей. Но Якову II мало было пассивного подчинения. На его взгляд, отказ духовенства содействовать его планам освобождал его от обязательства поддерживать установленную законом церковь, и он решил напасть на нее в учреждениях, до сих пор служивших ей крепким оплотом. Подчинить университеты католицизму значило захватить единственные воспитательные учреждения, принадлежавшие духовенству. Правда, Кембридж легко избежал этого. Туда явился бенедиктинский монах с письмом короля, предлагавшего ему степень магистра искусств, но был отвергнут за отказ подписать вероисповедные «статьи», за что вице канцлер поплатился отставкой. Более сильное и упорное нападение было произведено на Оксфорд. Главе университетского колледжа, объявившему себя католиком, было позволено, вопреки закону, сохранить свою должность. В деканы колледжа Крист-Черч корона рекомендовала католика Мэсси. Богатейшим из колледжей Оксфорда был колледж святой Магдалины; в 1687 году на свободное место его главы Яков II рекомендовал некоего Фэрмера, католика, известного непристойным образом жизни и по уставу не имевшего даже нрава на должность.

Члены колледжа протестовали и, когда их протест был отвергнут, выбрали председателем человека из своей среды — Гокка. Церковная комиссия объявила выбор недействительным, и Яков II, устыдившись своего первого кандидата, указал на другого — Паркера, епископа Оксфордского, бывшего тайным католиком и покорнейшим из придворных. Но члены колледжа упорно стояли за законно избранного главу. Напрасно король посетил Оксфорд, призвал их к себе и, когда они явились, разбранил их, как школьников. «Я король, сказал он, и требую повиновения! Ступайте сейчас в вашу часовню и выберите епископа! Пусть несогласные поразмыслят: они испытают на себе всю тяжесть моей руки!» Всем было ясно, что отдать в руки католиков колледж святой Магдалины, как и Крист-Черч, — значило превратить Оксфорд в католическую семинарию, и потому угрозы короля не подействовали. Но скоро он привел их в исполнение. В университет явилась особая комиссия, низложила Гокка, отвергла его ссылку на закон и взломала двери дома председателя, чтобы водворить в нем Паркера. Члены колледжа отказались подчиниться ему и за это были лишены своих мест. За изгнанием членов последовало, по той же причине, изгнание студентов. Паркер умер вскоре после своего водворения; его преемником стал католический епископ in partibus Бонавентура Джиффард, в один день принявший в члены колледжа 12 католиков.

Между тем Яков II все еще надеялся обрести послушный парламент, от которого можно было бы добиться отмены «Акта об испытании». Ввиду упорного сопротивления страны, он отсрочил выборы и издал новую «Декларацию о терпимости» в форме обращения ко всему народу. В заключение ее он обещал созвать парламент в ноябре и приглашал избирателей прислать таких представителей, которые доведут начатое им дело до успешного конца. Он выражал намерение установить на будущее всеобщую свободу совести. Вследствие такого характера королевского обращения Яков II предписал всем священникам читать «Декларацию» во время церковной службы последовательно два воскресенья. На размышление давалось мало времени, но его немного и требовалось; духовенство почти целиком отказалось служить орудием своего собственного унижения. Декларация была прочитана только в четырех церквях Лондона, да и там при ее первых словах присутствовавшие разошлись. Почти все сельское духовенство отказалось последовать приказу короля. Епископы шли вместе с прочим духовенством.

За несколько дней до назначенного воскресенья архиепископ Сэнкрофт созвал подчиненных ему епископов и шестеро из них, имевшие возможность явиться в Лэмбет, подписали скромный протест, в котором отказывались от обнародования незаконной «Декларации». «Это призыв к бунту!» — воскликнул Яков II, когда примас представил ему бумагу. Едва он узнал о сопротивлении духовенства, как решился отомстить за него подписавшим протест прелатам. Он приказал церковной комиссии лишить их кафедр, но даже комиссары не решились его послушаться. Канцлер, лорд Джеффрис, чтобы скорее наказать их, посоветовал возбудить против них преследования за «пасквиль»; епископы отказались представить залог и были отправлены в Тауэр. Они ехали в тюрьму среди криков огромной толпы; когда они вошли в ворота замка, часовые, став на колени, приняли от них благословение; солдаты гарнизона пили за их здоровье. Настроение народа носило такой угрожающий характер, что министры убеждали Якова II уступить; но опасность только усиливала его упорство. «Уступчивость погубила моего отца», — сказал он, и 29 июня 1688 года епископы выступили в качестве подсудимых перед решеткой «королевской скамьи». Подтасовали присяжных, судьи были простыми орудиями короны, но и те, и другие были одинаково напуганы негодованием всего народа. Едва председатель присяжных произнес слова «не виновны», как толпа разразилась рукоплесканиями, и по всем дорогам поскакали всадники, разнося по стране весть об оправдании.

Глава VII

ВИЛЬГЕЛЬМ ОРАНСКИЙ

Среди тревог, вызванных заговором католиков и «Биллем об устранении», более благоразумные политики Англии возлагали все свои надежды на переход престола к Марии, старшей дочери и наследнице Якова II. Деспотичное управление ее отца обратило к ней надежды всего английского народа. Но для Европы значение переворота, когда бы он ни произошел, заключалось не столько в переходе короны к Марии, сколько в усилении этим событием могущества ее супруга, Вильгельма Оранского. Действительно, мы подошли к моменту, когда борьба Англии с ее королем переплетается с более широкой борьбой Европы против Людовика XIV, и только беглый обзор политического положения всего материка поможет нам понять настоящий характер и последствия революции, лишившей Якова II престола.

В это время господствующей державой христианства была Франция.

Начавшиеся вместе с Реформацией религиозные войны ослабили могущество окружавших ее народов. Испания была уже не в состоянии продолжать борьбу за католицизм. Вестфальский мир предоставил самостоятельность немецким князьям и поддержал соперничество протестантских и католических держав Германии, что подорвало могущество империи. Немецкая ветвь дома Габсбургов была истощена продолжительной Тридцатилетней войной и всецело занята отражением нашествия турок из Венгрии на Вену. Швеция дорого заплатила за победы Густава Адольфа и его генералов истощением страны. Голландия едва ли считалась великой державой и была занята своей борьбой с Англией за владычество на море. От общего истощения выиграла только Франция. Умная политика Генриха IV обеспечила религиозный мир дарованием терпимости протестантам и тем устранила вредные последствия религиозных войн. Гугенотов было еще много к югу от Луары, но потеря крепостей обратила их энергию на промышленность и торговлю. Феодальные беспорядки были жестоко подавлены Ришелье, а его политика сосредоточения всей местной власти в руках короны, оказавшаяся, правда, впоследствии роковой для действительного блага Франции, доставила ей на время такие удобства благоустроенного управления и распоряжения естественными богатствами, какими не могла похвалиться никакая другая страна. Ее плодородные земли, природные живость и предприимчивость населения, быстрый рост торговли и мануфактур служили источниками такого крупного богатства, которого не могло подорвать даже тяжелое обложение налогами.

Во второй половине XVII века Франция считалась богатейшей державой Европы. Ежегодный доход французской короны вдвое превосходил доход Англии, и сам Людовик XIV полагался столько же на кредит своего казначейства, сколько и на славу своего оружия. «В конце концов, — сказал он, когда военная удача начала отворачиваться от него, — победить должен последний золотой!» Действительно, эти крупные средства позволили Франции выставить такие силы, каких никогда не видела Европа после падения Рима. В начале царствования Людовика XIV его войско доходило до 100 тысяч человек; во время Голландской войны оно увеличивалось почти до 200 тысяч, а в последней борьбе против Великой коалиции оно состояло почти из полумиллиона солдат. Но Франция не довольствовалась этим огромным сухопутным войском. С упадком Испании владычество над морями оспаривали друг у друга только флоты Голландии и Англии. При Ришелье и Мазарини Франция едва ли могла считаться мореходной державой; но уже в первые годы Людовика XIV был создан флот из ста военных кораблей, вскоре выступивший соперником флотов Англии и Голландии. Такое могущество представлялось бы грозным в любое время; оно было вдвойне опасным под руководством государственных людей, по знаниям и талантам не имевших себе соперников в Европе. Ни один дипломат не мог равняться с Лионном, военный министр — с Лувуа, финансист — с Кольбером.

Их молодой государь, Людовик XIV, при всех его ханжестве, ограниченности и пошлости, при отсутствии чести и храбрости, благодарности и жалости, при его безумной гордости, неутолимом тщеславии и грубом эгоизме, отличался все же многими достоинствами великого правителя: трудолюбием, терпением, решительностью, способностью находить талантливых людей и пользоваться ими, чрезвычайной самоуверенностью, вообще, характером, чуждым всякому истинному величию, но одаренным способностью представляться великим. В политике Людовику XIV пришлось просто собирать жатву, посеянную великими кардиналами, его предшественниками. Оба они воспользовались в интересах Франции истощением и раздорами, вызванными в Европе религиозными войнами. Своим союзом со Швецией, Голландией и протестантскими князьями Германии Ришелье подорвал могущество Габсбургов; а великие трактаты, которыми Мазарини закончил Тридцатилетнюю войну, — Вестфальский и Пиренейский, закрепили расстройство Империи и бессилие Испании. С этого времени Испания пришла к полному упадку. Независимость Голландии отняла у нее главный источник ее богатства, восстание Португалии ослабило ее изнутри; ее пехоту истребил Конде победой при Рокруа, ее флот уничтожили голландцы; ее лучшие силы были отвлечены в Индии. Подавление всякой свободы, гражданской и религиозной, подорвало энергию ее населения, а инквизиция подавила ее духовную жизнь; изгнание мавров, финансовый гнет и безумное управление колониями погубили ее промышленность. Таким образом, государство, при Филиппе II стремившееся к господству над миром, при Филиппе IV оказалось беспомощным и истощенным.

С 1661 года, когда Людовик XIV стал настоящим государем Франции, он стремился продолжать политику своих предшественников, и прежде всего завершить гибель Испании. Завоевание испанских владении в Нидерландах должно было продвинуть его границу до Шельды. Большие надежды сулило вероятное пресечение линии Габсбургов, которая теперь занимала испанский престол. Если бы удалось обеспечить унаследование его французским принцем, то ко владениям Франции присоединились бы не только Кастилия и Арагон с испанскими землями в Италии и Нидерландах, но и Испанская империя в Новом Свете. Ничто, кроме союза европейских держав, не могло сшил и Испанию, и долгие годы Людовик XIV стремился помешать его образованию путем переговоров. Возобновление старых союзов Франции с мелкими германскими князьями обеспечило невмешательство Империи. Союз с турками принес Австрии много хлопот на восточной границе.

Людовик XIV искусно поддерживал союз со Швецией и дружбу с Голландией. Англию привлекла на сторону Франции политика Карла II. Наконец, казалось, ожидаемый момент наступил, и подписание договора в Бреде дало повод к войне, которым Людовик XIV воспользовался в 1667 году. Но такие успехи французов вызвали общий страх, перед которым должна была отступить ловкая дипломатия Карла II. Появление французских войск на Рейне вызвало в Голландии опасение за свою независимость. Захват французами приморских городов Фландрии пробудил Англию ото сна. Вместе с двумя протестантскими державами Швеция составила Тройственный союз, и боязнь его расширения принудила Людовика XIV довольствоваться южной половиной Фландрии и обладанием рядом крепостей, что сделало его властелином Нидерландов.

Людовик XIV был раздражен неудачей. Он никогда не побил голландцев как протестантов и республиканцев; теперь он возненавидел их как помеху, которую нужно было устранить прежде чем возобновится война с Испанией. На подготовку решительного удара потребовалось четыре года. Французская армия постепенно была доведена до 180 тысяч человек. Кольбер создал флот, соперничавший с голландским по численности и снаряжению. Людовик XIV снова привлек на свою сторону Швецию и обеспечил себе Дуврским договором содействие Англии. Между гем Голландия была погружена в обманчивое спокойствие. Со времени Генриха IV она была постоянно в союзе с Францией; особенно дорожила этим союзом партия крупного купечества, захватившая власть после падения Оранского дома. Приближение французов к Рейну заставило, правда, главу этой партии Яна де Витта вступить в Тройственный союз, но он все еще держался за дружбу с Францией. Его доверие к ней исчезло только тогда, когда французская армия перешла в 1672 году голландскую границу и под степами Амстердама показались ее сторожевые огни. На время Голландия оказалась во власти Людовика XIV, но надменность победителя снова пробудила упорное мужество, отнявшее победу у Альбы и сокрушившее гордость Филиппа II. Де Витт был убит во время народного восстания, и его смерть поставила во главе республики Вильгельма, принца Оранского.

Новый правитель едва достиг зрелости, но тотчас обнаружил большие таланты. Его предшествовавшая жизнь приучила его к удивительному самообладанию. В раннем детстве он остался без отца и почти без друзей и вырос среди людей, считавших само его существование опасностью для государства, следивших за его словами, наблюдавших за его взглядами, ревностно отдалявших от него друзей. В такой атмосфере ребенок воспитал в себе молчаливость, осмотрительность, сдержанность, серьезность, холодное, резкое, даже отталкивающее обращение. С колыбели он отличался хилостью и болезненностью; зрелость принесла с собой удушье, сухотку и постоянный кашель; его лицо было мрачным, бескровным, изрезанным глубокими морщинами, говорившими о непрерывном страдании. Но под этой холодной и хилой оболочкой скрывались огненный и властный характер, непоколебимое мужество и первоклассный политический талант. Вильгельм Оранский был прирожденным политиком. Его воспитание отличалось небрежностью в других отношениях: он совсем не был знаком с литературой и искусством; но политике его заботливо обучал Ян де Витт. В своем первом обращении к Генеральным Штатам молодой правитель с таким знанием обрисовал общее положение дел и выказал такое холодное мужество при определении шансов борьбы, что тотчас обрел доверие своих соотечественников и скоро оправдал его. Непоколебимая решимость Вильгельма Оранского спасла Голландию и отнимала у французов одну провинцию за другой. Подобно своему великому предку Вильгельму Молчаливому, он не был удачливым полководцем; ни одному генералу не приходилось чаще терпеть поражения. Но он пользовался поражением так, как другие люди — победой. Его храбрость носила особенно благородный характер: она достигала высшей степени в минуты гибели и отчаяния. Хладнокровие, с которым молодой генерал в битве при Сенефе остановил свои разбитые эскадроны и отнял у Конде плоды победы, вызвало у его опытного противника справедливое восхищение. В такие минуты сквозь покров обычной сдержанности прорывался настоящий характер человека. Когда он попадал в огонь, его глаза сверкали особенным блеском, а среди ужаса и сумятицы поражения он выказывал спокойствие и веселость, очаровывавшие всех окружавших его солдат.

Политическое искусство Вильгельма Оранского сказалось в той ловкости, с которой он вовлек Испанию и дом Габсбургов в союз против Франции, союз, положивший основание Великой коалиции. Но Франция была еще непобедимой в войне, и значение ее побед усиливалось эгоизмом союзников, и больше всего предательской дипломатией Карла II. В 1678 году Вильгельм Оранский вынужден был согласиться на Нимвегенский мир, предоставивший Франции невиданное влияние на Европу. Правда, Голландия была спасена от мести Людовика XIV, но Испания вновь потеряла свои земли: возвращенный ей в конце предыдущей войны Франш-Контэ теперь остался за Францией. Но больше всего поразили французы Европу смелостью и успехом, с какими они одни, без союзников, боролись против широкой коалиции. Надменность Людовика XIV стала безграничной. Лотарингия была превращена в вассальное государство; Генуя подверглась бомбардировке, а ее дож вынужден был просить прощения в гостиных Версаля. Папа Римский был унижен продвижением войска на Рим для отмщения за обиду, нанесенную французскому послу. Империя была оскорблена бесцеремонным захватом имперских ленов в Эльзасе и других местах. Преследования протестантов, увенчавшиеся отменой Нантского эдикта, были вызовом всему протестантскому миру.

Для Людовика XIV мир означал ряд оскорблений соседних держав; но каждая такая обида помогала его хладнокровному и скрытному противнику, следившему за всем из Гааги, создавать великую общеевропейскую коалицию, от которой он только и ожидал действительного обуздания честолюбия Франции. Опыт последней войны показал Вильгельму Оранскому, что в состав такой коалиции должна входить Англия, и с этого времени он обратил свои усилия на то, чтобы обеспечить ее содействие. Для того чтобы освободить Карла II от подчинения Франции, необходимо было примирить короля с парламентом, и сначала Вильгельм Оранский попытался устроить такое примирение; но долгое время он терпел неудачу из-за упорства, с каким Карл II держался за державу, помощь которой была ему необходима для проведения задуманных им планов. Однако поворот в политике, последовавший за падением кабалы и переходом власти к Дэнби, внушил Вильгельму Оранскому новые надежды, а его брак с Марией нанес Людовику XIV удар, оказавшийся роковым. У Якова II не было сыновей, и брак с Марией, во всяком случае, обеспечивал Вильгельму Оранскому после смерти его тестя содействие Англии в его «великом предприятии».

Но ждать этого события было невозможно, и хотя принц воспользовался своим новым положением для того, чтобы побудить Карла II к более решительным действиям, его усилия остались безуспешными. Волнение, вызванное католическим заговором, осложнило его положение. В первых стадиях разработки «Билля об устранении», когда парламент, по-видимому, намеревался просто обойти Якова II в тотчас по смерти Карла II возвести на престол Марию, Вильгельм Оранский стоял в стороне от борьбы, исход которой представлялся ему сомнительным, хотя он и готов был воспользоваться ее удачным окончанием. Но роковая ошибка Шефтсбери, выдвинувшего на первый план притязания Монмута, заставила его вмешаться в дело. Чтобы сохранить право Марии на престол вместе со всеми связанными с этим великими последствиями, Вильгельму Оранскому не оставалось ничего другого, кроме как встать на сторону герцога Йоркского. Поэтому в разгар борьбы он изо всех сил вступился за Якова II. Красноречие Галифакса обеспечило отказ от принятия «Билля об устранении», а Галифакс был только выразителем взглядов Вильгельма Оранского.

В то время как заговор католиков и роялистская реакция волновали Англию, великая европейская война подходила все ближе. Беспрестанные нападки Людовика XIV истощили терпение Германии, и в 1686 году ее князья согласно договору в Аугсбурге обязались противиться всем дальнейшим действиям со стороны Франции. С этого момента война стала неизбежной, и Вильгельм Оранский с тревогой следил за политикой своего тестя. Его старания обеспечить помощь Англии закончились полной неудачей. Яков II возобновил тайный договор брата с Францией и вступил со своим народом в столкновение, которое уже само по себе должно было помешать деятельному участию во внешней войне. Принцу оставалось только молча смотреть на это, рассчитывая на то, что Якова II еще удастся склонить к более взвешенной политике. Он отказал во всякой поддержке вождям недовольных, уже приглашавшим его к вооруженному вмешательству. С другой стороны, он отказался содействовать королю в его планах насчет отмены «Акта об испытании». Если Вильгельм Оранский и питал еще надежды на примирение короля с народом, что позволило бы ему привлечь Англию к Великой коалиции, то они исчезли в 1687 году с появлением «Декларации о терпимости». В эту пору Яков пригласил его высказаться в пользу отмены уголовных законов и «Акта об испытании». Но одновременно с приглашением короля от главных вельмож. Англии пришли письма с предостережениями и обещаниями поддержки.

Одни, подобно Гайдам, просто уверяли принца в своей преданности. Епископ Лондонский присоединял к этому обещания помощи. Другие, подобно Девонширу, Ноттингему и Шрусбери, убеждали его не поддаваться требованию короля. Лорд Черчилль извещал о намерении сестры Марни Анны стоять на стороне протестантизма. Дэнби, вождь великой партии тори, слал свои настоятельные предостережения. Эти письма определили ответ Вильгельма Оранского. Он добросовестно заявил, что никто не питает к религиозным преследованиям такого отвращения, как он, но что под видом ослабления политической несправедливости Яков II приглашает его содействовать гибели его собственной веры. «Я не могу, говорил он в заключение, оказать Вашему величеству требуемое Вами содействие». Но Вильгельм Оранский все еще отступал перед мыслью о вооруженном вмешательстве. Общее недовольство было несомненным, но положение Якова II казалось довольно прочным. Он рассчитывал на помощь Франции и имел армию в 20 тысяч человек. Шотландия была приведена в уныние неудачей восстания Аргайла и не могла предоставить теперь такой помощи, какую она оказала Долгому парламенту. Ирландия была готова высадить на западный берег армию католиков. В самой Англии представлялся сомнительным переход от недовольства к настоящему восстанию. «Кровавые ассизы» навели ужас на вигов. Тори и крайних англиканцев, несмотря на все их раздражение, сдерживала теория беспрекословного повиновения. Поэтому Вильгельм Оранский намеревался отклонять все крайние советы и ограничиться организацией всеобщей оппозиции, которая при помощи законных средств должна была заставить Якова II примириться со страной, отказаться от своей внутренней и внешней политики и присоединиться к союзу против Франции.

Но в этот момент непредвиденное событие изменило весь ход политики Вильгельма Оранского. Терпение, как его, так и народа, основывалось на уверенности в наследовании престола Марией. Между тем в разгаре борьбы короля с церковью разнесся слух, что королева снова беременна. Известие было встречено общим недоверием, так как со времени последней беременности Марии Моденской прошло пять лет; но оно сразу вызвало перелом. Если бы, как это радостно предсказывали католики, ребенок оказался мальчиком, и если бы он, в чем не было сомнения, был воспитан в католичестве, то самым ярым тори пришлось бы решать, должна ли вечно продолжаться тирания, от которой страдала Англия. Колебаниям страны наступил конец. Дэнби, всего больше преданный церкви и неизменно ненавидевший подчинение Франции, ручался за тори; Комптон отвечал за сторонников «высокой церкви», доведенных, наконец, до восстания «Декларацией о терпимости». Граф Девоншир, бывший лордом Кэвендишем во время борьбы за устранение Якова II, ручался за диссентеров, удовлетворенных обещанием Вильгельма Оранского обеспечить им веротерпимость, а также за общую массу вигов. За известием о рождении принца Уэльского дней через десять последовало предложение Вильгельму Оранскому вмешаться с оружием ради восстановления свободы Англии и защиты протестантской веры. Приглашение это, подписанное представителями главных партий, объединенных общей опасностью, и некоторыми другими лицами, было доставлено в Гаагу Гербертом, самым популярным из английских моряков, лишенным командования за отказ высказаться против «Акта об испытании».

Приглашение призывало Вильгельма Оранского прибыть с войском достаточно сильным, чтобы оправдать вооруженное восстание лиц, его подписавших. Оно было послано из Лондона 30 июня, на другой день после оправдания епископов. Общее возбуждение, ликование на судах, покрывавших реку, праздничные огни на улицах — все это действительно показывало, что страна находится накануне восстания. Даже войско, на которое Яков II безусловно полагался, вдруг стало выказывать сочувствие народу. Яков II находился в Гаунслау, когда получил известие о приговоре; выезжая из лагеря, он услышал позади себя громкие радостные крики. «Что это такое?» — спросил он. «Ничего, — был ответ, — просто солдаты радуются оправданию епископов». «И вы называете это ничем?» — проворчал король. Эти крики показали ему, что он одинок в своем королевстве. Пэры и дворянство, епископы и духовенство, университеты, все юристы, торговцы и фермеры были против него; а теперь его покинули даже его солдаты. Самые ревностные католики склоняли его к уступкам; но уступить — значило для него изменить весь характер своего правления, при котором исчез всякий след законной власти. Назначенные короной вопреки парламентскому статуту шерифы, мэры, магистраты не были в глазах закона настоящими чиновниками. Даже в случае созыва Палат члены, избранные подобными ставленниками короны, не могли составить законного парламента. Едва ли был хотя бы один министр короны или член Тайного совета, пользовавшийся законной властью.

Яков II привел дела в такое положение, что восстановление законного порядка равнялось полному ниспровержению всего сделанного им; а он нисколько не желал этого. Опасность и противоречия вызывали у него еще большее упорство. Он упразднил лагерь в Гаунслау и расставил войска по отдельным стоянкам. Он отправил в отставку обоих судей, содействовавших оправданию епископов, и приказал канцлерам всех епархий представить списки священников, не читавших «Декларации о терпимости». Но его воля оказалась бессильной перед упорным сопротивлением, встреченным им со всех сторон. Ни один канцлер не представил списка в церковную комиссию, и последняя из-за настроения народа вынуждена была бездействовать. Когда судьи, проявившие раболепство перед короной, отправлялись в объезд, то дворянство отказывалось принимать их. Еще большее раздражение вызвало намерение короля заменить английские войска, настроение которых оказывалось непригодным для его целей, отрядами католической армии, набранной Тирконнеллом в Ирландии. Против этой меры высказались даже римско-католические пэры Тайного совета; в одном только полку шестеро офицеров подали в отставку, не желая принимать в число своих солдат ирландских рекрутов. По всей Англии распевали балладу о «Lillibullero», полную сатирических нападок на ирландских рекрутов.

Действительно, взрыв восстания был неизбежен. Напрягая все свои средства, Вильгельм собрал флот и войско, между тем как вельможи один за другим спешили в Гаагу. Граф Шрусбери предоставил 2 тысячи фунтов на расходы похода. За Эдуардом Расселом, представителем вигского графа Бедфорда, последовали представители крупных торийских фамилий — сыновья маркиза Уинчестера, лорда Дэнби, лорда Питерсборо и сторонник «высокой церкви» лорд Макклесфилд. На родине графы Дэнби и Девоншир вместе с лордом Лемли втайне готовили восстание на севере. Несмотря на глубокую тайну, в которой хранилось все это, тонкое чутье Сандерленда, унизившегося для сохранения своей должности до тайного перехода в католицизм, раскрыло ему приготовления Вильгельма Оранского, а сознание близости катастрофы побудило его выдать все тайны Якова II при условии прощения совершенных им преступлений. Один Яков II по-прежнему упорствовал и не замечал ничего. Он не боялся восстания, не поддерживаемого принцем Оранским, и думал, что опасность нападения французов на Голландию помешает отъезду Вильгельма Оранского. Но в сентябре началась давно ожидавшаяся война, и Людовик XIV допустил величайшую политическую ошибку: вместо Голландии он двинул свои войска на Германию. Голландцы тотчас почувствовали свою безопасность; Голландия выразила свое согласие в ответ на план Вильгельма Оранского, а снаряженный им флот поспешно собрался на Шельде.

Едва известие об этом достигло Англии, как короля охватил сильнейший страх. Призвав подкрепления из Шотландии и Ирландии, он собрал 40 тысяч человек, но их настроение было таким, что он не мог полагаться на них. О помощи Франции теперь нечего было и думать. Якову II оставалось только вернуться к прежней политике союза с торийской и церковной партиями. Он лично обратился за помощью к епископам, распустил церковную комиссию, восстановил магистратов, лишенных должностей, вернул городам их вольности. Канцлер торжественно отвез в Сити хартию Лондона. Епископ Уинчестерский был послан восстановить изгнанных членов колледжа Магдалины. Был отдан приказ запереть католические часовни и иезуитские школы. Сандерленд настаивал на немедленном созыве парламента, но Якову II это показалось изменой, и он отстранил Сандерленда от должности. В ответ на заявление принца Оранского, предоставлявшего парламенту решение вопроса о законности принца Уэльского, Яков II предоставил нахолившимся в Лондоне лордам доказательства рождения своего сына. Но доказательства и уступки появились слишком поздно. Задержанный встречным ветром, отнесенный назад сильной бурей, флот Вильгельма из 600 транспортных судов, сопровождаемых 50 военными кораблями, бросил 5 ноября якорь в Торбэе, и его армия численностью в 13 тысяч человек вступила в Эксетер, встреченная ликующими гражданами. На западе его прибытия не ожидали, и в течение недели к нему не присоединился ни один крупный землевладелец. Но скоро в его лагерь поспешили вельможи и дворяне, а присоединение Плимута обеспечило его тыл.

Тем временем вспыхнуло восстание в Шотландии. Дэнби во главе сотни всадников бросился на Йорк и тем подал знак к мятежу. Милиция встретила его призыв криками: «Свободный парламент и протестантская вера!» Под его знамена поспешили пэры и дворяне; а движение на Ноттингем соединило его силы с силами Девоншира, собравшего в Дерби крупных вельмож центральных и восточных графств. Восстание торжествовало всюду. Гарнизон Гелла высказался за свободный парламент. На рыночной площади Нориджа появился во главе трехсот дворян герцог Норфолк. В Оксфорде горожане и студенты встретили с чрезвычайным восторгом лорда Ловлеса. Бристоль открыл свои ворота принцу Оранскому, упорно продвигавшемуся к Солсбери, где собрал свои войска Яков II. Но армия короля, расстроенная несогласием и взаимным недоверием вождей, отступила в беспорядке; лорд Черчилль перешел к неприятелю, а за ним последовало столько других офицеров, что Яков II в отчаянии отказался от борьбы и бежал в Лондон. Там он услышал, что его дочь Анна покинула Сент-Джеймский дворец и отправилась в Ноттингем к Дэнби. «Боже, помоги мне, — воскликнул несчастный король, — меня покинули мои собственные дети!» Он совсем пал духом, и хотя обещал созвать Палаты и послал в Генгерфорд комиссаров для переговоров с Вильгельмом о созыве свободного парламента, но в душе решил бежать. Парламент, — сказал он немногим, еще державшим его сторону лицам, — потребует от него таких уступок, на какие он не может пойти. Он дождался только известия о бегстве жены и ребенка и тогда направился к острову Шиппи, где стоял корабль, подготовленный для перевозки его во Францию. Но его бегству помешали несколько рыбаков, принявших его за иезуита, и отряд телохранителей спокойно препроводил его обратно в Лондон. В интересах Вильгельма Оранского и его советников было содействовать бегству, устранявшему с их пути главное затруднение. Если бы Яков II остался, трудно было бы низложить его, было также опасно держать короля в плену. Вступление в Лондон голландских войск, молчание принца и приказ покинуть Сент-Джеймский дворец снова вызвали у короля страх. Он воспользовался средствами бегства, которые почти открыто были предоставлены в его распоряжение, покинул во второй раз Лондон и 23 декабря беспрепятственно отплыл во Францию.

Перед своим бегством Яков II сжег большую часть приказов о созыве нового парламента, распустил свою армию, расстроил, насколько мог, всю правительственную машину. В течение нескольких дней в Лондоне царило страшное смятение, совершались насилия, но скоро взяло верх стремление народа к порядку. Лорды, бывшие в это время в столице, в качестве членов Тайного совета решили собственной властью самые настоятельные административные дела, а затем, по прибытии Вильгельма Оранского, передали власть в его руки. Отсутствие лица, имевшего законное право созвать парламент, вызвало затруднение, которое было обойдено созывом Палаты пэров и образованием второй Палаты из всех членов, заседавших в общинах в царствование Карла II, вместе с эльдорменами и советниками городской общины Лондона. Оба собрания предложили Вильгельму Оранскому взять на себя временное управление страной и разослать циркулярные приглашения избирателям всех городов и графств — прислать представителей в конвент, собравшийся в январе 1689 года. Обе Палаты высказались против возвращения низверженного короля и каких-либо переговоров с ним. Так же единодушно вверили они временную власть принцу Оранскому. Но тут пришел конец их единодушию. Виги, составлявшие большинство в общинах, приняли постановление, которое, при всей своей нелогичности и несостоятельности, могло объединить все восставшие против Якова II партии: церковников, испуганных его ханжеством, тори, сомневавшихся в нраве народа низлагать своего короля, вигов, поддерживавших теорию договора короля с народом. Они постановили: «Поскольку король Яков II стремился ниспровергнуть Конституцию королевства нарушением первоначального договора между королем и народом; поскольку он по совету иезуитов и других негодяев нарушил основные законы и удалился из королевства, значит, он отказался от правления и тем сделал престол вакантным».

Но у лордов, где все еще преобладали тори, эта резолюция встретила горячие возражения. Архиепископ Сэнкрофт и крайние тори утверждали, что никакое преступление не может повлечь за собой потерю короны и что Яков II все еще остается королем, но что его тирания дает народу право лишить его пользования правительственной властью и доверить ее регентству. Умеренные тори с Дэнби в главе допускали, что Яков II перестал быть королем, но отрицали возможность вакантности престола, утверждая, что со времени отречения Якова II верховная власть перешла к его дочери Марии. Напрасно Галифакс поддерживал своим красноречием вигских пэров, защищавших первоначальную форму резолюции общин. План регентства был отвергнут с перевесом всего в один голос, предложение Дэнби было принято большинством. Но оба предложения тори неожиданно встретили сопротивление со стороны Вильгельма Оранского. Он отказался от регентства и объявил Дэнби, что не желает быть камердинером своей жены. С другой стороны, Мария отказалась принять корону иначе, чем вместе со своим супругом. Оба заявления положили конец спору. Было решено признать государями и Вильгельма, и Марию, но действительное правление предоставить одному Вильгельму Оранскому.

Парламентский комитет, самым деятельным членом которого был Джон Сомерс, молодой юрист, выдвинувшийся в процессе епископов и игравший важную роль в позднейшей истории, составил «Декларацию нрав», представленную 13 февраля обеими Палатами Вильгельму Оранскому и Марии II в банкетной зале Уайтхолла. «Декларация» говорила о злоупотреблениях Якова II, его отречении и решении лордов и общин охранять старинные права и вольности граждан Англии. Она объявляла незаконными учреждение Яковом II церковной комиссии и формирование армии без разрешения парламента. Она отвергала право короля приостанавливать применение законов или освобождать от них, а также взимать налоги без согласия парламента. Она подтверждала за подданными право ходатайствовать, свободно избирать представителей в парламент и пользоваться справедливым и милостивым судом. Она провозглашала права обеих Палат на свободу прений, требовала гарантий свободного исповедания религии всеми протестантами, обязывала нового государя поддерживать протестантскую веру, законы и вольности королевства. Вполне полагаясь на то, что эти начала будут приняты и поддерживаемы Вильгельмом и Марией II, она заканчивалась провозглашением принца и принцессы Оранских королем и королевой Англии. В заключение Галифакс от имени сословий королевства просил Вильгельма Оранского и Марию II принять корону. Вильгельм Оранский принял предложение за себя и за жену и выразил в краткой форме намерение обоих поддерживать законы и управлять страной в согласии с парламентом.

Глава VIII

ВЕЛИКАЯ КОАЛИЦИЯ (1689–1697 гг.)

Ошибка, которую сделал Людовик XIV, избрав целью нападения Германию вместо Голландии, была почти блестяще заглажена успехами в начале войны. Скоро в его руках оказалась вся страна к западу от Рейна, его войска завладели Пфальцем и проникли даже в Вюртемберг. Его положение никогда не было таким блестящим, как вдруг прибытие в Сен-Жермен Якова II сразу все изменило. Людовик XIV должен был вернуться к оборонительной войне, а жестокие опустошения, сопровождавшие отступление его войск от Рейна, свидетельствовали о том, как трудно было его гордости подчиниться необходимости. Пфальц был превращен в пустыню. Величественный замок курфюрста в Гейдельберге, почтенные гробницы императоров в Шпейере, промышленные города и хижины виноделов все подверглось одинаковому опустошению. Принимая английскую корону, Вильгельм III руководствовался не столько личным честолюбием, сколько надеждой на тесный союз обеих великих протестантских держав, Англии и Голландии, флоты которых господствовали на море, как годом раньше при помощи договора в Аугсбурге ему удалось объединить всю Германию. Но переход от такого союза к образованию европейской коалиции против Франции был замедлен отказом обеих ветвей Габсбургского дома (в Испании и Германии) от союза с протестантскими державами против католического короля; к тому же Англия мало интересовалась участием в нападении на Францию с целью снасти свободу Европы. Но всякие колебания исчезли, когда при пятне Якова II с королевскими почестями в Сен-Жермене дало Англии справедливый повод к объявлению войны; ее примеру скоро последовала Голландия, и обе державы договорились помогать друг другу в борьбе против Франции.

Присоединение к этому соглашению в 1689 году Испании и Венского двора завершило задуманное Вильгельмом III образование Великой коалиции; а когда к союзникам присоединилась Савойя, Франция оказалась окруженной врагами со всех сторон (кроме Швейцарии). В европейский союз не вошли только скандинавские государства, но они благодаря своему нейтралитету были враждебны Франции. Людовик XIV остался безо всяких союзников, кроме турок; но энергия и быстрота движений, обусловленные сосредоточением сил Франции в одних руках, все еще поддерживали равновесие в борьбе. Империя была неповоротливой, Венский двор был отвлечен войной с турками, Испания — почти бессильной; только Голландия и Англия серьезно относились к борьбе, но пока что Англия не могла участвовать в ней. Правда, одна английская бригада, составленная из набранных Яковом II полков, присоединилась к голландской армии на Самбре и отличилась в жаркой схватке с неприятелем при Валькуре под командой Черчилля, награжденного за свою измену титулом графа Мальборо. Но пока у Вильгельма III было много дел и дома.

В Англии за Якова II не было обнажено ни одного меча. В Шотландии его тирания была еще сильнее, чем в Англии, и ее падение в низменной части страны столь же полным и быстрым. Едва он отозвал свои войска к югу для отражения нашествия Вильгельма III, как Эдинбург поднял восстание. Крестьяне запада тотчас взялись за оружие, и епископальное духовенство, со времени Реставрации постоянно служившее для Стюартов орудием угнетения, подверглось во всех приходах поруганию и изгнанию из своих домов. Известия об этих беспорядках заставили Вильгельма III действовать, хотя у него не было и тени законной власти над Шотландией. По совету находившихся в Лондоне шотландских лордов он решился созвать Конвент, подобный созванному в Англии, и своей ответственностью отменить законы, не допускавшие пресвитериан в Шотландский парламент. Конвент объявил, что своим плохим управлением Яков II утратил право на корону, и предложил ее Вильгельму III и Марии. Предложение сопровождалось «Просьбой о праве», составленной по образцу «Декларации о правах», на которую они изъявили согласие в Англии, но заканчивавшейся требованием упразднить епископство. И корона, и просьба были приняты, а прибытие шотландских полков, приведенных Вильгельмом III из Голландии, придало силу новому правительству.

Ему предстояло жестокое испытание. Джон Грэхем Клэверхауз, за свою жестокость при преследовании крайних пресвитериан запада награжденный высоким постом в шотландском войске и титулом виконта Денди, удалился с несколькими всадниками из Эдинбурга в горы и обратился с воззванием к кланам. В горах не имели понятия ни о правлении, ни о тирании короля, и революция представлялась горцам просто восстановлением дома Аргайла. Для многих кланов это равнялось возврату земель, пожалованных им после осуждения графа, и потому Макдональды, Мэклины, Кэмероны готовы были так же поддерживать Денди в его борьбе с Кэмпбеллами и поддерживавшим их правительством, как сорок лет назад они поддерживали в подобном случае Монтроза. Они скоро подняли оружие. Когда в июле 1689 года шотландские полки Вильгельма III под командованием генерала Мэккея поднялись на перевал Килликрэнки, Денди во главе 3 тысяч горцев напал на них и обратил их в стремительное бегство вниз по долине. Но его смерть в момент победы разрушила единственную связь, объединявшую горцев, и за несколько недель их войско, наводившее страх на низменность, растаяло. На следующее лето Мэккею удалось построить в самом центре недовольной области сильный форт Вильгельма III, а предложенные им деньги и помилование привели к подчинению кланов. Сэр Джон Дэлримпл, глава учреждения, в руках которого в это время находилось управление Шотландией, надеялся, что отказ от присяги на подданство послужит основанием для истребительной войны, которая навсегда избавит Шотландию от страха перед горцами.

Ожидая отказа, он отдал беспощадно суровые приказания. «Ваши войска, писал он командовавшему офицеру, подвергнут полному опустошению области Докэбер, Локиэл, Кепнок, Гленгарри и Гленко. У Вас будут достаточно широкие полномочия. Я надеюсь, что солдаты не будут обременять правительство пленными». Но его надежды были разрушены той поспешностью, с которой кланы приняли предложение правительства. Все подчинились своевременно, кроме Макдональдов из Гленко, из гордости промедливших с принятием присяги на шесть дней после назначенного воззванием срока. Обманувшись в надеждах на общее истребление, Далримпл жадно ухватился за предоставленный Макдональдами предлог и указ Вильгельма III об «истреблении этого разбой ни чьего рода», получив одобрение короля. «Дело должно быть сделано внезапно и втайне», писал Далримпл полковнику Гамильтону, поручая ему исполнение указа. Войска были набраны из Кэмпбеллов, смертельных врагов клана Гленко, и двенадцать дней они мирно простояли среди Макдональдов, пока не исчезло всякое подозрение. Потом на рассвете они напали на своих хозяев, и через несколько минут 30 горцев легли мертвыми на снегу. Прочие под прикрытием бури бежали в горы и большей частью погибли там от холода и голода. «Я жалею только о том, — сказал Дэлримпл, получив известие об уничтожении горцев, — что некоторые убежали». Впоследствии это кровопролитие возбудило сильное негодование, но тогда о нем, кроме Дэлримпла, знали немногие.

Примирение горных областей дало возможность спокойно продолжать преобразовательную работу в Эдинбурге. Приняв «Просьбу о праве», отвергавшую епископство, Вильгельм III, в сущности, восстановил пресвитерианскую церковь, а это сопровождалось возвратом пресвитерианскому вероисповеданию роли мерила веры и проведением закона, отменявшего патронат мирян. Зато Шотландский парламент упорно отклонял предложенный королем «Закон о терпимости»; но и король стоял на своем. Пока он царствует, заявил Вильгельм III в своих знаменательных словах, никто не будет преследуем за веру. «Мы никогда не допустим, чтобы насилие содействовало успеху истинной веры, и мы не намерены превращать нашу власть в орудие необузданных страстей какой-либо партии».

Яков II и Людовик XIV надеялись помешать успехам Вильгельма III не в Шотландии, а в Ирландии. В середине своего царствования Яков II больше всего заботился о том, чтобы не допустить преследования единоверцев-католиков кем-либо из своих преемников-протестантов. Поэтому, если верить утверждению французского посла, он решил поставить Ирландию в положение настолько независимое, чтобы она могла служить прибежищем для его католических подданных. С этой целью Яков II отнял наместничество у лорда Кларендона и передал его католику графу Тирконнелу, пожалованному в герцоги. Новый правитель энергично принялся за дело. Все англичане были лишены должностей. Все судьи, члены Тайного совета, мэры должны были быть католиками и ирландцами. Ирландская армия, доведенная до 50 тысяч человек и очищенная от солдат-протестантов, была вверена католическим офицерам. За несколько месяцев преобладание англичан было уничтожено, а их жизнь и имущество отданы во власть туземцев, со времени О. Кромвеля находившихся в угнетении. Бегство короля и вызванное этим среди туземцев брожение распространили страх по всему острову. Ожидали нового избиения англичан, и 1500 протестантских семей, главным образом с юга, в страхе бежали за море. С другой стороны, протестанты севера собрались в Эннискиллене и Лондондерри и приготовились к обороне. Однако взрыв на два месяца был задержан интригами Тирконнела с правительством Вильгельма III. Но Тирконнел просто старался выиграть время, а на самом деле приглашал Якова II вернуться в Ирландию, и когда он узнал о предстоящем прибытии короля с офицерами, военными запасами и субсидией, данной французским королем, то сбросил с себя маску. Над Дублинским замком был поднят флаг с вышитыми на нем словами: «Теперь или никогда». Этот сигнал призвал всех католиков к оружию. Разъяренные туземцы набросились на добычу, оставленную англичанами, и за несколько недель произвели такое опустошение, что, по словам французского посла, понадобились бы годы для его восполнения.

Между тем Яков II отплыл из Франции в Кипсэл. Он намеревался произвести вторжение в Англию с теми 50 тысячами человек, которые должны были находиться в распоряжении Тирконнелла; но его надежды были расстроены начавшейся племенной борьбой. Для Тирконнела и ирландских вождей планы короля были очень некстати. Они хотели, чтобы Ирландия принадлежала ирландцам, и первым их делом было изгнание англичан, еще державшихся в Ольстере. Поэтому половина армии Тирконнела была послана против Лондондерри, где масса беглецов нашла убежище за слабыми, с несколькими старыми пушками и не прикрытыми даже рвом, стенами; но их слабость восполнялась отчаянной храбростью защищавшихся за ними 7 тысяч англичан. Их вылазки были такими яростными, а отражение приступов — таким сокрушительным, что наконец генерал Якова II Гамильтон перешел от осады к блокаде. Протестанты умирали на улицах от голода или тифа, но лозунгом города все еще были слова «без сдачи». Осада продолжалась уже 105 дней, и в Лондондерри оставалось припасов всего на два дня, когда 28 июля один английский корабль прорвал преграждавшую реку цепь, и осаждавшие угрюмо отступили. Их отступление превратилось в бегство, когда жители Эннискиллена, переправившись через болото, напали при Ньютаун-Бетлере на вдвое превосходившее их численностью ирландское войско и погнали перед собой его пехоту и конницу.

Паника скоро охватила все войско Гамильтона, и побежденные солдаты отступили к Дублину, где нашли Якова II в полной власти им же созванного и разъяренного парламента, который состоял исключительно из ирландцев и католиков, стремившихся единственно к отмене многократных конфискаций, предоставивших земли английским поселенцам, и к возвращению Ирландии ирландцам. «Закон о поселении», служивший основой всех владельческих прав, вопреки желанию короля был немедленно отменен. Обширнейший из когда-либо виданных миром биллей об опале охватил 3 тысячи именитых и состоятельных протестантов. Несмотря на обещание Яковом II религиозной свободы, протестантские священники были изгнаны из своих приходов, а профессора и студенты — из коллегии святой Троицы; французский посол, граф Аво, решился даже предложить, в случае, если при высадке англичан протестанты, как того ожидали, поднимут восстание, ответить на него общим избиением протестантов, еще проживавших в подчиненных Якову II областях. К чести короля, он с ужасом отверг это предложение. «Я не могу быть настолько жесток, — сказал он, — чтобы перерезать им горло, в то время как они мирно живут под моей властью». «Милость к протестантам является жестокостью к католикам», — был холодный ответ.

Вильгельм III должен был в бездействии смотреть на долгую агонию Лондондерри и на кровавые меры нового ирландского правительства. Лучшие части армии, собранной в Гаунслау, были посланы с Мальборо на Самбру, а из-за многих политических затруднений Англия не могла выделить из оставшихся ни одного человека. Правда, великие пели революции, благодаря общему согласию и несмотря на замешательство и интриги, о которых нам еще придется говорить, были достигнуты. Теперь и виги и тори были согласны относительно главных вопросов гражданской свободы. Конвент, ставший парламентом, превратил «Декларацию о правах» в «Билль о правах», и это в 1689 году вернуло монархии характер, утраченный при Тюдорах и Стюартах. Теперь было установлено право народа в лице сто представителей низлагать короля, изменять порядок престолонаследия и возводить на престол, кого ему угодно. Избрание Вильгельма III и Марии формально устранило всякие притязания на божественное пли наследственное право, независимое от закона. С этого времени ни один английский государь не мог предъявлять на корону никаких иных притязаний, кроме основанных на особом постановлении парламентского закона. Вильгельм III, Мария и Анна были государями просто в силу «Билля о правах». Георг I и его преемники были государями в силу «Закона о престолонаследии». Английский монарх являлся теперь таким же созданием парламентского акта, как и мельчайший сборщик податей в его королевстве.

Но был не только восстановлен прежний характер королевской власти; была восстановлена и прежняя конституция. Горький опыт доказал Англии необходимость вернуть парламенту неограниченную власть над обложением налогами. В назначении пожизненного дохода заключалась тайна антинациональной политики двух последних королей, и первым делом нового парламента было ограничить назначение доходов королю четырехлетним сроком. Вильгельм III был очень оскорблен этим постановлением. «Английские дворяне, — сказал он, доверяли королю Якову II, бывшему врагом их религии и их законов, и не хотят доверять мне, спасителю той и других». Этот взрыв королевского гнева вызвал только одну перемену решение определять субсидии ежегодно, и, несмотря на незначительные изменения, внесенные в постановление ближайшим торийским парламентом, оно скоро стало неизменным правилом. Почти столь же важной переменой было установление контроля парламента над армией.

Ненависть к постоянному войску, появившаяся при О. Кромвеле, только усилилась при Якове II; но ввиду войны на материке существование армии было необходимостью. До сих пор оно было незаконным. Солдат был просто обычным подданным; не было законных средств наказывать за чисто военные проступки или поддерживать воинскую дисциплину, а присвоенное короной право размещать солдат на постой в частных домах было отменено законом.

Эти затруднения были устранены «Законом о мятеже». Парламент предоставил офицерам полномочия, необходимые для поддержания дисциплины в армии, и назначил средства на ее содержание; по и средства, и полномочия были назначены только на один год. «Закон о мятеже», подобно назначению субсидий, принимался со времени революции ежегодно; а так как государству невозможно существовать без налогов, а армии — без дисциплины и содержания, то ежегодный созыв парламента стал необходимым. Таким образом, величайшая конституционная реформа, известная в английской истории, была проведена косвенным образом, но вполне успешно. Гораздо менее удачным было предупреждение опасностей, которые, как показал недавний опыт, связаны с самим устройством парламента. При Карле II избранный под влиянием реакции парламент просуществовал без новых выборов 18 лет. Теперь при незначительной оппозиции был проведен закон, ограничивавший продолжительность работы парламента тремя годами, но он разбился о недовольство и вето Вильгельма III. Еще более трудной задачей оказалось противодействие тому влиянию, которое мог получить король, наполняя общины чиновниками. Билль, лишавший права заседать в парламенте всех состоявших на государственной службе лиц, был благоразумно отвергнут лордами. По-видимому, тогда еще никому не приходил в голову современный способ противодействия давлению со стороны короны или администрации — путем устранения всех мелких чиновников, но с сохранением влияния парламента на главных сановников через их допуск в его состав. Странно также и то, что, требуя для парламента права контроля над общественными доходами и войском, «Билль о правах» своим умолчанием о надзоре за торговлей оставил его за короной. Только несколько лет спустя, при обсуждении хартии, дарованной Ост-Индской компании, Палаты мимоходом потребовали и добились права регулировать английскую торговлю.

Религиозные последствия революции по важности едва ли уступали политическим. Мы видели, как в общей борьбе против католицизма англиканцы и диссентеры неожиданно оказались заодно и планы примирения вдруг стали популярными. Но с падением Якова II этот союз внезапно распался, а установление пресвитерианской церкви в Шотландии, наряду с изгнанием епископального духовенства из ее западных графств, оживило старую враждебность духовенства по отношению к диссентерам. Конвокация отвергла предложение свободомыслящих внести в англиканский служебник изменения, которые позволили бы диссентерам вернуться в церковь; а внесенный в парламент билль об объединении не успел пройти, несмотря на усердное содействие короля. Столь же бесплодной оказалась и попытка Вильгельма III предоставить, хотя бы отчасти, диссентерам гражданское равенство отменой «Закона о корпорациях»; но фактически свобода богослужения была установлена «Законом о терпимости», принятым в 1689 году. Каковы бы ни были религиозные последствия неудачи свободомыслящих, ее политический результат имел огромное значение. Никогда церковь не пользовалась такими могуществом и популярностью, как во время революции, а примирение с диссентерами удвоило бы ее силу. Неизвестно, повлияло ли бы это на отвращение ко всякой политической реформе, которое отличало церковь два последних века; но, несомненно, это чрезвычайно увеличило бы мощь сопротивления, которой она обладала. В данном случае «Закон о терпимости» устанавливал ряд религиозных общин, враждебных господствующей церкви, и эта вражда побуждала их поддерживать оспариваемые ею прогрессивные меры.

Ввиду противодействия религиозных сил между собой внутри страны, Англия избежала крупного затруднения, с которым приходилось считаться гем странам, где дело религии отождествлялось с интересами политической реакции. Еще больше ослабил церковь раскол в ее собственных рядах. Теория божественного права находила сильную поддержку в массе духовенства, хотя оно и должно было отказаться от другого излюбленного учения — о безусловном повиновении; поэтому требование от всех лиц, занимающих общественные должности, присяги на верность новым государям представлялось почти всем священникам неслыханной несправедливостью. Сэнкрофт, архиепископ Кентерберийский, несколько епископов и множество высших духовных особ решительно отказались от присяги, объявили раскольниками всех давших ее и, когда они были низложены по постановлению парламента, провозгласили себя и своих приверженцев, известных под названием «неприсяжников», единственными членами настоящей церкви Англии. Масса духовенства подчинилась необходимости, но ее ожесточение против нового правительства было доведено до высшей степени его церковной политикой, выразившейся в подтверждении верховенства парламента над церковью и в низложении епископов в силу законодательного акта.

Новые прелаты, вроде Тиллотсона, архиепископа Кентерберийского, и Бернета, епископа Солсберийского, были людьми учеными и набожными; но Вильгельм III и его преемники могли искать себе друзей в духовенстве только среди вигов и свободомыслящих, и преимущественно им они должны были вверять высшие церковные должности. Это вызвало отчуждение между высшими сановниками и массой духовенства и ослабило могущество церкви; вплоть до времени Георга III она вела сильнейшую борьбу в своих собственных рядах. Но недовольство мерой, вызвавшей этот спор, только усилило затруднения, с которыми уже приходилось считаться Вильгельму III.

Еще больше беспокоило его настроение парламента. Первым делом вигов, составлявших в общинах большинство, было вознаградить свою партию за те несправедливости, от которых она потерпела в течение двух последних царствований. «Билль об опале» против лорда Рассела и приговоры против Сидни, Корниша и Алисы Лисли были отменены. Вопреки мнению судей, объявивших осуждение Тита Отса незаконным, лорды отказались отменить его, но даже и Отс получил помилование и пенсию. Но виги требовали не только сглаживания несправедливостей, но и наказания лиц, их совершивших. Правда, тирания Якова II объединила вигов и тори; обе партии участвовали в революции, и Вильгельм III старался продлить их союз, привлекая вождей той и другой в свое первое министерство. Он назначил тори, графа Дэнби, лорд-президентом, вига, графа Шрусбери, — статс-секретарем, отдал тайную печать лорду Галифаксу, принадлежавшему к той и другой партиям. Но согласие между ними было возможно только в моменты общего угнетения или общей опасности. Виги требовали наказания тори, содействовавших незаконным мерам Карла II и Якова II, и отказались принять предложенный Вильгельмом III билль об общей амнистии. Со своей стороны, Вильгельм III решил не допускать после революции, возведшей его на престол, ни казней, ни опал. Он от природы не терпел преследований, не питал особенной любви ни к одной из борющихся партий, но прежде всего понимал, что внутренняя борьба помешает деятельному продолжению войны.

Между тем как заботы о новом престоле приковывали его к Англии, союз, руководителем которого он был, оказался слишком медлительным и непрочным, чтобы бороться с быстрыми и решительными действиями Франции. Армии Людовика XIV отступили к своим границам, но только для того, чтобы яростнее обратиться на врагов. Даже соединение английского и голландского флотов не могло обеспечить им господства на море. Сила английского флота парализовалась господствовавшей на государственной службе коррупцией, а также бездеятельностью и неспособностью его командира. Услуги адмирала Герберта делу революции были отмечены титулом графа Торрингтона и командованием флотом; но по своей беспечности он допустил атаки французских каперов, а в нерешительной схватке с французской эскадрой в заливе Бэнтри выказал свою неопытность в морском деле. Между тем Людовик XIV напрягал все силы, чтобы приобрести господство над Ла-Маншем. Французские верфи выпускали один корабль за другим, а для подкрепления флота в Бресте были приведены галеры из Средиземного моря.

Победа французов вблизи берегов Англии представляла бы серьезную политическую опасность, так как начавшаяся в пользу Якова II реакция народного чувства только усилилась под влиянием тягостей войны, налогов, смещения «неприсяжников» и недовольства духовенства, страха тори перед появившимся среди победоносных вигов стремлением к мщению, но больше всего из-за присутствия Якова II в Ирландии. Образовалась новая партия якобитов, или приверженцев короля Якова II; существовало опасение, что за появлением французского флота у берегов сразу же последует якобитское восстание. При таком положении дел Вильгельм III справедливо полагал, что уступить стремлению вигов к мести — значило бы погубить свое дело. Он распустил парламент, отказавшийся принять билль об амнистии за все политические преступления, и в марте 1690 года созвал новый. Результат выборов показал, что он верно понял настроение народа. Своими отказом принять амнистию и стремлением обеспечить себе влияние на городские корпорации виги раздражали горожан, а в графствах священники побуждали свою паству голосовать против вигов. В новом парламенте большинство членов оказалось торийским. Вильгельм III принял отставку своих советников из более ревностных вигов и поставил во главе управления Дэнби. В мае Палаты выразили согласие на «Закон о помиловании». При этой внезапной перемене дел король хотел не только пойти навстречу настроениям народа, но и утихомирить на время борьбу английских партий, что позволило бы ему подавить мятеж в Ирландии. Пока Яков II был королем в Дублине, нельзя было рассчитывать на искоренение измены в Англии; опасность была такой настоятельной, каждая минута при настоящем положении — такой дорогой, что скорое завершение дела Вильгельм III не мог доверить никому, кроме себя.

Осенью 1689 года в Ольстер с небольшим отрядом был послан герцог Шомберг, изгнанный гугенот, последовавший за Вильгельмом III в Англию; но его высадка только вызвала в Ирландии новое воодушевление. Ряды ирландского войска были немедленно пополнены, и Яков II получил возможность встретить герцога при Дрогеде с войском, вдвое более многочисленным. Войско Шомберга было целиком составлено из молодых рекрутов, на которых при таком неравенстве сил едва ли можно было полагаться в открытом поле, и он укрепился в лагере при Дендэлке, где, прежде чем зима разъединила противников, болезни скоро унесли половину его войска. В течение последующих шести месяцев Яков II старался пополнить свою истощенную казну чеканкой медной монеты, а его солдаты жили просто грабежом. Между тем по другую сторону Ла-Манша Вильгельм III прилагал все усилия для окончания ирландской войны. В течение зимы Шомберг получил подкрепление людьми и запасами, и с наступлением весны его силы достигли 30 тысяч человек. Людовик XIV также понимал важность предстоящей борьбы и послал на подкрепление армии Якова II 7 тысяч отборных французов под командой графа Лозена. Едва они прибыли, как Вильгельм III высадился при Кэррикфергюсе и быстро двинулся к югу. Его колонны скоро заметили ирландские войска, занявшие сильную позицию за Войной. «Я рад видеть вас, господа! — воскликнул Вильгельм III в порыве радости. — Если вы ускользнете от меня теперь, то виноват буду я». На другой день, рано утром, вся английская армия переправилась через реку. Ирландская пехота вдруг в страхе бросилась бежать, но конница оказала такое храброе сопротивление, что Шомберг пал, отражая ее атаку, и на время английский центр был задержан. Все решило прибытие Вильгельма III во главе левого фланга. Яков II, старавшийся скорее обеспечить отступление своим войскам, чем храбро встретить нападение Вильгельма III, покинул их, когда они стали отступать к Дублину, и из Кинсэла отплыл во Францию.

Преследование Вильгельма III заставило разбитое войско покинуть столицу, но оно все еще намерено было сражаться. Неспособность Якова II вызывала насмешки даже у его приверженцев. «Поменяемся королями, — предложил один ирландский офицер англичанину, осмеивавшему панику противников при Бойне, — и мы снова станем сражаться с вами». Они лучше воевали без короля. Правда, французы с насмешками покинули разбитую армию, когда она остановилась под стенами Лимерика. «Вы называете это укреплениями? — спросил насмешливо Лозен, — Англичанам не понадобятся пушки; они могут разбить эти стены печеными яблоками». Но там осталось 20 тысяч человек во главе с Сарсфилдом, храбрым и решительным офицером, служившим в Англии и за границей; он смело захватил обоз с припасами англичан, отразил отчаянную попытку штурмовать город, и это вместе с приближением зимы заставило Вильгельма III снять осаду.

Ход войны на материке вызвал его в Англию, и он передал свое дело человеку, постепенно ставшему мастером в военном искусстве. Для командования дивизией, высадившейся на юге Ирландии, из Фландрии был вызван Черчилль, теперь граф Мальборо. Оставалось всего несколько дней до прекращения военных действий, ввиду наступления зимы, но он отлично ими воспользовался. За 48 часов он взял Корк с находившимися за его стенами 5 тысячами человек. Через несколько дней участь Корка разделил Кинсэл. Однако наступление зимы оставило в руках ирландцев Коннаут и большую часть Мейстера; силы французов оставались еще нетронутыми, а прибытие нового французского генерала Сен-Рюта с оружием и припасами ободрило мятежников.

Но едва наступило лето 1691 года, как Джонкелл, новый вождь англичан, взял Этлон и принудил соединенные силы французов и ирландцев вступить при Огриме в битву, где Сен-Рют пал, а его армия была разбита наголову. Это поражение оставило Лимерик в одиночестве, и сам Сарсфилд признал сдачу необходимой. В октябре 1691 года ирландские и английские генералы заключили два договора. Первый из них определял, что в исповедании своей религии ирландские католики будут пользоваться такими правами, которые совместимы с законами или которыми они пользовались в царствование Карла II. Корона обязывалась также как можно скорее созвать парламент и позаботиться об обеспечении римским католикам безопасности «от всякого преследования за принадлежность к названной церкви». Военный договор разрешал всем желавшим того солдатам Сарсфилда следовать за ним во Францию, и 10 тысяч человек все его войско предпочли изгнание жизни на родине, утратившей всякую надежду на национальную свободу. Когда умолкли громкие крики женщин, присутствовавших при отплытии солдат, в Ирландии воцарилась смертельная тишина. В течение века страна оставалась спокойной, но это было спокойствием смерти. Победители отомстили за восстание при Тирконнеле ужасней шей юридической тиранией, какая только когда-нибудь угнетала народ. Побежденные, но полным горького презрения словам Свифта, сделались «дровосеками и водоносами» победителей. Местные восстания порабощенных постоянно распространяли страх среди английских поселенцев, но всякая мысль о национальном мятеже исчезла, и вплоть до французской революции Ирландия перестала служить для Англии источником политической опасности.

Несмотря на свою непродолжительность, ирландская война оказала Людовику XIV большую услугу: пока Вильгельм III был занят в Ирландии, ряд блестящих успехов восстановил славу Франции. Во Фландрии герцог Люксембург одержал победу при Флерюсе. В Италии маршал Катина разбил герцога Савойского. Успех еще более важный, последняя победа, которую Франции суждено было одержать на море, на время подверг опасности сам трон Вильгельма III. Никогда Вильгельм III не выказывал более холодного мужества, чем покидая Англию, в то время как якобиты ожидали только появления у своих берегов французского флота, чтобы поднять восстание. Едва он отправился в путь (30 июня 1690 г.), как в море вышел французский адмирал Турвилль со строгим приказом вступить в сражение. У Бичи Геда его встретил флот англичан и голландцев, и голландская эскадра тотчас завязала сражение. Несмотря на крайнее неравенство сил, она упорно держалась в надежде на помощь Герберта; но Герберт, не то из трусости, не то из за измены, бездеятельно смотрел на истребление своих союзников, а при наступлении ночи искал себе убежища в Темзе. Опасность была столь же велика, как и позор, так как победа Турвилля принесла ему господство над Ла-Маншем, а присутствие его у берега вызывало якобитов на восстание. Но каково бы ни было недовольство тори и «неприсяжииков» Вильгельмом III, с высадкой французов исчезли все его признаки. Когда моряки Турвилля сожгли Тегмут, то все прибрежные жители взялись за оружие; а известие о битве при Бойне положило конец всем мечтам о восстании в пользу Якова II.

Естественная реакция против партии, ожидавшей помощи от иностранцев, на время упрочила положение Вильгельма III в Англии; но неудачи все еще преследовали Великую коалицию. Присутствие Вильгельма III за границей было так необходимо, что он оставил свое дело в Ирландии незаконченным и переправился весной 1691 года во Фландрию. В первый раз со времени Генриха VIII появлялся на материке английский король во главе английской армии. Но медлительность союзников снова разрушила надежды Вильгельма III. Он вынужден был с небольшим войском смотреть на то, как 100 тысяч французов внезапно обложили Монс, сильнейшую крепость Нидерландов, и в присутствии Людовика XIV овладели ею. Это было унижением, на время ослабившим всякую веру в удачу Вильгельма III. На Англии этот удар отразился еще сильнее. Там снова оживились надежды якобитов, подавленные было негодованием по поводу высадки Турвилля. Руководители тори, лорд Кларендон и лорд Дортмут, вступили в отношения с Яковом II, и их примеру последовали некоторые из руково дителей вигов с графом Шрусбери во главе, возмущенные, как они считали, неблагодарностью Вильгельма III. Такое положение дел пробудило у лорда Мальборо надежду на двойную измену. Он намеревался вызвать восстание, которое должно было лишить Вильгельма III престола, не восстанавливая Якова II, и отдать корону его дочери Анне, а привязанность последней к жене Мальборо должна была отдать в его руки настоящее управление Англией.

Еще большую опасность представляла измена адмирала Рассела, заменившего Торрингтона в командовании флотом. Измена Рассела устраняла единственное препятствие, мешавшее новой попытке Якова II вернуть себе престол, попытке, которой Людовик XIV обещал свою поддержку. В начале 1692 года в Нормандии была подготовлена к высадке в Англию армия в 30 тысяч человек. Для их переправы были заготовлены транспортные суда, и Турвилль получил приказ прикрывать их с французским флотом в Бресте. У Рассела было вдвое больше кораблей, чем у его противника, но вера в его предательские замыслы была так сильна, что Людовик XIV приказал Турвиллю напасть на союзный флот даже при неблагоприятных условиях. Однако каковы бы ни были интриги Рассела, все же он не был Гербертом. «Не думайте, что я позволю французам победить нас в наших собственных водах, — предостерегал он переписывавшихся с ним якобитов. — Если я встречу их, я вступлю в сражение, даже если бы на борту был король Яков II». Когда союзный флот встретил французов у Барфлера, бурная атака доказала верность Рассела своему слову. 50 кораблей Турвилля не могли устоять против 90 судов союзников, и после упорного пятичасового боя французы вынуждены были бежать вдоль скалистого берега Котантева. 22 корабля достигли Сен- Мало, 13 во главе с Турвиллем бросили якорь в бухтах Шербура и Ла-Гога, но преследователи скоро настигли их, смело напали и на глазах у французской армии сожгли корабли один за другим. Это сразу устранило всякую боязнь вторжения, а раскрытие и подавление в Англии заговора якобитов, для поддержки которого предназначалась высадка, укрепили престол Вильгельма III. Но крушение надежд якобитов было не столь важным следствием победы при Шербуре и Ла-Гоге, как то, что с тех пор Франция перестала быть великой морской державой. Ее флот скоро был восстановлен, но уверенность ее моряков исчезла, и даже Турвилль не отваживался снова попытать счастья в морском сражении.

Затем у Великой коалиции появилась новая надежда. Впечатление непобедимости Франции исчезло. Правда, Намюр сдался Людовик XIV, а герцог Люксембург поддержал славу французского оружия, разбив Вильгельма III при Штейнкирке; но эта битва была бесплодной бойней, в которой победители потеряли столько же людей, сколько и побежденные. Громадность ее усилий вызвала во Франции уныние и истощение. Народ страшно обнищал. «Вся страна представляет собой обширный госпиталь», — откровенно писал Фенелон Людовику XIV. Поход Людовика XIV в Нидерланды в 1696 году оказался бесплодным, и Люксембургу едва удалось отбить бурную атаку Вильгельма III при Неервиндене. В первый раз в течение своего долгого и счастливого царствования Людовик XIV смирил свою гордость и попробовал купить мир ценой отказа от своих завоеваний; его старания не дали результатов, но они доказали, что король перестал увлекаться своими честолюбивыми замыслами и что, в сущности, Великая коалиция сделала свое дело.

Если судить по внешнему виду, революция 1688 года только отняла верховную власть у Якова II, передав ее Вильгельму III и Марии. В действительности она придала сильный и решительный толчок конституционному движению, переносившему верховенство с короля на Палату общин. С той норы как «Билль о правах» установил, что только она имеет право облагать народ налогами, а своим решением она ввела обычай разрешать короне субсидии всего на один год, Палата общин стала высшей властью в государстве. Невозможно было надолго отсрочивать ее заседание или долго противиться ее воле, так как и то, и другое оставляло правительство без средств, расстраивало войско и флот, нарушало ход управления. Но, несмотря на полноту конституционного переворота, правительственная машина далеко не была приспособлена к новым условиям политической жизни. Как ни важна была воля Палаты общин, она не имела никаких средств для непосредственного влияния на ход общественных дел. Министры служили не парламенту, а короне; они ожидали указаний от короля, считали себя ответственными перед ним. Путем обвинения или менее прямых средств общины могли заставить короля отставить министра, противодействовавшего их воле; но Конституция не давала им возможности заменить ушедшего деятеля министром, готовым проводить их волю. Вследствие этого в Нижней палате усилилось настроение, приводившее в отчаяние Вильгельма III и его министров. Она стала подкупной, алчущей власти, непостоянной в своих решениях, беспокойно настроенной, как это всегда бывает с собраниями, у которых сознание принадлежности им власти не умеряется сознанием практических трудностей или нравствен ной ответственности. Общины жаловались на военные неудачи, на бедствия купечества, на недовольство духовенства и во всем винили корону и ее министров; но трудно было определить, какие меры или политику они предпочитают. Вильгельм III горько жаловался на то, что их настроение меняется каждый час. В самом деле, у них не было ни руководства признанных вождей, ни точных сведений, ни той организации, при которой только и возможна определенная политика.

Ничто так не доказывает прирожденной политической талантливости английского ума, как то, что он тотчас нашел простой и удачный выход из этого затруднения. Честь этого принадлежит человеку, в смысле политической нравственности стоявшему чрезвычайно низко. Граф Роберт Сандерленд был министром в последние годы Карла II и оставался им в течение почти всего царствования Якова II. Под конец он сохранял должность, только подчиняясь сильнейшей тирании короля и перейдя притворно в католицизм. Но едва определилось, что Яков II должен пасть, как Сандерленд купил себе у Вильгельма III прощение и покровительство, предав государя, для которого он жертвовал совестью и честью. После революции граф старался только укрыться от внимания публики в сельском уединении, но и в это критическое время он тайком пришел на помощь королю со своей несравненной проницательностью. Он посоветовал признать на практике новую власть общин, выбирая министров короны исключительно из членов той партии, которая была сильнее всего в Нижней палате. До тех пор не существовало министерства в современном смысле слова. В теории всякий крупный сановник — казначей, статс-секретарь, хранитель Большой печати — был независим от своих товарищей, каждый из них был слугой короля и отвечал за исполнение своих обязанностей только перед ним. Время от времени над остальными мог возвышаться министр, подобно Кларендону, дававший общее направление всему ходу управления; но это верховенство было чисто личным и непостоянным.

Даже в этом случае находились соперники, готовые противодействовать затмевавшему их деятелю или прямо выступать против него. Король обычно назначал или отставлял таких министров, не сообщая об этом остальным. Сам Вильгельм III был так далек от мысли о едином министерстве, что стремился воспроизвести в кабинете отношения, существовавшие между партиями. Сандерленд предложил заменить этих независимых министров однородным министерством, набранным из одной партии, представляющим одно настроение и руководствовавшимся в своей общей деятельности сознанием ответственности и преданностью той партии, к которой оно принадлежит. Этот план не только обеспечивал невиданное до того единство в управлении, но и придавал Палате общин отсутствовавшую у нее организацию. Естественными руководителями Палаты стали министры, представляющие большинство ее членов. Мелкие партии слились в две крупные, поддерживавшие министерство или противодействовавшие ему. Но, прежде всего, этот план представлявшим самое простое решение вопроса, так долго мучившего короля и общины. Новые министры были слугами короля только по имени. В действительности они стали просто исполнительным комитетом, представляющим волю большинства Нижней палаты, а когда в ней центр тяжести перемещался от одной стороны к другой, его легко было устранить и заменить другим подобным комитетом.

Таким было происхождение системы представительного управления, существующей со времени Сандерленда до наших дней. Политический гении Вильгельма III проявился в том, что он понял и усвоил себе этот план, но проводить его на практике решался не иначе, как медленно постепенно. Несмотря на временную реакцию, Сандерленд думал, что политический перевес, в сущности, склоняется в сторону вигов. Они не только являлись естественными представителями начал революции и сторонниками войны, но и далеко превосходили своих противников парламентски ми и административными талантами. Во главе их стояла группа политических деятелей, тесно связанных единством мысли и действия, что и принесло им название юнтов. Самый выдающийся из них, Рассел, был победителем при Ла-Гоге; Джон Сомерс был адвокатом, приобретшим известность защитой семи епископов; лорд Уортон известен как самый искусный и бессовестный вождь партии, а Монтегю быстро приобрел репутацию искуснейшего финансиста Англии. Но, несмотря на все эти соображения, неизвестно, предался ли бы Вильгельм III в руки чисто вятского министерства, не высказывай тори такого отношения к войне. Несмотря на истощение Франции, война все еще продолжалась, и союзникам не удалось одержать ни одной победы. Между тем французские каперы почти уничтожили английскую торговлю, а народ изнемогал под тяжестью налогов. Тори, всегда слабо поддерживавшие Великую коалицию, теперь стали требовать мира. С другой стороны, виги продолжали решительно стоять за войну. Для Вильгельма III главным делом была борьба с Францией, это побудило его принять совет Сандерленда.

Для покрытия военных расходов Монтегью выдвинул план основания Национального банка, первоначально составленный шотландцем Уильямом Петерсоном. Как и обычный банк, это новое учреждение, названное английским банком, служило для доставки капиталов, но в действительности было орудием для заключения внутренних займов под прямым обязательством государства возвращать занятые деньги по требованию заемщиков. Была открыта общественная подписка на займ в 1 200 000 фунтов; подписчики на него составили привилегированную компанию, в руки которой были отданы переговоры обо всех последующих займах. Список подписчиков заполнился за десять дней. Открытие средств, предоставляемых народным богатством, обнаружило новый источник силы, а быстрый рост национального долга, как стали называть совокупность этих государственных займов, представил новую гарантию против возвращения Стюартов, первым делом которых было бы отвергнуть притязания «владельцев фондов». Доказательство общественного доверия усилило внешнее влияние Вильгельма III; между тем в Англии постепенное проведение указанной Сандерлендом реформы вызвало небывалое единство в действиях правительства. Торийские министры, уже поколебленные успехом Монтегю, один за другим были замещены членами юнтов. Рассел вошел в адмиралтейство; Сомерс был назначен хранителем печати, Шрусбери — государственным секретарем, а Монтегю канцлером казначейства. Влияние этой перемены стало заметным еще до ее завершения. Палата общин заговорила другим топом. Вигское большинство ее членов, объединенное и дисциплинированное, начало спокойно подчиняться руководству своих естественных вождей, вигских министров короны. Это дало возможность Вильгельму III перенести удар, нанесенный его положению смертью королевы Марии II в 1694 году.

Возобновление нападок тори показало, какие надежды пробудила в них изолированность Вильгельма III. Король только что привлек на свою сторону парламент, изъявив наконец согласие на «Билль о трехлетии», и Палаты упорно поддерживали министерство; их доверие было вознаграждено успехами во внешних делах. В 1695 году Великой коалиции удалось в первый раз одержать крупную победу над Францией при взятии Намюра. Король искусно воспользовался своей победой для созыва нового парламента, настроение которого тотчас проявилось в энергичной поддержке войны. Но Палаты вовсе не были простым орудием в руках Вильгельма III. Они принудили его вернуть щедрые земельные пожалования, сделанные им его голландским любимцам, и отставить его министров в Шотландии, содействовавших безумному плану устройства шотландской колонии на Дарьенском перешейке. Они потребовали права назначать членов нового Совета торговли, учрежденного для урегулирования коммерческих вопросов. Они отвергли предложение, с тех пор никогда не возобновлявшееся, — учредить над печатью цензуру. Но их оппозиция не отличалась придирчивостью. Министерство было настолько сильным, что, несмотря на всеобщую нужду, Монтегю имел возможность провести изменение находившейся в обороте монеты, которая, вследствие урезания, была низведена намного ниже номинальной ценности. Несмотря на вызванные реформой финансовые затруднения, Вильгельм III был в состоянии не давать ходу Франции.

Между тем война быстро подходила к концу. Людовик XIV продолжал борьбу просто с целью обеспечить себе более благоприятные условия; Вильгельм III полагал, что «с Францией можно договариваться, только держа меч в руках», но, тем не менее, так же желал мира, как и Людовик XIV. Отпадение Савойи сделало невозможным достижение первоначальной цели Великой коалиции — вернуть Францию к тому положению, которое она занимала во время заключения Вестфальского мира, а вопрос об испанском наследстве назревал с каждым днем. Противодействие примирению со стороны Испании и Империи было устранено частными переговорами между Вильгельмом III и Людовиком XIV, и в 1697 году был заключен Рисвикский мир. Несмотря на неудачи и поражения в битвах, политика Вильгельма III одержала верх. Перед лицом объединенной Европы победы Франции оказались бесплодными, и истощение сил заставило ее, впервые со времени Ришелье, согласиться на невыгодный мир. Со стороны Империи Франция отказалась от всех присоединений, совершенных ею после Нимвегенского мира, за исключением Страсбурга, да и тот был бы возвращен, если бы не медлительность немецких послов. Испании Людовик XIV вернул Люксембург и все завоевания, полученные в результате войны в Нидерландах. Герцог Лотарингский был восстановлен в своих владениях. Еще более важное условие договора обязало Людовика XIV отказаться от поддержки Стюартов и признать Вильгельма III королем Англии. Для Европы вообще Рисвикский мир значил немного больше, чем перемирие; но для Англии он являлся завершением долгой и упорной борьбы, началом новой эпохи в политической истории. Он окончательно и решительно разрушил тайный план, со времени Дуврского договора объединявший Людовика XIV и Стюартов, — превратить Англию в римско-католическую страну и поставить ее в зависимость от Франции. Но он имел даже еще большее значение: окончательно сделал Англию центром противодействия Европы всякой попытке нарушить равновесие ее сил.

Глава IX

МАЛЬБОРО (1698–1712 гг.)

Согласиться на унизительные условия Рисвикского мира гордого Людовика XIV заставило не столько истощение Франции, сколько необходимость подготовиться к новой, более крупной борьбе. Было известно, что король Испании Карл II близок к смерти, а с ним заканчивалась мужская линия Габсбургского дома, два века занимавшая испанский престол. Войны Людовика XIV неплохо показали, как много потеряла Испания из своего прежнего влияния в Европе; но ее владения были такими обширными, а остававшиеся у нее средства — такими громадными, что при энергичном правителе она, на взгляд, как считали тогда, могла сразу вернуть себе прежнее значение. Ее государь все еще был властелином нескольких наилучших областей Старого и Нового Света, самой Испании, Милана, Неаполя и Сицилии, Нидерландов, Южной Америки, роскошных островов Вест-Индии. Присоединить такие владения к землям Людовика XIV или императора — значило бы одним ударом уничтожить созданную Вильгельмом III независимость Европы; чтобы предупредить любой из этих результатов, Вильгельм III и развязал себе руки Рисвикским миром. В это время было три претендента на испанское наследство: дофин, сын старшей сестры испанского короля; наследный принц Баварский, внук его младшей сестры, и император, сын тетки Карла II. Если бы существовал закон, действительно применимый к данному случаю, то строго юридически больше прав было у последнего претендента, так как притязания дофина устранялись прямым отречением от всякого права на наследование при вступлении его матери в брак с Людовиком XIV — отречением, подтвержденным Пиренейским миром[2]; подобное отречение оспаривало и притязания баварского претендента. Притязания императора были более отдаленными по родству, но им не мешало никакое отречение.

Тем не менее, в интересах Европы Вильгельм III намерен был отвергнуть притязания и императора, и Людовика XIV. Именно сознание неизбежности австрийского наследования, если война продолжится и Испания останется членом Великой коалиции, а также противником Франции и союзником императора, и заставило Вильгельма III внезапно заключить Рисвикский мир. Если бы Англия и Голландия разделяли взгляды Вильгельма III, то он настаивал бы на наследовании всех испанских владений принцем Баварским: но обе они были утомлены войной. В Англии после заключения мира тотчас последовало уменьшение войска, по требованию Палаты, общим числом до 14 тысяч человек, и появилось уже требование их роспуска. Необходимо было подачкой побудить обоих претендентов к отречению от их притязаний, и первый договор о разделе, заключенный в 1698 году между Англией, Голландией и Францией, признал наследником принца Баварского при условии, что Испания уступит свои итальянские владения его соперникам. Милан должен был перейти к императору, а Сицилия вместе с пограничной провинцией Гвипускоа к Франции. Но едва соглашение было заключено, как смерть принца Баварского превратила его в пустой лист бумаги. Австрия и Франция оказались лицом к лицу, и ужасная борьба, последствия которой, кто бы ни вышел из нее победителем, должны были стать роковыми для независимости Европы, оказалась неизбежной. Опасность была тем сильнее, что настроение Англии не давало Вильгельму III возможности поддерживать его политику оружием. Убытки, причиненные войной торговому классу, и обусловленный ею гнет долга и налогов с каждым днем вызывали в пароде все больший ропот, и это общее недовольство обрушивалось на Вильгельма III и партию, поддерживавшую его политику.

Естественное пристрастие короля к его голландским фаворитам, его доверие к Сандерленду, его холодное и нелюбезное обращение, его старания сохранить постоянную армию лишили его популярности. На выборах, проведенных в конце 1698 года, в Палату общин было избрано ручавшееся за мир торийское большинство. Юнты утратили всякое влияние на новый парламент. За увольнением Монтегю и Рассела последовала отставка вигского министерства. Сомерс и его друзья были заменены правительством, из умеренных тори, с лордами Рочестером и Годольфином в качестве руководящих членов. Еще остававшиеся в армии 14 тысяч человек были сведены до 7 тысяч. Настойчивая просьба Вильгельма III не могла заставить парламент отказаться от решения выслать из страны его голландскую гвардию. Флот, во время войны насчитывавший 40 тысяч матросов, был сведен до 8 тысяч. Насколько это миролюбивое настроение Англии связывало руки Вильгельму III, показал второй договор о разделе, заключенный в 1700 году между обеими морскими державами и Францией. Требование Людовика XIV отдать Нидерланды курфюрсту Баварскому, которого политическое положение делало игрушкой в руках французского короля, было отвергнуто. Испания, Нидерланды и Индия предназначались второму сыну императора, эрцгерцогу Карлу Австрийскому. Но все испанские земли в Италии теперь переходили к Франции; был оговорен обмен Милана на Лотарингию, герцог которой должен был немедленно перейти в новое герцогство. Если бы император продолжал отказываться от заключения договора, то доля его сына должна была перейти к другому, не названному, принцу — вероятно, герцогу Савойскому.

Император все еще протестовал, но его протест не имел значения, пока Людовик XIV и обе морские державы крепко держались друг за друга. Не больше значения имело и сильное раздражение Испании. Испанцев мало трогало то, какой принц, французский или австрийский, займет престол Карла II, но их гордость восставала против дробления монархии и потери итальянских владений. Даже умиравший король разделял негодование своих подданных, и партии, боровшиеся у его смертного одра, заставили его завещать всю испанскую монархию внуку Людовика XIV герцогу Анжуйскому, второму сыну дофина. Договор о разделе был заключен так недавно, а опасность принятия завещания была так велика, что Людовик XIV едва ли решился бы на ото, если бы не был уверен в том, что атмосфера в Англии непременно должна сделать противодействие Вильгельма III бесплодным. Действительно, ни когда Англия не была так настрое на против войны. Недовольство внешней политикой Вильгельма III было таким сильным, что многие открыто одобряли поступок Людовика XIV. Едва ли кто в Англии опасался вступления на престол мальчика, который, несмотря на свое французское происхождение, под влиянием естественного хода событий должен был вскоре превратиться в испанца. Вступление на престол герцога Анжуйского считалось, вообще, гораздо более выгодным, чем то усиление могущества, которое должна была извлечь Франция из уступок последнего договора о разделе; эти уступки, по общему мнению, должны были превратить Средиземное море во французское озеро, повредить торговле Англии с Левантом и Америкой, превратить Францию в грозную морскую державу. «Меня огорчает до глубины души, — с горечью писал Вильгельм III, что почти все довольны предпочтением, оказанным Францией завещанию перед договором». Он был удивлен и возмущен вероломством соперника, но не имел средств наказан, его за это. Герцог Анжуйский вступил в Мадрид, и Людовик XIV гордо заявил, что нет больше Пиренеев[3].

Дело жизни Вильгельма III казалось разрушенным. Он чувствовал близость смерти. Его непрерывно мучил кашель; его глаза впали и потухли, и он был так слаб физически, что с трудом мог сесть в карету.

Но никогда не выказывал он себя столь великим. Его мужество росло пропорционально его затруднениям. Его сильно раздражали наносимые ему английскими партиями личные оскорбления, но он подавлял свой гнев страшным усилием воли. Его проницательный ум за временными трудностями, причиняемыми французской дипломатией и борьбой английских партий, различал те крупные силы, которые, как он предвидел, должны были в конце концов определить весь ход европейской политики. И за границей, и внутри страны все, казалось, было против него. В это время у него не было ни одного союзника, кроме Голландии, так как Испания была теперь в союзе с Людовиком XIV, а поведение Баварии вносило рознь в Германию и сдерживало Австрийский дом. Курфюрст Баварский, который управлял Нидерландами и на которого рассчитывал Вильгельм III, с самого начала открыто встал на сторону Франции и провозгласил в Брюсселе герцога Анжуйского королем. В Англии новый парламент был наполнен тори — противниками войны. Торийское министерство настаивало на признании нового короля Испании, и так как его признала даже Голландия, то и Вильгельм III должен был согласиться на это. Он мог рассчитывать только на жадность Людовика XIV, и он не ошибся. Поступок Людовика XIV был одобрен, потому что он предоставлял Испанию испанцам под властью их нового короля. Тори и виги ожесточенно боролись между собой, но были два пункта, в которых они были согласны. Ни те, ни другие не хотели допускать занятия Нидерландов французами; ни те, ни другие не желали терпеть претензий Франции на установленное революцией 1688 года протестантское престолонаследие.

В своем высокомерии Людовик XIV не понял, что в пору удачи необходимо соблюдать умеренность. От имени своего внука он ввел французские войска в семь крепостей, известных под названием Голландского барьера, в Остенд и прибрежные города Фландрии. Даже мирный парламент тотчас присоединился к требованию Вильгельма III об удалении войск, уполномочил его заключить оборонительный союз с Голландией. Впрочем, политика короля была сильно порицаема, а его прежних министров — Сомерса, Рассела и Монтегю, ставших теперь пэрами, привлекли к суду за участие в заключении договоров. По вне Палаты общин народное чувство по мере выяснения планов Людовика XIV разгоралось. Он отказал в восстановлении Голландского барьера, а на Ла-Манше собрался сильный французский флот — как думали, для поддержки новой высадки якобитов, план которой был изложен министрами Якова II в письме, перехваченном и представленном парламенту. Это возмутило даже Палату общин. Число матросов было увеличено до 30 тысяч, а солдат — до 10 тысяч. Кент прислал представление против коварных приемов, которые тори использовали против политики короля, и попросил о замене адресов назначением субсидий. Эти доказательства перемены в настроении народа побудили Вильгельма III отправить английский отряд в Голландию и заключить с нею тайный договор об отнятии у Людовика XIV Нидерландов и о передаче их вместе с Миланом Австрийскому дому для уравновешивания вновь обретенного Францией могущества. Англия отчаянно надеялась на мир, когда неожиданный шаг Людовика XIV принудил ее к войне.

Согласно Риксвикскому миру, он признал Вильгельма III королем и обязался противодействовать всем нападкам на его престол. Но в сентябре 1701 года он прибыл в Сен-Жермен к умиравшему Якову II и обещал после его смерти признать его сына королем Англии, Шотландии и Ирландии. Это обещание, в сущности, равнялось объявлению войны, и вся Англия тотчас решила принять вызов. Людовик XIV затрагивал уже не интересы Европы; он поставил вопрос о разрушении дела революции и о восстановлении в Англии католицизма и деспотизма при помощи французского оружия. В подобном вопросе между тори и вигами не было разногласий. Когда в 1701 году, в связи со смертью последнего ребенка принцессы Анны[4], был издан новый «Закон о престолонаследии», ни один голос не высказался за Якова II или за его сына. Точно так же были обойдены вниманием потомки дочери Карла I, Генриетты Орлеанской, единственная дочь которой вышла замуж за католика, герцога Савойского[5]. Парламент вернулся к поколению Якова I. Его дочь Елизавета была замужем за курфюрстом Пфальцским, а ее единственная оставшаяся в живых дочь София была вдовой умершего и матерью тогдашнего курфюрста Ганноверского. Софии и ее преемникам и передал корону «Закон о престолонаследии». Было установлено, что всякий государь Англии должен принадлежать к установленной законом английской церкви. Всем будущим королям было запрещено без согласия парламента покидать Англию, а иностранцам — занимать какие бы то ни было общественные должности. Независимость судов была утверждена постановлением, запрещавшим отстранять судей от должности не иначе чем по ходатайству парламента перед короной. Оба принципа — что король действует только через своих министров и что последние ответственны перед парламентом были подтверждены требованием, чтобы все общественные дела решались в Тайном совете и все решения подписывались его членами.

Эти постановления придали законченность установленному «Биллем о правах» парламентскому устройству. Единодушие народа, уже выразившееся в этом действии торийского парламента, проявилось затем во встрече короля при возвращении его из Гааги, где его терпение и ловкость были увенчаны заключением новой Великой коалиции между Империей, Англией и Соединенными провинциями. К союзу скоро при соединились Дания, Швеция, Пфальц и большинство германских государств. Парламент 1702 года, в своем большинстве еще состоявший из тори, ответил на горячие призывы Вильгельма III набором для предстоящей войны 40 тысяч солдат и такого же количества матросов. Против нового претендента был принят «Билль об опале»; все члены обеих Палат и все лица, занимавшие общественные должности, были обязаны присягой поддерживать престолонаследие Ганноверского дома.

Король был уже слишком слабым, чтобы лично участвовать в походе; это заставило его доверить ведение войны в Нидерландах единственному англичанину, проявившему способности крупного полководца. Джон Черчилль, граф Мальборо, родился в 1650 году и был сыном девонширского кавалера, дочь которого после Реставрации стала любовницей герцога Йоркского. Позор Арабеллы, пожалуй, скорее, чем преданность отца, доставил ее брату место в королевской гвардии, и после пятилетней службы за границей под командой Тюренна молодой капитан стал командиром английского полка, состоявшего на службе у Франции. Он уже проявил некоторые достоинства прекрасного солдата: спокойное мужество, смелость и предприимчивость, умеряемые холодной и ясной рассудительностью, а также осторожность и никогда не покидавшую его способность переносить утомление. Позже он проводил в разведках целые дни, а при Бленгейме 15 часов оставался в седле. Но мужество и военные таланты оказались для Черчилля по возвращении его к английскому двору не столь важными, как его привлекательная внешность. Во французском лагере его называли «английским красавцем», а его обращение отличалось такой же привлекательностью, как и его внешность. Даже в старости он был почти непобедим: по словам Честерфилда, «он соединял в себе все прелести» и сохранял всегда то беззаботное очарование, которое принесло ему расположение леди Кастлмейн». Подарок в 5 тысяч фунтов от любовницы короля послужил основой его состояния, скоро разросшегося, так как с годами благоразумная предусмотрительность красивого молодого солдата переродилась в скупость. Но в деле своего возвышения Черчилль главным образом рассчитывал на герцога Йоркского, и он заслужил это той преданностью, с которой в качестве его придворного разделял судьбу герцога в тяжелые дни папистского заговора. Он сопровождал Якова II в Гаагу и в Эдинбург и по возвращении его оттуда был награжден пэрством и чином полковника лейб-гвардии. Услуга, оказанная им Якову II после его восшествия на престол и состоявшая в избавлении королевской армии от разгрома при Седжмуре, была бы оплачена еще блистательнее, не будь король таким ханжой. Несмотря на личное настояние государя, Черчилль остался верен протестантизму; но он слишком хорошо знал Якова II, чтобы рассчитывать на его дальнейшее расположение.

К счастью для себя, он нашел новую основу для своего возвышения в растущем влиянии своей жены на вторую дочь короля Анну, так как в момент революции переход Анны на сторону протестантизма представлял величайшую важность. Не питая к своему прежнему покровителю никакой благодарности, Черчилль вступил в переписку с принцем Оранским, обещал поддержку Анны попытке Вильгельма III и, когда войско короля выступило против мятежников, покинул его ряды. Его измена оказалась роковой для дела короля; но, как ни велика была оказанная им тут услуга, она была превзойдена второй. Убеждения его жены побудили Анну покинуть отца и удалиться в лагерь Дэнби. Как ни бессовестны были поступки Черчилля, оказанные им Вильгельму III услуги были слишком значительными, чтобы их можно было оставить без награды. Вильгельм III пожаловал его в графы Мальборо и поставил во главе войска, ведшего войну в Ирландии. Там его быстрые успехи обратили на него внимание Вильгельма III, и он получил командование над войском во Фландрии. Сознавая свое влияние на Анну, Мальборо от измены Якову II перешел к интригам против Вильгельма III. Несмотря на свое сильное корыстолюбие, он женился на красивой бесприданнице при дворе Карла II Саре Дженнингс, в которой вспыльчивый и злой характер странным образом сочетался со способностью внушать и сохранять любовь. Привязанность к ней Черчилля проходит золотой нитью по темной ткани его карьеры. Среди своих походов и даже с самого поля битвы он пишет жене одинаково страстные и нежные послания. Ни опасность, ни ненависть не могли подействовать на его настроение, а при мысли о холодности жены или при взрыве ее вспыльчивости он впадал в почти женское уныние. Он никогда не расставался с ней без горечи. «Я долгое время смотрел в подзорную трубу на скалы, надеясь еще раз увидеть тебя», — писал он ей однажды, отправившись в поход.

Неудивительно, что женщина, внушившая Мальборо подобную любовь, подчинила себе слабую и нежную натуру принцессы Анны. Обе подруги отказались от сословных различий и называли друг друга «госпожа Фримен» и «госпожа Морли». В своих интригах против Вильгельма III честолюбивый граф рассчитывал на власть жены над ее подругой. Поддерживая тори в их противодействии войне и доводя до бешенства ненависть англичан к иностранцам, он рассчитывал свергнуть короля с престола и возвести на него Анну. Разоблачение его замыслов вызвало у короля взрыв необычного гнева. «Если бы я и лорд Мальборо были частными людьми, — воскликнул Вильгельм III, — спор между нами решил бы меч». При данных условиях он мог только отнять у графа его должности и командование и удалить его жену из Сент-Джеймского дворца. Анна последовала за своей любимицей, и двор принцессы стал центром торийской оппозиции. В то же время Мальборо вступил в переписку с Яковом II, и его измена была настолько очевидной, что перед вторжением французов в 1692 году он был одним из первых подозрительных лиц, отправленных в Тауэр.

Смерть Марии II, заставила Вильгельма III вернуть Анну, ставшую теперь его наследницей, а с Анной вернулись ко двору и Мальборо. Король не мог возвратить графу свое доверие, но по мере приближения к смерти он начал считать его единственным человеком, который, при его блестящих талантах и несмотря на его низкие измены, был способен управлять Англией и руководить вместо него Великой коалицией. Поэтому он воспользовался Мальборо для заключения союзного договора с императором и поста вил его во главе войска во Фландрии. Но едва граф принял команду, как падение с лошади в мае 1702 года оказалось роковым для расшатанного организма короля. «Было время, когда я был бы рад избавиться от своих страданий, прошептал он, умирая, Портлэнду, — но теперь, признаться, я смотрю на дело иначе и хотел бы пожить еще немножко». Однако он сознавал, что его желание неосуществимо, и рекомендовал Анне Мальборо как человека, наиболее пригодного для руководства ее войсками и советниками. Но рвение Анны не нуждалось в поощрении. Через три дня после своего вступления на престол она назначила графа главнокомандующим войсками в Англии и за границей и вверила ему полное руководство войной. Его влияние на внутренние дела было обеспечено назначением торийского министерства с лордом Годольфином, близким другом Мальборо, во главе. Привязанность королевы к его жене обеспечила ему поддержку короны именно в то время, когда личная популярность Анны усилила влияние короны на народ. На время борьба партий в Англии прекратилась. Теперь, когда войну вел торийский генерал от имени торийской королевы, все тори, кроме крайних, выступали за войну; в то же время даже самые крайние виги готовы были поддерживать торийского генерала, который вел их войну. Но за границей смерть Вильгельма III потрясла Коалицию до основания; даже Голландия, опасаясь, что Англия покинет ее в предстоящей борьбе, стала колебаться.

Решительность Мальборо скоро устранила это недоверие. Он убедил Анну высказать с трона свое намерение энергично продолжать политику своего предшественника. Он побудил парламент одобрить принятие энергичных мер для продолжения войны. Новый генерал поспешил в Гаагу, принял начальство как над голландскими, так и над английскими войсками, привлек к союзу германские державы с такими ловкостью и искусством, которым мог позавидовать сам Вильгельм III. Никогда величие не встречало такого быстрого признания, как в случае с Мальборо. За несколько месяцев все признали его руководителем Великой коалиции; его советам беспрекословно подчинялись государи, своей завистью истощавшие терпение Вильгельма III. По своему характеру Мальборо особенно годился в главы крупного союза. Подобно Вильгельму III, он мало был обязан своим влиянием прежнему воспитанию. Его небрежное образование проявлялось до конца в нелюбви к письму. «Всего неприятнее для меня писать», — говорил он своей жене. Действительно, для него было гораздо труднее составить депешу, чем план кампании. Но природа одарила его достоинствами, которые у других людей происходят от воспитания. Он обладал громадной трудоспособностью. В течение ближайших десяти лет ему принадлежало общее руководство войной во Фландрии и Испании. Он вел все переговоры с союзными дворами и следил за переменами английской политики. Он то переплывал Ла-Манш, чтобы побудить королеву Анну к перемене кабинета, то спешил в Берлин и добивался от Бранденбургского курфюрста нужного количества войск. В одно и то же время он мирил императора с протестантами Венгрии, побуждал к восстанию кальвинистов в Севеннах, устраивал дела Португалии, заботился о защите герцога Савойского.

Но на его лице никогда не было видно следов усталости, поспешности или досады; он до конца сохранял беспечную грацию своей юности. Его природное достоинство никогда не нарушалось взрывом гнева. В пылу битвы солдаты видели, как их полководец, «не боясь опасности и нисколько не торопясь, отдает приказы со всем возможным спокойствием». В кабинете он был так же хладнокровен, как и на поле битвы. Он относился с одинаковой невозмутимостью к мелочности немецких князей, флегматичности голландцев, невежественной оппозиции офицеров, пасквилям политических противников. В простых приемах, при помощи которых он иногда разрешал задачи, смущавшие кабинеты, сказывался оттенок иронии. Одним из самых неудобных союзников из-за его щекотливой надменности был король прусский; но и с его стороны все затруднения исчезли, когда за парадным обедом Мальборо поднялся и подал ему салфетку. Отчасти, впрочем, спокойствие Черчилля основывалось на гордости, не допускавшей раскрытия его душевного состояния перед другими людьми. В тяжелые минуты, предшествовавшие его падению, он потребовал от Годольфина сожжения нескольких писем с жалобами, которые у него вынудили нападки противников. «Я хочу, чтобы свет ошибочно продолжал считать меня счастливым человеком, так как предпочитаю возбуждать скорее зависть, чем жалость». Но в значительной степени это хладнокровие объяснялось чисто рассудочным направлением его ума. Страсть к жене была единственным чувством, оживлявшим его холодный рассудок.

Ко всему прочему он не чувствовал ни любви, ни ненависти; он не знал ни сомнения, ни сожаления. В частной жизни он был человеком дружелюбным и сострадательным; но если того требовали его интересы, он мог предательски погубить англичан или, как при Мальплаке, повести свою армию на убой. Он не имел понятия о чести или о высших человеческих чувствах; от руководства делами Европы и блестящих побед он, не стесняясь, обращался к накоплению громадного состояния при помощи казнокрадства и грабежей. Он представляет собой, может быть, единственный пример действительно великого человека, любившего деньги ради денег. Высокие и низкие страсти, увлекавшие людей, его окружавших, служили для него просто элементами умственной задачи, которую следовало решить при помощи терпения. «Терпение преодолевает все, — постоянно писал он. — Я думаю, большинством вещей управляет судьба, и потому, испробовав все, мы должны терпеливо ей подчиняться».

Политический талант Мальборо признавали даже самые жестокие его враги. Болинброк говорил: «Он был человеком новым и честным, но своими достоинствами и ловкостью приобрел на союз более решительное влияние, чем то, которым пользовался король Вильгельм III, несмотря на его высокое происхождение, признанный авторитет и даже королевское достоинство». Но, великий на Совете, он был еще более велик на поле битвы. Среди мастеров военного искусства его личность стоит особняком: он начал одерживать победы в том возрасте, когда большинство людей заканчивают свое поприще. Он служил молодым офицером под начальством Тюренна, несколько месяцев воевал в Ирландии и Нидерландах, но до своего появления во Фландрии, на 52-м году жизни, он не был главнокомандующим. Интересен он также своей неизменной удачей. По замечанию Вольтера, ему никогда не приходилось отступать от стен осажденной крепости или же проигрывать начатое сражение. Ему приходилось бороться не столько с врагом, сколько с невежеством и робостью собственных союзников. Он ни разу не был разбит в сражении, но неспособность его офицеров и упорство голландцев отнимали у него одну победу за другой. Особенно поражали осторожных стратегов того времени энергия и смелость его планов. Несмотря на старость Мальборо, его замыслы были проникнуты всем пылом и смелостью молодости. Начиная кампанию 1702 года, он решил немедленно дать сражение в сердце Брабанта, но его план был расстроен робостью представителей Голландии. Однако храбрый переход через Маас отбросил французские войска от этой реки и позволил ему в ряде осад подчинить одну крепость за другой. Занятие Люттиха закончило кампанию, отрезавшую французов от Нижнего Рейна и освободившую Голландию от всякой опасности вторжения.

Положение дел на прочих театрах войны еще более оттеняло успехи Мальборо. В Италии австрийский генерал, принц Евгений Савойский, проявил, правда, свои способности в неожиданном нападении на французское войско под Кремоной, но не достиг настоящих успехов. Высадка англичан на берега Испании закончилась неудачей. В Германии баварцы соединились с французами и общими силами разбили имперские войска. Здесь решил попытать счастья Людовик XIV. Весной 1703 года свежая армия под командой маршала Виллара снова избавила курфюрста Баварского от гнета имперских войск, и только ссора между обоими главнокомандующими помешала движению соединенных армий на Вену. Между тем робость представителей Голландии оказала Людовику XIV большую услугу. Представители Генеральных Штатов снова расстроили планы Мальборо, за свои прошлогодние заслуги пожалованного в герцоги. Их отказ в содействии нападению на Антверпен и на французскую Фландрию вывел даже его из терпения, и только просьбы Годольфина и пенсионария[6] Гейнзие побудили его взять назад просьбу об отставке. Но, несмотря на победы на Дунае, ошибки его противников на Рейне и помощь восстания, внезапно вспыхнувшего в Венгрии, затруднения Людовика XIV росли с каждым часом. Присоединение Савойи к Великой коалиции грозило гибелью его войскам в Италии; присоединение Португалии давало союзникам повод для действий против Испании. Но вместе с затруднениями росла и энергия Людовика XIV. Против Португалии был послан герцог Бервик, побочный сын Якова II, три небольших войска окружили Савойю, а на Дунае цвет французских войск объединился с армией Баварии. Людовик XIV составил смелый план: решить исход войны победой на Дунае и под стенами Вены принудить Империю к миру.

Мастерский ход Людовика XIV вызвал со стороны Мальборо в начале 1704 года такой же ответ; но герцог так затаил свои смелые планы, что поразил и противников, и союзников. Французские генералы усмотрели в его походе на Майнц просто намерение перенести войну в Эльзас. У голландцев он выманил согласие на передвижение их войск из Фландрии до Кобленца предложением мнимой кампании на Мозеле. Настоящая цель движений Мальборо обнаружилась только тогда, когда он перешел реку Неккар и через середину Германии направился к Дунаю. Пройдя по холмистому Вюртембергу, он соединился с имперской армией под командой принца Баденского, взял штурмом высоты Донауверта, переправился через Дунай и Лех и проник в сердце Баварии. Это привлекло сюда обе армии, стоявшие одна против другой на Верхнем Рейне. Прибытие маршала Таллара с 30 тысячами французов избавило на время курфюрста Баварского от необходимости подчиниться, а соединение его противника, принца Евгения, с Мальборо снова восстановило равенство борющихся сил. После нескольких переходов они встретились на северном берегу Дуная, близ города Гохштедта и деревни Блиндгейм (или Бленгейм), давших свои названия одному из самых замечательных сражений в истории мира. В одном отношении произошедшая здесь битва была почти беспримерной: в странном смешении англичан, голландцев, ганноверцев, датчан, вюртембержцев и австрийцев, следовавших за Мальборо и Евгением, было представлено почти все тевтонское племя. Французы и баварцы, подобно противникам насчитывавшие в своих рядах около 50 тысяч человек, расположились за небольшой рекой, протекавшей по болотистой почве к Дунаю, и заняли сильную позицию: с фронта она была прикрыта болотом, справа — Дунаем, а слева — холмистой местностью, из которой вытекала река; более того: Таллар не только окопался, но и далеко превосходил противника артиллерией. Но на этот раз у Мальборо были развязаны руки. «Я имею веские основания надеяться, писал он домой, что все пойдет хорошо, так как, к удовольствию моему, все офицеры готовы повиноваться, не спрашивая других оснований, кроме моего желания; это совсем не то, что было во Фландрии, где я был обязан на все мной предпринимаемое испрашивать согласия военного совета».

Но препятствия были настолько грозными, что, хотя союзники двинулись с восходом солнца 13 августа, командовавшему правым флангом принцу Евгению удалось переправиться через реку не раньше полудня. На левом фланге английская пехота переправилась сразу и напала на деревню Бленгейм, где окопалась большая часть французской пехоты, но после жестокой борьбы нападение было отбито; столь же храброе сопротивление остановило принца Евгения на другом конце боевой линии. Главным пунктом своего нападения Мальборо выбрал центр, который французы считали неприступным; он устроил искусственную дорогу через болото, и это позволило ему направить свою восьмитысячную кавалерию на француз скую конницу, занимавшую эту позицию. Исход был решен двумя отчаянными атаками под личным руководством герцога. Французский центр был отброшен к Дунаю и вынужден был сдаться; левый фланг в беспорядке отступил к Гохштедту, а правый был отрезан, заперт в Бленгейме и попал в плен. Из разбитой армии спаслось только 20 тысяч человек; 12 тысяч было убито, 14 тысяч взято в плен. Германия была, наконец, освобождена от французов, и Мальборо, преследовавший остатки французского войска во время их бегства в Эльзас, скоро стал властителем Нижнего Мозеля. Но потери Франции нельзя было измерять числом людей пли крепостей. Сотня побед со времен Рокруа приучила мир считать французскую армию непобедимой; поражение при Бленгейме и пленение цвета французских войск разрушили очарование. С этого времени слава победы перешла на сторону союзников и имя «Мальбрук» стало страшилкой для всех французских детей.

В самой Англии победа при Бленгейме содействовала осуществлению крупной перемены в политическом положении дел. Тори, удалив диссентеров из городских собраний, выбиравших большинство членов от городов, решили создать в Общинах постоянное торийское большинство. Диссентеры-протестанты оставались в своих частных общинах, охраняемых теперь «Законом о терпимости», но получали право на занятие общественных должностей, причащаясь раз в год по англиканскому обряду. Против этого «случайного единообразия» (occasional conformity) тори предложили «Закон о присяге», устранявший диссентеров. Мальборо сначала поддерживал этот проект, но лорды упорно отвергали его при каждом повторном внесении, и скоро выяснилось, что их сопротивление втайне поддерживали Мальборо и Годольфин. Действительно, несмотря на свой торизм, Мальборо не хотел неограниченного господства тори, то есть возобновления религиозной борьбы, которое могло оказать роковое влияние на войну. Но он напрасно старался умиротворить свою партию, уговорив королеву превратить платившиеся до того духовенством короне десятины и аннаты в фонд помощи мелким приходам, до сих пор носящий название «щедрот королевы Анны». Общины выразили Мальборо свое неудовольствие его отказом присоединить денежное пожалование к пожалованию ему герцогского титула после первой кампании, а крайние тори с лордом Ноттингемом во главе начали выдвигать всевозможные препятствия продолжению войны. Наконец, в 1704 году, они отказались от должностей, и Мальборо заместил их сторонниками тори более умеренных взглядов, стоявшими еще за войну: Роберт Гарли был назначен государственным секретарем, а Генри Сент-Джон, человек блестящих талантов, — секретарем по военным делам.

Поход герцога в Германию, вовлекавший Англию в борьбу в глубине материка, еще более обострил политические разногласия. Крайние тори и якобиты грозили Мальборо в случае неудачи возвести его на эшафот, и только победа при Бленгейме спасла его от политической гибели. Медленно и против своей воли герцог перешел от своей партии к той, которая действительно поддерживала его политику. Он воспользовался восторгом народа по поводу победы при Бленгейме для роспуска парламента. Выборы 1705 года, как он и надеялся, дали большинство в пользу войны, и он постарался образовать союз между еще примыкавшими к нему умеренными тори и вигами; поддержка последних была куплена назначением вига, лорда Каупера, хранителем печати и отправкой лорда Сандерленда послом в Вену. Этот союз обессилил ожесточенные нападки партии мира, и Мальборо, наконец, почувствовал себя дома в безопасности. Но за границей ему приходилось переносить неприятности. Его план наступления по линии реки Мозель был расстроен отказом имперской армии присоединиться к нему. Когда он подошел к французским линиям за Дилем, голландские генералы увели свои войска назад; а его предложение напасть на герцога Вилльруа при Ватерлоо было отвергнуто на заседании военного совета представителями Штатов при криках — «бойня» и «резня». Этот удар возмутил даже хладнокровного Мальборо. «Будь у меня такая же власть, как в предыдущем году, — писал он домой, — я мог бы выиграть более крупную победу, чем при Бленгейме». По его жалобе Штаты отозвали своих представителей, но год был потерян; не больше успехов было достигнуто в Италии или на Рейне.

Мужество союзников поддерживалось только романтическими подвигами лорда Питерборо в Испании. Человек порочный, бессовестный и легкомысленный, он обладал военным талантом, захватил с горстью людей Барселону и признал старые вольности Арагона, что побудило эту область стать на сторону второго сына императора, которого союзники признали королем Испании под именем Карла III. Вскоре, подобно Арагону, высказались за Карла III Каталония и Валенсия[7]. Сам Мальборо потратил зиму 1705 года на переговоры в Вене, Берлине, Ганновере и Гааге и на подготовку к предстоящей кампании. Стремясь к свободе действий, недовольный имперскими генералами и голландцами, он задумал перейти через Альпы и воевать в Италии, и хотя его планы были расстроены сопротивлением союзников, но когда в 1706 году он снова появился во Фландрии, то не встретил там никаких помех. Как и Мальборо, маршал Вилльруа хотел сражения, и 23 мая обе армии встретились близ деревни Рамильи на холмистой равнине — высшей точке Брабанта. Выстроенные большим полукругом, французы были прикрыты с фронта болотами. После притворного нападения на их левый фланг Мальборо бросился на правый фланг у Рамильи, сломил его блестящей атакой, которой руководил лично, затем напал на прочие войска французов и обратил их в беспорядочное бегство, закончившееся только за стенами Лувена. За полтора часа французы потеряли 15 тысяч человек, обоз и артиллерию; добычей победителей стали линия Шельды, Брюссель, Антверпен и Брюгге. Для полного освобождения Фландрии понадобились только четыре удачные осады, последовавшие за битвой при Рамильи.

Еще более, чем победой при Рамильи, знаменателен этот год окончательным соединением Лиг лип с Шотландией. Как уничтожение прежнего их объединения было первым делом правительства Реставрации, так его восстановление было одной из главных целей правительства, последовавшего за революцией. Но выполнение плана долго задерживалось церковными и торговыми несогласиями. Шотландия отказывалась принять на себя часть английского долга, Англия не хотела отказаться от своего исключительного нрава торговать с колониями. Англиканское духовенство стремилось восстановить епископство в Шотландии; шотландские пресвитериане не хотели даже слышать о юридическом разрешении епископальной церкви. Но в 1703 году принятие шотландским парламентом «Закона о престолонаследии» показало, наконец, руководителям Англии, как опасно дальнейшее промедление. При обсуждении этой меры шотландские виги, заботившиеся только о независимости своей страны, шли рука об руку с шотландскими якобитами, стоявшими за интересы претендента. Якобиты исключили из закона имя принцессы Софии; виги ввели в него постановление, допускавшее признание английского короля государем Шотландии только при условии его ручательства за религию, свободу и торговлю шотландского народа. Подобная мера представляла большую опасность, так как после смерти королевы обещала признание Шотландией претендента, а это грозило войной между Шотландией и Англией. Тем не менее вопрос был решен только через три года, благодаря рассудительности и решительности лорда Сомерса. Он отверг предложенный шотландцами, скорее, федеративный, чем законодательный союз, а также коммерческие притязания английских купцов.

«Закон о союзе» установил соединение обоих королевств в одно, под названием Великобритания, и поставил передачу короны Соединенного королевства в зависимость от постановлений английского «Закона о престолонаследии». Шотландские церковь и право остались нетронутыми, но все торговые преимущества были распространены на шотландцев и была введена единообразная монетная система. Впредь Соединенное королевство должен был представлять один парламент; для этого к 513 английским членам Палаты общин было присоединено 45 депутатов Шотландии, а к 108 лордам, составлявшим Верхнюю палату Англии, было добавлено 16 пэров, представлявших Шотландию. Сопротивление шотландцев носило ожесточенный и почти всеобщий характер. Ответом на опасения пресвитериан служил «Закон о гарантиях», вошедший в состав договора о союзе и требовавший от каждого государя при его вступлении на престол обещания охранять пресвитерианскую церковь. Но никакие гарантии не могли удовлетворить восторженных патриотов или фанатичных камеронцев. Якобиты просили войск у Франции и сговаривались о восстановлении Стюартов. Патриоты толковали об отделении от Палат, высказавшихся за союз, и о созыве нового парламента.

Но здравый смысл и преданность торговых классов делу протестантского престолонаследия взяли верх. Шотландский парламент принял предложение, и в 1707 году договор о союзе стал законодательным актом, на который королева Анна выразила свое согласие в благородных словах. «Я желаю, — сказала она, — и ожидаю от моих подданных обеих наций, что впредь они будут относиться друг к другу со всеми возможными уважением и расположением, так, чтобы весь свет увидел, что они сердечно желают стать одним народом». Время более чем оправдало эти надежды. Оба народа, соединенные с тех пор, постоянно составляли единое целое. Для Англии представляло выгоду устранение постоянно грозивших измены и войны. Шотландии союз открыл новые источники богатства, которыми прекрасно воспользовалось ее энергичное население. Фермы Лотиана превратились в образцовые хозяйства. Рыбацкий город на Клайде разросся в богатый и многолюдный Глазго. Мир и образование превратили диких горцев в мирных пастухов и земледельцев. Перемена эта не сопровождалась утратой духа народности. Мир едва ли когда-нибудь видел более сильное и быстрое развитие национальной энергии, чем в Шотландии после заключения союза. Исчезла только зависть, со времени Эдуарда I разъединявшая два народа, которых общность происхождения и языка предназначила к объединению. Союз Шотландии и Англии оказался устойчивым и действенным только потому, что был просто законодательным признанием и проведением факта национальной жизни.

Поражение при Рамильи до последней степени ухудшило положение Франции. За утратой Фландрии после победы принца Евгения, освободившей Турин, последовала потеря Италии. Не только Питерборо удержался в Испании, но и Карл III с армией из англичан и португальцев вступил в Мадрид. Мальборо находился на вершине славы. Победа при Рамильи дала ему возможность принудить королеву Анну, несмотря на ее ненависть к вигам, допустить в министерство злейшего врага их партии лорда Сандерленда и таким образом выполнить свой договор с ними.

Но поддерживавшаяся им до тех пор система политического равновесия стала разрушаться. В конституционном отношении Мальборо сделал последнюю попытку управлять Англией не иначе, чем при помощи одной партии. То объединение партий, к которому он постоянно стремился со времени своего разрыва с крайними тори, скоро оказалось невозможным. Возраставшее противодействие тори войне заставляло герцога все больше опираться на вигов, дорого продававших свою поддержку. Сандерленд, унаследовавший от своего отца взгляды на партийное управление, намеревался восстановить вигское министерство и устранить из него умеренных тори, несмотря на желание Мальборо удержать их. Узнав о давлении, оказываемом на него вигами, герцог гневно писал домой: «Англия не погибнет от того, что несколько человек недовольны».

Раздражен был не только Мальборо. Предвидя, что ему грозит отставка, Харли начал интриговать при дворе против вигов и Мальборо при посредстве госпожи Мэшем, фрейлины королевы, отнявшей у герцогини расположение Анны. То же опасение побудило Сент-Джона, обязанного своим быстрым возвышением милости герцога, содействовать планам Харли. Мальборо попытался снова привлечь их обоих на свою сторону, но оказался в полной власти у единственной партии, упорно выступавшей за войну. Частное соглашение вигов с бывшими противниками вызвало у герцога необычайный взрыв гнева в парламенте, но достигло своей цели и убедило его в невозможности дальнейшего сопротивления. Однако королева противилась упорно и ожесточенно. Душой Анна принадлежала тори, и подчинение Мальборо требованиям вигов лишило его ее прежнего доверия. Только угрожая отставкой, он добился от нее допущения Сандерленда в министерство. Герцогиня навязала Анне волю своего супруга при помощи бурного взрыва гнева, и это превратило дружбу королевы с ней в жестокую вражду. Гнев королевы усилили новые уступки Мальборо требованиям вигов: за сочувствие к тори он отнял у Питерборо командование и вырвал у Анны согласие на отставку от должностей Харли и Сент-Джона, представителей умеренных тори.

Их отставка сопровождалась полным торжеством вигов: Сомерс стал президентом Совета, Уартон — наместником Ирландии, низшие должности были заняты людьми вроде молодого герцога Ньюкасла и Роберта Уолполя, которым предстояло сыграть большую роль в позднейшей истории Англии. Между тем великая борьба на материке продолжалась с переменным успехом. Франция чрезвычайно быстро оправилась от страшного поражения при Рамильи. Победа маршала Бервика при Альманце вернула Испанию Филиппу V. Вильяр одержал новые победы на Рейне; в то же время принц Евгений проник в Прованс, но был отброшен оттуда в Италию. Во Фландрии Мальборо рассчитывал воспользоваться своей победой, но его планы были расстроены искусством герцога Вандома и сопротивлением голландцев, начавших теперь склоняться в сторону мира. Однако во время кампании 1708 года Вандом, несмотря на превосходство его сил, был атакован и разбит при Уденарде, и хотя робость политиков Англии и Голландии помешала Мальборо проникнуть в глубь Франции, но он подчинил Лилль — сильнейшую из ее пограничных крепостей — на глазах у стотысячной армии, пришедшей к ней на выручку. Поражение и страшные бедствия Франции сломили, наконец, гордость Людовика XIV, и он предложил мир, уступая союзникам все то, за что они боролись. Он соглашался лишить своей помощи Филиппа V Испанского, отдать голландцам десять крепостей Фландрии, возвратить Империи все приобретения Франции со времен Вестфальского мира. Он обещал признать Анну, изгнать Претендента из своих владений и срыть укрепления Дюнкирхена, ненавистного англичанам как прибежище французских корсаров.

Мальборо считал теперь мир обеспеченным; но, несмотря на его советы, союзники и вигские министры Англии потребовали от Людовика XIV, чтобы он своими собственными войсками принудил внука отказаться от испанской короны. «Если я должен вести войну, — отвечал король, я скорее поведу ее против врагов, чем против своих детей». В полном отчаянии он обратился за помощью к Франции, и, несмотря на свое истощение, страна с восторгом отозвалась на его призыв. Это доказала кампания 1709 года. Страшная резня, известная под именем битвы при Мальплакте, обнаружила новое настроение французских солдат. Несмотря на голод, они в стремлении к бою бросали свои рационы, а по его окончании отступали такими сомкнутыми рядами, которых не могли прорвать никакие усилия Мальборо. Французы потеряли 12 тысяч человек, но захват их укрепленных линий стоил союзникам вдвое больших потерь. Отвращение к подобному кровопролитию усилило недовольство войной. Отказ от предложенных Людовиком XIV условий был несправедливо приписан желанию Мальборо затянуть войну, приносившую ему выгоды и власть.

Внезапно над вигами разразилась буря народного негодования. Повод к ней подача скучная и неуместная проповедь англиканского священника доктора Сэчверела, защищавшего в храме святого Павла учение о безусловном повиновении. Его смелость вызвала преследования, и, вопреки советам Мальборо и Сомерса, вигские министры решили обвинить его перед Палатой лордов. Процесс сразу получил характер крупного столкновения партий. Народ проявил горячее сочувствие к Сэчверелу и показал, какую ненависть возбудили против себя виги и война. На суде священника поддерживали самые выдающиеся сторонники англиканства, толпы народа сопровождали его в суд и обратно, улицы оглашались криками: «Церковь и доктор Сэчверел!» Пэры незначительным большинством признали проповедника виновным, но наложенное ими мягкое наказание, в сущности, было оправданием, и праздничные огни иллюминации приветствовали по всей стране это торжество тори.

Партия, которую виги стремились сокрушить, приобрела новую силу. Уход Харли и Сент-Джона из министерства дал тори более ловких и энергичных вождей, чем сторонники Высокой церкви, вышедшие в отставку в первые годы войны. Сент-Джон пустил в ход новое оружие политической борьбы, скоро давшее почувствовать свою силу. В «Обозревателе» и в ряде памфлетов и статей в газетах, последовавших за ним, юмор Прайора, злая ирония Свифта, блестящая софистика самого Сент-Джона изощрялись в высмеивании войны и ее руководителя. «Шесть миллионов субсидий и почти пятьдесят миллионов долга! — писал с горечью Свифт, — Высокие союзники разорили нас». Мальборо осмеивали и унижали, обвиняли в надменности, жестокости и властолюбии, в подкупности и жадности, выражали сомнения даже в его мужестве. Этот переворот в общественном мнении тотчас освободил Анну от угнетавшего ее ига, а между тем Харли своими интригами деятельно подкапывался под министерство. Виги знали, что союз герцога с ними был навязан ему только войной; их легко было убедить в том, что королева имеет в виду единственно унижение Мальборо, и они холодно отнеслись к отставке его зятя Сандерленда и сто друга Годольфина. Со своей стороны, герцог, надеясь на примирение с прежней старой партией, отнесся так же безразлично к отставке вигских министров и к назначению на их место торийского министерства с Харли и Сент-Джоном во главе.

Но тонкое предательство последнего затмило интриги Харли. Намереваясь лишить Мальборо командования, он поддерживал надежды герцога на примирение с тори, пока не выманил у него согласия на отставку его жены и обязательства поддерживать политику тори. Уверенность в примирении с ними побудила герцога согласиться на посылку войск, предназначавшихся для подкрепления его армии во Фландрии, в бесплодный поход против Канады, хотя это лишило его возможности выполнить задуманный им мастерский план вторжения в сердце Франции в начале 1711 года. Мальборо оказался не в состоянии даже дать сражение и ограничился захватом нескольких приморских городов. Сент-Джон тотчас воспользовался ничтожными результатами кампании как доводом в пользу заключения мира. Вопреки статье договора, обязывавшей членов Великой коалиции не вступать в отдельные переговоры с Францией, Сент-Джон, ставший уже лордом Болинброком, выдвинул мысль о тайном соглашении Англии с Францией. Из-за этих переговоров он и расстроил поход Мальборо. Когда раскрылось его вероломство, герцог понял, как жестоко его провели, и это заставило его порвать, наконец, с торийскими министрами. Он вернулся в Англию и побудил Палату лордов высказаться против задуманного мира; но поддержка общин, королевы и ненависть к войне народа дали Харли возможность преодолеть всякое сопротивление. В начале 1712 года вигское большинство Палаты лордов было сломлено назначением 12 торийских пэров. Мальборо был лишен командования, обвинен в казнокрадстве и признан виновным Палатой общин. Герцог немедленно удалился из Англии, и с его удалением исчезло всякое противодействие миру[8].

За бегством Мальборо последовало в 1713 году подписание в Утрехте договора между Францией, Англией и Голландией; покинутый своими союзниками, император должен был, наконец, заключить мир в Раштадте. Эти договоры оставляли нерешенной первоначальную задачу войны — помешать захвату Испании Бурбонским домом. Против опасности, которую он представлял для европейского равновесия, не было принято никаких мер, кроме постановления о том, что обе короны никогда не должны соединяться в одном лице и что Филипп V должен отказаться от всяких прав на наследование французского престола. В сущности, основами для этих договоров служили начала прежних договоров о разделе. Филипп V сохранял Испанию и Индию, но уступал свои владения в Италии и Нидерландах, вместе с островом Сардиния, эрцгерцогу Карлу VI, ставшему теперь императором, в возмещение его притязаний. В то же время он передавал Сицилию герцогу Савойскому, а Англии отдавал не только Минорку, но и Гибралтар, — два пункта, обеспечивавших ей господство на Средиземном море. Франция должна была согласиться на восстановление голландского барьера в больших размерах, успокоить раздражение англичан против французских каперов срытием стен Дюнкирхена и не только признать право королевы Анны на престол и протестантское наследование в Ганноверском доме, но и согласиться на изгнание из страны Претендента.

В связи с ухудшением здоровья королевы вопрос о престолонаследии стоял по-настоящему злободневным, превращавшим всю политику в партийную интригу. Виги были все еще сильны в общинах и доказали силу своей партии среди лордов тем, что отвергли торговый договор, которым Болинброк предвосхитил главный финансовый успех Уильяма Питта, обеспечив свободу торговли между Англией и Францией. Они горячо желали вступления на престол курфюрста; гори, в сущности, не имели в виду ничего другого. Но в вопросе о средствах достижения этого Харли и Болинброк сильно расходились. Харли склонялся к союзу умеренных тори с вигами. Болинброк хотел настолько усилить тори полным унижением их противников, чтобы можно было навязать курфюрсту торийскую политику, каковы бы ни были его личные симпатии. Чтобы сломить влияние своего соперника, он предложил билль о расколе, запрещавший всем диссентерам работать школьными пли домашними учителями; обостряя таким образом еще сильнее вражду тори и вигов, он расстраивал надежды Харли на примирение партий. Однако успех далеко превзошел его ожидания. Виги сочли билль первым шагом к якобитской реставрации. Он встревожил даже принцессу Софию, и ганноверский посланник потребовал, чтобы сын курфюрста, будущий Георг II, пожалованный в герцоги Кембриджа, был в качестве пэра приглашен в ближайший парламент с целью, в случае смерти королевы, обеспечить присутствие в Англии ганноверского принца. Болинброк раздул гнев королевы, который выразился в письме к принцессе, где Анна предупреждала ее, что «подобное поведение может повредить самому престолонаследию». В июле 1714 года Анну уговорили отставить Харли, теперь графа Оксфорда, и образовать единое сильное торийское министерство, готовое поддерживать ее сопротивление требованиям курфюрста.

По мере приближения кризиса обе партии стали готовиться к междоусобной войне. В начале 1714 года виги приготовились к восстанию после смерти королевы и пригласили из Фландрии Мальборо стать во главе, рассчитывая на то, что его имя привлечет на их сторону армию. С другой стороны, Болинброк старался усилить партию тори. Губернатором «Пяти портов», в округе которых должны были высадиться оба кандидата на престол, он назначил герцога Ормонда, известного своими симпатиями к Претенденту; управление Шотландией он отдал якобиту, графу Мару. Но события опередили его планы. Анну вдруг поразил удар. Тотчас собрался Тайный совет; узнав об этом и не дожидаясь приглашения, вигские герцоги Аргайл и Сомерсет вошли в его залу и заняли свои места за столом. Сделали они это по тайному соглашению с герцогом Шрусбери, президентом Совета в торийском министерстве, но соперником Болинброка и сторонником ганноверского престолонаследия. Этот шаг оказался решающим. Совет тотчас признал право Ганноверского дома и назначил Шрусбери лордказначеем; умирающая королева согласилась на это. Болинброк остался государственным секретарем, но сразу оказался без власти и в пренебрежении. Между тем Совет принял нужные меры: ожидая междоусобной войны, он призвал в столицу четыре полка. Но якобиты оказались неуверенными и неготовыми, и после смерти Анны, 10 августа, королем Англии без всякого сопротивления был провозглашен курфюрст Ганноверский Георг, ставший наследником престола.

Глава X

УОЛПОЛЬ (1712–1742 гг.)

Вступление на престол Георга I сопровождалось переменой в отношении Англии к другим европейским государствам. Со времени Плантагенетов она только иногда приходила в соприкосновение с судьбами материка. Революция заставила ее присоединиться к Великой коалиции европейских народов, а Утрехтский мир, как ни позорны были некоторые из его условий, сделал Англию главной преградой честолюбию дома Бурбонов. Революция не только навсегда ввела Англию в круг европейских держав, но и указала ей среди них особое место. Целью Коалиции и войны было установить среди великих держав Европы равновесие сил, основывавшееся, в сущности, не столько на естественном равенстве сил, сколько на соглашении, заключенном боровшимися народами из за истощения их средств в страшной борьбе; если это равновесие будет признано и установлено, они рассчитывали на возможность приспосабливать его к меняющимся политическим условиям времени. Англия и стала главной хранительницей этого равновесия, как оно было признано и определено Утрехтским и последовавшими за ним договорами. Упрямая политика министров первых Георгов навсегда наложила свою печать на политику Англии. Она поддерживала мир и святость договоров, и хотя борьба преследовала своекорыстные цели, но Англия приобрела в ней наклонности, которых она потом никогда не утрачивала. Несмотря на воинственность и властность характера ее народа, она не могла освободиться от сознания того, что ее высшая задача заключается в обеспечении мира как для себя, так и для соседних народов и что лучшей гарантией мира служит признание, вопреки всем трудностям и искушениям, важности международных обязательств и святости договоров.

В самой Англии вступление на престол нового короля сопровождалось поразительными политическими последствиями. При Анне корона вернула себе часть прежнего влияния, утраченного из-за непопулярности Вильгельма III; но при двух следующих государях ее влияние решительно не проявлялось. Они были иностранцами, к которым никто не питал личной преданности, а их характеры отличались такой незначительностью, какая только возможна для людей. Оба они были честными и прямодушными людьми, добросовестно подчинявшимися всем неприятностям положения конституционных королей; но ни у одного из них не было достоинств, которые в глазах всего народа могли придать их честности привлекательность. Георг I был по характеру простым придворным, заботившимся единственно о добывании денег для себя и своих любимцев. Георг II был просто капралом, считавшим себя властелином своего королевства, тогда как на деле он только повторял слова своей жены, заимствовавшей их у министра. Остроумные мемуары эпохи достаточно знакомят нас с их двором; но как политические деятели оба Георга почти не появляются в истории Англии. Вильгельм III Оранский не только пользовался правом отвергать билли, принятые обеими Палатами, но и удерживал в своих руках контроль над внешней политикой. Анна никогда не уступала даже Мальборо своего исключительного права назначать на церковные должности и до конца председательствовала в Совете министров.

Со вступлением на престол Георгов эти ограничения исчезли. После смерти Анны ни один государь не появлялся в Совете министров и не решался отказывать в согласии на акт парламента. Правда, как курфюрст Ганноверский король все еще занимался материковыми делами; но его личное вмешательство вызывало все большее неудовольствие, в то же время оказывая очень слабое влияние на внешнюю политику его английских министров. Вскоре Англией стал управлять не король, а вигские министры короны. Вигам нечего было также опасаться сильного сопротивления со стороны их политических противников, «Торийская партия, — писал Болинброк после смерти Анны, — исчезла». И точно: в первой Палате общин, созванной новым королем, тори едва насчитывали 50 членов; одновременно роковое разделение ослабило их силы во всей стране. Наиболее горячие из них в отчаянии перешли на сторону претендента. Лорд Оксфорд был обвинен и заключен в Тауэр; Болинброк и герцог Ормонд бежали из Англии и поступили на службу к сыну короля Якова II. В Англии их усилия поддерживал сэр Уильям Уиндгем, создавший из остатков торийской партии партию якобитов. Выделение последних принесло мало пользы претенденту, но нанесло сильный удар по партии тори. Англия была все еще против возвращения Стюартов. Предполагаемое стремление к этому не только вызвало неприязнь к тори у промышленных классов, опасавшихся подрыва общественного кредита, вследствие непризнания якобитами государственного долга, но и ослабило рвение духовенства и дворянства; в то же время оно внушило новому государю глубокое недоверие ко всей партии тори. Корона обратилась теперь к вигам, тогда как церковь, до того служившая для их партии главным «камнем преткновения», утратила политическое влияние и перестала быть грозным противником.

Виги управляли Англией больше тридцати лет. Но их долгое господство зависело не только от поддержки короны или разделения тори; до некоторой степени они были им обязаны превосходной организацией своей партии. Силу их противников ослабляли принципиальные различия и отсутствие действительно выдающихся вождей; все виги как один человек стояли за начало революции 1688 года и подчинялись великим деятелям, проводившим их на деле. Они с удивительной дисциплиной следовали руководству нескольких выдающихся фамилий — Бентинков, Мэннерсов, Кэмпбеллов и Кэвендишей, Фитцроев и Ленноксов, Расселов и Гренвилей; эти фамилии приобрели себе право на власть своим сопротивлением Стюартам, участием в революции и в возведении на престол Ганноверского дома. Долгое господство вигов зависело еще больше от той заботливости, с какой они относились к приобретению и сохранению за собой влияния в Палате общин. Они обеспечили себе поддержку промышленных классов и крупных городов не только энергичной охраной общественного кредита, но и особенно внимательным отношением каждого министерства к торговым и финансовым вопросам. Мир и снижение поземельного налога привлекли на их сторону арендаторов и землевладельцев, а якобитские симпатии массы помещиков и последовательное уклонение их от всякого участия в политике отдали на время в руки вигов даже представительство графств. Несколько лет девять десятых депутатов от графств, составлявших менее многочисленную, но более важную группу Нижней палаты, принадлежали к родственникам и сторонникам крупных вигских фамилий. Но последние не пренебрегали и более низкими средствами для контроля над парламентом. Они широко пользовались своим богатством для обеспечения себе влияния на мелкие и коррумпированные корпорации, выбиравшие большую часть представителей местечек.

Еще бесцеремоннее тратились деньги на парламентские подкупы. Подкупы эти были старше Уолполя или вигского министерства и были обусловлены начавшимся со времен Реставрации переходом власти к Нижней палате. Теперь переход закончился, и общины стали во главе государства; но, освободившись от контроля короны, они еще не стали вполне ответственными перед народом. Член парламента чувствовал над собой давление общественного мнения только во время выборов. Прежде секретность совещаний была необходима парламенту как гарантия против вмешательства в прения короны; теперь она служила гарантией против вмешательства в них избирательных собраний. Это странное соединение огромной власти и полной свободы от ответственности вызывало в большинстве случаев естественный результат. Голос приобрел слишком большую цену, чтобы его можно было подавать без вознаграждения, и поддержку парламента приходилось покупать местами, пенсиями и подкупами за деньги. Но, какой бы ловкостью ни обладало руководство и как ни крепка была организация вигов, они были обязаны своим долгим господством над Англией более высоким достоинствам. Они оставались неуклонно верными началам, принесшим им власть, и их непрерывное управление превратило эти начала в общенародные привычки. До окончания их долгого правления англичане забыли и думать о возможности преследования за различие мнений или подавления свободы печати, воздействия на отправление правосудия или управления без содействия парламента.

Заслуга строгого усвоения и энергичного проведения этой политики принадлежит прежде всего талантливому Роберту Уолполю. Он родился в 1676 году и за два года до смерти Вильгельма III вступил в парламент молодым норфолкским землевладельцем; у него были хорошее состояние, приятная внешность и привычки того класса, к которому он принадлежал. Его крупная коренастая фигура и простое добродушное лицо напоминали обычного провинциала-помещика, и точно: в Уолполе за видимостью политического деятеля в действительности скрывался ограниченный помещик. Он был невеждой в литературе, «не любил ни писать, ни читать», питал некоторую слабость к искусству, но ценил по-настоящему только стол, бутылку и охоту. Он ездил верхом так же усердно, как и пил. Даже в моменты политической опасности он прежде всего вскрывал письма смотрителя за своей охотой. Характер норфолкского охотника за лисицами сказывался в упрямстве, замеченном Мальборо в его характере, в страшной самоуверенности, с которой он заявлял: «Не будь я первым министром, я был бы архиепископом Кентерберийским», в упорном мужестве, с которым он преодолевал неудачи своих первых ораторских попыток, или, наконец, в одиночку выдерживал ожесточенные нападки массы врагов.

Тот же характер проявлялся и в добродушном юморе, явившемся при нем новой силой в политике. Ни на кого никогда ораторы и писатели не нападали так ожесточенно, но он не вносил никаких ограничительных законов о печати; интриги его противников с претендентом отдали в его руки жизнь большинства из них, однако он мало пользовался своей властью над ними. Но сильнее всего сказывалось его деревенское воспитание в проницательности и узости ума, а также в добросовестности. У него был очень ясный взгляд, но видел он не далеко и не допускал для себя возможности не видеть. Он был вполне искренен и верен своим убеждениям, каковы бы они ни были. «Робин и я, мы оба — честные люди, — признавался впоследствии якобит Шиппен, противопоставляя его своим недобросовестным противникам, — он — за короля Георга, я — за короля Якова, а эти господа с длинными галстуками добиваются только мест: все равно, при короле Георге или при короле Якове». Уолполь осознавал значение политических приобретений революции и с редкой добросовестностью проводил свои «революционные начала» в течение ряда лет бесспорного преобладания. Но его прозаический здравый смысл заставлял его недоверчиво относиться к поэтическим и страстным человеческим чувствам. Обращение к более высоким и чистым мотивам он насмешливо называл «юношескими увлечениями». Молодым членам парламента, говорившим о политической честности или о патриотизме, он отвечал всегда одинаково добродушно: «Вы скоро отделаетесь от этого и поумнеете».

Сначала никто не мог предвидеть той важной роли, которую предстояло сыграть Уолполю. Правда, энергичное отстаивание интересов своей партии навлекло на него в последние годы правления Анны жестокую ненависть тори, а ложное обвинение в казнокрадстве послужило предлогом к устранению его из Палаты и заключению в Тауэр. Поэтому при восшествии на престол Георга I Уолполь далеко не занимал того высокого положения, которое он должен был вскоре получить. Первое Ганноверское министерство было набрано целиком из партии вигов, но при этом были одинаково обойдены как их вожди, так и Мальборо. Руководство делами было вверено новому государственному секретарю, лорду Тауншенду; его товарищем по секретарству был генерал Стэнгоп, пожалованный в пэры. В новом правительстве Уолполь последовательно занимал должности военного казначея, канцлера казначейства и первого лорда казначейства — скорее, в качестве зятя Тауншенда, чем в силу признания его настоящих способностей. Первым делом нового министерства было отражение отчаянной попытки претендента захватить престол. Настоящей надежды на успех у него не было, так как деятельных якобитов в Англии было немного, а тори были расстроены и повержены в уныние неудачей своих вождей. Смерть Людовика XIV отняла всякую надежду на помощь со стороны Франции: расчеты на содействие Швеции оказались столь же бесплодными.

И все-таки, вопреки советам Болинброка, Яков II Стюарт решился действовать один. Не уведомив своего нового министра, он приказал графу Мару подать сигнал к восстанию на севере. В Шотландии торжество вигов было равносильно сохранению власти за домом Аргайла, и враждебные ему кланы горцев были так же готовы бороться с Кэмпбеллами под командой Мара, как раньше готовы были на борьбу с ними под начальством Денди или Монтроза. Но Мар оказался вождем совсем другого порядка. Вокруг него собрались в Перте шесть тысяч горцев, но его трусость или плохое руководство держали его войско в бездействии, пока Аргайл не собрал свои силы и не столкнулся с нерешительным противником при Шерифмьюре. Претендент явился слишком поздно и оказался еще более неповоротливым и неспособным вождем, чем сам Мар. В конце 1715 года приближение свежих войск заставило Якова II вернуться за море, а кланы — рассеяться в их горах. В Англии опасность прошла, подобно сну. Вступление на престол нового короля сопровождалось кое-где взрывами недовольства, но при известии о восстании горцев и вторжении французов тори и виги сплотились вокруг трона; в то же время армия горячо высказалась в пользу короля Георга I. Приостановка акта habeas corpus и арест вождя якобитов сэра Уиндгема испугали их; ни один человек не тронулся на западе, когда у берега Девона явился Ормонд и призвал свою партию к восстанию. Беспокойство проявилось только в Оксфорде, где университет служил очагом якобитства, да в Нортумберленде, где восстало несколько католических помещиков под руководством лорда Дервентуотера и господина Форстера.

Прибытие 2 тысяч горцев, присланных Маром, побудило их двинуться в Ланкашир, где католическая партия была сильнее всего, но у Престона они были окружены и принуждены к сдаче. Министерство воспользовалось своим торжеством, чтобы отблагодарить диссентеров отменой законов о расколе и о случайном единообразии и предложить крупную конституционную реформу. В царствование Вильгельма III продолжительность работы парламента была ограничена тремя годами. Теперь, когда Нижняя палата стала руководящей властью в государстве, появилась необходимость продлить этот срок, чтобы обеспечить в политике последовательность и устойчивость. В 1716 году эта необходимость совпала с желанием вигов сохранить возможно дольше власть за чисто вигским парламентом. Поэтому «Семилетним биллем» продолжительность деятельности парламента была увеличена до семи лет. Еще более важную перемену вызвало восстание якобитов во внешней политике Англии. В то время как высадка Якова в Шотландии возбудила у короля Георга I опасение, что Франция прямо выскажется против него, политическое положение Европы вызвало необходимость заключения нового Тройственного союза между Францией, Англией и Голландией.

После смерти в 1715 году Людовика XIV Францией за малолетнего короля Людовика XV управлял в качестве регента герцог Орлеанский. Если бы Филипп V Испанский выполнил обещание, данное им в Утрехтском договоре, — отказаться от своих прав на французский престол, — то ближайшим наследником его явился бы герцог. Но было хорошо известно, что Филипп V и не думает выполнять это условие и что каждый испанец только и мечтает, что о возвращении всего потерянного Испанией. Отважиться на эту попытку — значило вооружить всю Европу. В самом деле, Савойя приобрела Сицилию, император владел Нидерландами, Неаполем и Миланом; Голландия считала барьер крепостей необходимым для своей безопасности; Англия упорно держалась за торговлю с Америкой. Но смелый кардинал Альберони, бывший в это время правителем Испании, рискнул на это, и в то время как Филипп V интриговал против регента во Франции, Альберони, чтобы предупредить противодействие Англии, обещал помощь якобитам. Прежде всего он попытался вернуть утраченные Филиппом V итальянские области, и невиданный Испанией в течение века военный флот в 1717 году подчинил Сардинию. Англия и Франция тотчас сблизились и вступили в соглашение, по которому Франция гарантировала наследование Ганноверским домом английского престола, а Англия, в случае смерти Людовика XV без наследников, — наследование французского престола Орлеанским домом. К этим державам, хоть и неохотно, присоединилась Голландия.

Когда летом 1718 года сильное испанское войско высадилось на Сицилии и завладело островом, в Мессинском проливе появилась английская эскадра и в произошедшем сражении почти уничтожила испанский флот. Альберони попробовал отплатить за удар снаряжением экспедиции под командой герцога Ормонда с целью поднять в Шотландии новое восстание якобитов; но его флот потерпел крушение в Бискайском заливе, а присоединение к Тройственному союзу Австрии и Савойи оставило Испанию в одиночестве перед лицом Европы. Наконец, движение французских войск на север Испании заставило Филиппа V уступить. Альберони был отрешен от должности, а испанские войска удалены из Сардинии и Сицилии. Последняя перешла теперь к императору, а герцог Савойский был вознагражден за ее потерю Сардинией и титулом короля; в то же время была достигнута цель Утрехтского договора отказом императора от его притязаний на испанскую корону и отказом Филиппа V от притязаний на Милан и обе Сицилии.

Однако борьба показала, какие затруднения должно было причинять Англии двойственное положение ее государя. В душе Георг I заботился гораздо больше об интересах своего Ганноверского курфюршества, чем о делах королевства. А в это время Ганноверу угрожал Карл XII, шведский король, раздраженный тем, что датский король уступил курфюрсту захваченные им во время пребывания Карла XII в Турции шведские города Бремен и Верден. Отправка английского флота в Балтийское море для устрашения Швеции доказала тождество политики Англии и Ганновера, и Карл XII отвечал на это сближением с Альберони и заключением союза с царем Петром I для восстановления Стюартов. К счастью для новой династии, смерть Карла XII при осаде Фридрихсгама положила конец его замыслам, но вызвавшая их политика уже привела к роспуску министерства.

Соглашаясь на договор о союзе с Ганновером против Швеции, оно руководствовалось тем соображением, что Бремен и Верден чрезвычайно важны не только для Ганновера, приходившего через них в соприкосновение с морем, но и для Англии, так как они отдавали в руки дружественного ей государства устья Эльбы и Везера, главных проводников английской торговли в Германию. Но проводить дальше политику Ганновера министерство отказывалось. Это вызвало неудовольствие короля, который воспользовался разногласиями между министрами, и в 1717 году Тауншенд и Уолполь вынуждены были отказаться от своих мест. Главами переустроенного кабинета остались лорды Сандерленд и Стэнгоп, поста вившие себе первой целью обеспечить власть за вигами посредством конституционной реформы.

Назначение Харли двенадцати пэров с целью обеспечить согласие лордов на Утрехтский договор показало, что у короны есть средство создать себе большинство в Палате пэров. Поэтому в 1720 году министерство предложило билль, как думали, внушенный Сандерлендом; целью его было обеспечить свободу Верхней палаты, ограничив право короны на назначение новых пэров. Устанавливалось навсегда число пэров, равное числу заседавших тогда в Палате; новые лорды могли назначаться только на свободные места; 16 выборных пэров Шотландии заменялись 25 наследственными. Билль этот вызвал сильное сопротивление со стороны Уолполя. Действительно, он сделал бы невозможным представительное управление. Последнее с каждым днем становилось все более управлением по воле Палаты общин, проводимым министерством, которое служило выразителем этой воли. Но принудить пэров к подчинению воле Нижней палаты в тех случаях, когда их мнение шло вразрез с ней, можно было только при помощи указанного права короны, применяя его по совету такого министерства. Предложение Сандерленда обрекло бы на бездействие и законодательство, и управление. Билль о пэрстве был отвергнут благодаря противодействию Уолполя, и его соперники вынуждены были допустить его и Тауншенда в министерство, хотя и на второстепенные места.

Но вскоре это привело к более естественному распределению мест. Внезапный рост английской торговли вызвал спекулятивную горячку. Со времени Елизаветы неизмеримые богатства испанской Америки всегда производили магическое действие на воображение англичан, и Харли оказал поддержку Южноокеанской компании, обещавшей за передачу ей монополии на испанскую торговлю уплатить часть государственного долга. Но Испания ревностно держалась старых запретов на всякую торговлю с иностранцами, и Утрехтский договор принес Англии только право участия в торговле неграми и посылки одного корабля к берегам испанской Америки. Несмотря на все это, снова появилась компания, предлагавшая за новые привилегии ежегодно выплачивать миллион государственного долга. Напрасно Уолполь предостерегал министерство и страну против этой «мечты». И то, и другая потеряли рассудок, и в 1720 году появился ряд дутых компаний, пока неизбежная реакция не повлекла за собой всеобщее разорение. Катастрофа свела Стэнтона в могилу. Из его товарищей многие оказались подкупленными Южноокеанской компанией для прикрытия ее плутней. Государственный секретарь Крэгc умер от страха перед следствием; канцлер казначейства Айлэби был заключен в Тауэр. Среди общего крушения своих соперников Уолполь снова обрел власть. В 1721 году он стал первым лордом казначейства, а Тауншеид вернулся на место государственного секретаря. Но их положение относительно друг друга теперь изменилось. Прежде во главе управления страной стоял Тауишенд; теперь Уолполь, согласно его характерному выражению, решил, что «фирма должна носить имя Уолполя и Тауншенда, а не Тауншенда и Уолполя».

Ни одному министру так сильно не доставалось от поэтов и историков; но немного таких министров, заслуги которых беспристрастнее признавали бы практические политики. Действительно, годы его управления представляются временем беспримерного в истории Англии политического застоя. Его долгое, более чем 20-летнее, господство почти не имеет истории. Казалось, с его вступлением в должность прекратилась всякая законодательная и политическая деятельность. Год проходил за годом без малейших перемен. Только на третий год его работы в качестве министра проявилось раздвоение в Палате общин. Торийских ее членов было так мало, что одно время они почти не интересовались присутствием на заседаниях Палаты; в 1722 году якобиты лишились единственного остававшегося у них вождя в лице Эттербери, епископа Рочестерского, изобличенного в переписке с Претендентом, лишенного своего сана и изгнанного по постановлению парламента. Единственной заботой Уолполя было поддержание спокойствия, примирявшего страну с системой, созданной революцией; но эта бездеятельность вполне соответствовала настроению всего народа. Она была популярна в том классе, который обычно стремится к политической деятельности. Активность торгового класса поглощалась быстрым расширением торговли и накоплением богатства. Пока страной управляли справедливо и умеренно, купцы и лавочники охотно оставляли управление в руках его руководителей. Все, чего они желали, это была возможность пользоваться своей свободой и развивать новые промыслы. Уолполь дал им эту возможность. Прогресс носил характер скорее материальный, чем политический, но достигал невиданных Англией размеров.

Задача поддержания в Англии спокойствия и обеспечения его в Европе была сама по себе высокой, а способ ее разрешения определяет место Уолполя среди политических деятелей Англии. Он был первым и самым удачливым из ее «министров мира». «Самое гибельное состояние для нашей страны война, — говорил он, — мы теряем в течение ее и не можем много выиграть при ее окончании». Это не значит, что честь или влияние Англии пострадали в его руках: твердой политикой и искусными переговорами он так же одерживал победы, как другие — оружием. Заслуга Уолполя заключается в том, что, несмотря на внешние осложнения и давление двора и оппозиции, он решительно сохранил в Англии мир; а сохранить его было нелегко. Император Карл VI издал «прагматичную санкцию», устанавливавшую безраздельный переход его наследственных владений к его дочери Марии Терезии, но еще ни одно европейское государство не согласилось гарантировать ей наследство. Испания стремилась вернуть свои утраченные владения и прежнюю монополию на торговлю с американскими колониями; она воспользовалась случаем, чтобы отвлечь императора от союза четырех держав, оставившего ее в одиночестве. Она обещала поддерживать «прагматичную санкцию» в обмен на обещание Карла VI помочь ей в возвращении от Англии Гибралтара и Минорки и в обеспечении испанскому принцу наследования Пармы, Пьяченцы и Тосканы.

Этот тайный союз был разоблачен дарованием огромнейших торговых преимуществ в американских владениях Испании торговой компании, учрежденной императором в Остенде, вопреки Вестфальскому миру и представлениям Англии и Голландии. Можно было опасаться присоединения к этому союзу России. На время опасность была предупреждена союзом Англии, Франции и Пруссии; но отделение последней снова приободрило союзников, и в 1727 году испанцы осадили Гибралтар, а Карл VI стал грозить нападением на Голландию. Только умеренность Уолполя предотвратила европейскую войну. Отправив английские эскадры в Балтийское море и к берегам Испании и Америки, он успел дипломатическим путем удержать императора в бездействии; наконец, в 1729 году Испания вынуждена была подписать Севильский мир и довольствоваться обещанием, что испанский принц унаследует герцогства Парма и Тоскана. Недовольство Карла VI этой уступкой было смягчено тем, что Англия в 1731 году гарантировала «прагматичную санкцию».

Уолполь был не только первым «министром мира» в Англии, но и первым ее финансистом. Он был далек от понимания истины, доказанной позднейшими деятелями, — важности здравого финансового руководства; по у него хватило ума понять то, чего не понимали его предшественники, — что при быстром росте народной промышленности и богатства для политического деятеля благоразумнее всего спокойно смотреть на это и предоставить дела их течению. В начале своего управления он объявил в тронной речи, что ничто не может так содействовать развитию торговли, «как возможно большее облегчение вывоза нашей продукции и ввоза идущего на их выработку сырья». Первым в его финансовых делах было освобождение от пошлин больше ста предметов вывоза и почти сорока — ввоза. В 1730 году он с той же рассудительностью отказался от предрассудка, допускавшего торговлю колоний только с метрополией, и позволил Джорджии и Каролинам прямо вывозить рис в любую страну Европы. Вследствие этого американский рис скоро вытеснил с рынка итальянский и египетский.

Его билль об акцизе, несмотря на все свои недостатки, был первой мерой, в которой английский министр обнаружил до некоторой степени правильное понимание начал налогообложения. Меры Уолполя сопровождались быстрым ростом благосостояния. В начале 18 века стоимость вывоза Англии достигала шести миллионов, а в середине его она возросла вдвое. Новые богатства принес Англии быстрый рост торговли колоний. В Манчестере и Бирмингеме, продукция которых теперь приобрела значение и спрос, население за 30 лет удвоилось. Еще большего процветания достиг Бристоль, главный центр торговли с Вест Индией. Ливерпуль, обязанный своим возвышением новой торговле с Западом, из маленького городка превратился в третий по значению порт королевства. Благодаря миру и безопасности, а также обусловленному ими богатству быстро возросли ценность земли и доходы всех землевладельцев. Но этот рост никогда не мешал Уолполю соблюдать строгую экономию, постоянно погашать государственный долг и понижать податное бремя. Еще перед смертью Георга I подати были снижены на двадцать миллионов.

Вступление в 1727 году на престол Георга II, казалось, наносило роковой удар по влиянию Уолполя, так как было известно, что новый король ненавидит его едва ли меньше, чем своего отца. Но какова бы ни была сто ненависть к Уолполю, король находился в полном подчинении у своей хитрой супруги, Каролины Аншпахской, решившей не допускать перемены министра. И точно: в последовавшие годы Уолполь достиг высочайшей силы.

Он приобрел такое же большое влияние на Георга II, как прежде на его отца. Его власть над Палатой общин осталась неприкосновенной. В стране господствовали спокойствие и благосостояние. Предрассудки поместного дворянства обезоруживались постоянным стремлением снизить поземельную подать. Церковь оставалась спокойной. У якобитов было слишком мало надежд, чтобы поднимать восстание. Через Палаты было незаметно проведено несколько мероприятий относительно торговли и общественных преобразований. Исследование положения тюрем показало, что общественная мысль не совсем замерла. Очень важен был билль, предписавший впредь вести всю процедуру в судах на английском языке. Только один раз Уолполь нарушил это спокойствие попыткой провести большую финансовую реформу. В Англии не было налога более ненавистного, чем акциз. Своим введением он был обязан Пиму и Долгому парламенту, обложившему налогом пиво и вина — яблочное и грушевое. Во время Реставрации этот налог приносил более 600 тысяч фунтов дохода. Война с Францией принесла с собой налог на солод и добавочные сборы со спиртных напитков, вин, табака и других продуктов.

Рост народного благосостояния был так велик, что к смерти Георга I доход от акциза доходил почти до 2,5 миллионов в год. Но это не уменьшило его непопулярности, и даже философы вроде Локка старались доказать, что казна должна добывать себе средства из прямых налогов на землю. С другой стороны, Уолполь видел в росте косвенных налогов средство привлечь на сторону новой династии поместное дворянство (освобождением земли от всяких повинностей). Контрабанда и утайки уменьшали доход на огромные суммы. На одном табаке потери доходили до трети всего налога. Билль об акцизе 1733 года предлагал для устранения этого построить для не оплаченных пошлиной товаров склады и взимать налоги с внутренних торговцев в виде акциза, а не пошлин. Первая мера превратила бы Лондон в свободный порт и удвоила бы размеры английской торговли; вторая без всякого ущерба для потребителя настолько повысила бы доход, что позволила бы Уолполю отменить поземельный налог. Было подсчитано, что при изменении способа взимания пошлины только чай и кофе давали бы дополнительные 100 тысяч фунтов в год. Жизненные припасы и сырье для фабрик, согласно плану Уолполя, должны были оставаться совсем без обложения. План этот основывался на началах, которыми финансисты Англии руководствовались потом, после торжества свободной торговли; но в 1733 году Уолполь слишком опередил свое время. Поднялось сильное волнение, беспорядки стали переходить почти в мятеж и, несмотря на желание королевы подавить сопротивление силой, Уолполь взял свой билль назад. «Я не желаю, — сказал он с благородным самообладанием, — вводить налоги ценой кровопролития».

Во время волнений предрассудки народа были раздуты горячностью так называемых «патриотов». При отсутствии сильной оппозиции и крупных поводов для воодушевления партия легко распадается на группы. Слабость тори в связи с застоем в политических делах вызвала раздоры среди вигов. Притом Уолполь ревностно относился к власти, и по мере того, как его ревность лишала должностей одного его сторонника за другим, они становились вождями партии, единственной целью которой было низвержение Уолполя. Жажда власти была единственной страстью, ослеплявшей его сильный здравый ум. В 1730 году получил отставку Тауншенд, в 1733 году — лорд Честерфилд; Уолполь начал свое правление с самыми способными людьми, какие только были в Англии, а через двадцать лет в его кабинете остался только один талантливый человек — канцлер лорд Гардвик. За исключением Тауншенда, уволенные им товарищи вошли в самую придирчивую и бессовестную оппозицию, когда-либо пятнавшую английскую политику.

Своим главой «патриоты», как они себя называли, считали Пелтни. Их поддерживала группа молодых вигов, — «мальчишек», как их называл Уолполь, — одинаково возмущавшихся его бездеятельной и циничной политикой и имевших своим оратором молодого корнета Уильяма Питта. Они сблизились с немногими тори, еще принимавшими участие в политике и следовавшими одно время злостному руководству Болинброка, которому Уолполь позволил вернуться из изгнания, но отказался возвратить место в Палате лордов. Однако неудача Уолполя с биллем об акцизе подорвала его влияние, и Болинброк, приведенный в отчаяние безуспешностью своих усилий, вернулся во Францию.

За границей первые признаки новой опасности появились в 1733 году, когда мир в Европе снова был нарушен спорами, вызванными выборами на польский престол. В спор были одинаково вовлечены и Австрия, и Франция; в Англии пробудилось недоверие к замыслам французов, усиливавшее стремление к войне. Новому королю также хотелось воевать; к участию в борьбе склонялась под влиянием своих немецких симпатий и Каролина. Но Уолполь твердо стоял за сохранение нейтралитета. «За этот год в Европе убито 50 тысяч человек, заметил он во время войны, но среди них ни одного англичанина».

Благодаря вмешательству Англии и Голландии в 1736 году удалось восстановить мир, но страна с горечью заметила, что он был куплен торжеством обеих ветвей Бурбонского дома. Уступка Обеих Сицилий испанскому принцу в обмен на отказ от права наследовать Парму и Тоскану создала за счет Австрии новую Бурбонскую монархию. С другой стороны, Лотарингия окончательно перешла в руки Франции[9]. Появление у Людовика XV сыновей решило все вопросы о престолонаследии во Франции и устранило все препятствия к преследованию Бурбонскими дворами общих целей под влиянием фамильных симпатий. Уже в 1733 году между Францией и Испанией было втайне заключено семейное соглашение, главной целью которого было уничтожить морское могущество Англии. Испания обязалась постепенно отнять у Англии ее торговые преимущества в американских владениях и передать их Франции. Последняя обещала за это поддерживать Испанию на море и помочь ей в возвращении Гибралтара. Осторожное уклонение Уолполя от польской войны помешало на время осуществлению этого соглашения, но оба Бурбонских двора не переставали ожидать выполнения его в будущем. Едва война закончилась, как Франция напрягла все силы для увеличения своего флота; в то же время Испания стала все сильнее ограничивать торговлю Англии с ее американскими колониями.

Торговля с испанской Америкой, в сущности, была незаконной, но за время продолжительного союза Англии и Испании против Франции она сильно возросла благодаря снисходительности испанских таможенных чиновников и в конце концов получила юридическое признание по Утрехтскому миру. Правда, она была поставлена в узкие границы, но эти пределы обходились при помощи широкой системы контрабанды, лишавшей остатки испанской монополии почти что всякого значения. Усилия Филиппа V ограничить английскую торговлю с его колониями ввозом негров и посылкой одного корабля, как это было оговорено Утрехтским договором, вызывали столкновения, затруднявшие сохранение мира. Недовольство торговых классов дошло до ярости в 1738 году, когда некий капитан купеческого корабля, по имени Дженкинс, рассказал у решетки Палаты общин сказку о том, как испанцы пытали его и отрезали ему ухо, насмехаясь над английским королем. Напрасно Уолполь старался удовлетворить обе стороны и упорно боролся против требования несправедливой и безрассудной войны. Тем временем приближалась смерть императора, и поэтому было чрезвычайно важно, чтобы Англия могла свободно пользоваться всеми средствами для сохранения европейского равновесия. Усилия Уолполя оказались тщетными. Успеху его переговоров помешали возбуждение одной страны и гордость другой. В Англии противники осыпали его жестокой бранью. Уличные певцы распевали перед толпой песенки об «английской дворняге и испанском лягаше». Его влияние было ослаблено смертью королевы и еще более открытой враждой к нему принца Уэльского. Перестала быть бесспорной и его власть над Палатой общин. В парламент постепенно возвращались тори. Открытое покровительство принца Фридриха усиливало численность и пыл «патриотов». Страна постепенно отворачивалась от Уолполя. Требование торговцев начать войну из коммерческих интересов лишило его поддержки торгового класса. Но Уолполь уступил и согласился на войну с Испанией только тогда, когда остался в полном одиночестве.

«Пусть они теперь звонят в колокола, — заметил с горечью великий министр, когда иллюминация и колокольный звон приветствовали его сдачу, — скоро им придется разводить руками». Это предсказание тотчас оправдалось. Едва адмирал Вернон появился с английским флотом у берегов Южной Америки и взял Порто-Белло, как Франция объявила, что не допустит утверждения Англии на материке Южной Америки, и отправила две эскадры в Вест-Индию. В этот критический момент смерть Карла VI в октябре 1740 года вызвала общеевропейскую войну, которой так боялся Уолполь. Франция увидела тут случай довершить начатое Генрихом II дело раздробления Империи на ряд государств, слишком слабых, чтобы противиться захватам Франции. Новый король Пруссии Фридрих II потребовал себе Силезию, а Бавария — австрийских герцогств, согласно «прагматичной санкции», перешедших вместе с другими наследственными владениями к венгерской королеве Марии-Терезии. Поэтому Франция вступила в союз с Испанией, добившейся присоединения Милана, и обещала свою помощь Пруссии и Баварии; в то же время к ней присоединились Швеция и Сардиния. Летом 1741 года в Германию вступили две французские армии, а курфюрст Баварский беспрепятственно дошел до Вены.

Никогда Габсбурги не подвергались такой опасности. Их противники рассчитывали на раздел их владений. Франция требовала себе Нидерланды, Испания — Милан, Бавария — королевство богемское, Фридрих II — Силезию. За Марией-Терезией оставались только Венгрия и герцогство Австрия. Уолполь все еще стоял за нее, но и он советовал ей купить помощь Фридриха II против Франции и ее союзников уступкой части Силезии. «Патриоты» обещанием помощи Англии побудили Марию Терезию к отказу, и Уолполь потерял последнюю надежду на спасение Австрии, а Фридрих II вынужден был заключить союз с Францией. Но королева не отчаивалась. Она купила себе помощь Венгрии восстановлением ее политических свобод, а субсидии Англии дали ей возможность двинуться во главе венгерской армии на освобождение Вены, занять Баварию и отразить весной 1742 года нападение Фридриха II на Моравию. Англия, однако, вела войну слабо и без успеха: адмирал Вернон был разбит под Картахеной. Уолполя обвиняли в том, что он всячески противодействует войне. Он с удивительным мужеством еще отражал нападки «патриотов», но в новом парламенте его большинство уменьшилось до шестнадцати голосов, и он потерял почти всякое влияние в своем собственном кабинете. В конце концов его покинуло даже спокойствие духа, сопровождавшее его в прежних бурях. «Прежде, — писал его сын, — он засыпал, как только его голова касалась подушки, а теперь он не может проспать больше часа, не пробуждаясь; прежде он всегда забывал за столом свои заботы и был веселее и беззаботнее всех, а теперь он сидит молча, по часу уставив глаза в одну точку». Действительно, конец был близок; при открытии сессии 1742 года большинство Уолполя упало до трех человек, и это принудило его к отставке.

РАЗДЕЛ X

НОВЕЙШАЯ АНГЛИЯ

Глава I

УИЛЬЯМ ПИТТ (1742–1762 гг.)

Падение Уолполя обнаружило перемену в настроении Англии, которая с этого и до настоящего времени должна была оказывать влияние на ее социальную и политическую историю. На народную жизнь, наконец, начали действовать новые силы, желания и стремления, незаметно образовавшиеся под покровом бездействия. Подъем заметно проявился в религиозном возрождении, относящемся к последним годам министерства Уолполя. Никогда еще дело религии не было поставлено так плохо. Успехи свободного исследования, отвращение к богословским спорам, завещанное междоусобными войнами, открытие для человеческой энергии новых путей — политических и экономических, вызвали общее равнодушие ко всем вопросам религиозного мышления и религиозной жизни. Церковь, пользовавшаяся в эпоху революции преобладающим влиянием, утратила теперь политическое значение. Епископы, избираемые исключительно из небольшого числа вигских церковников, оказывались, благодаря отчуждению и ненависти духовенства, бессильными в политическом отношении; само духовенство, втайне увлекаясь симпатиями к якобитству, угрюмо уклонялось от деятельного вмешательства в политические дела. Благоразумие вигских политиков содействовало этому застою в церкви. Они старательно избегали всего того, что могло разбудить дремлющие силы ханжества и фанатизма. Когда диссентеры стали настаивать на отмене законов об испытании и о корпорациях, Уолполь открыто выразил опасение пробудить подобной мерой религиозную вражду и удовлетворил их, ежегодно проводя акт, освобождавший их от ответственности за нарушение этих уголовных законов. В то же время прекращение созыва Конвокации лишило духовенство естественного центра агитации и противодействия.

Это политическое бездействие не возмещалось никакой религиозной деятельностью. Большинство прелатов являлись сторонниками вигов просто в целях возвышения. Они заполоняли по утрам приемные министров. Один епископ Уэльса признавался, что он только раз видел свою епархию, а обычно проживал на озерах Вестморленда. Обычай совместительства содействовал абсентеизму самых богатых и ученых священ ников, а большинство их отличалось нерадивостью и бедностью и не пользовалось влиянием в обществе. Зоркий, хотя и предубежденный наблюдатель называл тогдашнее английское духовенство самым безжизненным в Европе, «чрезвычайно небрежным в своих частных трудах и наименее строгим в своей жизни». Против религии и церкви восставали оба крайних слоя английского общества. В высших кругах общества, по словам Монтескье, посетившего Англию, «как только заходит речь о религии, все смеются». Большинство выдающихся политиков эпохи относились с недоверием ко всем формам христианства и вели грубый и безнравственный образ жизни. Пьянство и бесстыдный разговор не подрывали доверия к Уолполю. Один из последующих первых министров, герцог Графтон, имел обыкновение являться в театр со своей любовницей. Целомудрие и верность брачному обету осмеивались как вещи старомодные; лорд Честерфилд в письмах к своему сыну дает ему уроки искусства обольщения как форме светского воспитания. На другом конце общественной лестницы стояли массы бедняков, отличавшиеся такими невежеством и грубостью, какие трудно себе представить, так как рост населения, последовавший за разрастанием городов и развитием торговли, не соответствовал заботам о религиозном и нравственном воспитании народа. Не было учреждено ни одного нового прихода.

Школ не было совсем, кроме латинских училищ времен Эдуарда I и Елизаветы и нескольких «подвижных школ», недавно учрежденных в Уэльсе для религиозного обучения. Сельское население, все более бедневшее, благодаря злоупотреблению законами о бедных, оставалось почти без всякого нравственного и религиозного воспитания. «В Чеддарском приходе, заметила много позже Анна Мор, мы видели только одну Библию, да и той пользовались для подпирания цветочного горшка». В городах дела обстояли еще хуже. Там не было настоящей полиции, и при больших беспорядках чернь Лондона или Бирмингема поджигала дома, разбивала тюрьмы, грабила и опустошала все, что ей было угодно. Класс преступников становился все смелее и многочисленнее, несмотря на жестокость законов, доказывавшую только страх общества; эти законы признавали уголовным преступлением порубку вишневого дерева и допускали повешение в одно утро двадцати молодых воров перед Ньюгэтом. Появление джина дало новый толчок пьянству. Одно время на улицах Лондона кабаки приглашали любого прохожего выпить за копейку или напиться до бесчувствия за две.

Но, несмотря на подобные сцены, Англия, в сущности, оставалась религиозной страной. В среднем классе неизменно сохранялся старый дух пуританства, и в конце управления Уолполя из этого класса вышли представители религиозного возрождения, изменившего со временем весь характер английского общества. К церкви вернулись жизнь и деятельность. Вера вдохнула в сердца народа новый дух нравственного рвения, очистила литературу и нравы.

Новая филантропия преобразовала тюрьмы, внесла в уголовные законы дух кротости и разума, упразднила торговлю рабами и дала первый толчок народному образованию. Возрождение началось в не большом кружке оксфордских студентов, выражавшем свое возмущение против религиозной спячки эпохи в аскетических правилах, восторжен ной набожности и методически регулярной жизни, принесшей им насмешливое прозвище «методистов». Когда в 1738 году эта группа появилась в Лондоне и своей пылкой и даже эксцентричной набожностью обратила на себя общее внимание, в ней выделялись три личности; каждая из них нашла себе особое дело в той общей задаче, к которой привлек их с самого начала дух нового движения, — внести веру и нравственность в массы населения, сосредоточенного в городах или вокруг рудников и угольных копей Корнуолла и севера. Главным проповедником «возрождения» явился Уайтфилд, стипендиат Пемброкского колледжа. Красноречие руководило политикой Англии; его религиозная сила сказалась тогда, когда боязнь «энтузиазма» закрыла перед новыми апостолами кафедры государственной церкви и заставила их проповедовать в открытых местах. Скоро их голоса стали раздаваться в самых диких и варварских углах страны: среди мрачных болот Нортумберленда, в трущобах Лондона, в длинных галереях, где в промежутках своей работы прислушивается к шуму моря корнуоллский рудокоп. Проповедь Уайтфилда носила прежде неслыханный в Англии характер; она отличалась театральностью, напыщенностью, часто вульгарностью, но обезоруживала всякую критику своим чрезвычайным реализмом, искренностью веры, глубоким сочувствием к греховности и горю человечества. Обычный энтузиаст не смог бы выманить денег у бережливого Франклина или возбудить удивление в пресыщенном Горасе Уолполе, он не мог бы с вершины зеленого холма в Кингсвуде смотреть на 20 тысяч грязных углекопов из Бристольских копей и видеть, как по мере его проповеди «слезы оставляли белые полосы на их почерневших щеках».

На грубые и невежественные массы, к которым обращались Уайтфилд и его товарищи, они производили сильное впечатление как в хорошем, так и в плохом смысле. Их проповеди вызывали сильную ненависть у противников. Их жизни часто грозила опасность; на них нападали толпами, их бросали в воду, били камнями, душили вонючим дымом. Но зато они вызывали такой же страстный энтузиазм. У женщин появлялись судороги; здоровые мужчины вдруг падали на землю; проповедь прерывалась взрывами истерического смеха или плача. Вообще их проповеди сопровождались всеми явлениями сильного духовного возбуждения, столь нередкими теперь, но для тех времен странными и непонятными; грозное сознание своей греховности, новый страх перед адом, новая надежда на небо принимали формы, одновременно и комичные, и возвышенные. Этому внезапному и поразительному просветлению Чарльз Уэсли, студент колледжа Крист-Черч, придал привлекательность. Он был «нежным певцом» движения. Его гимны выражали горячую веру обращенных в таких чистых и возвышенных стихах, что поневоле забывалась их крайняя напыщенность. Дикие взрывы истерического восторга перешли в страсть к пению гимнов, и в народе появилось новое стремление к музыке, постепенно изменившее характер общественного богослужения в Англии.

В старшем брате Чарльза Уэсли Джоне воплощались не та или другая стороны нового движения, а все оно целиком. Он считался главой группы методистов уже в Оксфорде, где был членом Линкольн колледжа, и, по возвращении из сумасбродного путешествия к индейцам Джорджии, снова взял на себя руководство маленьким обществом, переселившимся в Лондон. Как талантливый проповедник он стоял наряду с Уайтфилдом, а как составитель гимнов уступал только своему брату Чарльзу. Но, соединяя в себе до некоторой степени достоинства обоих, он обладал качествами, совершенно чуждыми им: неутомимой энергией, холодной рассудительностью, авторитетностью, организаторским талантом, удивительным сочетанием терпения и умеренности с сильнейшим честолюбием всеми свойствами, обеспечивавшими власть над людьми. Кроме того, больше всех других методистов он был ученым и искусным писателем; при начале движения он был старше всех своих товарищей и пережил их всех. Его жизнь охватывает почти весь век, и методистское движение прошло через все фазы своей истории, когда в 1791 году он умер в возрасте 88 лет.

Для Уэсли было бы невозможно пользоваться властью, если бы наряду с энтузиазмом своих учеников он не разделял также их увлечений и сумасбродства. В течение всей своей жизни он был аскетом монахом. Временами он питался одним хлебом и часто спал на голых досках. Он жил в мире чудес и вмешательств божества. Он считал чудом, если дождь переставал и это позволяло ему продолжать путь. Он считал карой неба, если над городом, оставшимся глухим к его проповеди, разражались буря с градом. По его словам, однажды, когда он устал, а его лошадь захромала, он подумал: «Неужели Бог не может чем-нибудь или без ничего исцелить человека или животное»? И тотчас прошли и его головная боль, и хромота лошади. С еще более ребяческим фанатизмом определял он свое поведение как в обычных случаях, так и в важные минуты жизни, метая жребий или читая тексты, на которых открывалась его Библия. Но при всем его суеверии Уэсли обладал чисто практическим, методичным и консервативным умом. Никогда еще во главе крупного переворота не стоял человек, столь враждебный революции. В молодые годы епископы вынуждены были порицать его за бездушие и нетерпимость в церковных делах. Когда Уайтфилд начал свои проповеди в открытом поле, Уэсли «сначала не мог примириться с этим странным приемом». Он осуждал допущение мирян к проповеди, боролся против него и в результате остался с проповедниками из одних мирян. До конца он был страстно привязан к английской церкви и считал основанную им общину просто светским обществом, находящимся с ней в тесной связи. Он порвал с «моравскими братьями», (религиозная секта в Богемии с 15 в.) прежде всех поддержавшими новое движение, когда их пренебрежение к религиозным формам оказалось опасным для прочного руководства им. Он порвал с Уайтфилдом, когда великий проповедник бросился в крайний кальвинизм.

Но тот же практический склад ума, который заставлял его отвергать все крайнее и с трудом принимать новое, помогал ему сохранять и организовывать принимаемое им новое. Он сам стал неутомимейшим проповедником в открытом поле, и в течение полувека его дневник является простым перечнем новых поездок и новых проповедей. Вынужденный в своей деятельности пользоваться содействием мирян, он превратил его в новую привлекательную особенность своей системы. От его прежнего аскетизма уцелели только нелюбовь к общественным увеселениям и отвращение к веселым и светлым сторонам жизни, что объединяет методизм с пуританством. Когда в зрелом возрасте исчезло его пылкое суеверие, он своим холодным здравым рассудком расхолаживал у своих последователей восторженные порывы, сопровождавшие начало «возрождения». Его силы были направлены на создание крупного религиозного общества, которое могло бы придать новому движению прочные и практичные формы. Методисты разделялись на группы, собиравшиеся на «трапезы любви» и слушавшие попеременно то оседлых, то странствующих проповедников; недостойные члены изгонялись. Все общество подчинялось неограниченной власти собора священников. Но при жизни Уэсли руководство новым религиозным обществом принадлежало ему одному. «Если под произвольной властью вы разумеете власть, которой я пользуюсь один, без товарищей, — отвечал он противникам с очаровательной простотой, — то вы, конечно, правы; но я не вижу в этом зла».

Основанное им таким образом крупное общество к моменту его смерти насчитывало сотни тысяч членов, а теперь их в Англии и Америке — миллионы. Но сам методизм был далеко не важнейшим результатом методистского возрождения. Его влияние на церковь прервало спячку духовенства, и «евангелическое» движение, нашедшее себе в государственной церкви таких представителей, как Ньютон и Сесиль, устранило, наконец, священников, охотившихся за лисицами или не живших в своих приходах. Во времена Уолполя английское духовенство было самым праздным и бездеятельным в мире; в наше время никакое другое духовенство не превосходит его благочестием и филантропической деятельностью и не пользуется большим уважением общества. Во всем народе появился новый нравственный подъем, нередко представлявшийся суровым и педантичным, но оказавший благодетельное влияние на общество; под его влиянием исчезло беспутство, со времени Реставрации позорившее высшие классы, и безнравственность, наводнявшая литературу. Еще более важным следствием религиозного возрождения явилось никогда с тех пор не исчезавшее упорное стремление ослабить преступность, невежество, физические страдания и общественную приниженность преступников и бедняков. Это филантропическое движение началось не раньше того, как сделало свое дело Уэслеянское возрождение. Началом народного просвещения явились воскресные школы, учрежденные в конце столетия мистером Рексом из Глостера. Анна Мор своими сочинениями и личным примером обратила внимание Англии на бедность и преступность сельских рабочих. Под влиянием сострадания к обездоленным и угнетенным воздвигались больницы, основывались богадельни, строились церкви, посылались миссионеры к язычникам, Бёрк вступался за индусов, а Клэрксон и Уильберфорс начинали свой «крестовый поход» против несправедливости работорговли. Среди массы филантропов, пожалуй, больше всего привлекают нравственным рыцарством своих стремлений деятельность и характер Джона Говарда. Воодушевлявшее всех сострадание к бедствиям человечества он перенес на бедствия худших и несчастнейших людей.

С удивительными пылом и постоянством он посвятил себя благу должников, воров и убийц. В 1774 году назначение главным шерифом Бедфордского графства обратило его внимание на состояние тюрем, переданных под его надзор, и с того времени мирный помещик, занимавшийся только чтением Библии и наблюдением за погодой, превратился в самого ревностного и энергичного реформатора. До истечения года он посетил почти все английские тюрьмы и почти всюду нашел в них ужасные злоупотребления, замеченные на полвека раньше, но оставленные без внимания парламентом. Тюремщики, покупавшие свои места, должны были жить взятками, и им позволяли вымогать все, что можно. Даже в случае оправдания людей нередко снова отправляли в тюрьму, так как у них не было средств заплатить суммы, которые они задолжали своим тюремщикам. Должники и преступники находились вместе в переполненных, согласно тогдашним жестоким законам, тюрьмах. Между различными полами не полагалось разделения, тюремная дисциплина не поддерживалась. Всякая тюрьма представляла собой смешение жестокости и гнуснейшей безнравственности, от которых заключенного могли избавить только голодная смерть или тюремная горячка, непрерывно гнездившаяся в этих притонах злополучия. Говард видел все своими глазами, испытал все бедствия на собственном опыте. В одной тюрьме он нашел камеру, настолько тесную и нездоровую, что живший в ней бедный малый просил как милости, чтобы его повесили. Говард заперся в ней и до тех пор терпел темноту и грязь, пока его натура не поддалась им.

При помощи подобных приемов и полученного таким путем точного изображения подобных сцен он и провел свою реформу. Книга, излагавшая его страшные опыты, и предложенные им планы исправления преступников сделали его, по крайней мере в Англии, отцом тюремной дисциплины. Но его деятельность далеко не ограничивалась Англией. В ряде поездок он посетил тюрьмы Голландии и Германии; затем стремление найти какие-либо средства, чтобы остановить роковые эпидемии чумы, побудило его к осмотру лазаретов Европы и Востока. Занятый этим делом милосердия, он умер в Херсоне в Южной России от злокачественной лихорадки и, согласно его желанию, «был похоронен самым скромным образом».

В то время как Уэслеянское возрождение глубоко взволновало Англию, ее политический застой не прерывался. Падение Уолполя не внесло никакой перемены ни во внутреннюю, ни во внешнюю политику. Большинство министров, боровшихся с ним в последние годы его правления, вернулись на свои места, просто приняв в свою среду некоторых более выдающихся членов оппозиции. Руководство внешними делами было вверено лорду Картерету, человеку очень энергичному и сведущему в делах материка, в общем следовавшему системе своего предшественника. Чтобы устранить влияние, приобретенное теперь Францией в Германии благодаря избранию ее орудия, Карла Баварского, в императоры, он считал необходимым добиться согласия Австрии и Пруссии. Давление Англии, а также победа Фридриха II при Хотузице, заставили Марию Терезию согласиться на план Уолполя и заключить в Бреславле мир с Пруссией при условии уступки Силезии. Этот мир позволил в конце 1742 года австрийскому войску прогнать французов из Богемии; в то же время один английский флот блокировал Кадис, другой бросил якорь в бухте Неаполя и угрозой бомбардировки столицы заставил дона Карлоса заключить договор о нейтралитете, а английские субсидии отвлекли Сардинию от союза с Францией. К несчастью, Картерет и Венский двор решили теперь не только утвердить «прагматичную санкцию», но и вернуть земли, захваченные Францией в 1736 году Неаполь и Сицилию нужно было отобрать у испанского короля, Эльзас и Лотарингию — у Франции, а императорское достоинство вернуть Австрийскому дому. Для выполнения этих планов австрийская армия весной 1743 года прогнала императора из Баварии, а Георг II, горячо поддерживавший политику Картерета, стал во главе войска в 40 000 человек, состоявшего в большинстве своем из англичан и ганноверцев, и двинулся из Нидерландов на Майн. Движение это остановилось, а потом превратилось в отступление, когда на южном берегу реки появился с превосходящими силами герцог Ноайль, переправивший через нее 31 000 человек и угрожавший королю захватом его войска. В произошедшей потом битве при Деттингене союзную армию спасли от гибели запальчивость французской конницы и стойкость англичан, упорно стоявших на месте и, наконец, заставивших противника вернуться за Майн. Как ни незначительна была эта победа, она сопровождалась поразительными результатами: французы очистили Германию, английское и австрийское войска появились на Рейне, а союз между Англией, Пруссией и венгерской королевой представлялся вполне достаточным для обеспечения уже полученных результатов.

Но расчеты на мир были разрушены честолюбием Австрийского дома. Весной 1744 года австрийская армия двинулась на Неаполь с целью передать его после завоевания Баварскому императору, от которого его родовые владения в Баварии в обмен должны были перейти к Марии Терезии. Но если после уступки Силезии Фридрих 11 и отказался от войны, то он готов был скорее снова поднять оружие, чем допустить такое значительное усиление Австрийского дома в Германии. Сначала его внезапный союз с Францией не изменил хода войны: хотя Фридриху II удалось захватить Прагу и отвлечь австрийскую армию от Рейна, но вскоре он был изгнан из Богемии, а смерть императора заставила Баварию сложить оружие и вступить в союз с Марией Терезией. В это время положение королевы было настолько блестящим, что она заключила тайный договор с Россией о разделе Прусской монархии. Но в 1745 году наступил перелом и выявились роковые последствия слабости Картерета, допустившего превращение оборонительной войны в наступательную. Французский король Людо вик XV повел армию в Нидерланды, Голландия отказалась выступить против него, а это возложило их защиту целиком на Англию. Общее недовольство этим расширением войны оказалось пагубным для Картерета, ставшего графом Гренвилем. Его властолюбие вооружило против него его окружение, и герцог Ньюкасл и его брат Генри Пелгэм отняли у него должность.

Главой преобразованного министерства стал Генри Пелгэм. По своему характеру, а также осознавая свое бессилие, он склонялся к примирительной политике, объединявшей всех вигов. В новом правительстве все нашли себе место: Честерфилд и виги, Питт и «мальчишки», даже некоторые тори. Масса вигов оставалась верной политике Уолполя, и Пелгэмы принудили Картерета к отставке именно с целью подготовить почву для примирения с Фридрихом II и окончания войны. Но сначала им пришлось обратить внимание на войну во Фландрии, где саксонский маршал утвердил превосходство французского войска своей победой над герцогом Кемберлендом. Направляясь с войском из англичан, ганноверцев и голландцев, — Голландия, наконец, была вовлечена в войну, — на выручку Турнэ; герцог встретил 31 мая 1745 года французов, прикрытых линией укрепленных деревень и редутов: единственный узкий проход между ними был только у деревушки Фонтенуа. Английские войска составили густую колонну и, несмотря на убийственный огонь, упорно ломились в этот проход; но в тот момент, когда сражение казалось выигранным, французы быстро сосредоточили перед фронтом свои пушки, разбили колонну на куски и принудили ее, хоть медленно и в порядке, отступить. За этим ударом в июне последовала победа Фридриха II при Гогенфридберге, вытеснившая австрийцев из Силезии, а в конце июля — высадка Стюарта на берегах Шотландии.

Война с Францией тотчас оживила надежды якобитов. Уже в 1744 году французское правительство поставило Карла Эдуарда, внука Якова II, во главе сильного флота; но буря, истребившая его флот, и отправка французских войск на войну во Фландрии помешали его предполагавшейся высадке в Шотландии. Однако в 1745 году молодой претендент снова сел на небольшой корабль всего с семью друзьями и высадился на одном из Гебридских островов. Три недели он оставался почти в одиночестве, но 29 августа кланы собрались под его знаменем в Гленфиннене, и Карл оказался во главе 1500 человек. На пути через Блер-Этол к Перту его отряд вырос в войско; он с торжеством вступил в Эдинбург и у «городского креста» был провозглашен Яковом VIII. 21 сентября при Престонненсе горцы первым своим натиском наголову разбили 2 тысячи англичан, высланных против них под командованием сэра Джона Копа. Победа сразу удвоила силы победителя, и принц оказался теперь во главе 6 тысяч человек, но это были все только горцы; жители низменности сторонились его знамени. Принцу стоило громадного труда побудить горцев к походу на юг; но, наконец, его энергия и такт преодолели все препятствия. Он искусно обошел собранную в Ньюкасле армию, двинулся через Ланкашир и 4 декабря дошел до Дерби. Но здесь исчезла всякая надежда на успех. Почти никто не присоединился к нему при движении через округа, слывшие твердыней якобитства. Народ стекался смотреть на его прохождение, как на зрелище. В Ланкашире было много католиков и тори, но только один помещик поднял оружие. Манчестер считался самым якобитским из городов Англии, но вся его по мощь ограничилась иллюминацией и 2 тысячами фунтов. От Карлайля до Дерби к принцу едва ли присоединилось 200 человек. Действительно, политика Уолполя оставила Англию за Ганноверским домом. Долгий мир, благосостояние страны и кротость управления сделали свое дело. Недавнее принятие тори в состав правительства окончательно обособило их партию от чистых якобитов. Как деятельная сила якобитство исчезло, и сам Карл Эдуард понял, что нельзя покорить Англию с 5 тысячами горцев. Вскоре он узнал также, что по обе стороны от него собираются войска, вдвое превосходящие его силы, и что третий корпус под командой короля и лорда Стара прикрывает Лондон.

В самой Шотландии с уходом горцев все низменные округа спокойно возобновили присягу Ганноверскому дому. Даже в горах маклеоды подняли оружие за короля Георга II, а гордоны отказались восстать, несмотря на подстрекательство небольшого французского отряда, высадившегося при Монтрозе. Двигаться дальше на юг было невозможно, и потому Карл поспешно отступил к Глазго; но найденное там подкрепление усилило его войско до 9 тысяч человек, и 23 января 1746 года он смело напал на английский отряд, под начальством генерала Гоули следовавший за ним при отступлении и расположившийся при Фалкирке. Бурный натиск горцев снова принес принцу победу, но она оказалась столь же роковой, как и поражение. Масса его войска рассеялась со своей добычей в горах, и Карл Эдуард стал печально отступать к северу навстречу герцогу Кемберленду. 16 апреля обе армии встретились при Келлоденском болоте, в нескольких милях к востоку от Инвернеса. Горцы все еще насчитывали 6 тысяч человек, но терпели недостаток и были в унынии; у Кемберленда было почти вдвое больше сил. Под пушками герцога горцы, как обычно, бросились на английский фронт, но были встречены губительным мушкетным огнем, и немногие, прорвавшиеся через первую линию, очутились перед второй.

За несколько минут все было кончено, и войско Стюарта превратилось в массу преследуемых беглецов. Сам Карл Эдуард после удивительных приключений бежал во Францию. В Англии пятьдесят его сторонников были повешены; три шотландских лорда — Ловэт, Балмерино и Килмарнок — сложили головы на плахе; сорок чиновных лиц постановлением парламента были объявлены вне закона. Более широкие репрессивные меры понадобились в горах. Феодальная зависимость была отменена, наследственное право суда выкуплено у вождей и передано короне, ношение тартана, одежды горцев, было запрещено законом. Эти меры вместе с общей амнистией достигли своей цели. Страх перед горцами исчез, и скоро приказы шерифа встречали в горах так же мало сопротивления, как и на улицах Эдинбурга.

Внешнее поражение и внутренняя опасность только усилили стремление пелгэмов положить конец войне с Пруссией: не время было ослаблять главную протестантскую державу Германии, когда Англии угрожал претендент-католик. Мария Терезия отказала в согласии на общее примирение, и в 1745 году Англия заключила с Пруссией Ганноверское соглашение и прекратила военные действия в Германии. Но в других странах война продолжалась. Победы Марии Терезии в Италии были уравновешены успехами французов в Нидерландах, где саксонский маршал нанес новое поражение англичанам и голландцам при Руку и Лауфельде. Опасное положение Голландии и истощение финансов Франции привели, наконец, в 1748 году к заключению Аахенского мира, по которому Англия отказалась от своих завоеваний на море, а Франция — на суше. Но мир этот был простым перемирием, в течение которого обе стороны надеялись собраться с силами для очевидно предстоявшей более серьезной борьбы. Действительно, война далеко выходила за пределы Германии или даже Европы и становилась мировым поединком, который должен был решить судьбы человечества. Франция уже потребовала себе долины Огайо и Миссисипи и поставила великий вопрос французы или англичане должны явиться руководителями судеб Нового Света? Точно так же французские авантюристы уже прогнали английских купцов из Мадраса и положили основание державе, которая, по их расчетам, должна была присоединить Индию к владениям Франции.

Первые отношения Англии с Индией не предвещали им широкого развития, которое ожидало впоследствии. Ост-Индская компания была учреждена в Лондоне только в конце царствования Елизаветы, через сто лет после того, как Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды и основал на берегу Гоа португальское поселение. Несмотря на прибыльность, торговля оставалась скромной по размерам, и в течение последовавшего века компания только постепенно приобрела три первые фактории. Первая из них, Мадрас, состояла только из шести рыбацких хижин у подножия форта святого Георга; Бомбей был передан португальцами в составе приданого Катарины Браганцской; форт Уильям вместе с маленькой деревушкой, из которой потом выросла Калькутта, обязан своим происхождением царствованию Вильгельма III. Каждый из этих фортов был построен просто для защиты товарных складов компании и охранялся несколькими «сипаями», или наемными туземными солдатами; приказчики и купцы находились под руководством председателя и совета. В середине XVIII века одним из таких приказчиков был Роберт Клайв, сын мелкого землевладельца в Шропшире — бездельный молодой повеса, от которого его друзья рады были избавиться, отправив его в Мадрас писцом на службу компании. Первое время его пребывание там было полным неудач и отчаяния. Он был беден, гордость и застенчивость отдаляли его от товарищей, ему надоедали конторские занятия, мучила тоска по родине. Он дважды покушался на самоубийство, и только после неудачи второго покушения отбросил обманувший его пистолет в убеждении, что предназначен для более высоких дел.

Наконец наступил перелом в ходе войны. Как только началась война за австрийское наследство, превосходство их сил и влияния вызвало со стороны французов попытку прогнать англичан из Индии. Лабурдонне, губернатор французской колонии Маврикия, осадил в 1746 году Мадрас, разрушил его до основания, а его приказчиков и купцов увел пленниками в Пондишери. Среди этих пленных находился и Клайв, но, переодетый, он бежал; вернувшись в поселение, он отказался от места писца и поступил прапорщиком в поспешно набираемое компанией войско. Взятие Мадраса не только утвердило славу французского оружия, но и внушило Дюплексу, губернатору Пондишери, мысль основать в Индии Французскую империю. Когда во времена Елизаветы английские купцы привезли свои товары в Сурат, то монгольские императоры из дома Акбара впервые подчинили всю Индию, за исключением юга, единой сильной власти. Но со смертью Аурунгзеба, в царствование королевы Анны, империя быстро пришла в упадок. В Раджпутане приобрел независимость ряд вассальных князей. В Локнау и Хайдарабаде, в Карнатикии и в Бенгалии основали отдельные государства наместники императора. Долину Верхнего Инда заняло племя религиозных фанатиков, называвшихся сейками. Через Инд переходили шайки персов и афганцев, которым удалось даже разграбить столицу Великого Могола Дели. Наконец в Пуне и Гвалиоре основали независимые государства чисто разбойничьи племена, известные под названием мараттов, но, в сущности, бывшие туземцам и, которых долго держали в подчинении и которые спустились с гор вдоль западного берега и довели опустошения до Калькутты и Танхоры.

Дюплекс искусно воспользовался этим беспорядком. Он предложил императору свою помощь против мятежников и пришельцев, превративших его власть в простую тень: от имени императора он вмешался в распри государств Центральной и Юж ной Индии, стал настоящим повелителем Хайдарабадского двора и посадил своего ставленника на трон Карнатика. Единственный город, сопротивлявшийся этому набобу, — Тричинополи, — готов был сдаться, когда в 1751 году Клайв выступил со смелым планом его освобождения. С несколькими сотнями англичан и сипаев он неожиданно захватил во время бури Аркот, столицу набоба, окопался в ее огромном замке и пятьдесят дней защищал его против тысяч противников. Маратты никогда не думали, что англичане будут сражаться; пораженные его храбростью, они прервали осаду; но едва Клайв освободился от нее, как выказал такую же храбрость в открытом поле. Во главе молодых рекрутов, убегавших при первом ружейном выстреле, и сипаев, прятавшихся, как только пушки открывали огонь, он дважды напал на французов и их индийских союзников, разбил их, расстроил все планы Дюплекса и до основания разрушил высокую колонну, поставленную французским губернатором в честь его прежних побед.

Расстроенное здоровье заставило Клайва вернуться в Англию, и решение борьбы в Индии было отложено до лучших времен. Но, борясь за господство на Востоке, Франция с еще большим успехом стремилась к преобладанию над Новым Светом и на Западе. Несмотря на многолюдность, английские поселения в Америке все еще простирались в основном вдоль берега Атлантического океана; до Семилетней войны в Аллеганы проникло только несколько разведочных партий, и племена индейцев беспрепятственно бродили вдоль озер. Только в эпоху Аахенского мира притязания Франции обратили внимание колонистов и английских политиков на внутреннюю часть материка. Утвердившись в Луизиане и Канаде, Франция открыто потребовала в собственность всю страну к западу от Аллеган, и ее губернаторы предписали изгнание всех английских поселенцев и купцов из долин Огайо и Миссисипи, все еще находившихся в руках индейских племен. Эти притязания возмутили даже бездеятельного Пелгэма. Из Акадии, или Новой Шотландии, были изгнаны французские поселенцы, и английские колонисты основали поселение в Галифаксе. Образовалась Огайская компания, агенты которой проникли в долины этой реки и Кентукки; в то же время послы Вирджинии и Пенсильвании закрепили союз между своими колониями и индейскими племенами по ту сторону гор. Французы не замедлили принять вызов. Борьба началась в Акадии. На Онтарио появился военный корабль, Ниагара была превращена в форт. На Эри был послан отряд в 1200 человек; он прогнал кучку английских поселенцев из их небольшой колонии на разветвлении Огайо и основал там, на месте позднейшего Питтсбурга, форт Дюкен, сразу обеспечивший гарнизону господство над долиной реки. После неудачного нападения на него под командованием молодого вирджинца Джорджа Вашингтона колонисты вынуждены были удалиться за горы и оставить в руках французов весь запад страны.

Большинство индейских племен от Канады до Миссисипи стало на сторону Франции, и значение их помощи проявилось в 1755 году, когда генерал Брэддок с отрядом английских солдат и американской милиции произвел нападение на форт Дюкен. Его отряд был разбит наголову, и сам он был убит. Маркиз Монкальм, в 1756 году командовавший силами французов в Канаде, был одарен чрезвычайными административными талантами. Он преследовал завоевательные цели с еще большим усердием, чем его предшественник. Три форта — Дюкен на Огайо, Ниагара на реке Святого Лаврентия и Тикондерога на озере Чэмплен — были связаны между собой рядом меньших укреплений, отрезавших английским колонистам всякий доступ к западу. Поражение Брэддока уже обратило внимание Англии на грозившую ей опасность, так как было несомненно, что за войной в Америке последует война в Европе. Остановить Францию представлялось возможным единственно при помощи союза с Пруссией, но Фридрих II осторожно держался в стороне, и заискивание перед ним Англии только вызвало неудовольствие Марии Терезии, желавшей возвращения Силезии. Обе ветви Бурбонского дома все еще были связаны «фамильным соглашением»; уже в 1752 году Мария Терезия круто изменила свою политику и примкнула к их союзу. Ревнивое отношение России к появлению в Северной Германии сильной державы побудило императрицу Елизавету пообещать свое содействие планам венгерской королевы, и в 1755 году союз четырех великих держав и Саксонии стал свершившимся фактом. Переговоры эти велись в такой тайне, что оставались неизвестными Генри Пелгэму и его брату герцогу Ньюкаслу, после смерти первого ставшему во главе министерства. Но они с самого начала не ускользнули от зоркого глаза Фридриха II, увидевшего себя лицом к лицу со строем врагов, тянувшимся от Парижа до Петербурга.

Для Англии опасность была едва ли меньшей: Франция снова выступила на сцепу с такими энергией и смелостью, которые напомнили дни Людовика XIV. Слабость и испорченность ее правительства пока были прикрыты смелостью и широтой его планов, а также ловкостью агентов, избираемых для их осуществления. Напротив, в Англии господствовали нерешительность и неясность. Наконец, только в конце 1758 года договор с прусским королем был заключен. Этот договор Англии с Фридрихом II подал сигнал к Семилетней войне. Ни одна война не оказывала более сильного влияния на судьбы мира и не приносила Англии больших триумфов, но немногие начинались неудачнее. Ньюкасл был слишком слаб и невежествен, чтобы управлять без чужой помощи, но он и слишком ревниво относился к власти, чтобы купить себе содействие ее разделением с более способными людьми. О его приготовлениях к предстоявшей гигантской борьбе можно судить по тому факту, что в начале 1756 года в Англии было всего три пригодных к службе полка.

С другой стороны, Франция действовала решительно. Герцог Ришелье осадил и принудил к сдаче порт Мэгон на Минорке ключ к Средиземному морю. В довершение позора Англии флот, посланный на выручку порта под командованием адмирала Бинга, отступил перед французами. В Германии Фридрих II в начале войны захватил Дрезден и принудил саксонское войско к сдаче, а в 1757 году победа под Прагой отдала на время в его власть Богемию; но успехи Фридриха II были непродолжительны, и поражение при Коллине заставило его отойти в Саксонию. В том же году герцог Кембсрленд, расположившийся с армией в 50 тысяч человек на Везере для защиты Ганновера, отступил перед французами к устью Эльбы и обязался по Клостер-Севенской конвенции распустить свои войска. В Америке дела шли еще хуже, чем в Германии. Бездействие английских генералов представляло полную противоположность гениальной деятельности Монкальма. Поражение Брэддока уже принесло французам господство над Огайо; в 1756 году они прогнали английские гарнизоны из фортов, контролировавших территорию вокруг озер Онтарио и Чэмплен, и их власть распространилась на все обширное пространство от Луизианы до реки Святого Лаврентия. Самыми хладнокровными политиками овладело беспримерное в истории Англии уныние, и даже бесстрастный Честерфилд воскликнул в отчаянии: «Как нация мы больше не существуем!»

На деле народу, в будущности которого отчаивался Честерфилд, предстояли величайшие триумфы. Жалкая неспособность герцога Ньюкасла выдвинула вперед гениального Уильяма Питта. Питт был внуком богатого губернатора Мадраса; он вошел в парламент в 1735 году как представитель одного из «карманных местечек» своего отца и руководил молодыми патриотами в их нападках на Уолполя. Последний ответил на нападки отставкой его от службы, и это обратило всю энергию Питта на политику. Участие в правительстве, унаследовавшем Уолполю, смирило на время его бурный характер, но после смерти Генри Пелгэма властолюбие Ньюкасла снова отодвинуло его в оппозицию, и он лишился своего места. Когда в ноябре 1756 года военные неудачи вызвали отставку Ньюкасла, Питт стал государственным секретарем, но через четыре месяца враждебность короля и партии Ньюкасла принудили его к отставке. Однако в июле 1757 года оказалось необходимым снова призвать его. Неудача попытки Ньюкасла образовать министерство принудила герцога к соглашению с соперником; к счастью для страны, характер обоих политиков облегчал такое соглашение. У Ньюкасла не было ни способностей, ни склонности ко всему тому, чем интересовался Питт, — к руководству общественными делами, контролю над внешней политикой, ведению военных действий. С другой стороны, герцог не имел себе соперников в искусстве руководить парламентом. Он мало был знаком с прочим, но лучше кого бы то ни было знал цену каждому депутату и интриги каждого местечка. Он интересовался не контролем над делами, а распределением мест и техникой подкупа; Питт относился ко всему этому презрительно. «Господин Питт все делает, — писал Горас Уолполь, — герцог все раздает; пока они согласны с таким разделением труда, они могут делать все, что угодно». Из союза этих двух столь разнохарактерных руководителей и образовалось величайшее, но и последнее из чисто вигских министерств.

Но настоящая его сила с начала и до конца заключалась в самом Питте. Он не был богат его доход составлял немногим больше двухсот фунтов в год — и происходил из семьи, не пользовавшейся политическим значением; молодой кавалерийский офицер, молодостью и неопытностью вызывавший насмешки Уолполя, мог только с помощью гения захватить власть, которую со времени революции удерживали в своих руках вигские фамилии. Его честолюбие преследовало далеко не мелкие цели. «Я хочу, — сказал он, принимая должность, вывести Англию из состояния бессилия, при котором ее могут пугать 20 тысяч французов» Его призыв скоро получил ответ. Он тотчас вдохнул в народ, которому служил, возвышенный дух, а в людей, служивших ему, — некоторую долю величия. «Всякий, — сказал один тогдашний солдат, входивший в кабинет Питта, чувствовал себя при выходе из него храбрее, чем при входе». Его первые походы были плохо задуманы, он терпел много неудач, но в народе он вызвал настроение, которое делало поражение невозможным. «Англия долгое время мучилась, — воскликнул Фридрих II, признав в Питте величие, сходное со своим, — но, наконец, она произвела великого человека».

Это личное величие и поражает нас больше всего при взгляде на Уильяма Питта. Сам тон его речи, характер его деятельности находятся в полном противоречии с его временем. Питт стоит совсем одиноко среди общества критичного, воспитанного, равнодушного, простого до аффектации, остроумного и веселого, но чисто прозаичного, холодного сердцем и умом, не верившего в добродетель и воодушевление, а всего более в само себя. Глубина убеждения Питта, его страстная любовь ко всему, что казалось ему возвышенным и истинным, его поэтическая фантазия, его театральные приемы и риторика, его гордая самоуверенность, пышность и эксцентричность не больше поражали его современников, чем его доверчивое обращение к высшим чувствам людей, его презрительное отношение к подкупам, до того служившим в политике главным орудием, его непоколебимая вера в себя, величие своих целен, в возможность их достижения. «Я знаю, что могу снасти родину, — сказал он герцогу Девонширу при своем вступлении в министерство, — и знаю, что никто другой этого не может». Основную черту характера Питта составляла его напряженная, страстная гордость; но эта же гордость не позволяла ему опуститься до уровня людей, так долго руководивших судьбами Англии. Со времени Реставрации он был первым политическим деятелем, представлявшим пример чистого патриотизма. Несмотря на его сильное властолюбие, никто не отказывался так часто от власти и не принимал ее с таким строгим вниманием к исповедуемым им началам, как он. «Я не пойду ко двору, отвечал Питт на сделанное ему предложение, — если мне нельзя будет принести с собой Конституцию».

К господствовавшей вокруг него коррупции он не питал ничего, кроме презрения, предоставляя покупку голосов и мест Ньюкаслу. В начале его карьеры Пелгэм назначил его на самое доходное место в управлении — на место военного казначея; но эти доходы носили недозволенный характер, и, несмотря на свою бедность, Питт отказался брать копейкой больше своего жалованья. Нигде его гордость не проявлялась в таких высоких и благородных формах, как в его отношении ко всему народу. Ни один вождь никогда не пользовался более широкой популярностью, чем «великий представитель» (commoner), как называли Питта, но он всегда имел вид человека, не столько ищущего популярности, сколько внушающего ее. Он никогда не унижался до лести предрассудкам народа. Когда толпы черни громко высказывались за «Уилкса и свободу», он объявил Уилкса негодным распутником; когда вся Англия дошла до безумия в своей ненависти к шотландцам, Питт выразил свое уважение к народу, мужество которого он первым постарался привлечь на сторону короны. Его благородная фигура, его соколиные глаза, сверкавшие на небольшом худощавом лице, его внушительный голос, его пылкое и величавое красноречие обеспечили ему такое влияние на Палату общин, какого не мог дать никто другой из министров. Презрительным взглядом он мог заставить замолчать противника, одним словом усмирить всю Палату. Но он никогда не унижался до уловок, при помощи которых люди создают политические партии, и в эпоху наивысшего его влияния число его личных сторонников едва ли доходило до полудюжины депутатов.

Его настоящая сила заключалась не в парламенте, а во всем пароде. Его многозначительное прозвище «великий представитель» указывает на политический переворот. «Меня послал сюда народ», — говорил с гордым высокомерием Питт, когда вельможи кабинета противились его воле. Он первым заметил, что прекратилась долгая политическая бездеятельность общества, что развитие торговли и промышленности создало сильный средний класс, не находивший своих представителей в парламенте. «Вы научили меня, — сказал Георг II, когда Питт попытался спасти Бинга обращением к добрым чувствам парламента, — прислушиваться к голосу народа в других местах, а не в Палате общин». Этот средний класс и принес Питту власть. Во время борьбы с Ньюкаслом он находил поддержку в больших городах, выбиравших его в почетные граждане и выражавших ему свое доверие. «Целые недели, — смеялся Горас Уолполь, — сыпались дождем золотые футляры». Лондон стоял на стороне Питта и в светлые, и в мрачные дни; богатейший из английских купцов Бекфорд гордился ролью его политического адъютанта. Действительно, характер Питта вполне соответствовал характеру объединившейся вокруг него торговой Англии, ее энергии, самоуверенности, гордости, патриотизму, честности, нравственной серьезности. Купцы чувствовали естественное влечение к единственному политику их времени, преследовавшему бескорыстные цели, сохраняй тему руки чистыми, ведшему нравственную жизнь, питавшему нежную привязанность к жене и детям.

Но существовали более глубокие причины восторженного почитания и почтения, с каким Англия до сих пор относится к Питту. Он любил свою родину настоящей и страстной любовью. Он верил в ее могущество, ее славу, ее патриотизм, пока Англия не научилась верить в себя. Ее победы были его победами, ее поражения его поражениями. Ее опасности высоко поднимали его над всякой мыслью о себе или своей партии. «Будьте одним народом, говорил он партиям, стремившимся к его низвержению, забудьте все, кроме общего блага! Я подаю вам пример!» Его пылкий патриотизм и создал то обаяние, которое принесло ему власть над Англией. Сами недостатки его характера располагали к нему средние классы. У предшествовавших ему вигских политиков гордость находила себе выражение в изысканной простоте и отсутствии претензий. В характере Питта было нечто театральное. Он был актером и в кабинете, и в Палате, и даже в канцелярии. Он работал в полной форме со своими секретарями. Его письма к семье, как ни искренна была его любовь к ней, отличаются напыщенностью и неестественностью топа. Современным остроумным людям легко было смеяться над его аффектацией, его величавой походкой, его театральным появлением в важных случаях — закутанным во фланель и с костылем в руках. Уже раньше Уолполь смеялся над тем, что он переносит в Палату общин «сценические жесты и волнения». Но классы, к которым обращался Питт, не особенно смотрели на погрешности против изящного вкуса, не видели ничего смешного в политическом деятеле, которого, страдающего от подагры, приносили в переднюю Нижней палаты или в Палату лордов, где он при последнем издыхании протестовал против национального позора.

Питт обладал непреодолимой силой красноречия. Могущество политического красноречия проявилось в бурных прениях Долгого парламента, но выражению его тогда мешал юридический и богословский педантизм эпохи. Век революции отбросил этот педантизм, но в красноречии Сомерса и его противников мы видим больше искусства, чем таланта, больше знания, ясности выражения, определенности мысли, отчетливости защитника или дельца, чем ораторского порыва. Питт совсем не владел или в слабой степени обладал ясностью изложения. Он не был ловким бойцом, подобно Уолполю, или оратором заготовленных речей, подобно Честерфилду. Хуже всего выходили у него именно заготовленные речи: в них сразу проявлялись свойственные ему отсутствие вкуса, стремление к эффекту, избитость ссылок, преувеличенность образов. Если, несмотря на подобные недостатки, он был много выше всех ораторов своего времени, то это объясняется прежде всего глубиной его убеждений, серьезностью и искренностью их выражения. «Я должен еще сидеть, — прошептал он однажды другу, — если я встану, я скажу все, что у меня на уме». Но реализм его красноречия питался широкой поэтической фантазией и страстным пылом, не только ставившим его выше современников, но и выдвигающим его в ряд лучших ораторов мира. Холодная рассудительность, остроумие, здравый смысл эпохи уступили место блестящей смелости, сочувствию народным симпатиям, выдержанной величавости, возвышенному порыву, господству над всеми человеческими чувствами. От торжественного воззвания он без труда переходил к веселой шутке, от резкого сарказма — к мягчайшему пафосу.

Полное самосознание оратора усиливало значение каждого слова. Его речь всегда дышала авторитетностью. Он был первым оратором Англии, слова которого оказывали сильное влияние не только на парламент, но и на весь народ. Отчетов о прениях парламента тогда еще не существовало, и голос Питта переходил за стены собора святого Стефана только в отрывочных фразах и полусохранившихся выражениях. Но сила его красноречия и заключалась именно в этих внезапных порывах вдохновения, в этих коротких страстных обращениях. Дошедшие до нас немногие отрывочные слова вызывают в людях нашего времени ту же самую дрожь, которую они вызывали у его современников. По, несмотря на всю его страстность, красноречие Питта было красноречием государственного человека, а не ритора. Время оправдало почти все его главные пели: защиту свободы подданных против произвольного задержания по «общим приказам», защиту свободы печати против лорда Мэнсфилда, защиту прав избирательных собраний против Палаты общин, защиту конституционных нрав Америки против самой Англии. Его внешняя политика была направлена на сохранение Пруссии, и Пруссия оправдала его проницательность объединением Германии. Англия йогом приняла его план прямого коронного управления Индией, план, показавшийся безумным, когда Питт его предложил. Он первым указал на либеральный характер английской церкви, первым поднял вопрос о парламентской реформе. Великодушие и оригинальность его ума доказываются одной из самых ранних его мер. Он успокоил Шотландию, призвав якобитов на службу их родине и набрав полки горцев среди ее кланов. Назначение генералами Ульфа и Эмгерста доказало его пренебрежение к обычаям и прирожденное понимание людей.

Впрочем, победами, ознаменовавшим и начало его восхождения, Питт был обязан, скорее, счастью, чем своему гению. На Востоке смелость купеческого приказчика обеспечила компании английских купцов господство над Бенгалией и открыла ряд чудесных завоеваний, присоединивших полуостров Индостан, от Цейлона до Гималаев, к владениям британской короны. Уехав по причине расстроенного здоровья в Англию, Клайв в начале Семилетней войны вернулся оттуда и принес англичанам добычу, более значительную, чем верховенство над Карнатиком. Он провел только несколько месяцев в Мадрасе, когда ужасное злодеяние, еще живущее в памяти англичан, вызвало его в Бенгалию. Эта местность в дельте Ганга была богатейшей и плодороднейшей из всех областей Индии. Ее рис, сахар, шелк и другие ткани пользовались известностью на рынках Европы. Ее вице-короли, подобно их наместникам, на деле приобрели независимость от императора и присоединили к Бенгалии провинции Ориссу и Бегар. Сураджа Даула, властитель этого обширного государства, давно уже ревниво относился к предприимчивости и богатству английских купцов. Теперь, подстрекаемый французами, он появился перед фортом Уильям, захватил его жителей и посадил 150 человек в небольшую темницу, названную Калькуттской Черной пещерой.

Жара индийского лета оказала на них губительное действие. Несчастные пленники, обезумев от жажды, топтали друг друга ногами, и утром из них остались в живых только 23 человека. Узнав об этом. Клайв отплыл с тысячей англичан и двумя тысячами сипаев для отмщения за это злодеяние. Он был уже не молодым солдатом Арвота, и те такт и ловкость, с которыми он вел переговоры с Сураджа Даулой, старавшимся предотвратить столкновение, были запятнаны восточными лживостью и предательством. Но он сохранил мужество. Когда оба войска стали лицом к лицу на равнине Плесси, неравенство сил оказалось настолько значительным, что накануне сражения военный совет высказался за отступление. Клайв удалился в ближнюю рощу и после часового уединенного размышления подал сигнал к сражению. И точно: необходимо было только мужество. 50 тысяч пехоты и 14 тысяч конницы, занимавшие на рассвете 23 июня 1757 года равнину, были приведены английскими пушками в замешательство и перед нападением англичан пустились в стремительное бегство. Смерть Сураджа Даулы позволила компании возвести на трон Бенгалии своего сторонника, но скоро правление его стало чисто номинальным. В сущности, победа при Плесси положила начало господству Англии на Индостане.

В тот же год на Западе была одержана победа, пожалуй, не менее значительная, чем при Плесси. Правда, в военных предприятиях, ознаменовавших начало министерства Питта, было мало того, что оправдывало бы доверие к нему страны: деньги и кровь тратились на разбойничьи высадки на берегах Франции, причинявшие неприятелю мало вреда. Но подобные случаи почти не имели значения в общей политике министра. Величие его состоит в том, что он понял гений Фридриха II Великого и решил оказать ему деятельную поддержку. При своем вступлении в должность он отказался утвердить Клостер-Севенскую конвенцию, которая привела Фридриха II в отчаяние, открыв его королевство нападениям французов. Питт прикрыл фланг Фридриха II, собрав на Эльбе войско из англичан и ганноверцев, и поставив во главе его, по совету прусского короля, лучшего из его генералов принца Брауншвейгского; в то же время щедрые субсидии Англии пополняли истощенную казну Фридриха II. Доверие Питта было вознаграждено самым блестящим проявлением военного гения, какое только видел мир. Через два месяца после своего поражения при Коллине Фридрих II набросился на французскую армию, проникшую в сердце Германии, и уничтожил ее победой при Росбахе в ноябре 1757 года. До истечения следующего месяца он поспешил от Заалы к Одеру и еще более замечательной победой при Лейтене очистил от австрийцев Силезию. Победе при Росбахе суждено было изменить судьбы мира: она положила начало объединению Германии, а ее непосредственным следствием было отступление французской армии от Эльбы к Рейну. Там Фердинанд Брауншвейгский, подкрепленный 20 тысячами английских солдат, удерживал ее в течение лета, тогда как Фридрих II после своего неудачного нападения на Моравию победой при Цорндорфе оттеснил русских в Польшу. Но поражение, нанесенное ему австрийским генералом Дауном при Гохкирхе, оказалось первым в ряду страшных неудач, обрушившихся на него в 1759 году.

Новое наступление русской армии заставило короля в августе напасть на нее при Кунерсдорфе, что закончилось полным рассеянием его армии. На время все казалось потерянным: даже путь к Берлину был открыт победителю. Через несколько дней сдача Дрездена отдала австрийцам Саксонию, а в конце года со страшным уроном было отбито нападение на них при Плауэне. Но неукротимое мужество и настой чивость короля загладили все неудачи, и зима застала его обладателем Силезии и всей Саксонии, кроме земли, запятой лагерем Дауна. Год величайших несчастий Фридриха II был для Питта временем величайших удач, годом побед при Миндене, Кибероне и Квебеке. Франция замышляла высадку на берега Англии и завоевание Ганновера, а потому собрала в Бресте флот и сосредоточила на Везере 50 тысяч человек под командованием Контада и Брольп. Фердинанд встретил их 1 августа при Миндене меньше чем с 40 тысячами войска. Французы шли в атаку вдоль Везера, имея фланги, прикрытые этой рекой и впадавшим в нее ручьем, а в центре 10 тысяч конницы. Против нее в войске Фердинанда насчитывалось шесть английских полков; они не поняли приказа своего генерала и сразу двинулись на конницу сомкнутым строем, отражая мушкетными залпами один натиск конницы за другим, несмотря на стоявшие по флангам батареи. Через час французский центр был совсем уничтожен. «Я увидел, — рассказывал Контад, то, что всегда считал невозможным: как один пехотный строй прорывался сквозь три строя конницы, расположенные в боевом порядке, и уничтожал их». Только отказ лорда Джона Саквила завершить победу атакой предводимой им конницы спас французов от полного истребления, и они смогли отступить через Франкфурт на Рейн.

План вторжения в Англию сопровождался таким же успехом. 18 тысяч человек готовы были к посадке на французский флот, когда 20 ноября адмирал Гок заметил его у входа в Киберонский залив. Море сильно волновалось, а берег, у которого были расположены французские корабли, был так опасен своими мелями и гранитными рифами, что лоцман высказал возражение против мысли английского адмирала напасть на врага. «Этим возражением вы исполнили вашу обязанность, — холодно ответил Гок, — теперь подведите меня к кораблю французского адмирала». Два английских корабля погибли на мелях, но французский флот был истреблен, и это смыло позор отступления Бинга.

Год побед при Миндене и Кибероне прославил оружие Англии не только в Старом Свете. В Европе Питт благоразумно ограничил свои усилия поддержкой Пруссии, но пространство по ту сторону Атлантического океана принадлежало ему полностью, и едва он вступил в должность, как бесцельные набеги, только и предпринимавшиеся до того для отражения нашествия французов, были заменены широко задуманным наступательным планом. Приказав считать во время похода провинциальных офицеров наравне с королевскими, Питт обеспечил Англии симпатии колоний. По его приглашению они набрали 20 тысяч человек и для их содержания обложили себя тяжелыми податями. Одновременно против французских укреплений были направлены три экспедиции: одна — в долину Огайо, другая — против Тикондероги на озере Чэмплен, третья, под командой генерала Эмгерста и адмирала Босковена, отплыла к устью реки Святого Лаврентия. Последняя сопровождалась блестящим успехом. Несмотря на защиту гарнизоном из 5 тысяч человек, она захватила Луисбург вместе с находившимся в его гавани флотом и подчинила всю провинцию Кап-Бретон. Милиция американцев оказала поддержку английским войскам, энергично напавшим на форты. Монкальму с очень малыми силами удалось отразить генерала Эберкромби от Тикондероги, а войска Филадельфии и Вирджинии, руководимые Джорджем Вашингтоном и вдохновляемые его мужеством, овладели фортом Дюкен. Имя Питтсбурга, данное новому завоеванию, еще напоминает об уважении колонистов к великому министру, впервые открывшему им Запад. В следующем году французы при приближении Эмгерста оставили Тикондерогу, а англичане взяли форт Ниагару, разбив шедший к нему на выручку отряд индейцев. Взятие этих трех фортов лишило французов возможности преградить колонистам доступ в долину Миссисипи и предоставить в руки другого народа, а не англичан, судьбы Северной Америки. Но Питт решил не только расстроить честолюбивые замыслы Монкальма, но и совсем отнять у французов их владения в Америке. В то время как Эмгерст овладевал фортами, экспедиция под командованием генерала Ульфа вошла в реку Святого Лаврентия и бросила якорь под Квебеком. Ульф уже сражался при Деттингене, Фоитенуа и Лауфельде и играл главную роль при взятии Луисбурга.

За неуклюжей внешностью и временами хвастовством молодого 33 летнего солдата Питт увидел уникальный героизм и выбрал Ульфа для блестящего завершения войны; но некоторое время казалось, что он ошибся в своем выборе. Никакие усилия не могли оторвать Монкальма от длинной линии неприступных скал, в этом месте ограничивающих реку; шесть недель войско Ульфа оставалось в бездействии, а самого его мучили болезнь и отчаяние. Наконец он принял решение, и на длинном ряде лодок его войско спустилось по реке Святого Лаврентия до того места у подошвы Авраамовых высот, где была открыта ведшая наверх узкая тропинка. Ничто не нарушало ночной тишины, кроме голоса самого Ульфа, спокойно повторявшего стихи Грея «Элегия на сельском кладбище» и заметившего под конец: «Я предпочел бы быть автором этого стихотворения, а не брать Квебек». Но он был так же храбр, как и чувствителен: он первым выпрыгнул на берег и взобрался по узкой тропинке, где не могли пройти рядом два человека. Его солдаты последовали за ним и вскарабкались на вершину, цепляясь за кусты и скалы: на рассвете 12 сентября все войско уже стояло в полном порядке перед Квебеком. Монкальм поторопился напасть на него, хотя его отряд, составленный из молодых рекрутов, далеко уступал в выдержке англичанам; его нападение было встречено сильным огнем, и при первом натиске англичан солдаты отступили. Ульф руководил нападением, прорвавшим строй французов, но в момент победы пуля пронзила ему грудь. «Они бегут, — воскликнул офицер, державший умирающего на руках, — право, бегут!» У Ульфа хватило силы спросить, кто бежит. Ему ответили: «Французы», и он прошептал: «Теперь я умираю спокойно». Смерть Монкальма в момент его поражения завершила победу англичан, а подчинение Канады после взятия Монреаля Эмгерстом в 1760 году положило конец мечтам французов о господстве над Америкой.

Глава II

НЕЗАВИСИМОСТЬ АМЕРИКИ (1761–1782 гг.)

Никогда Англия не играла такой важной роли в истории человечества, как в 1759 году. Это был год ее побед во всех частях света. В сентябре пришла весть о Миндене и о победе на высоте Лагоса, в октябре — о взятии Квебека, в ноябре — о поражении французов при Кибероне. «Мы должны каждое утро спрашивать, что за победа одержана, — говорил, смеясь, Горас Уолполь, — из опасения пропустить какую-нибудь». Но не столько число, сколько важность этих побед придали, и теперь еще придают, Семилетней войне ее несравненное значение. Можно без преувеличения сказать, что три главных ее победы определили на будущие времена судьбы всего человечества. Победа при Росбахе положила начало восстановлению Германии, возрождению ее политической и духовной жизни, долгому процессу ее объединения под руководством Пруссии и ее королей. После победы при Плесси впервые со времен Александра на народах Востока сказалось влияние Европы. Повторяя пышное выражение Бёрка, «мир увидел, как один из народов северо-запада вносит в сердце Азии новые обычаи, новые учения, новые учреждения». Победа Ульфа на Авраамовых высотах положила начало истории Соединенных Штатов. Питт прогнал неприятеля, страх перед которым привязывал колонистов к метрополии, разрушил преграду, отделявшую их от долины Миссисипи, и тем положил основание великой республики Запада. Не менее важными были эти победы для Британии. В ее национальной истории Семилетняя война явилась таким же поворотным пунктом, как и в истории мира. До того относительное значение европейских держав определялось их владениями в самой Европе. Но с конца этой войны уже неважным было большее или меньшее значение Англии среди окружавших ее государств. Она была уже не просто европейской державой, не просто соперницей Германии, России или Франции. Она овладела Северной Америкой, подготовила себе владычество в Индии, господствовать на морях; все это вдруг высоко вознесло Британию над другими странами, расположенными на одном материке и обреченными поэтому играть сравнительно незначительную роль в последующей истории мира.

И точно: едва закончилась война, как сознание судеб, предстоявших английскому народу, нашло себе выражение в той неутомимости, с которой его моряки стали проникать в отдаленные моря. Атлантический океан превратился в простой пролив между британскими владениями; но за ним к западу простирался обширный океан, где британский флаг был почти неизвестен. В год, последовавший за Парижским миром (1764), были посланы в разведывательное плавание к Магелланову проливу два английских корабля; через три года капитан Уоллис достиг коралловых рифов Таити, а в 1768 году капитан Кук из конца в конец проплыл Тихий океан, и везде, где он приставал в Новой Зеландии, в Австралии — он подчинял земли английской короне, открывал новый мир для распространения английской расы. Политики и народ чувствовали перемену в положении страны. По словам Бёрка, парламент Британии требовал себе «господствующего положения, при котором он, как с небесного трона, направлял бы все отдельные низшие законодательные собрания, руководил ими и контролировал их, не уничтожая ни одного». Английский народ, проникнутый коммерческим духом эпохи, видел в расширении своих внешних владений, обеспечивавшем ему монополию торговли с ними, источник неизмеримого богатства. Торговля Англии с одной только Америкой в 1772 году почти равнялась ее торговле со всем миром в начале века. Защита и сохранение столь обширных и прибыльных владений стали с этого времени не только целью политиков, но и стремлением народа.

С того времени как выселение пуритан присоединило к Мэриленду и Вирджинии четыре штата Новой Англии Массачусетс, Нью Хэмпшир, Коннектикут и Род Айленд, развитие английских поселений в Северной Америке происходило медленно, но никогда не прекращалось. Все еще появлялись поселенцы, хотя и в меньшем числе, и две новые колонии к югу от Вирджинии получили от Карла II название Каролин. Война с Голландией принесла Англии в 1664 году область от Гедеона до внутренних озер, на которую заявляли свои притязания голландцы; Карл II подарил эти земли своему брату, и они получили от него название Нью-Йорка. Скоро от этой обширной области отделились части, образовавшие колонии Пью Джерси и Делавэр. В 1682 году через Делавэр в глубь первобытных лесов последовала за Уильямом Пенном группа квакеров, образовавшая колонию, которая своим названием Пенсильвания — напоминала своего основателя и лесные дебри, среди которых она была расположена. Затем, через довольно большой промежуток времени, возникло новое поселение, получившее от царствовавшего тогда государя Георга II имя Джорджии; оно было обустроено на Саванне генералом Оглеторпом в качестве прибежища для английских должников и преследуемых протестантов Германии. Какими бы медленными ни представлялись эти успехи, но, в сущности, в колониях быстро росли численность населения и благосостояние. В середине XVIII века все их население доходило приблизительно до 1 200 000 белых и четверти миллиона негров и составляло почти четвертую часть населения метрополии.

Богатство колонистов возрастало еще быстрее, чем их численность. Пока более производительными оказывались южные колонии. Вирджиния славилась своими табачными плантациями, Джорджия и Каролины — своими урожаями риса, маиса и индиго, тогда как Нью-Йорк и Пенсильвания ограничивались ловлей китов и трески, торговлей зерновым хлебом и лесом. Притом различия между северными и южными колониями не ограничивались промышленностью. В южных штатах преобладание рабства вызывало аристократический дух и благоприятствовало образованию крупных имений; среди богатых плантаторов Вирджинии, таких, как Ферфаксы и Вашингтоны, были представлены многие старые английские фамилии, была введена даже система фидеикомиссов. С другой стороны, в Новой Англии оставались неизменными характерные особенности пуритан: их благочестие и нетерпимость, простота жизни, любовь к равенству и склонность к демократическим учреждениям. По отношению к образованию и политической деятельности Новая Англия далеко превосходила прочие колонии, так как за поселением пуритан тотчас последовало установление системы местных школ, до сих пор составляющей славу Америки. Было постановлено, что «каждая община, как только Бог доведет число ее хозяев до пятидесяти, должна назначить человека для обучения всех детей чтению и письму, а когда число семейств в общине дойдет до сотни, она должна учредить грамматическую школу».

Но как ни значительны были эти различия, как ни велико было в дальнейшем их влияние на историю Америки, пока они чувствовались слабо. В главных особенностях все колонии очень походили друг на друга. В церковном и гражданском отношении все они представляли резкую противоположность самой Англии. Невиданное разнообразие религиозных верований вызвало религиозную терпимость. Новая Англия все еще оставалась оплотом пуританства. Во всех южных колониях законом была установлена епископальная церковь, и масса поселенцев принадлежала к ней; но большую часть населения Мэриленда составляли римские католики. Пенсильвания была квакерским штатом. Нью-Джерси заселили пресвитериане и баптисты, бежавшие от контрольной присяги и преследований. Среди поселенцев Каролин и Джорджии было много лютеран и «моравских братьев» из Германии. В таком хаосе верований религиозное преследование стало невозможным. Те же внешнее разнообразие и внутреннее единство господствовали в политических устремлениях и устройстве штатов. Каким бы ни был характер колонии — демократическим, умеренным или олигархическим, форма правления была в ней почти одна и та же.

Первоначальные права владельца, основателя и концессионера во всех штатах, кроме Пенсильвании и Мэриленда, или исчезли, или пришли в забвение. Управление каждой колонией находилось в руках избираемого всем народом (и назначаемого губернатором) совета и губернатора, выборного или назначенного короной. Назначением этих губернаторов, в сущности, и ограничивалось административное вмешательство правительства метрополии. Счастливое пренебрежение предоставляло колонии самим себе. Впоследствии было остроумно замечено, что «господин Гренвиль потерял Америку потому, что стал читать депеши оттуда, чего никогда не делал ни один из его предшественников».

В сущности, для вмешательства в дела колоний было мало причин. Их привилегии были обеспечены королевскими грамотами. Право внутреннего обложения принадлежало только их собраниям, и они пользовались им очень умеренно. Уолполь, как и впоследствии Питт, резко отверг план обложить Америку акцизом. «Этой мерой, сказал он, я вооружил против себя Старую Англию; неужели вы думаете, я захочу повторить это с Новой?» Даже в вопросах торговли верховенство метрополии далеко не было стеснительным. Существовало несколько небольших пошлин на ввоз, но их обходили при помощи ловко устроенной системы контрабанды. Ограничение торговли колоний торговлей с Великобританией больше чем уравновешивалось теми торговыми преимуществами, которыми пользовались американцы как британские подданные. Таким образом, ничто пока не нарушало добрых отношений колонистов с метрополией, с которой их еще теснее сближала опасность нападений французов. Но какой сильной ни представлялась в конце войны привязанность американцев к Британии, Проницательные наблюдатели в самом торжестве Питта подметили опасность для будущего их союза. Присутствие французов в Канаде, их притязания на Запад заставляли колонии искать себе защиты у метрополии; с завоеванием Канады исчезла всякая нужда в такой защите. Англия заняла по отношению к своим далеким владениям положение простого владельца, и тогда снова выявились различия в характере, которые до этого необходимость в союзе отодвигала на задний план. Если торговые и финансовые вопросы вызывали ропот и споры, за ними скрывался страх перед усвоенными управлением и обществом колоний демократическими формами, перед преобладавшими там «уравнительными началами».

Обуздание этого республиканского духа, сокрушение всякой мысли об отделении, усиление единства Британской империи было одной из главных целей молодого государя, вступившего на престол после смерти своего деда в 1760 году. В первый и последний раз со времени появления Ганноверского дома в Англии, страна увидела короля, имевшего намерение играть роль в английской политике. И, несомненно, Георгу III удалось сыграть в ней заметную роль. За десять лет он превратил в тень правительство, превратил привязанность своих подданных в отвращение; за двадцать лет он принудил американские колонии к восстанию и отделению и, как казалось тогда, привел Англию на грань гибели. Подобные вещи делались иногда большими людьми, но чаще людьми плохими и порочными. Георг III не был ни порочным, ни великим человеком. Он был ограниченнее всех предшествовавших ему английских королей, за исключением Якова II, был плохо воспитан, обладал от природы очень слабыми способностями. Он не имел также того таланта использовать способности одаренных людей, которыми иные государи прикрывали свою слабость. Напротив, он относился к великим людям только с завистью и ненавистью и мечтал о том времени, когда «дряхлость или смерть» погубят Питта; даже когда смерть освободила его от этой «трубы возмущения», он назвал «лично для себя оскорбительной мерой» предложение поставить великому политику памятник. Несмотря на тупость и ограниченность, Георг III ясно сознавал свои цели и упорно преследовал их. Его целью было управлять. «Георг, — постоянно повторяла ему в детстве мать, принцесса Уэльская, — Георг, будь королем».

Он постоянно называл себя «вигом революции» и не имел желания переделывать дело, совершенное ею. Но он считал подчинение обоих своих предшественников воле их министров не частью дела революции, а захватом той власти, которую революция оставила за короной, и не намерен был подчиняться этому захвату. Он хотел править, править вопреки не закону, а просто управлять, оставаясь свободным от внушений партий и министров, — быть, в сущности, первым министром государства. Легко заметить, насколько подобная мечта несовместима с формой парламентского устройства страны, которую она получила от Сандерленда; но Георг III намерен был осуществить свою мечту. В этом ему помогали обстоятельства. Поражение Карла Эдуарда разрушило обаяние якобитства, а его позднейшая позорная жизнь уничтожила еще остававшуюся в духовенстве и дворянстве небольшую долю преданности. То и другое готовы были снова принять участие в политике, и вступление на престол короля, который, в отличие от двух своих предшественников, был не иностранцем, а англичанином, родился в Англии и говорил по-английски, предоставило им желанный случай. С начала его царствования тори стали постепенно снова появляться при дворе. Хотя в целом партия переходила к постоянной поддержке правительства очень медленно, но на характере английской политики это сказалось сразу. Удаление тори от общественных дел оставило их незатронутыми развитием политических идей со времени революции 1688 года, и когда они вернулись к политической жизни, они перенесли на нового государя все то благоговение, с которым относились прежде к Стюартам.

Таким образом, у Георга III скоро оказалась в распоряжении «королевская партия»; но он имел возможность усилить ее энергичным применением власти и влияния, которые еще оставались у короны. В распоряжении короля еще находились все назначения в церкви, повышения в армии, большое число мест в гражданском управлении и при дворе. Георг III вернул себе всю эту массу назначений, захваченную было министрами его предшественников, и крепко держался за нее. Характер Палаты общин делал это право, как мы видели, сильнейшим средством влияния на нее. У Георга III оказалось в руках одно из орудий Уолполя, и он воспользовался им с беззастенчивой энергией для уничтожения той партии, единство которой так долго поддерживал Уолполь. Король заметил, что мятежный дух, порождаемый долгим пользованием властью, вызывает среди вигов раздоры, что их ослабляет возрастающее пренебрежение, с которым вся страна смотрит на своекорыстие и подкупность своих представителей. Больше, чем тридцатью годами раньше, Гэй вывел на театральной сцепе главных политических деятелей эпохи под видом разбойников с большой дороги и карманных воришек. «Трудно определить, замечал остроумный драматург, светские ли господа подражают господам разбойникам или наоборот». Теперь, когда светские господа были представлены поседевшими торгашами вроде Ньюкасла, общество презирало их сильнее, чем когда-либо, и, утомленное интригами и подкупами партий, обращалось к молодому государю, изображавшему придуманный Болинброком характер «короля патриота».

Если бы Питт и Ньюкасл, один, опираясь на промышленные классы, а другой на вигские фамилии и на весь механизм парламентского влияния, — стояли заодно, Георгу III пришлось бы бороться напрасно; но в министерстве уже проявилось несогласие. Преданные миру по привычке, образовавшейся при Уолполе, недовольные огромными расходами, проникнутые гордостью правящей олигархии, виги втихомолку возмущались войной и верховенством «великого представителя». Вопреки их желанию, Питт отверг мирное предложение Франции, обеспечивавшее Англии все ее завоевания при условии отделения от Пруссии, и своей постоянной помощью дал возможность Фридриху II, несмотря на страшное истощение сил, продолжать неравную борьбу. Поход 1760 года был, действительно, одним из самых блестящих проявлений гения Фридриха II. После неудачного нападения на Дрезден он снова спас Силезию победой при Лигнице и остановил нападение Дауна победой при Торгау; в то же время Фердинанд Брауншвейгский по-прежнему держался на Везере. Но даже победы истощали силы Фридриха II. Он терпел нужду как в людях, так и в деньгах. Он не мог нанести нового крупного удара, и круг врагов все теснее смыкался вокруг него. У него оставалась одна надежда — на твердую поддержку Питта, а между тем, несмотря на все торжество своей политики, Питт был близок к падению.

Зависть его товарищей, их недовольство его нескрываемым превосходством нашли себе опору в молодом короле. В министерство был введен граф Бьют, придворный фаворит, по характеру и талантам — простой камердинер. Он считался выразителем мнений короля, и это тотчас вызвало образование партии мира, но Питт не выказывал признаков уступчивости. В 1761 году он предложил новое расширение войны. Он узнал о подписании договора, восстанавливавшего «фамильное соглашение» между Парижским и Мадридским дворами, и особой конвенции, обязывавшей Испанию объявить в конце года войну Англии. Питт предложил предупредить удар немедленным захватом флота с серебром, шедшего из Индии в Кадис, занятием Панамского перешейка и нападением на испанские владения в Новом Свете. Эти широкие и смелые планы напугали его товарищей, и сопротивление Ньюкасла нашло открытую поддержку в массе вигов и у короля. Напрасно Питт грозил отставкой, подкрепляя угрозу ссылкой на свою ответственность перед «народом»; его отставка в октябре изменила общее положение Европы.

«Питт в немилости! — писал французский философ. — Это стоит для нас двух побед!» С другой стороны, Фридрих II был доведен почти до отчаяния. Георг III увидел в отставке всемогущего министра начало осуществления давно задуманных им планов. Призыв Питта нашел отклик в народе. Когда он ехал в Гилдхолл, лондонцы хватались за колеса его кареты, обнимали его слуг, даже целовали его лошадей. Разрыв с Питтом оказался на деле смертельным ударом для вигов. Оказалось, что Ньюкасл только для того отделался от своего великого соперника, чтобы ряд намеренных унижений со стороны молодого короля принудил его к отставке; за ним последовали более влиятельные из его вигских товарищей. Георг III восторжествовал над обеими крупными силами, стеснявшими свободу короны, над «силой», по выражению Бёрка, «обусловленной популярностью и силой, основанной на политических связях». Победу короля ознаменовало назначение первым министром лорда Бьюта. Он вступил в должность просто в качестве исполнителя воли короля, а король хотел закончить войну. Весной 1762 года отказ Англии в субсидиях поставил на крап гибели Фридриха II, упорно боровшегося с судьбой; только его настойчивая решительность и внезапная перемена в политике России, последовавшая за смертью его врага, императрицы Елизаветы, позволили ему окончить борьбу Губертсбургским миром, не потеряв ни клочка земли.

Георг III и лорд Бьют уже купили было мир совсем другой ценой. Бессовестно — равнодушные к национальной чести, они не только покинули Фридриха II, но и предложили выхлопотать для него мир при условии уступки Марин Терезии Силезии, а Елизавете Восточной Пруссии. От подобного унижения Англию избавил исход борьбы с Испанией, через три недели после отставки Питта объявившей войну, что вполне оправдало предложенный им план немедленного нападения на нее. Победы 1762 года оправдали также уверенность Питта в исходе новой борьбы. В начале года была завоевана Мартиника, сильнейшее и богатейшее из владений французов в Вест-Индии, затем последовали Гренада, Санта-Луизия и Сен-Винсент. Летом занятие Гаваны принесло с собой приобретение богатой испанской колонии на Кубе. Затем сдались английскому флоту Филиппины, богатейшая из колоний испанцев в Тихом океане. Эти потери привели к Парижскому миру 1763 года. Бьюту так хотелось закончить войну, что он удовлетворился в Европе возвращением Минорки и вернул Мартинику Франции, а Кубу и Филиппины — Испании. Настоящие приобретения Британии были в Индии и Америке. В Индии французы отказались от всяких военных действий; из Америки они удалились совсем. Они уступили Англии Канаду, Новую Шотландию и Луизиану до Миссисипи и отказались от остальной части этой области в пользу Испании, чтобы вознаградить ее за уступку Флориды британской короне.

Стремление короля ко внешнему миру объяснялось главным образом тем, что он считал его необходимым условием для успешной борьбы за власть внутри страны. Пока продолжалась война, следовало постоянно опасаться возвращения Питта в министерство и объединения под его руководством всех вигов. Мир развязывал королю руки, и он мог рассчитывать на несогласие вигов, на новоявленную преданность тори, на значение захваченного им влияния короны. Но более всего он полагался на характер Палаты общин. Последняя, став всемогущей в государстве, в действительности совсем перестала быть сколько-нибудь представительным собранием. Уже во время междоусобных войн было признано, что естественные колебания населения и богатства со времен Эдуарда I требуют перемен в распределении мест; по реформы Долгого парламента были упразднены при Реставрации. Со времени Карла II до эпохи Георга III не было ни одной попытки устранения недостатков парламентской системы. Большие города, вроде Манчестера или Бирмингема, оставались без представителей, и в то же время в Палате все еще заседали депутаты от местечек, подобных Олд-Сарому, буквально исчезнувших с лица земли. Стремление государей из дома Тюдоров создать в Палате придворную партию посредством щедрой раздачи представительства местечкам, большая часть которых была в то время простыми казенными селами, привело к захвату этих мест соседними землевладельцами, покупавшими и продававшими их как свои собственные имения.

Даже в городах, имевших настоящее право на представительство, оно стало простой формальностью, благодаря ограничению, начиная с XIV века, числа обладателей муниципальных привилегий — небольшой горсти жителей — и передачи во многих случаях избирательных прав членам правящего Совета. Замещение таких мест зависело просто от кошелька или влияния политиков. Одни были «королевскими местечками», другие послушно выбирали кандидатов правящего министерства, третьи были «замкнутыми местечками» в руках таких торгашей, как герцог Ньюкасл, одно время выбиравший треть всех представителей местечек в Палате. Только о графствах и о больших торговых городах можно было сказать, что они действительно до некоторой степени пользовались избирательным правом, хотя величина расходов по задабриванию толпы избирателей, в сущности, отдавала их представительство в руки крупных местных фамилий. Но даже и в графствах избирательное право страдало от странных ограничений и неравномерности. Из восьми миллионов жителей избирателей было всего 160 тысяч. Насколько слабо подобная Палата представляла общественное мнение Англии видно из того факта, что в разгар своей популярности Питт с трудом мог найти себе в ней место. Для всхождения в парламент все более необходимым становился подкуп. Места открыто покупались и продавались, и иногда их цена доходила до 4 тысяч фунтов.

Не удивительно то, что сторонник реформы мог неопровержимо заявлять: «Эта Палата не представляет населения Великобритании. Она представляет фиктивные местечки, обнищавшие и развалившиеся города, знатные семьи, богатых людей, иноземных государей». На собрание, сформированное такими избирателями, благодаря тайне парламентских совещаний, обособленное от влияния общественного мнения и все-таки облеченное неограниченной властью, естественно, влияли самые низкие побуждения. Уолполь и Ньюкасл сделали основой своей власти подкупы и торговлю местечками. В свою очередь, Георг III положил их в основу той власти, которую хотел предоставить короне. Королевские доходы шли на покупку мест и голосов. День за днем Георг III сам рассматривал списки голосовавших в обеих Палатах и распределял награды и наказания сообразно тому, как голосовали члены, — согласно его воле или нет. «Друзьям короля» доставались повышения в гражданской службе, им оказывалось предпочтение в церкви, давались чины в армии. Чтобы повлиять на прения, король раздавал пенсии и придворные места. Подкупы практиковались в невиданных размерах. При Бьюте в казначействе было открыто особое отделение для подкупа депутатов, и, говорят, только в один день было растрачено 25 тысяч фунтов.

Влияние этих мер скоро сказалось на настроениях парламента. До того он подчинялся величию Питта; теперь, несмотря на его возражения, статьи Парижского мира были одобрены большинством пяти против одного. «Теперь мой сын — действительно, король!» — воскликнула вдовствующая принцесса. Но едва победа была одержана, как королю и министру пришлось бороться с такой бурей народного недовольства, какая никогда еще не разражалась над престолом после падения Стюартов. Однако, несмотря на силу и резкость, эта буря указывала только на пробуждение общественного мнения. Верховная власть принадлежала парламенту, в теории представлявшему весь английский парод. Но в действительности масса населения Англии оказывалась не в состоянии контролировать ход управления страной. В первый и в последний раз в английской истории парламент оказался непопулярным, и его противники были уверены в расположении к ним народа. Палата общин была подкупнее, чем когда-либо, и рабски подчинялась королю. Король все еще называл себя вигом, но стремился восстановить систему деспотизма, ставшую невозможной благодаря вигам. Его министром был простой фаворит, и в глазах англичан — иностранец. Массы видели это, но не имели возможности помочь делу. Они не могли повлиять на ненавидимое ими правительство ничем, кроме голого насилия. Поэтому начали проявляться их старая религиозная и национальная нетерпимость, давнее нерасположение к Ганноверскому двору, застарелые привычки к насилию и раздору, давнишняя ненависть к парламенту; других способов выражения этих чувств, кроме мятежа и бунта, у них не было. Бьют вдруг стал предметом всеобщей ненависти и в 1763 году, для смягчения бури народного негодования, вышел в отставку. Но король оказался упорнее министра. Допустив отставку своего фаворита, он продолжал считать его настоящим главой правительства.

Оставленное Бьютом министерство состояло только из более гибких его товарищей. Его номинальным главой был Джордж Гренвиль, но всеми действиями втайне продолжал руководить фаворит. Два способнейших вига, оставшиеся с Бьютом после отставки Ньюкасла, — Чарльз Тауншенд и герцог Бедфорд, — отказались теперь войти в министерство, и единственным способным человеком был в нем молодой ирландец, лорд Шелборн. В сущности, только несогласие противников позволяло ему сохранять почву под ногами. Тауншенд и Бедфорд сторонились главной массы вигов; в свою очередь, те и другие не сближались с Питтом. При образовании подобного министерства Георг III и рассчитывал на раздоры оппозиции, а слабое министерство нужно было ему для того, чтобы сделать его орудием своей воли. Но Гренвиль не желал быть игрушкой ни в руках короля, ни Бьюта, и скоро между королем и министром начались такие резкие столкновения, что король в отчаянии предложил Питту образовать министерство. Никогда Питт не проявлял большего патриотизма и самообладания, чем в ответе, данном им на это приглашение. Не обращая внимания на гнев, вызванный в нем участием в его ниспровержении Ньюкасла и вигов, он поставил условием своего возвращения к власти привлечение к ней всей партии вигов, за исключением Бедфорда. Однако король отказал в согласии на условие, расстраивавшее его планы, и потому Гренвиль стал теперь так же силен, как раньше был слаб. Бьют перестал оказывать политическое влияние. С другой стороны, Бедфорд со всей своей партией присоединился к Гренвилю, и, таким образом, министерство получило силу и устойчивость.

Единственной целью Гренвиля было навязать верховенство парламента как подданным, так и королю. Поэтому он энергично восстал против новой силы, только что доказавшей свое влияние в деле низвержения Бьюта. Когда общественное мнение обнаружило себя не представленным в парламенте, оно стало искать выражения в печати. Несмотря на упразднение после революции цензуры, печать медленно приобретала политическое влияние. При первых двух Георгах ее успехам мешали отсутствие важных предметов обсуждения, ничтожество ее представителей, а более всего — равнодушие общества к политике. В сущности, печать стала политической силой только со вступлением на престол Георга III, благодаря пробуждению национального духа Питтом и появлению более живого интереса к политике. Общество начало обращаться к ней с жалобами на парламент. Журналы стали выразителями взрыва народной ненависти, который принудил лорда Бьюта к отставке; начало этому положил в еженедельнике «Северный Британец» Джон Уилкс, с особенным ожесточением изобличавший кабинет и мир и отважившийся прямо критиковать ненавистного министра. Уилкс был негодным распутником, но обладал замечательной способностью привлекать на свою сторону сочувствие народа. По странной иронии судьбы, он оказался главным орудием при осуществлении трех важнейших улучшений, произведенных в Конституции Англии. Своей защитой прав избирательных собраний против деспотизма Палаты общин он вызвал в нации убеждение в необходимости парламентской реформы. Он стал во главе борьбы, положившей конец тайне парламентских совещаний. Он первым доказал право печати обсуждать общественные дела. Правда, в своих нападках на министерство лорда Бьюта он просто был выразителем общего недовольства, и все-таки его нападки больше, чем что другое, заставили Бьюта выйти в отставку.

Гренвиль был настойчивее придворного фаворита: едва преобразовав управление, он нанес удар по возрастающей оппозиции парламенту в лице ее вождя. В номере 45-м «Северного Британца» Уилкс подверг критике произнесенную при открытии парламента тронную речь, и государственный секретарь издал «общий приказ» против «авторов, печатников и издателей этого возмутительного пасквиля». На основании этого приказа было арестовано 49 человек, и сам Уилкс, несмотря на свои привилегии как члена парламента, был отправлен в Тауэр. Однако арест оказался настолько незаконным, что был тотчас отменен Судом общих дел; но Уилкса немедленно привлекли к суду за составление пасквиля. В то время как вызвавшая преследования статья находилась еще на рассмотрении суда, Палата общин объявила ее «лживым, оскорбительным и возмутительным пасквилем». Палата лордов, в свою очередь, обнаружила богохульство в памфлете, оказавшемся среди бумаг Уилкса, и предписала преследования против него. Уилкс бежал во Францию и в 1764 году был исключен из Палаты общин. Но присвоение обеими Палатами произвольной судебной власти и применение Гренвилем к печати системы террора, приведшей к изданию 120 приказов против различных журналов, вызвали бурю негодования по всей стране. На всех улицах раздавались крики: «Уилкс и свобода!» Скоро оказалось, что удар, нанесенный, скорее, общественному мнению, ожесточил, чем испугал его. Шесть лет спустя неудачное преследование анонимного журналиста «Юниуса» за письмо к королю установило право печати критиковать не только министров и парламент, но и самого государя.

Ту же узость взглядов, те же добрые намерения, то же упорство выказал Гренвиль и в еще более важном столкновении с американскими колониями. Питт вел войну с отличавшей его расточительностью и покрывал военные расходы огромными займами. Во время Парижского мира государственный долг доходил до 140 миллионов. Поэтому после заключения мира Бьюту прежде всего пришлось принять меры для уплаты долгов. Так как отчасти они были необходимы для защиты колоний, то среди англичан господствовало мнение, что часть их должна пасть на колонии. Бьют и король были согласны с этим мнением, но их планы шли дальше простого налогообложения. Новый министр намеревался настаивать на строгом выполнении законов о мореплавании, обеспечивавших метрополии монопольную торговлю с Америкой, на обложении колоний налогом для покрытия долга и, прежде всего, на внушении колонистам сознания их зависимости от Британии. До того прямой торговле между Америкой и французскими или испанскими островами Вест-Индии мешали запрещавшие пошлины, которые, впрочем, легко обходились при помощи широкой системы контрабанды. Теперь пошлины понизили, но их выплаты стали требовать строго, а для подавления тайной торговли с иностранцами к берегам Америки были посланы значительные морские силы. Ожидавшийся от этой меры доход намеревались пополнить штемпельным сбором со всех юридических документов в пределах колоний. С отставкой Бьюта его планы остались без выполнения. Но Гренвиль вполне разделял, по крайней мере, их финансовую сторону. Оказавшись теперь во главе сильного правительства, он приступил к выполнению планов, придуманных для обложения Америки внутренними и внешними сборами.

Одним из первых его шагов было подавление контрабандной торговли, развившейся между портами Америки и прилегавшими к ним испанскими островами, при помощи строило применения навигационных актов. Несмотря на суровость и неразумность этих мер, колонисты признавали их законность; недовольство выразилось только по поводу обязательства не пользоваться английскими товарами, пока не будут отменены эти ограничения. Но дальнейший план министра его предложение ввести налогообложение внутри самих колоний, вернувшись к проекту акциза или штемпельного сбора, благоразумно отвергнутому Уолполем, было совсем другого рода, чем планы подавления контрабандной торговли. В отличие от системы навигационных актов, оно вносило коренную перемену в весь строй тогдашних отношений Англии к ее колониям. Поэтому последние отнеслись к нему иначе. Они доказывали нераздельность обложения и представительства. Америка не имела своих представителей в британском парламенте.

Представители колоний на общих собраниях все, кроме пенсильванцев, энергично протестовали против вмешательства парламента в их право самообложения. Массачусетс точно определил свою позицию. «Запреты на торговлю несправедливы и неправильны; по право налогообложения составляет главный оплот британской свободы. Раз оно нарушено, все потеряно». Это определение было принято собраниями всех колоний, и они отправили с протестом в качестве своего агента в Англию Бенджамена Франклина, из положения типографского рабочего в Филадельфии выбившегося в знаменитые ученые-изобретатели. Но в Англии Франклин нашел мало людей, которые признавали установленное колонистами положение. Гренвиль не имел намерения менять свои планы, не получив от Франклина ручательства, которого тот дать не мог, что колонии согласятся на самообложение, и «Штемпельный акт» прошел в обеих Палатах с меньшим сопротивлением, чем «Билль о дорожном сборе».

Едва прошел «Штемпельный акт», как оскорбление, нанесенное вдовствующей принцессе отсутствием ее имени в «Законе о регентстве», обострило давно возраставшую вражду между министерством и королем. Георг III снова предложил власть Питту, но Питт был в полном одиночестве: единственный остававшийся у него друг, его зять лорд Темиль, отказался помочь ему в попытке образовать кабинет. Покинутый всеми, Питт чувствовал себя слишком слабым, чтобы удержать за собой место в министерстве, состоявшем из вигов. Король обратился за помощью к главной группе партии, руководимой в то время маркизом Роккингемом. Слабость министерства, образованного последним в июле 1765 года, сказалась в его медлительности по отношению к американским делам. Когда пресловутые законы были приняты, Франклин не видел для колоний иного выхода, кроме подчинения; по о нем колонисты думали меньше всего. При известии о прибытии гербовой бумаги поднялись беспорядки по всей Новой Англии, и испуганные сборщики стали отказываться от своих мест.

Новая опасность сблизила Северные и Южные штаты. Вирджинское собрание первым прямо отвергло право британского парламента вмешиваться во внутреннее налогообложение колоний и потребовало отмены только что принятых законов. Массачусетс не только поддержал вирджинцев, но и предложил созвать конгресс делегатов от всех колониальных собраний для установления общего плана действий; этот конгресс собрался в октябре 1765 года и повторил протест и ходатайство Вирджинии.

Известия об этом дошли до Англии в конце года, и когда Палаты собрались следующей весной, тотчас выступил Питт. Он еще в качестве министра отвергал подобный план обложения колоний. Когда обсуждался «Штемпельный акт», он отсутствовал по болезни на заседании парламента, но вполне разделял конституционные требования Америки. Он восхищался сопротивлением, которое в парламенте пазы вали возмутительным. «По моему мнению, говорил он, Англия не имеет права облагать колонии податью. Америка упорствует! Америка находится почти в полном восстании! Господа, я доволен сопротивлением Америки. Если бы три миллиона человек были до такой степени чужды чувствам свободы, чтобы добровольно подчиниться рабству, они могли бы стать орудием, пригодным для порабощения остальных».

Все желали возвращения Питта к власти, но переговоры о соглашении его с вигами закончились неудачей. Коренное различие между их политикой и политикой Питта было теперь выявлено самым проницательным политическим мыслителем эпохи. Эдмунд Бёрк прибыл в Лондон в 1750 году как бедный и безвестный ирландский авантюрист. Его ученость, тотчас обеспечившая ему дружбу Джонсона, и фантазия, позволявшая ему придавать своим идеям живую форму, обещали ему философ скую и литературную карьеру. Но Бёрка инстинктивно влекло к политике. Он стал секретарем лорда Роккннгема и при его поддержке вошел в 1765 году в парламент.

Его речи о штемпельных актах сразу принесли ему известность. Неуклюжая квакерская фигура, тощий парик, круглые очки, толстый сверток бумаги, наполнявший его карман все это мало предвещало великого оратора и еще менее характеризовало его красноречие его страстный пыл, поэтическую фантазию, поразительное богатство средств: блестящую смену иронии пафосом, нападок — нежностью, блестящей образности холодной аргументацией. Это было красноречие, неслыханное в Англии. Ясность суждений Уолполя, обращение Питта к чувствам оно заменило страстным выражением определенной политической философии. «От него я научился большему, чем из всех читанных мной книг!» воскликнул впоследствии Фокс в порыве великодушного удивления. Философская форма рассуждений Бёрка отнюдь не сопровождалась философским бесстрастием тона и изложения. Основа его натуры была чисто поэтической. Его блестящее и пылкое воображение придавало форму и колорит идеям, создаваемым его разумом. Нация представлялась ему огромным живым обществом с чрезвычайно сложными отношениями; его учреждения так переплетены со славными событиями прошлого, что грубое прикосновение к ним является святотатством. Строй общества представляет собой не искусственное создание правительства, а чудесное равновесие общественных сил, которое, в свою очередь, служит естественным результатом его истории и развития. Итак, Бёрк был консерватором по натуре, но его консерватизм вытекал не из любви к бездействию, а из сознания ценности общественного порядка и поэтического уважения ко всему сущему. Всякое учреждение освящалось в его глазах ясным пониманием его отношений к прошлому, его глубокой связи с общественным строем.

Бёрку представлялось, что затронуть даже что-то неправильное — значит рисковать гибелью сложного строя общественного порядка, для сооружения которого понадобились века. «Равновесие конституций, — говорил он, — есть нечто столь хруп кое, что его может расстроить малейшее перемещение». «Трудная и опасная вещь даже прикасаться к столь сложному механизму». Быть может, лучшим опровержением подобной теории может служить ее влияние на практическую политику Бёрка. Правда, в великом вопросе, с которым он встретился в парламенте, она оказала ему добрую услугу. Никто никогда глубже его не понимал действия естественных сил, которые создают общины или соединяют группы общин в государства; в настоящем положении американских колоний он видел результат действия сил, с которыми могут бороться только глупцы или педанты. Менее пригодна была теория Бёрка для внутренней политики Англии. Он смотрел на революцию 1688 года как на окончательное завершение английских учреждений. Его целью было сохранить Англию в том виде, в каком ее оставила революция, и под властью верных ей крупных вельмож. Он относился с сочувствием к бездействию вигов. Его идеалом был лорд Роккингем, почтенный человек, но плохой вождь партии.

Бёрк старался ослабить подкупность парламента биллем об ограничении гражданских расходов, но стал во главе противников реформы. Он был в Англии одним из немногих людей, которые вместе с Питтом понимали значение свободы промышленности, но упорно боролся против предложений молодого министра предоставить свободу ирландской промышленности и против торгового договора с Францией. Казалось, он поставил себе целью облечь в поэзию политику скромного довольства, которую виги считали наследием сэра Роберта Уолполя. Сама сила его веры в естественное развитие народа лишала его возможности понимать значение отдельных законов и специальных реформ. При данном кризисе настроение Бёрка соответствовало настроению партии вигов. Роккингем и его товарищи, желали они того или нет, вынуждены были принять предложенную Питтом политику; но они решили сопроводить отмену штемпельных актов формальным отрицанием начал колониальной свободы, которые изложил Питт. В Палату была внесена декларация, подтверждавшая верховную власть парламента над колониями «во всех возможных делах». За ее принятием последовало внесение «Билля об отмене штемпельных актов», и, несмотря на сопротивление «друзей короля», внушенное самим Георгом III, он был принят в феврале 1766 года значительным большинством.

С этого момента министерство не могло устоять против общего сознания того, что правителем страны должен быть ее первый человек, и как ни сильна была ненависть короля к Питту, но он вынужден был призвать его к власти. Питт все еще хотел объединить партию вигов, и (хотя лорд Темпль покинул его) в значительной степени ему удалось это сделать в министерстве, образованном летом 1766 года Роккингем холодно оставался в стороне, но некоторые из его товарищей приняли должности и были поддержаны немногими державшимися за Питта друзьями. Чтобы обеспечить себе более сильную поддержку парламента, Питт допустил к участию в управлении даже нескольких «друзей короля». Но главная сила министерства заключалась, в сущности, в самом Питте, в его громадной популярности, в той власти, которую давало ему над Палатой общин его красноречие. Принятие им титула графа Чатама перевело его в Палату лордов и разрушило на время доверие, которое принесла ему репутация бескорыстного человека. Но Питт отказался от своего титула «великого представителя» не из пошлого честолюбия. Он опасался бурных прений из сознания упадка сил, и через несколько месяцев это опасение превратилось в уверенность. Тяжелая подавляющая болезнь — следствие нервного расстройства — заставила его отдалиться от общественных дел, и его отдаление отняло у его товарищей энергию и согласие. Выдвинутые Чатамом планы по улучшению управления Ирландией, передаче Индии от компании короне, заключению союза с Пруссией и Россией для уравновешивания «фамильного соглашения» дома Бурбонов были отброшены. Единственной целью министерства, носившего его имя и считавшего теперь своим главой герцога Графтона, было просто сохранить существование. Но даже и это оказалось затруднительным, и Графтон вынужден был вступить в соглашение с образовавшейся вокруг герцога Бедфорда группой и назначить государственным секретарем торийского вельможу.

Сила общественного мнения, на которую опирался Питт, тотчас обратилась против министерства, так сильно уклонившегося от своих прежних планов. Выборы в новый парламент сопровождались еще большими подкупами, чем прежде. Насколько усилилось негодование общественности, показала поддержка, оказанная Уилксу. Он воспользовался случаем, предоставляемым выборами, вернулся из Франции и был выбран представителем графства Миддлсекс, где большое число избирателей делало выборы настоящим выражением общественного мнения. Избрание Уилкса было действительно публичным осуждением Палаты общин и образа действий министерства. Но министерство и Палата избегали борьбы с агитатором; желал ее только король. После десятилетней борьбы и многих разочарований Георг III почти достиг своей цели. Обе силы, до тех пор одолевавшие его, были парализованы. Среди вигов царил роковой раздор, а их вражда к Питту лишала их доверия страны. С другой стороны, Питт внезапно удалился со сцены. Министерство не пользовалось поддержкой страны и, чтобы обеспечить себе содействие парламента, вынуждено было все более опираться на содействие людей, руководствующихся указаниями короля. У общественного недовольства оставалась только одна форма выражения, и против нее король выступил энергичнее, чем когда-либо. «Я считаю очень важным уведомить вас, — писал он лорду Порту, — что удаление господина Уилкса представляется очень важным и должно быть осуществлено». Министры и Палата подчинились его воле. Своей неявкой в суд по обвинению в пасквилянтстве Уилкс поставил себя вне закона и был посажен в тюрьму.

В Лондоне и по всей стране начались беспорядки. Министерство раздирали разногласия. За заявлением лорда Шелборпа о его намерении отказаться от должности в 1768 году последовала отставка самого Чатама. Его удаление из кабинета, действовавшего под его именем, поставило министерство в полную зависимость от короля. В 1769 году Уилкс был привлечен к суду Палаты общин по обвинению в написании пасквиля, преступлении, подвластном обычным судам, и был исключен из парламента, но тотчас же вновь избран графством Миддлсекс. Как ни насильственен и деспотичен был образ действий Палаты общин, но пока она оставалась в пределах своего права, так как никто не оспаривал принадлежавшего ей права исключения. Но вызов Миддлсекса заставил ее пойти дальше. Она постановила: «Так как Уилкс в текущую сессию парламента был исключен из Палаты, то он не мог и не может быть выбран в члены настоящего парламента». Поэтому она предписала организовать новые выборы. На это дерзкое покушение ограничить свободу выборов Миддлсекс отвечал новым избранием Уилкса, и гнев увлек Палату к новым, еще более жестоким действиям. Она снова исключила представителя Миддлсекса, а когда он был в третий раз избран огромным большинством, она постановила, что избранным должен считаться побежденный им кандидат, полковник Летрелл, который является законным представителем Миддлсекса.

Своим произвольным решением Общины не только ограничили свободу избирателей, но и перенесли на себя их права, когда, вопреки обдуманному выбору Уилкса землевладельцами Миддлсекса, признали их представителем Летрелла. В стране тотчас поднялось негодование против такого нарушения конституционного закона, Уилкса выбрали в эльдормены Лондона; его мэр и именитые граждане (livery) ходатайствовали перед королем о роспуске парламента. В представлении Лондона и Вестминстера смело говорилось: «Бывает время, когда становится ясным, что люди перестают быть представителями народа. Такое время наступило теперь. Палата общин не представляет народа». Между тем с нападками на правительство выступил в своих письмах писатель, называвший себя Юниусом; несмотря на злобность и придирчивость их тона, они ясностью и изяществом изложения, отработанностью стиля и страшной силой своего сарказма придали печати того времени новое значение.

Но буря бессильно разбилась об упорство короля. Автор писем подвергся преследованию, ходатайства и представления жителей Лондона были высокомерно отвергнуты. В начале 1770 года перерыв в болезни, так долго удручавшей Чатама, позволил ему снова появиться в Палате лордов. Он тотчас начал протестовать против притязаний общин и предложил билль, объявлявший их незаконными. Но его гений позволил ему понять, что такого рода средств недостаточно для устранения зол, в действительности проистекавших из того, что Палата общин уже не представляла английского народа. Он предложил план ее преобразования путем увеличения числа представителей от графств, составлявших тогда наиболее независимую часть Палаты. Дальше идти он не мог, так как даже эти предложения почти не находили поддержки.

Тори и «друзья короля» не могли поддержать планы, которые ослабляли власть короля. Руководимые Роккингемом виги не сочувствовали парламентской реформе и с гордым презрением относились к народной агитации, в которой вынуждено было выражаться общественное мнение и которую благоразумно одобрял Чатам, осуждая ее крайности. Ко времени борьбы Палаты общин с Уилксом можно отнести начало влияния общественных собраний на политику Англии. Сходки поддерживавших Уилкса избирателей Миддлсекса послужили образцом для массовых собраний землевладельцев Йоркшира, впервые придавших значение вопросу о парламентской реформе; в этом движении к реформе и в учреждении по всей стране сообщающихся между собой комитетов впервые дала себя почувствовать сила политической агитации. В этих оживлении и организации общественного мнения сыграли свою роль политические общества и клубы, а споры и влияние, какое в это время начало оказывать появление большого числа людей, поддерживавших любое политическое движение, показали, что парламенту скоро придется считаться с чувствами всего народа.

Другое средство, более действенное, чем народная агитация, должно было вскоре обеспечить общественному мнению влияние на сам парламент. Известно, как сильно подкупность Палаты общин зависела от секретности совещаний парламента; чем больше пробуждался в народе интерес к общественным делам, тем труднее было ее сохранять. Со вступления на престол Георгов началось публикование неполных отчетов о более важных прениях, под названием «Сенат лилипутов», с вымышленными именами или простыми инициалами для обозначения ораторов. Получаемые тайком и часто записанные только по памяти, такие отчеты, естественно, страдали неточностью, чем охотно пользовались как предлогом для строгого применения правил, охранявших тайну совещаний парламента. В 1771 году общины издали прокламацию, запрещавшую публикацию их прений, и шестеро типографов, нарушивших ее, были вызваны к решетке Палаты. Один из них отказался явиться и был арестован ее посланцем, но этот арест тотчас втянул Палату в столкновение с магистратами Лондона, которые признали прокламацию вполне законной, выпустили типографов и посадили посланца в тюрьму за незаконный арест. Палата отправила лорд-мэра в Тауэр, но крики толпы, сопровождавшей его на пути, показали, что и на этот раз общественное мнение на стороне печати; когда при ближайшей отсрочке парламента мэра выпустили, попытка помешать публикованию парламентских прений была молча оставлена.

Немного столь важных перемен было произведено так тихо. Опубликование прений не только сделало представителей постоянно и действительно ответственными перед их избирателями, но и призвало саму нацию присутствовать при совещаниях ее представителей. Обсуждение всех важных для народа вопросов в Палатах и в печати вызвало в массах большой интерес к делам и дало им новые средства политического воспитания. Общественное мнение, выраженное и представленное со всех его сторон газетами и журналами, приобрело значение в практической политике, начало влиять на ход прений, внимательнее и постояннее, чем это мог сам парламент, следить за действиями правительства. Важность нового положения обеспечила печати такое влияние, какого она никогда прежде не имела. К этому времени относится появление первых больших английских газет: «Утренняя летопись», «Утренняя почта», «Утренний вестник», «Время». Все они появились в промежутке между первыми годами Американской войны и началом борьбы с Французской революцией. В этих газетах журналистика получила качества ответственности и интеллигентности. Наемных писак «Тробстрита» сменили публицисты высоконравственные и с литературным талантом; философы, вроде Колриджа, и политики, вроде Кэннинга, прибегали к печати, чтобы оказывать влияние на общественное мнение.

Но пока эти влияния чувствовались слабо, и Георг III презрительно отверг политику Чатама и вступил в еще более пагубное столкновение, чем борьба с печатью. Из всех событий последних лет более всего его возмущала мера, предупредившая войну между Англией и колониями. Для короля американцы были уже «мятежниками», а великий государственный человек, своим красноречием придавший непреодолимую силу их требованиям, представлялся ему «трубой возмущения». В своей переписке с министрами Георг III оплакивал отмену штемпельных актов. «Все чувствуют, — писал он, — что роковая уступчивость 1766 года только усилила притязания американцев на полную независимость». В самой Америке известие об отмене было встречено общей радостью и принято за окончание спора. Но с обеих сторон оставались гордость и раздражительность, которые мог смягчить только разумный образ действий, а он был невозможным при тогдашнем положении английской политики. Прошло всего несколько месяцев, и споры возобновились. Едва в 1767 году болезнь отстранила лорда Чатама от всякого участия в общественных делах, как жалкое правительство, носившее его имя, распустило Нью-Йоркское собрание за отказ в расквартировании английских войск и решило подтвердить верховенство Англии взиманием в американских портах небольших ввозных пошлин.

Собрание Массачусетса было распущено из-за пустячного столкновения с губернатором, а Бостон на время занят английскими солдатами. Однако представление законодательных собраний Массачусетса и Вирджинии, наряду с падением фондов, указали министерству на опасность пути, на который оно вступило, и в 1769 году войска были отозваны и все пошлины, кроме одной, отменены. Но король настоял на сохранении пошлины на чай, чего было достаточно, чтобы помешать полному восстановлению добрых чувств. Почти во всех колониях происходили мелкие столкновения между выборными собраниями и назначенными короной губернаторами, и колонисты упорствовали в своем решении ничего не ввозить из метрополии. Но пока все-таки можно было не опасаться серьезной борьбы. В Америке влияние Джорджа Вашингтона успокоило раздражение Вирджинии. Массачусетс ограничился спорами со своим губернатором и отказом покупать чай, пока взимается пошлина. В Англии даже Гренвиль, одобрявший сохранение названной пошлины, отказался от всякой мысли о дальнейшем обложении.

Но теперь все зависело от короля. Министерство окончательно подорвали нападки Чатама в 1770 году. Те из его сторонников, которые еще входили в кабинет, отказались от своих мест, и за ними последовал герцог Графтон. Все оставшиеся принадлежали к группе Бедфорда и приверженцам короля; под руководством бывшего канцлера казначейства, лорда Норта, они образовали министерство, которое в сущности, только прикрывало короля Георга III, направлявшего общественные дела. «Он не только руководит министром, — сообщал внимательный наблюдатель, — во всех важных вопросах внешней и внутренней политики, но и дает ему указания касательно руководства прениями парламента, диктует, какие предложения нужно вносить или отвергать, какие меры проводить. Он удерживает за собой все назначения, определяет весь строй управления, распределяет места и права министров, судей и сановников двора, назначает и повышает судей Англии и Шотландии, назначает и перемещает епископов и деканов и раздает другие церковные должности. Он располагает военным начальством, полками, офицерскими местами и сам распоряжается перемещением войск. Он раздает титулы, почести и пенсии и отказывает в них». Всей этой огромной массой средств король постоянно пользовался для создания и сохранения в обеих Палатах парламента большинства, руководимого им самим, и влияние короля было заметно в постоянном действии такого большинства. Еще более оно сказывалось в подчинении, до которого было доведено министерство во главе с Нортом. На деле за двенадцать лет его существования — с 1770 года и до конца англо-американской войны — министром был сам Георг III, и на него падает позор самой мрачной поры английской истории.

Король был твердо намерен воспользоваться первым же случаем для отступления от «роковой снисходительности 1766 года». Мелкие беспорядки дали ему искомый повод. В декабре 1773 года прибытие нескольких английских судов вызвало новое раздражение в Бостоне, где строго соблюдалось условие: ничего не ввозить из Англии. Чернь, переодетая индейцами, проникла на корабли и выбросила их груз в море. Это насилие было осуждено как друзьями Америки в Англии, так и ее руководящими деятелями; и Вашингтон, и Чатам готовы были поддерживать ожидаемое от правительства требование удовлетворения. Но мысль короля была направлена не на удовлетворение, а на подавление, и он грубо отверг примирительные предложения лорда Норта и его товарищей. Они уже отвергли как «вздорное и огорчающее» ходатайство собрания Массачусетса касательно отставки двух чиновников, которые в письмах на родину советовали отнять у колоний их свободное учреждение. Теперь министры воспользовались беспорядком как предлогом для строгих мер. В начале 1774 года в парламент был внесен билль, наказывавший Бостон закрытием его гавани для всякой торговли; другой билль наказал штат Массачусетс отнятием вольностей, которыми он пользовался со времени высадки на берег его «отцов пилигримов». Хартия его была изменена: выбор совета был перенесен от народа к короне, а назначение судей было передано губернатору. Постановление еще более оскорбительное предоставило губернатору право отсылать в Англию для суда всех лиц, обвиненных в участии в беспорядках. Для проведения этих репрессивных мер в Америку были посланы войска, и их главнокомандующий, генерал Гэдж, был назначен губернатором Массачусетса.

Восторг короля по поводу открывавшихся перед ним перспектив был беспредельным. «Жребий брошен, — он писал, ликуя, министру. — Колонии должны восторжествовать или подчиниться». Для вразумления американцев будет достаточно четырех полков. Они кажутся «львами только до тех пор, пока мы разыгрываем ягнят». «Если мы примем твердое решение, — торжественно заключал он, — они, несомненно, окажутся очень послушными». К несчастью, удар, нанесенный Массачусетсу, вовсе не был принят с послушанием. Сознание опасности, угрожавшей общим свободам, успокоило завистливое отношение штатов друг к другу. Если английский парламент мог упразднить хартию Массачусетса и разрушить торговлю Бостона, то он мог отменить хартии всех колоний и погубить торговлю всех портов от реки Святого Лаврентия до берега Джорджии. Поэтому все вступились за Массачусетс, и законодательные собрания всех штатов, кроме Джорджии, отправили уполномоченных на Конгресс, собравшийся 4 сентября в Филадельфии. Массачусетс поступил гораздо смелее. Ни один гражданин не захотел подчиниться новым законам. Вопреки воле губернатора, собрание штата сошлось, созвало милицию и снабдило ее оружием и снарядами. Но примирение все еще было возможным. Постановления Конгресса отличались умеренностью, так как среди штатов, приславших уполномоченных, самым богатым и влиятельным была Вирджиния, правда, решившая противиться новым мерам правительства, но все еще державшаяся за метрополию. В Англии купцы Лондона и Бристоля громко высказались за примирение, а в январе 1775 года снова выступил Чатам с целью предотвратить борьбу, которую однажды ему уже удалось предупредить. С отличавшей его широтой чувств он отверг все полумеры или предложения компромисса. «Америку нам может вернуть, — говорил он, — не уничтожение клочка пергамента; вы должны относиться с уважением к ее страхам и неудовольствиям». Внесенный им по соглашению с Франклином билль предлагал отмену последних законов и гарантирование колониальных хартий, отказывался от притязаний на налогообложение и предписывал отзыв войск. Предполагалось созвать в колониях собрание для определения способов, при помощи которых Америка может содействовать уплате государственного долга.

Предложение Чатама было пренебрежительно отвергнуто лордами, подобное же предложение Бёрка было отвергнуто общинами, ходатайство лондонской общины в пользу колоний — самим королем. С отказом от этих примирительных попыток началась великая борьба, закончившаяся восемь лет спустя отделением американских колоний от британской короны. Конгресс представителей законодательных собраний колоний тотчас принял меры для общей защиты, предписал набор армии и поставил во главе ее Джорджа Вашингтона. Никогда более благородный человек не стоял во главе народа. Вашингтон был серьезен и предупредителен в обращении, его манеры были простыми и непритязательными; его молчаливость и ясное спокойствие свидетельствовали о полном самообладании; но в его внешнем виде немногое указывало на то душевное величие, которое, при всей простоте античной статуи, возносило его над мелкими страстями и низкими побуждениями окружавшего его мира. Командование было поручено ему просто из-за его влияния среди вирджинских землевладельцев и того военного опыта, который он приобрел, участвуя в пограничных стычках с французами и индейцами, а также в неудачном походе Брэддока на форт Дюкен.

Только в течение долгой войны колонисты оценили величие своего вождя, ясность его суждений, его героическую настойчивость, молчаливость в затруднительных положениях, спокойствие в часы опасности или поражения, терпеливое выжидание, быстроту и силу действий, высокое и ясное сознание долга, никогда не уклонявшееся от своей цели ни из гнева, ни из зависти, никогда, ни в мирное время, ни на войне, не подчинявшееся мелкому честолюбию, не знавшее другой цели, кроме защиты свободы соотечественников, другого личного стремления, кроме желания, обеспечив их свободу, вернуться к своему домашнему очагу. Почти бессознательно люди привыкли относиться к Вашингтону с доверием и верой, которыми пользовались немногие другие люди, смотреть на него с таким почтением, какое при воспоминании о нем охватывает и нас. Даже Америка едва ли понимала все его величие, пока смерть не наложила своей печати на человека, бывшего «первым на войне, первым в мире и первым в сердцах своих сограждан». Больше, чем кто другой из колонистов, Вашингтон служил представителем привязанности вирджинских землевладельцев к метрополии, и принятие им командования показало, что даже самые умеренные из них полагаются только на оружие. Борьба началась в апреле 1775 года схваткой между английскими войсками и отрядом милиции при Лексингтоне, и через несколько дней перед Бостоном появилось 20 тысяч колонистов. Снова собравшийся Конгресс объявил представленные им штаты «Соединенными Колониями Америки» и взял на себя управление ими.

Между тем в Бостоне высадилось 10 000 свежего войска, но милиция колоний захватила перешеек, соединяющий город с материком, и хотя была изгнана с высот Бенкерс-Хилла, господствовавших над городом, но изгнана только после отчаянной борьбы, в которой ее мужество навсегда положило конец упрекам в трусости, прежде сыпавшимся на колонистов. «Так янки — трусы?» — кричали ополченцы Массачусетса, когда при первом нападении отраженные англичане спускались с холма. Еще большее мужество обнаружили неопытные ополченцы Вашингтона, число которых постепенно уменьшилось с 16 тысяч до десяти, когда, плохо содержащиеся и плохо вооруженные, всего с 45 патронами на человека, они целую зиму упорно держали в укреплениях Бостона отряд в 10 тысяч старых солдат. Весной 1776 года они вынудили эти войска отступить в Нью-Йорк, где под командой генерала Гау сосредоточилась вся британская армия, сильно подкрепленная наемными немцами. Между тем набег американского генерала Арнольда почти прогнал британские войска из Канады, и хотя его попытка закончилась неудачей под Квебеком, она показала, что всякая надежда на примирение исчезла. Действительно, в конце 1775 года изгнали своих губернаторов южные колонии, последними вступившие в борьбу, а в начале следующего года Массачусетс поручил своим уполномоченным поддерживать полное освобождение колоний от королевского управления; в то же время, вопреки законам о мореплавании, были открыты всем нациям американские порты. За этими решительными мерами последовал великий шаг, с которого начинается американская история, — принятие 4 июля 1776 года уполномоченными Конгресса Декларации независимости. «Мы, — торжественно гласила она, — представители Соединенных Штатов Америки, собравшись на Конгресс и свидетельствуя перед высшим судьей мира о прямоте наших намерений, торжественно объявляем и провозглашаем, что Соединенные Колонии являются и должны быть по праву свободными и независимыми Штатами».

За первыми успехами колонистов скоро последовали бедствия и поражения. В августе Гау, способный генерал во главе отличного английского войска, своей победой при Бруклине освободил Лонг-Айленд; армия Вашингтона была ослаблена бегством и поражением и приведена в уныние верноподданничеством штата, в котором она была расположена. Это заставило Вашингтона оставить Нью-Йорк и Нью-Джерси и отступить сначала на Гедеон, а затем — на Делавэр. Конгресс приготовился к бегству из Филадельфии, а общее отчаяние проявилось в требовании мира. Но хорошо подстроенное нападение и смелое движение в тылу армии Гау подняли дух ратников Вашингтона и заставили, в свою очередь, английского генерала отступить к Нью-Йорку. Поход 1777 года начался соединенным движением для подавления мятежа. Собранная в Канаде под командованием генерала Бергойна армия направилась по Озерному пути с целью захватить линию Гедеона и при помощи нью-йоркского войска отрезать Новую Англию от родственных ей провинций. Между тем Гау поднялся по Чизапику и двинулся на Филадельфию, временную столицу Соединенных Штатов и местопребывание Конгресса. Поражение его небольшого семитысячного войска заставило Вашингтона покинуть Филадельфию и после смелого, но неудачного нападения на победителей отступить на зимние квартиры. Несокрушимая твердость, с которой он убедил горсть своих разбитых и полуголодных войск выступить против армии Гау в ее лагере при Вэлли Фордже, представляется самой замечательной из его побед. Но на севере война приняла другой оборот. Когда Бергойн появился на Верхнем Гедеоне, он нашел, что путь к Олбани прегражден отрядом американцев под командованием генерала Гэтса.

По мере удаления войны от пределов Новой Англии пыл ее жителей ослабел, но известие о вторжении и о насилиях, совершаемых индейцами, которых Бергойн ввел в свои войска, снова оживило их. Милиция Штатов поспешила из городов и сел в лагерь, и после неудачного нападения на позиции американцев Бергойн оказался окруженным на высотах Саратоги. 17 октября он вынужден был сдаться. Известие об этом несчастье оправдало те слова, которые в это самое время приводил в защиту мира Чатам. «Вы не можете покорить Америку! — воскликнул он, когда другие хвалились успехами Гау, — Если бы я был американцем, как теперь англичанином, я никогда, никогда, никогда не сложил бы оружия, пока чужеземное войско остается на моей родине». Затем, в порыве красноречивого негодования, он напал на использование индейцев и их скальпировальных ножей в качестве союзников Англии против ее детей. Внесенные Чатамом предложения, пожалуй, все еще могли примирить Америку с метрополией. Он предлагал полное примирение и федеральный союз колоний с Великобританией, предоставлявший колониям полную власть во всех вопросах внутреннего управления и привязывавший их к метрополии только узами любви и преданности. Но эти предложения постигла та же судьба, что и прежние: их отвергли. Вскоре пришла весть о поражении при Саратоге и еще более печальное известие о том, что это поражение вызвало у Бурбонских дворов желание отомстить за унижения Семилетней войны. В феврале 1778 года Франция заключила союз со Штатами.

Лорд Норт попытался отвести удар, снова предложив примирение с обязательством навсегда отказаться от права прямого налогообложения колоний; но он чувствовал, что время для примирения прошло, и в то же время исчезла всякая надежда на подчинение Америки силой оружия. Король по-прежнему упорно выступал за войну, и страна, задетая за живое нападением Франции, страстно поддерживала упорство короля. Но, в противоположность Георгу III, она инстинктивно чувствовала, что если остается еще надежда на сохранение дружбы колоний и на отражение усилий Бурбонов, то она заключается в лорде Чатаме, и, несмотря на сопротивление короля, голос всей страны снова призвал его к власти. Но накануне его возвращения в министерство рука смерти подрезала эту последнюю надежду. Разбитого старостью и болезнью, графа принесли в Палату лордов, и он в нескольких отрывочных словах выразил свой протест на предложения отказаться от Америки. «Я рад, — пробормотал он, — что еще жив и могу подать свой голос против раздробления древней и славной монархии. Его величество унаследовал королевство, обширное по размерам и пользовавшееся незапятнанной репутацией. 17 лет назад наш народ был грозой мира». Он нетерпеливо выслушал возражения герцога Ричмонда и снова поднялся на ноги, но вдруг поднес руку к сердцу и упал в обморок. Его отнесли домой, где он и скончался.

После смерти Чатама Англия вступила в столкновение с врагами, круг которых все расширялся, пока она не оказалась в состоянии борьбы со всем миром. В конце 1778 года к союзу Франции и Америки присоединилась Испания, а в следующем году соединенные флоты обеих держав оказались господами Ла-Манша и даже грозили высадкой на берега Англии. Но, несмотря на смерть Чатама, его призыв пробудил в стране новую жизнь. «Неужели мы должны преклониться перед домом Бурбонов?» — воскликнул он при последнем издыхании, и раздоры, дробившие нацию в ее борьбе со свободой Америки, стихли перед опасностью, грозившей самому существованию Англии. Слабость министерства уравновешивалась энергией страны. В течение трех лет, с 1779 по 1782 годы, генерал Эллиот со своими войсками, несмотря на голод и бомбардировку, защищал скалистые твердыни Гибралтара. Спор из-за права осмотра судов вызвал принятие Голландией и северными державами вооруженного нейтралитета[10] и увеличил число противников Англии за счет голландского флота, но она сохранила за собой преобладание на море. Даже в Америке военное счастье, невидимому, отвернулось. После сдачи Бергойна английские генералы покинули Пенсильванию и направили все свои усилия на юг, где все еще существовала сильная партия роялистов. Взятие Чарльстона и успехи лорда Корнуолла в 1780 году оказались бесплодными из-за упорного сопротивления генерала Грина; но Штаты были ослаблены банкротством и надеждами на помощь со стороны Франции. Между тем Англия одерживала новые победы на Востоке.

Со времен победы при Плесси Индия стала быстро переходить в руки купеческой компании, члены которой всего несколькими годами раньше владели только тремя небольшими береговыми факториями. За победой, подчинившей Клайву Бенгалию, в 1760 году последовала победа при Уондвоше, где полковник Кут разбил Лалли[11], французского губернатора Пондишери, и установил верховенство Англии над Южной Индией. За завоеванием должна была начаться устроительная работа, так как тирания и подкупность купеческих приказчиков, вдруг оказавшихся правителями, быстро подрывали благосостояние Бенгалии. Хотя сам Клайв больше всякого другого воспользовался плодами победы, но и он понял, что пришло время, когда корыстолюбие должно уступить место сознанию ответственности, возлагаемой властью. В 1765 году он вернулся в Индию, и два года его управления были, в сущности, славнейшим временем его жизни. Несмотря на противодействие приказчиков и бунты в войске, он устранил частную торговлю служащих компании и запретил им принимать от туземцев подарки. Сам Клайв подал пример бескорыстия, пожертвовав на общеполезные цели имущество, оставленное ему князем, которого он возвел на престол Бенгалии, и вернулся, беднее прежнего, в Англию.

Там ему пришлось встретиться с бурей, вызванной его действиями среди тех, кто на родине был заинтересован в злоупотреблениях. Его беспощадные разоблачения вызвали, наконец, вмешательство лорда Норта, и когда финансовая нужда заставила компанию просить у правительства помощи, то эта помощь была оказана ей при условии административных реформ. «Регуляционный акт» 1773 года поставил во главе всех британских владений в Индии генерал губернатора и Высшую судебную палату, запретил судьям и членам Совета торговать и принимать от туземцев подарки и предписал директорам сообщать правительству обо всех своих действиях для их одобрения или отмены. Пробуждение нового интереса к Индии сказалось в исследовании комитетом Палаты общин вопроса об управлении ею. Прежние действия самого Клайва были рассмотрены с беспощадной строгостью. Его горькая жалоба в Палате лордов на то, что его, барона Плесси, обвиняют, как скотокрада, не помешала принятию резолюций, осуждавших подкупность и вероломство первых лет британского владычества в Индии. Но на этом правосудие Палаты завершилось. Когда от осуждения злоупотреблений обвинители перешли к осуждению самого Клайва, воспоминание о его великих делах вызвало у Палаты общин единодушное постановление: «В то же время Роберт, лорд Клайв, оказал своей Родине великие и достопамятные услуги».

Закон 1773 года назначил генерал-губернатором Бенгалии Уоррена Гастингса с правами высшего надзора и контроля за другими президентствами. Гастингс происходил из знатной, но давно обедневшей семьи, и бед ность заставила его в юности поступить на службу компании писцом. Проницательный взгляд Клайва заметил его способности; после Плесси он вовлек Гастингса в политическую жизнь, а выказанные им в последующий бурный период административные таланты шаг за шагом принесли ему место губернатора Бенгалии. Нельзя было найти человека, более пригодного для выполнения обязанностей новой должности, созданной правительством на месте без пони мания ее настоящей важности. Гастингс был одарен редкими талантами организатора и контролера. Первым делом его было установление в Бенгалии прямого управления компании путем упразднения власти туземных князей, которая, несмотря на номинальность, мешана всем планам успешной администрации. Набоб превратился в пенсионера, и новая провинция компании была жестоко, но умело организована.

Из окружавших его приказчиков и торговцев Гастингс образовал класс, который до сих пор остается лучшим результатом английского владычества в Индии. Придуманная им по необходимости система законов и финансов страдала поспешностью и несовершенством, но все-гаки была далеко выше всего виденного Индией раньше. Подкупность он преследовал также строго, как и Клайв, но обрел любовь как новых чиновников, так и индусов. Он поднял доходы Бенгалии и мог ежегодно отсылать компании в Англию излишек в полмиллиона, но сделал это, не налагая на туземцев новых тягот и не теряя их расположения. В своем управлении он руководствовался глубоким пониманием народа и симпатией к нему. В то время, когда язык индусов считался просто орудием деловых отношений, Гастингс был отлично знаком с его наречиями, с обычаями и чувствами туземцев. Поэтому едва ли можно удивляться, что он пользовался среди бенгальцев такой популярностью, как никто из позднейших правителей, что через столетие, полное великих событий, индусские женщины еще успокаивают своих детей именем Уоррена Гастингса.

Пока, несмотря на силу английского влияния на юге, непосредственно в руках англичан была одна Бенгалия. Гастингс увидел большую опасность для Англии в могуществе маратхов. Это были разбойники индусского происхождения, племена которых в течение века с гор западного берега совершали набеги в Индию и основали свои владения в Гуджерате, Мальве и Танхоре; слабая связь подчинения привязывала их к маратхскому вождю, царствовавшему в Пуне. Целью Гастингса было предупредить захват всей Индии маратхами и занятие ими положения, принадлежавшего прежде могольским императорам. Для этого договорами и субсидиями он привязал к себе туземных властителей, вроде Аудского или Бенарского, истребил, не колеблясь, роиллов, чтобы усилить своего союзника, набоба визиря Аудского, с неустанным вниманием следил за усилением даже таких отдаленных держав, как сейкская. Франция ревниво искала в маратхах противовеса могуществу Британии, и через их главу французские послы мог ли настраивать против английских президентств весь их союз. Гастингс встретил опасность с отличавшими его быстротой и решительностью. Его положение было очень сложным. В течение двух лет противодействие Мадрасского совета лишало его возможности действовать, а когда он избавился от этой помехи, компания беспрестанно требовала у него денег, а корона несколько раз намеревалась его отозвать. Его генерал, сэр Эйр Кут, был человеком скупым и капризным, с которым приходилось обращаться, как с ребенком. Каждый раз почта приносила выговоры и жалобы. Но Гастингса никогда не покидало самообладание. На его работе не было заметно и следа его затруднений. Войну с маратхами он вел с такой упорной настойчивостью, которую не могли поколебать ни промахи подчиненных, ни слабость его войска. Неудача следовала за не удачей, и едва ему удалось вырвать у судьбы успех, как с юга стала грозить новая страшная опасность. Некий военный авантюрист Гайдер Али из развалин прежних княжеств создал на Мизорском плоскогорье единое сильное царство.

Несмотря на его деспотизм, ничье управление в Индии не было таким справедливым, ничья политика — такой действенной. Он был достаточно проницателен, чтобы оценить действительное могущество Британии, и только жалкие промахи Мадрасского совета привели его к заключению, что с англичанами не так опасна война, как дружба. Несмотря на старость, он сохранил всю свою боевую энергию, и в 1780 году на равнину Карнатика спустилась дисциплинированная армия, прикрытая сильной конницей и поддерживаемая артиллерийским пар ком. Встретивший ее небольшой британский отряд был оттеснен к Мадрасу, которому тоже грозила опасность. Весть пришла к Гастингсу накануне его торжества над маратхами, но он тотчас отказался от него, поспешно заключил мир и двинул все силы к Мадрасу. Появление Эйра Кута остановило Гайдера, и после кампании, продолжавшейся несколько месяцев, он был оттеснен в твердыни Мизора. Индия была единственной страной, где Британия ничего не потеряла во время Американской войны. Захватом Бенареса, распространением британского господства вдоль Ганга, приведением в скрытую зависимость Ауда, продвижением английских войск в Центральную Индию и поражением Гайдера Али гений Гастингса положил основание Индийской империи.

В то время как Англия торжествовала на Востоке, в Америке страшное несчастье изменило ход войны. После покушения на Северную Каролину, не удавшегося вследствие в отказа в помощи со стороны другого генерала, сэра Генри Клинтона, лорд Корнуолл отступил в 1781 году в Вирджинию и окопался в укреплениях Йорктауна. Внезапное продвижение Вашингтона поставило его перед фронтом английских войск в тот момент, когда на море господствовал французский флот, и голод принудил армию Корнуолла к сдаче, столь же унизительной, как и Саратогская. Весть эта как громом поразила несчастного министра, до тех пор по приказу короля подавлявшего в себе убеждение в бесполезности дальнейшего кровопролития. Разводя руками и беспорядочно бегая по комнате, лорд Порт восклицал: «Все погибло!» и тотчас подал в отставку. И точно: казалось, Англия находится на краю гибели. В критический момент Американской войны против нее обратилась сама Ирландия. В 1779 году для защиты острова от французов там было набрано войско из 40 тысяч волонтеров, и угрозы вооруженного восстания поддерживали красноречие двух парламентских вождей Граттана и Флуда, которые требовали отмены закона Пойнингса, отнявшего у ирландского парламента всякое право законодательного почина, и признания высшей апелляционной инстанцией ирландской Палаты лордов.

В сущности, удовлетворение этих требований заключало в себе признание независимости Ирландии, но противиться им не было средств, так как Англия по могла противопоставить ирландским волонтерам ни одного солдата. Падение лорда Норта вернуло власть вигам с лордом Роккингемом во главе, на долю которого выпала двойная задача удовлетворить Ирландию и положить, во что бы то ни стало, конец войне с Соединенными Штагами. В обоих отношениях задача требовала унизительной уступчивости, и нужен был весь гнет нужды, чтобы побудить обе Палаты последовать советам Роккингема. Формальным статутом английский парламент отказался от верховенства, каким он до тех пор пользовался над ирландским; с Америкой и ее союзниками были начаты переговоры. Затруднительное положение Англии пробудило надежды у ее врагов. Испания отказалась приостановить военные действия не иначе, чем при уступке ей Гибралтара; Франция потребовала уступки всех английских владений в Индии, кроме Бенгалии. Но настоящей основой мирового могущества Англии служило ее преобладание на море, снова подтвержденное в тот момент. В январе 1780 года адмирал Родни, величайший из английских моряков после Нельсона и Блэка, встретился у мыса Сен-Винсент с испанским флотом, и только четыре корабля из него ускользнули в Кадис. Два года спустя победы французского адмирала де Грасса вызвали Родни в Вест-Индию, и в апреле 1782 года при помощи впервые введенного им маневра он прорвал неприятельский строй и прогнал разбитый французский флот из Атлантического океана. В сентябре Эллиот геройски отразил нападение союзных войск на Гибралтар. Америка не желала дольше ожидать удовлетворения своих союзников. В ноябре ее комиссары подписали предварительные условия мира, но которым Британия сохраняла за собой на материке Америки только Канаду и остров Ньюфаундленд и, безусловно, признавала независимость Соединенных Штатов. За мирным договором с ними последовали трактаты с Бурбонскими державами. Франция не приобрела ничего; Испания получила только Флориду и Минорку. С другой стороны, Англия утвердила за собой Индию и сохранила Канаду; ее Вест-Индские острова остались нетронутыми, и она закрепила за собой господство над морями. Но в конце войны меньше думали о том, что она сохранила, чем об утраченном. Безвозвратно были утеряны американские колонии. Неудивительно, что под первым впечатлением такой потери Англия сочла себя на краю гибели, а Бурбонские дворы сочли ее положение в качестве мировой державы, в сущности, утраченным. Насколько неосновательным был такой взгляд, должны были показать ближайшие годы.

Глава III

ПИТТ МЛАДШИЙ (1783–1793 гг.)

По-видимому, ни одному из европейских политиков не приходило в то время в голову, что основание Соединенных Штатов составляет поворотный пункт во всемирной истории, Больше всего поражало людей то, что страшное поражение вовсе не погубило Англию. Наоборот, она стала сильнее и энергичнее, чем прежде. Никогда не выказывала она большей энергии, чем в борьбе против Франции, начавшейся всего через десять лет после утраты Америки: никогда не занимала она такого высокого положения среди других держав, как в дни Ватерлоо. Но ее настоящее величие нужно искать не в Старом Свете, а в Новом. С этого времени она стала матерью народов. В Америке она создала великий народ, и ее корабли с переселенцами должны были продолжать передвижение тевтонского племени, из которого вышла она сама. Задачей Англии должна была стать колонизация. Ее поселенцам пред стояло оспаривать Африку у кафров и готтентотов; им суждено было основать на водах Тихого океана поселения столь же крупные, как утраченные в Америке.

Созданным ею нациям Англия должна была передать не только свои кровь и язык, но и приобретенную ею свободу. Мысль об этом придает величие даже мельчайшим подробностям ее истории. История Франции имеет мало значения вне ее самой. История Германии или Италии не оказывает прямого влияния за пределами той или другой.

Англия представляет собой только небольшую долю результатов английской истории. Ее более крупных последствий нужно ждать не в тесных пределах родного острова, а в грядущих судьбах народов. Борьба ее патриотов, мудрость государственных мужей, постоянная любовь всего парода к свободе и закону создавали в пределах небольшого острова будущее человечества.

Между тем быстрое развитие промышленности начинало оказывать влияние на ход английской политики. Торп и «друзья короля» теперь образовали сплоченную группу в 150 человек; но виги, составлявшие министерство под главенством лорда Роккингема, превосходили противников численностью и политическим искусством, особенно теперь, когда присоединение группы Бедфорда к основной массе ее партии и упорная оппозиция Американской войне вернули партии большую долю ее прежней сплоченности. Но это присоединение только усилило ее исключительно аристократические устремления, выявило все возраставшее несогласие по вопросам парламентской реформы между массой вигов и той небольшой их группой, которая оставалась верной более популярным симпатиям Чатама. Во главе ее стоял лорд Шелборн, и в тот момент укрепило избрание в парламент второго сына Чатама. Уильяму Питту едва минуло 22 года, но он покинул университет со знаниями зрелого ученого, а его находчивое и звучное красноречие созрело под влиянием наставлений отца. «Он будет одним из первых людей в парламенте», — сказал один депутат вождю вигов Чарльзу Фоксу после первой речи У. Питта в Палате общин. «Да он уже и есть такой», — ответил Фокс. Гордая самоуверенность нового политика сказывалась в каждом движении его высокой худощавой фигуры, в резких чертах лица, на котором только его ближайшие друзья видели улыбку, в его холодном и отталкивающем обращении, в его неизменной серьезности и обычно повелительном взгляде. Никто не знал, какие великие таланты скрывались под этим внешним высокомерием; никто не догадывался, что скоро этот «мальчик», как его насмешливо называли соперники, сокрушит всех противников и подчинит своей воле Англию.

У. Питт отказался от всех незначительных мест в министерстве Роккингема, требуя немедленно, в случае своего допуска туда, места в самом кабинете. Но, в сущности, он совсем не хотел этого. Ему, как и Чатаму, главным уроком войны представлялась необходимость положить конец тем злоупотреблениям в парламенте, которые позволили Георгу III ввязать страну в войну. Осуществить это можно было только посредством коренной реформы Палаты общин, и с этой целью У. Питт предложил билль, основывавшийся на планах Чатама. Но большинство вигов не могло решиться на пожертвование собственностью и влиянием, чего требовала от них подобная реформа. Билль У. Питта был отвергнут, а вместо него министерство попыталось ослабить средства пагубного влияния, которыми бесцеремонно пользовался король. Оно предложило лишить права заседать в парламенте лиц, связанных с правительством контрактами, отнять избирательное право у финансовых чиновников, что ослабило влияние короны в 70 местечках, но прежде всего уменьшить расходы на содержание двора, пенсии и на секретный фонд; последнее предложение было внесено Бёрком. Эти меры действительно в значительной степени ослабили влияние короны на парламент; замечательны они еще и тем, что прекратился прямой подкуп депутатов. Но они не могли сделать Палату общин действительной представительницей английского народа или ответственной перед ним. Завистливое отношение массы вигов к группе Чатама и к ее планам выразилось более явственно после смерти Роккингема в июле 1782 года. Едва во главе министерства был поставлен Шелборн, как подали в отставку действовавший по личным мотивам Фокс и большинство сторонников Роккингема. С другой стороны, У. Питт получил место канцлера казначейства.

Министерство Шелборна просуществовало только до заключения окончательного мира с Соединенными Штатами; в начале 1783 года оно было низвергнуто самой бессовестной коалицией, какая только известна в истории Англии, — соглашением вигских сторонников Фокса с торийскими приверженцами лорда Норта. Ничто так ясно не обнаруживало необходимости парламентской реформы, как эта коалиция. Она показала, что общественное мнение не в силах остановить даже самые бессовестные интриги в парламенте и что меры Бёрка и Роккингема, ослабив влияние короля, обратились на пользу не народа, а торговцев местечками, присвоивших себе представительство. Снова внесенное У. Питтом предложение парламентской реформы было отвергнуто большинством двух против одного. Уверенные в своем парламентском большинстве и пренебрегая силой общественного мнения вне стен нижней палаты, новые министры смело взялись за такую важную задачу, какой еще не приходилось разрешать организаторскому таланту английских политиков. Было очевидно, что нельзя оставлять под контролем простой торговой компании государство, основанное Уорреном Гастингсом в Индии, и Фокс предложил отнять у директоров компании политическое руководство им и передать его комитету из семи комиссаров. Назначение их в первом случае принадлежало парламенту, а затем — короне; назначались они на пять лет, но могли быть отстав лены и раньше, по просьбе той или другой палат парламента. Предложение это тотчас вызвало бурное противодействие. План был, действительно, не из удачных: новые комиссары не могли быть настолько практически знакомыми с Индией, как представители компании, а отсутствие всякой непосредственной связи между ними и министерством мешало бы парламенту действительно контролировать их.

Но народное недовольство почти не обратило внимания на настоящие недостатки этого «Индийского билля». Купечество возмущалось ударом, наносимым крупнейшей торговой компании королевства; городские корпорации опасались отмены своих привилегий; король считал эту меру простой уловкой для передачи надзора над Индией вигам. Для большинства народа главный недостаток билля заключался в характере предложившего его министерства. Передать существующей Палате общин управление Индией и надзор над нею — значило отдать огромную власть в руки собрания, грубейшим образом злоупотреблявшего своим влиянием. Зная о таком настроении народа, король решился воспользоваться своим личным влиянием, чтобы добиться отказа от этой меры лордами, и тогда велел министрам вернуть печати. В декабре 1783 года У. Питт занял место первого лорда казначейства; но его положение оказалось бы невозможным, если бы страна была заодно со своими номинальными представителями. Он несколько раз был побежден большинством в общинах; но это большинство убывало по мере того как ряд посланий отовсюду — от торийского университета Оксфорда до вигского совета Лондона — показал, что общественное мнение находится на стороне министра, а не Палаты. Общее сознание этого оправдало ту твердость, с какой У. Питт, несмотря на послания, требовавшие его отстранения от должности, пять месяцев откладывал роспуск парламента и, таким образом, дал время созреть тому настроению в народе, в котором он нуждался для своего успеха. Когда наступили выборы 1784 года, исход борьбы определился сразу. Общественное настроение приобрело такую силу, что устранило пагубные влияния, обычно руководившие его представительством. Все крупные избирательные собрания выбрали сторонников У. Питта; из большинства, раньше побеждавшего его в общинах, потеряли свои места 160 человек; спаслась только горстка вигов, благодаря их влиянию на «гнилые» местечки.

Когда парламент собрался после низвержения Коалиции, то 25-летний премьер оказался таким повелителем Англии, каким раньше не был ни один министр. Его влиянию подчинился даже король: отчасти из благодарности за торжество над вигами, отчасти осознавая надвигающееся сумасшествие, но еще более — постепенно понимая, что победа, одержанная им над его политическими соперниками, обращается на пользу не только короны, но и всей нации. Виги были разбиты, непопулярны, не имели плана действий, в то время как тори примкнули к министру, «спасшему короля». Но, в сущности, молодого министра поддерживала новая политическая сила. Внезапный рост английской промышленности выдвинул вперед мануфактурщиков. Все, что промышленные классы любили в Чатаме, — благородство характера, сознание силы, патриотизм, симпатию к жизни, более широкой, чем жизнь собственно парламентская, — все это они находили в его сыне. Однако ему были мало свойственны поэтичность и фантазия гения Чатама, быстрое определение возможного и справедливого, широкие планы национальной политики, предвидение судеб мира. Громкие «общие места» У. Питта звучат глухо по сравнению с отрывочными фразами, еще и теперь воскрешающими для англичан красноречие его отца.

С другой стороны, он обладал некоторыми качествами, совершенно отсутствовавшими у Чатама. Его от природы пылкий и чувствительный характер был подчинен гордому самообладанию. Простота и изящный вкус избавляли Питта-младшего от хвастливости и театральности его отца. Его речи представляются растянутыми «общими местами», но эти недостатки, с их ясностью и здравомыслием, приноравливали их к понятиям средних классов, которые У. Питт считал своей настоящей аудиторией. Любовью к миру, огромной энергией и быстротой в делах, искусством в прениях и знанием финансов он напоминал сэра Роберта Уолполя; но у него были таланты, которыми никогда не обладал Уолполь, и он был свободен от его недостатков. У. Питт не заботился о личной выгоде и был слишком горд, чтобы править посредством подкупа. Его высокое мнение о себе не оставляло места для зависти к подчиненным. Он был великодушным в оценке достоинств молодежи, и собранные им вокруг себя «мальчики», вроде Кэннинга и лорда Уэллесли (Wellesly), отплатили ему за великодушие преданностью, пережившей даже его смерть. К циничному бездействию Уолполя У. Питт не питал никаких симпатий. Его политика с самого начала была руководимой стремлением к широким реформам, и он смело брался за все задачи — финансовые, конституционные, церковные, перед которыми отступал Уолполь.

Но самое главное — он никогда не презирал людей, что было присуще Уолполю. Благороднейшей его чертой была человечность. Его любовь к Англии носила такой же глубокий и личный характер, как и у его отца, но у него не было и следа симпатии к страстям и предрассудкам англичан, которая составляла и силу, и слабость Чатама. Когда Фокс упрекнул его в том, что он забыл ненависть отца к Франции и его веру в то, что она является естественным врагом Англии, У. Питт со свойственным ему благородством ответил: «Предполагать, что один народ может быть неизменно врагом другого, — слабость и ребячество». Настроение эпохи — широта симпатий человека к человеку, особенно отличавшая XVIII век как поворотный пункт в истории человечества, — всюду выдвигало новое поколение государственных людей, вроде Тюрго и Иосифа II; их отличали любовь к человечеству и вера в то, что как благо личности обусловливается благосостоянием общества, к которому она принадлежит, так благополучие отдельных народов зависит от благополучия всего мира. К ним принадлежал и У. Питт, но он далеко превосходил прочих широкими познаниями и практической силой, которую он проявлял при осуществлении своих планов.

Сильнее всего У. Питт был в финансах; он выдвинулся в то время, когда рост богатства Англии сделал знакомство с ним необходимым для великого министра. Развитие нации шло чрезвычайно быстро. Население в течение XVIII века более чем удвоилось; богатство возрастало еще быстрее. Война увеличила государственный долг на 100 миллионов, но бремя его едва чувствовалось. Утрата Америки только активизировала торговлю с ней, и в промышленности началось широкое развитие, которому предстояло превратить Британию во всемирную мастерскую. Хотя при вступлении на престол Георга III Англия уже была первой в ряду торговых государств, но ее промышленная жизнь носила по преимуществу земледельческий характер. В Норфолке, в западном округе Йоркшира и в графствах юго-запада постепенно развивалась шерстяная промышленность; в то же время обработка хлопка почти ограничивалась Манчестером и Болтоном и оставалась настолько незначительной, что в середине XVIII века стоимость вывозимых изделий из него едва достигала пятидесяти тысяч фунтов в год. Так же медленно и постоянно развивались льняная промышленность Белфаста и Денди и шелковая — Спитэлфилда. Способы обработки были слишком грубыми, чтобы допускать широкий рост производства. Строить мастерскую для обработки шерсти можно было только там, где вода могла вращать мельничное колесо. Хлопок обрабатывался пока вручную в хижинах, где женщины сидели с прялками вокруг ручного ткацкого станка. Но даже если бы способы обработки были совершеннее, они не имели бы значения при недостатке дешевых и удобных способов передвижения.

Старые большие дороги, просуществовавшие в течение средних веков, вследствие развития отношений и увеличения числа экипажей и телег стали непроезжими. Повью торговые пути часто проходили по тропинкам, прежде служившим только для проезда верхом. Поэтому многие шерстяные товары приходилось перевозить при помощи длинного ряда вьючных лошадей; перевозка более тяжелых товаров, вроде каменного угля, была почти невозможной и только по большим рекам или в округах, доступных с моря. Положение изменилось, когда в 1767 году гениальный инженер Бриндли соединил Манчестер с его гаванью Ливерпулем при помощи канала, пересекавшего Ируэл по высокому водопроводу. Успех этой попытки скоро привел ко всеобщему пользованию водными перевозками, и Великобритания была прорезана по всем направлениям судоходными каналами общей длиной в 3 тысячи миль. В то же время новое значение получил каменный уголь, залегающий под землей Англии. Расположенные рядом с его залежами в северных графствах месторождения железной руды оставались без разработки из-за недостатка леса, который тогда считался единственным топливом для ее плавления. В середине XVIII века оказалось, что железную руду можно плавить на каменном угле, и это тотчас изменило положение железорудной промышленности.

Железу предстояло стать главным материалом новой промышленности, и производство его больше, чем что другое, поставило Англию во главе промышленной Европы. Ценность угля как средства получения механической силы обнаружилась благодаря открытию, при помощи которого Уатт в 1765 году превратил паровую машину из простой игрушки в удивительнейшее орудие, когда-либо бывшее в распоряжении промышленности. Это изобретение появилось как раз тогда, когда ручной труд уже не мог удовлетворять требования фабрикантов. Последовательное изобретение в течение двенадцати лет трех различных прядильных машин — в 1764 году ткачом Харгривсом, в 1768 году цирюльником Аркрайтом и в 1776 году ткачом Кромптоном — сопровождалось изобретением ткацкого станка. Но все эти открытия принесли бы сравнительно мало пользы, если бы не была найдена новая неистощимая рабочая сила в виде паровой машины. Сочетание этой силы со средствами ее применения и дало возможность Британии в тяжелые годы ее борьбы с Францией и Наполеоном почти монополизировать шерстяную и хлопчатобумажную промышленность и обрести положение величайшей промышленной страны, какую только знал мир.

Для разумного пользования таким успехом требовалось знание законов экономической жизни, прежде бывшее невозможным и ставшее достижимым в дни У. Питта. Если оценивать значение книг по влиянию, которое они оказали на судьбы человечества, то «богатство народов» должно занять между ними одно из первых мест. Его автором был Адам Смит, оксфордский ученый и профессор в Глазго. Он утверждал, что единственным источником богатства является труд и что лучше всего можно содействовать обогащению народа освобождением труда, разрешением работнику преследовать свой личный интерес, как ему угодно. Всякая попытка поставить труд в искусственные рамки, определить законами ход торговли, выдвинуть в отдельных странах особые отрасли промышленности или определить характер отношений одной страны с другой является не только несправедливостью относительно рабочего или купца, но и прямо вредит благосостоянию государства. Книга эта вышла в 1776 году, в начале Американской войны, и У. Питт изучил ее, когда был студентом в Кембридже. С этого времени он признавал Адама Смита своим учителем. Едва став министром, он положил в основу своей политики начала «Богатства народов». Первые десять лет его управления явились новой эпохой в английской политике. У. Питт был первым министром Англии, действительно понимавшим ту роль, которую должна играть промышленность в развитии мирового благосостояния. Он был не только министром мира и финансистом, как Уолполь, но и понимал, что лучшая гарантия мира заключается в свободе и расширении торговых отношений между народами, что финансовая бережливость не только уменьшает бремя повинностей, но и приносит промышленности лишний капитал и что из простого орудия взимания доходов финансы могут быть превращены в могучее средство политического и общественного прогресса.

То, что сам У. Питт немного сделал для осуществления этих начал, объясняется отчасти массой невежества и предрассудков, с которой ему приходилось бороться, а еще больше тем расстройством, которое внезапно внесла в его планы Французская революция. Его влияние опиралось главным образом на торговые классы, а они все еще были убеждены в том, что богатство заключается в золоте и серебре и что лучше всего помогают развитию торговли монополии. Только при помощи терпения и ловкости он мог добиться согласия на предложенные им перемены у массы торговцев и поместных дворян, поддерживавших его в Палате общин. Каким слабым было его влияние, когда ему приходилось бороться с предрассудками окружающих, показала неудача первой предложенной им значительной меры. Выдвинутый впервые во время Американской войны вопрос о парламентской реформе постоянно привлекал к себе внимание. Чатам высказался за увеличение числа членов от графств, составлявших тогда наиболее независимую часть нижней палаты. Герцог Ричмонд предлагал всеобщее избирательное право, равенство выборных округов и ежегодное избрание парламента. Уилкс предвосхитил позднейший «Билль о реформе» предложением отнять избирательное право у «гнилых» местечек и передать их места графствам и более многолюдным и богатым городам.

Уильям Питт занялся этим вопросом при своем первом присутствии в Палате, представив свое предложение о реформе; одной из первых его мер в качестве министра было внесение в 1785 году билля, предусматривавшего постепенное устранение захудалых местечек, тотчас отнимавшего представителей у 36 из них и передававшего их места графствам. Он побудил короля воздержаться от противодействия и попытался подкупить торговцев местечками, как называли их владельцев, предложив вознаградить их за утрачиваемые места суммой в размере их рыночной стоимости. Но большинство его собственной партии и партии вигов оказало биллю упорное сопротивление. Правда, более резкие злоупотребления в самом парламенте, вызвавшие вмешательство Чатама и Уилкса, в основном исчезли. Подкуп депутатов прекратился. Билль Бёрка об экономической реформе только что нанес сильный удар по влиянию короля упразднением массы бесполезных мест, придворных, судебных и дипломатических должностей, сохранявшихся только для подкупа. Но, самое главное, торжество общественного мнения, которому У. Питт был обязан своей властью, сильно уменьшило страх перед тем противодействием, которое до того парламент оказывал голосу нации. По словам Уильберфорса, У. Питт был «страшно разочарован и поражен» отказом от этой меры; но настроение Палаты и народа против нее было очевидным, и хотя У. Питт остался при своем мнении, но он никогда не выдвигал ее вновь.

Неудача его конституционной реформы была более чем уравновешена успехом финансовых мер. Когда он вступил в должность, то государственный кредит был чрезвычайно низок. Американская война удвоила долг, но большая его часть еще оставалась без обеспечения, в то время как доходы снижались из-за широкой системы контрабанды, превращавшей каждый прибрежный город в разбойничье гнездо. На первых порах дефицит был устранен новыми налогами, а выигранное таким образом время было использовано на коренное преобразование финансов. Первая из финансовых мер У. Питта — план постепенной выплаты долга из фонда погашения — была несомненной ошибкой; но при ее помощи удалось восстановить государственный кредит. Для ослабления контрабанды У. Питт снизил пошлины, что сделало занятие ею малоприбыльным. Он восстановил план акциза Уолноля. Между тем государственные расходы были снижены, для введения экономии во все отрасли управления назначались комиссия за комиссией. Уже отмеченное быстрое развитие национальной промышленности, без сомнения, помогло успеху этих мер. Кредит был восстановлен, контрабанда значительно ограничена. Через два года появился избыток в миллион, и хотя отменялись пошлина за пошлиной, но с каждым понижением налогов доход все возрастал. Между тем У. Питт показал политическое значение новой финансовой системы на более широком поприще. Ирландия, как и теперь, всегда была больным местом Англии. Деспотическое управление, которому она была подчинена со времени битвы при Бойне, естественно, принесло свои плоды. Несчастную страну раздирали политические распри, церковные споры и заговоры крестьян. Во время Американской войны управлявшая ею протестантская партия заняла столь угрожающее положение, что заставила английский парламент отказаться от контроля над парламентом в Дублине.

У. Питт понял, что в значительной степени нищета и мятежи Ирландии зависели от ее бедности. Население ее быстро возрастало, в то время как культура оставалась на прежнем уровне, а торговля погибала. Эта бедность во многом была результатом несправедливых законов. Ирландия была страной пастбищ, но для защиты интересов английских скотоводов вывоз ее скота в Англию был запрещен. Для защиты интересов английских суконщиков и ткачей ирландские фабрикаты были обложены высокими пошлинами. На устранение этой несправедливости была направлена первая финансовая мера У. Питта. Внесенный им в 1785 году билль устранил все препятствия для свободной торговли между Англией и Ирландией. Мера эта, на его взгляд, должна была сблизить «оставшиеся части раздробленной империи» и созданием преданной благоденствующей Ирландии отчасти вознаградить Англию за потерю Америки. Хотя ему пришлось почти одному бороться с сильной оппозицией вигов и купцов Манчестера, он провел билль через английский парламент, но внесенные в него поправки вызвали неприятие его парламентом Ирландии. Это поражение только вызвало со стороны У. Питта новые усилия в другом направлении. Франция считалась естественным врагом Англии, но в 1787 году он заключил с ней торговый договор, позволявший подданным обеих стран проживать и путешествовать в каждой из них без особого разрешения или паспорта, устранявший все торговые ограничения и понижавший все ввозные пошлины.

Индия обязана У. Питту формой правления, которая сохранилась без перемен до наших дней. Внесенный им в 1784 году «Индийский билль» сохранил по виду политические и торговые полномочия директоров, но создал Контрольную палату, состав ленную из членов Тайного совета, для одобрения или отмены их актов. На практике полномочия совета директоров перешли к тайному комитету из грех членов, выбранных из его состава; им билль подчинил все более важные административные дела, тогда как в Контрольной палате дела, в сущности, решались ее президентом. Поскольку на деле этот президент был новым государственным секретарем по индийским делам и стал важным членом всякого министерства, подобно товарищам, ответственным за свои действия перед парламентом, то управление Индией вошло в состав общей системы английского управления. В то же время тайный комитет восполнял опыт в индийских делах, который мог отсутствовать у министра. Между тем на отношение Англии к ее далеким владениям повлияло новое настроение, овладевшее английским народом. Обсуждение различных планов управления Индией пробудило сознание национальной ответственности за хорошее руководство; появилось общее стремление предоставить беднейшему индусу такую же охрану от несправедливости и притеснений, какой пользовался и беднейший англичанин. Это стремление выразилось в процессе Уоррена Гастингса. По окончании войны Гастингс вернулся из Индии, ожидая таких же щедрых наград, что и Клайв. Он спас все приобретения Клайва; он заложил основание Великой империи на Востоке; он выказал редкие административные способности, предусмотрительность, мужество и уверенность, отличающие прирожденного руководителя. Но мудрость и слава его управления не могли скрыть его страшной жестокости.

Его обвиняли в том, что за большую сумму он содействовал британским войскам в истреблении свободных племен роиллов, что посредством насилия он отнял полмиллиона у раджи Бенареса и что при помощи пыток и голода он добился получения более миллиона монет от принцесс Аудских. Его обвиняли в сохранении за собой власти при помощи столь же бессовестных мер и в умерщвлении одного противившегося ему туземца через злоупотребления формами английского права. По всем этим обвинениям более спокойное суждение позднейших следователей оправдало Гастингса. Почти не может быть сомнения в том, что лично он много сделал для обеспечения новым подданным Британии справедливого и мирного управления. Самые суровые и жестокие его поступки являлись просто применением административной системы, которая господствовала в Индии до него. Но подобная система противоречила новым, гуманным, стремлениям англичан, и немногие осмелились оправдывать Гастингса, когда Бёрк в порыве страстного красноречия предложил возбудить против него преследование. Этот важный процесс тянулся ряд лет, и впоследствии Гастингс добился оправдания. Но цель преследования, в сущности, была достигнута. Оно обратило внимание и симпатии англичан на чуждое им и отделенное от них широкими морями племя; крестьянин Корнуолла и Кемберленда научился сочувствовать бедствиям крестьян Бенгалии.

Еще во время процесса Гастингса гуманность англичан дата себя почувствовать в более широком значении. В год, последовавший за установлением свободной торговли с Францией, новые филантропы вместе с созданным Уэсли религиозным движением выступили с критикой работорговли. Одной из выгод, обеспеченных Англии победами Мальборо, было право исключительной торговли рабами между Африкой и испанскими владениями. Англия же ввела рабство в свои американские колонии и на острова Вест-Индии. Теперь люди стати глубоко понимать ужасы и несправедливость работорговли, то пагубное и унижающее влияние, которое она оказывала на Африку. «После беседы с Питтом Младшим на открытом воздухе у подножия старого дерева, как раз над крутым спуском в долину Кестона» его друг Уильям Уильберфорс решил в 1788 году предложить билль об уничтожении работорговли. Положение Уильберфорса как представителя «евангелической партии» придавало особый вес его заступничеству в этом деле; но билль разбился о противодействие работорговцев Ливерпуля и равнодушие Палаты общин. Воодушевлявшему У. Питта духу гуманности приходилось бороться с затруднениями внутренними и внешними; его старания подорвать вражду одной нации к другой при помощи более свободных отношений встретили в том самом движении, из которого вытекали, врага еще более опасного, чем предрассудки англичан. За Ла-Маншем это движение начало переходить в революцию, которой суждено было изменить положение всего мира.

В Англии XVII века сопротивление пуритан успело, наконец, остановить общее стремление эпохи к религиозному и политическому деспотизму. Со времени революции 1688 года там на практике установились свобода совести и право народа управлять собой через своих представителей в парламенте. Много раньше там утвердилось общественное равенство. Каждый, от высшего до низшего, был подчинен одному и тому же закону, который и охранял его. Английская аристократия оказывала сильное влияние на управление, но не пользовалась большими гражданскими преимуществами, а установившееся в силу закона и обычая причисление всех членов знатного дома, кроме старшего сына, к простому народу помешало образованию в народе обособленного класса. Дворянство не отделялось непроходимой преградой от промышленных классов, а последние, в свою очередь, не имели таких преимуществ, которые могли бы обособлять их от низших классов общества. После непродолжительной борьбы господствующим началом английского управления явилось общественное мнение — общий взгляд образованных англичан. Во всех прочих крупных государствах Европы религиозные войны оставили только тень свободы. Правительства стремились к чистому деспотизму. В церкви, в государстве, в обществе господствовали привилегии. Само общество опиралось на строгое отделение одного класса от другого, отказывавшее массе народа в юридическом или промышленном равноправии.

Мы уже видели, насколько подобное понимание национальной жизни противоречило идеям, которые распространяло по всей Европе широкое развитие просвещения в XVIII веке. Почти во всех странах просвещенные правители старались при помощи административных реформ до некоторой степени удовлетворить чувствовавшееся сознание несправедливости. С попытками государей, вроде Фридриха II Великого в Пруссии и Иосифа II в Австрии и Нидерландах, соперничали усилия государственных людей, вроде Тюрго во Франции. Действительно, во Франции резче всего чувствовалось противоречие между настоящим положением общества и новыми идеями общественного строя. Нигде корона не одерживала более полной победы. Аристократия была лишена всякого участия в общественных делах; она пользовалась социальными привилегиями и была свободной от всех государственных повинностей, но не имела того сознания общественных обязанностей, которое до известной степени всегда присутствует у правящего класса. Цеха и монополии стесняли деятельность промышленника и торговца и отделяли их от рабочего класса, равно как значение, придававшееся знатному происхождению, отделяло тех и других от аристократии.

Но политическое положение Франции сравнительно с положением большинства окружавших ее стран было значительно лучше. Ее управление было менее деспотичным, богатство было крупнее и равномернее распределено, судебное устройство было лучше, общественный порядок — обеспеченнее. Крестьянство Франции представлялось англичанам бедным, но было гораздо богаче немецкого или испанского. Ее средний класс был самым деятельным и образованным в Европе. При Людовике XV на деле господствовала свобода мнений и образовался класс писателей, чрезвычайно талантливых и энергичных, посвятивших себя популяризации идей общественной и политической справедливости, с которыми они познакомились у английских литераторов, а Монтескье и Вольтер — путем личного соприкосновения с жизнью Англии. Нравственные понятия эпохи, ее любовь к человечеству, сознание братства людей, ненависть к деспотизму, сострадание к преступникам и беднякам, стремление к высшему и лучшему укладу жизни и деятельности находили у массы писателей, особенно у Руссо, такое пылкое и красноречивое выражение, что проникали в сердца народа. Но эта новая сила резко сталкивалась с теми общественными формами, которые она встречала на каждом шагу. Философ обличал деспотизм духовенства. Крестьянин роптал на право помещика судить его своим судом и требовать от него феодальных повинностей. Купец возмущался торговыми ограничениями и тяжелыми налогами. Поместное дворянство восставало против своего отдаления от общественной жизни и от управления страной.

Невозможность проведения внутренних реформ обращала всю эту новую энергию на сочувствие внешней борьбе против угнетения. Общественное мнение вызвало союз Франции с боровшейся за свободу Америкой, и к армии Вашингтона присоединились французские добровольцы с маркизом Лафайетом во главе. Американская война содействовала более широкому распространению во всем народе стремления к свободе и в то же время усилила финансовые затруднения правительства, от которых оно могло освободиться только путем обращения ко всей стране. Людовик XVI решил созвать Генеральные Штаты, не собиравшиеся со времени Ришелье, и пригласить знать к отказу от ее податных изъятий. Его решение сильно обострило стремления и желания, кипевшие в сердцах народа, и едва в мае 1789 года Генеральные Штаты собрались в Версале, как система деспотизма и привилегий поколебалась. Произошедшее в Париже восстание разрушило Бастилию, и взятие ее было принято за начало новой эры конституционной свободы во Франции и во всей Европе. Даже в Англии весть о падении Бастилии вызвала у людей чрезвычайную радость. «Это величайшее событие, когда-либо случавшееся в мире, воскликнул Фокс в порыве восторга, и притом самое лучшее!»

У. Питт смотрел на стремление французов к свободе, которой уже давно пользовались англичане, более холодно, но без недоверия. Но в это время его внимание было отв лечено припадком безумия, овладевшим королем в 1788 году, и требованием регентства, сразу же выдвинутым принцем Уэльским. Принц принадлежал к партии вигов, и Фокс, путешествовавший по Италии, поспешил на родину для поддержания его требований в полной уверенности, что за регентством принца последует и его возвращение к власти. У. Питт с успехом восстал против этого на том основании, что в подобном случае право выбора временного регента с особыми ограничениями принадлежит парламенту, и, согласно с этим, билль, передававший регентство принцу, уже проходил через Палаты, когда выздоровление короля положило конец долгому спору. К тому же внимание У. Питта поглощали внешние проблемы. При Екатерине II Россия приобрела большое значение, а Екатерина II с самого начала поставила своей целью присоединение Польши, изгнание турок из Европы и утверждение русского престола в Константинополе. Достигнуть первой цели ей пока помешал Фридрих II. Она, в сущности, уже стала повелительницей всей Польши, ее войска занимали королевство, и она посадила на его престол своего кандидата, когда Фридрих II в союзе с императором Иосифом II принудил ее допустить Пруссию и Австрию к участию в разделе добычи. Раздел 1773 года продвинул русскую границу на запад, до Верхней Двины и Днепра, но отдал Галицию Марии Терезии, а Западную Пруссию самому Фридриху II.

Не достигнув первой цели, Екатерина II для осуществления второй выждала время, когда сопротивление Пруссии планам Иосифа II присоединить Баварию разрушило союз обеих германских держав, а смерть Фридриха II устранила самого бдительного ее врага. Тогда в 1788 году Иосиф II и императрица уговорились разделить Турецкую империю. Но Пруссия все еще была настороже, а Англию уже не стесняли, как в 1773 году, разногласия с Америкой. Установленная Чатамом дружба обеих стран была прервана изменой Бьюта и почти разрушена образованием союза северных нейтральных держав; теперь, содействуя преемнику Фридриха II в восстановлении голландского штатгальтерства, в 1789 году У. Питт возобновил их дружбу. Ее значение сказалось в союзе Англии, Пруссии и Голландии для сохранения Турецкой империи[12]. Казалось, предстояла великая европейская война, в которой сочувствие и помощь Франции представляли величайшую важность; но названный договор устранил эту опасность. Весной 1790 года умер Иосиф II, огорченный неудачей своих планов и восстанием Нидерландов против его нововведений, и Австрия отказалась от деятельного участия в войне с турками.

Между тем во Франции события шли быстрым ходом. Генеральные штаты устранили разделение между различными сословиями и превратились в Национальное собрание, уничтожившее привилегии провинциальных парламентов[13], знати и церкви. В октябре парижская чернь пошла на Версаль и принудила короля вернуться с ней в столицу. Вместо прежней деспотической власти Людовик XVI принял поспешно составленную Конституцию. Смуты и беспорядки, сопровождавшие эти крупные перемены, представлялись У. Питту преходящими явлениями. Еще в январе 1790 года он верил, что «настоящие потрясения во Франции должны рано или поздно увенчаться общей гармонией и стройным порядком» и что, установив свою свободу, «Франция явится одной из самых блестящих держав Европы». Но нация совсем не разделяла спокойного благожелательного взгляда У. Питта на революцию. Осторожный здравый смысл англичан, их любовь к порядку и закону, их отвращение к насильственным переменам и отвлеченным теориям, а также их уважение к прошлому быстро вызвали во всей стране предубеждение к революционным переменам, следовавшим одна за другой по ту сторону Ла-Манша. И политическое сознание, и политические предрассудки нации были воспламенены предостережениями Эдмунда Бёрка. Взволновавший Фокса восторг падения Бастилии вызвал у Бёрка лишь недоверие. «Раз между свободой и справедливостью устанавливается разделение, — писал он несколько недель спустя, — ни за одну из них нельзя ручаться». Ночь 4 августа, когда были отменены привилегии всех классов, внушила ему отвращение. Он увидел в этом — и справедливо — критический момент, обнаруживший характер революции, и тотчас принял решение. «Французы, — воскликнул он в январе, когда У. Питт предсказывал новой Конституции блестящее будущее, — французы показали себя наилучшими разрушителями, которые когда-либо были на свете. За короткий промежуток времени они ниспровергли свою армию, свой флот, свою торговлю, свои искусства и свои фабрики».

Но в парламенте Бёрка не поддержали. Виги, хотя и недоверчиво, следовали за Фоксом, одобрявшим революцию. Тори еще более недоверчиво последовали за У. Питтом, выражавшим горячее сочувствие конституционному управлению Франции. В тот момент революционная партия представила яркое доказательство своей дружбы с Англией. Испания была раздражена поселением англичан на Нотка-Зунде в Калифорнии и, согласно «семейному соглашению», обратилась за помощью к Франции. Французское министерство, опираясь на партию, которая считала сделанное достаточным, высказалось за войну как за лучшее средство задержать развитие революции и восстановить власть короны. Революционная партия, естественно, воспротивилась этому намерению. После жестокой борьбы у короля было отнято право объявлять войну не иначе, чем с согласия собрания, и всякая опасность враждебных действий исчезла. «Французское правительство, — утверждал У. Питт, — склонно поддерживать с Англией самую неограниченную дружбу». Он не видел в происходивших там революционных переменах причин, по которым Британия не должна отвечать Франции дружбой. Он был убежден, что только совместные действия Франции и Англии положат конец смутам в Восточной Европе. Его вмешательство на время расстроило новую попытку Пруссии отнять у Польши Данциг и Торн. Хотя Россия еще сильно теснила Турцию, но война с русскими была в Англии так непопулярна, что враждебное голосование парламента вынудило У. Питта прекратить вооружение армии; новый союз Австрии и Пруссии, обещавший привести к концу турецкую войну, также предвещал новое покушение на независимость Польши.

В то время как У. Питт высказывался за дружбу между странами, Бёрк стремился сделать ее невозможной. Правда, он уже давно утратил всякое влияние на Палату общин. Его красноречие в прениях о штемпельных законах, соперничавшее с красноречием Чатама, перестало нравиться большинству депутатов. Его длинные речи, глубокий философский характер доказательств, блеск и часто эксцентричность иллюстраций, страстная серьезность и отсутствие спокойствия и сдержанности все это поражало и утомляло окружавших его помещиков и купцов. В конце концов его стали называть «обеденным колоколом Палаты», так быстро пустели ее скамьи, когда он вставал, чтобы говорить. На время его энергия нашла себе выход в обвинении Гастингса, и его величавые обращения к справедливости Англии заглушили злословие. Но с окончанием обвинения его репутация снова упала, и приближение старости ему было тогда за 60 лет, по-видимому, предписывало ему удаление из собрания, где он был одинок и не пользовался популярностью. Но и возраст, и разочарование, и одиночество все было забыто, когда Бёрк увидел за Ла-Маншем воплощение всего того, что он ненавидел: революцию, основанную на пренебрежении к прошлому и грозившую гибелью всему общественному строю, созданному им; крушение строгого порядка классов и рангов под влиянием учения об общественном равенстве; грубое разрушение и перестройку государства; упразднение в одну ночь церкви и знати. Против увлечения тем, что он справедливо считал новой политической религией, он задумал поднять увлечение старой.

Он был одновременно и великим оратором, и великим писателем; теперь, когда Палата перестала его слушать, он письменно обратился к стране. «Размышления о Французской революции», изданные им в октябре 1790 года, обличали не только необдуманные и насильственные действия, запятнавшие великий переворот во Франции, но и сами начала, из которых он вытекал. Бёрк глубоко понимал необходимость общественного порядка и ценность той непрерывности в деятельности людей, «без которой они становятся похожими на летних мух», но это скрывало от него все прочее, оставляло ему только веру в простой мятеж и еще более простодушную веру в стремление к новизне, мешало ему видеть действительное благородство целей и характера даже у самых пылких революционеров. Он не хотел видеть никаких злоупотреблений в ушедшем прошлом и ничего, кроме разрушения, в будущем. Он проповедовал «крестовый поход» против людей, которых считал врагами религии и цивилизации, и призывал войска Европы к подавлению революции, начало которой грозило гибелью всем государствам.

Главным препятствием к такому походу являлся У. Питт, и одно из самых сильных мест «Размышлений» заканчивалось горькой насмешкой над политикой министра. «Век рыцарства прошел! — восклицал Бёрк. — Наступил век софистов, экономистов и счетчиков, и слава Европы угасла навсегда». Но ни насмешки, ни нападки не заставили У. Питта сойти с намеченного пути. В момент выхода «Размышлений» он дал Франции новые заверения в том, что не намерен иметь ничего общего с «крестовым походом» против революции. «По отношению к внутренним несогласиям Франции, — писал он, — Англия намерена сохранять нейтралитет, которого она добросовестно держалась до сих пор; она отступит от него только в том случае, если поведение Франции заставит ее прибегнуть к самозащите». Действительно, он был настолько далек от увлечения распространявшейся вокруг него реакционной паникой, что выбрал это время для поддержки предложенного Фоксом «Закона о диффамации»; этот закон переносил от судей к присяжным решение вопроса о том, что считать в произведении диффамацией, и, таким образом, укреплял свободу печати. Сам У. Питт провел в 1791 году билль, являющийся одним из благороднейших его дел, хотя он был мало замечен в бурях эпохи. Он смело преодолел пробужденное Американской войной опасение, что дарование колониям самоуправления только послужит шагом к отделению их от метрополии, и учредил в обеих Канадах собрание из двух Палат. «Я убежден, — сказал Фокс, расходившийся, правда, с У. Питтом в вопросе о характере необходимой для Канады Конституции, — что единственное средство с успехом сохранить за нами далекие колонии заключается в предоставлении им самоуправления». Позднейшая история английских владений оправдала политику У. Питта и проницательность Фокса.

Не больше успеха имел Бёрк в своей собственной партии. Фокс остался горячим поклонником революции и с необыкновенным пылом отвечал на новые нападки Бёрка. До сих пор их обоих связывала тесная дружба; теперь фанатичный Бёрк объявил ей конец. «Наша дружба не погибла!» — воскликнул Фокс, вдруг залившись слезами. «Нет, — возразил Бёрк, — я знаю цену своим действиям. Нашей дружбе пришел конец». В парламенте Бёрк не имел поддержки. В июне 1791 года его «Обращению от новых вигов к старым» не удалось отвлечь от Фокса ни одного сторонника. У. Питт холодно посоветовал ему лучше восхвалять английскую Конституцию, чем поносить французскую. «Выражением своих взглядов, — печально писал Бёрк французским принцам, покинувшим родину и собиравшим войска в Кобленце, — я приобрел себе много врагов и мало друзей». Но мнение народа понемногу склонялось на его сторону. Продажа 30 тысяч экземпляров показала, что «Размышления» отражают общее настроение англичан. Действительно, настроения Англии в этот момент не благоприятствовали сколько-нибудь справедливой оценке революции. Внимание страны было направлено в основном на промышленность; люди, много работавшие и быстро богатевшие, разделявшие узкие практические воззрения дельцов, с неудовольствием смотрели на это внезапное нарушение порядка, на эту неутомимую, но колеблющуюся деятельность, на эти риторические обращения к чувству человечности, на эти отвлеченные и часто пустые теории. В Англии это было время политического довольства и общественного благосостояния, быстрого экономического развития и сильного религиозного движения. Свойственная островитянам слабость интереса к другим народам мешала людям понять, что на материке отсутствуют все элементы этого довольства, порядка, мирного и гармонического развития, примирения общества с религией. Насильственность законодательных перемен революции и рост анархии в стране уничтожили симпатии, которые революция поначалу вызвала у англичан. Скоро эти симпатии, в сущности, ограничились немногими группами реформаторов, которые собирались в «конституционных клубах» и неосторожные языки которых только усиливали национальную реакцию. Но, несмотря на призывы Бёрка и возгласы вельмож, бежавших из Франции и желавших одного выступить против своей родины, Европа сторонилась войны, а У. Питт сохранял нейтральное положение, хотя, по-видимому, и неохотно.

Положение дел на Востоке заставляло У. Питта сильно желать восстановления спокойствия во Франции; поэтому он расстроил составленный знатными эмигрантами план высадки на ее берега и прямо объявил в Вене о том, что, если между Францией и императором начнутся военные действия, то Англия сохранит полный нейтралитет. Но император так же, как и сам Питт, не хотел войны. Екатерина II, закончив свою войну с Турцией, думала впутать обе немецкие державы в борьбу с революцией, так как это позволило бы ей одной завладеть Полыней, но ни Австрия, ни Пруссия не желали связывать себе руки. Бегство Людовика XVI из Парижа в июне 1791 году поставило на минуту Европу перед войной; но он был перехвачен и возвращен, и на время опасность склонила, по-видимому, революционеров Франции к большей умеренности. Людовик XVI не только принял Конституцию, но и серьезно предостерегал императора против всякого вооруженного вмешательства, так как оно могло погубить его престол. Поэтому на конференции в Пильнице император Леопольд II и прусский король довольствовались неопределенной декларацией, призывавшей европейские державы содействовать восстановлению нормальной формы правления во Франции, воспользовались нейтралитетом Англии, чтобы отказать французским принцам во всякой военной помощи, и просто занялись делами Польши.

Но вскоре мир, которого они желали, стал невозможным. Конституционные роялисты во Франции воспользовались раздражением, вызванным Пильницкой декларацией, и снова выдвинули требование войны, которая, на их взгляд, должна была придать силу престолу. Более крайние революционеры, якобинцы, вопреки сопротивлению своего вождя Робеспьера, тоже высказались за войну с императором. Сделали они это под влиянием «жирондистов», или депутатов Южной Франции, которые стремились к республике и видели в великой национальной войне средство ниспровержения монархии. Обе партии потребовали роспуска войска, образованного эмигрантами на Рейне, и хотя Леопольд II принял это требование, но в апреле 1792 года Франция объявила его преемнику императору Францу II войну.

Ошибочно предполагая увлечение революцией в Англии, французы рассчитывали на ее содействие в этой войне и были удивлены и возмущены решением У. Питта держаться в стороне. Напрасно У. Питт старался сгладить это раздражение, ограничивая свои требования неприкосновенностью Голландии и обещая нейтралитет даже в случае занятия Бельгии французской армией. Напрасно подкреплял он эти обещания сокращением военных сил и установлением мирного бюджета, основывавшегося на сильном снижении налогов. Революционеры все еще не теряли надежды на помощь Англии в деле освобождения Европы; но теперь они пришли к мысли, что прежде чем эта помощь будет оказана, нужно освободить саму Англию. Поэтому своей первой задачей они считали совершить в Англии революцию, которая освободит народ от аристократии, угнетающей как его, так, по их мнению, и целые народы вне пределов Англии. Необходимым условием установления свободы в Англии стало восстание Индии и Ирландии для их освобождения от английского гнета. С этого момента агенты Франции стали повсюду «сеять семена революции». В Ирландии они вступили в отношения с «Соединенными ирландцами». В Индии они появились при дворах туземных князей. В самой Англии они старались при помощи «конституционных клубов» вызвать то же настроение, что и во Франции. Французский посланник Шовелен горячо протестовал против прокламации, объявлявшей эти отношения мятежными.

Воздействовие этих усилий революционеров на друзей революции сказалось в вынужденном ими у Фокса заявлении, что в подобный момент неудобно даже обсуждение парламентской реформы. Между тем Бёрк усиленно старался распространить по всей Европе тревогу сочинениями, в которых натянутость стиля возмещалась напряженностью чувств. С самого начала он побуждал эмигрантов взяться за оружие и послал к ним в Кобленц своего сына. «Бейте тревогу, — писал он им, — сейте ужас». Но посеянный роялистами террор вызвал в самой Франции террор революционный. Когда императору стала грозить война, оба германских двора сблизились, неохотно отказавшись от всякой надежды на мир с Францией. Они собрали войско в 80 тысяч человек под командованием герцога Брауншвейгского и в августе медленно двинули его на Маас. Хотя Франция и вызвала борьбу, но сама оказалась почти беззащитной; се войска в Бельгии при первом же столкновении обратились в позорное бегство; от армии паника распространилась на весь парод и приняла ужасные насильственные формы.

При первом известии о приближении союзников 10 августа парижская чернь ворвалась в Тюильри, и по ее требованию Людовик XVI, искавший себе убежища в собрании, был лишен сана и заключен в Тампль. В сентябре генерал Дюмурье, благодаря смелости и ловким переговорам, остановил движение союзников в Аргонских теснинах; в это время шайки наемных убийц перебили роялистов, заполнявших тюрьмы Парижа[14], с целью повлиять на выборы в новый Конвент, собравшийся для отмены королевской власти. Отступление прусской армии, численность которой была настолько ослаблена болезнями, что поход на Париж стал невозможным, и блестящая победа Дюмурье при Жемаппе, подчинившая ему Нидерланды, превратили панику французов в безумную самоуверенность. В ноябре Конвент объявил, что Франция предлагает помощь своих солдат всем народам, которые желают бороться за свободу. «Все правительства наши враги, сказал его президент, все народы наши союзники». Несмотря на договоры, заключенные всего на два года раньше, и на условия, поставленные Англией, когда она обязалась соблюдать нейтралитет, французское правительство решилось напасть на Голландию и приказало своим генералам при помощи оружия завладеть устьем Шельды.

Это значило — навязать Англии войну. Общественное мнение с каждым днем все сильнее оказывало давление на У. Питта. Ужасные сентябрьские убийства, гнусный деспотизм парижской черни сильнее отвратили Англию от революции, чем все красноречие Бёрка. Но, даже отзывая после заточения французского короля своего посла из Парижа, У. Питт упорно сохранял надежду на мир. Он надеялся через посредничество Англии положить конец войне и обеспечить Франции возможность устраивать ее внутренние дела, как ей угодно. В жизни У. Питта не было поры столь высокой, чем та, когда он один в Англии отказывался подчиниться растущему стремлению нации к войне. Даже известие о сентябрьских убийствах только вызвало в нем надежду, что Франция воздержится от всякой завоевательной войны и избежит общественной анархии. В октябре французский агент в Англии доносил, что У. Питт готов признать республику. В начале ноября он еще настаивал перед Голландией на строгом нейтралитете. Франция, а не Англия, вырвала у него, наконец, из рук мир, за который он так отчаянно держался. Постановление Конвента и нападение на голландцев не оставили ему другого выбора, кроме войны, так как Англия не могла терпеть французский флот в Антверпене, или покинуть таких союзников, как Соединенные провинции. Но даже в декабре при известии о предстоящем разделе Польши У. Питт сделал последнюю попытку сохранить мир. Он предложил Австрии помочь ей приобрести Баварию, если она примирится с Францией, и обещал последней не начинать войны, если эта держава перестанет нарушать независимость соседних государств. Но за Ла-Маншем его умеренность приняли за трусость, а в Англии общая скорбь при известии о казни короля указала на возросшее стремление к войне. Непринятие последних предложений У. Питта действительно сделало ее неизбежной. Обе стороны прекратили дипломатические отношения, и в феврале 1793 года Франция объявила Англии войну.

Глава IV

ВОЙНА С ФРАНЦИЕЙ (1793–1815 гг.)

С того момента как Франция объявила Англии войну, власти У. Питта пришел конец. Гордость, непоколебимая твердость и общее доверие нации еще удерживали министра при делах; но его деятельность едва ли не ограничивалась тем, что он следовал потоку народного чувства, которого никогда не понимал до конца. Сами достоинства его характера делали его непригодным для ведения войны. Он был, в сущности, министром мира; его втянули в войну паника и энтузиазм, которые он разделял в очень слабой степени, и у него не было способности его отца сразу проникаться симпатиями и страстями окружающих и, наоборот, возбуждать в них страсти и симпатии. Страной овладел припадок возбуждения и тревоги, не уступавших возбуждению и панике во Франции. Вера французов в их иллюзии касательно настроения Англии на время обманула самих англичан. В сущности, число сторонников республики ограничивалось несколькими кучками людей, которые, ребячески подражая происходившему за Ла-Маншем, созывали конвенты и величали себя гражданами и патриотами. Но в массе англичан страх перед революцией переходил в панику. Даже большинство вигов покинуло Фокса, все еще сохранявшего веру во Францию и революцию. «Старые виги», как они себя называли, с герцогом Портлендом, графами Спенсером, Фиц Уильямом и Уиндгемом во главе, последовали за Бёрком и присоединились к правительству. Сам У. Питт был мало тронут господствовавшей политической реакцией, но его потрясла мысль об опасности социальной, и он поверил в существование «тысяч бандитов», готовых восстать против престола, перебить всех землевладельцев и ограбить Лондон. «Пэн не дурак, — сказал он племяннице, указавшей ему на фрагмент текста в «Правах человека», где писатель защищал начала революции, — он, пожалуй, прав; но если бы я сделал то, чего он желает, наутро у меня оказались бы на руках тысячи бандитов и сожженный Лондон».

Эта мысль о социальной опасности только и мирила его с войной. Как ни неприятна была для него необходимость борьбы, навязанной Англии, но он примирялся с нею тем легче, что, на его взгляд, война должна была остановить развитие «французских начал» в самой Англии. Худшим результатом этой паники был ряд законодательных мер, в которых она нашла себе выражение. Действие акта habeas corpus было приостановлено, билль против мятежных сборищ ограничил свободу общественных собраний, действию «Закона об измене» был предоставлен больший простор. На печать обрушился ряд преследований; некоторые диссидентские священники были привлечены к суду за мятежные проповеди; сходки почитателей Франции грубо разгонялись. Наихудшие крайности вызвала эта паника в Шотландии, где были приговорены к ссылке молодые виги, единственной виной которых было заступничество за парламентскую реформу и где грубый судья открыто выразил свое сожаление о том, что обычай пытки в случае мятежа вышел из употребления. Паника скоро прошла из-за недостатка материала для ее поддержания. В 1794 году были привлечены к суду по обвинению в государственной измене главы «Корреспондентского общества», выказывавшего симпатии к Франции, но их оправдание показало, что всякий страх исчез. За исключением случайных бунтов, вызывавшихся просто недостатком хлеба у бедняков, Англию в течение 20 лет войны не волновали никакие общественные беспорядки. Но слепое отвращение ко всяким реформам сохранилось даже тогда, когда паника была забыта. В продолжение почти четверти века трудно было привлечь сочувствие к какой-либо мере, грозившей изменить существующее учреждение, какой бы благотворительной ни была перемена. Страх перед революцией остановил и ограничил даже филантропическое движение, составлявшее благородную особенность эпохи.

Сначала, казалось, все шло плохо для Франции. Она была окружена кольцом врагов; против нее заключили военный союз Империя, Австрия, Пруссия, Сардиния, Испания, Англия; им помогала междоусобная война. Крестьяне Пуату и Бретани подняли восстание против парижского правительства; жестокие правители, завладевшие властью в столице, вызвали мятежи в Марселе и Лионе. Французские войска уже были вытеснены из Нидерландов, когда в 1793 году к австрийцам во Фландрии присоединились 10 тысяч английских солдат под командованием герцога Йорка. Но жадность обеих германских держав упустила случай подавить революцию. Как и предвидел У. Питт, Россия получила теперь возможность осуществить свои планы на Востоке, и Австрия с Пруссией оказались вынужденными, в интересах равновесия сил, принять участие в ее приобретениях за счет Польши. Но этот новый раздел последней стал бы невозможным, если бы восстановление монархии позволило Франции снова занять ее естественное место в Европе и принять союз, который в этом случае предложил бы ей У. Питт. Поэтому германские дворы старались продлить анархию, позволявшую им раздробить Польшу, и союзные войска, которые могли идти на Париж, были намеренно разделены для осад в Нидерландах и на Рейне.

Подобная политика дала Франции время оправиться от ее поражений. Каковы бы ни были преступления и деспотизм ее вождей, Франция оценила значение революции и восторженно выступила на ее защиту. Мятежи на западе и юге были подавлены, вторжение испанцев было остановлено у подножия Пиренеев, а пьемонтцы были изгнаны из Пиццы и Савойи. Важный Тулонский порт, призвавший на помощь против парижского правительства иноземцев и допустивший в свои стены английский гарнизон, был вынужден к сдаче мерами, указанными молодым артиллерийским офицером с острова Корсика Наполеоном Бонапартом. В начале 1794 года победа при Флерюсе снова подчинила французам Нидерланды и указала на перемену удачи. Прекращение террора и тирании якобинцев объединило Францию изнутри; в то же время победы сопровождались гигантским вооружением, с каким она встретила коалицию. Испания попросила мира; Пруссия удалила свои войска с Рейна; сардинцы были изгнаны из Приморских Альп; Рейнские земли были отняты у австрийцев, и до окончания года была завоевана Голландия. Пишегрю в середине зимы перешел со значительно превосходящими силами через Ваал, и жалкие остатки 10 тысяч чело век, которые последовали за Фридрихом Августом, герцогом Йорком (2-й сын Георга III) в Нидерланды, ослабленные болезнями и трудностями отступления, вернулись в Англию.

Победы Франции разрушили коалицию, грозившую ей гибелью. Учрежденная Пишегрю после завоевания Голландии Батавская республика стала союзницей Франции. Пруссия купила себе мир уступкой своих владений к западу от Рейна. Четом был заключен мир с Испанией, а Швеция и протестантские кантоны Швейцарии признали республику. В самой Франции почти исчезли разногласия. Новые строгости против крайних республиканцев, последовавшие за учреждением Директории, доказали умеренный характер нового правительства. Сам У. Питт был утомлен войной и воспользовался этой переменой в настроении правителей Франции как предлогом для мира. Англия, правда, сохранила за собой господство на море. Победы ее моряков представляли странную противоположность ее слабости на суше. В начале войны, в 1794 году, лорд Гау одержал над французским флотом на широте Бреста победу, получившую название дня когда она была одержана, 1 июня. Колониальные приобретения тоже были значительны. К британской короне перешли большая часть островов Вест Индии, принадлежавших Франции, и еще более ценные поселения голландцев, мыс Доброй Надежды, Цейлон, знаменитые Пряные острова и Ява. Но у У. Питта не было средств вести войну. Армия отличалась малочисленностью и неопытностью, а ее вожди — полной недееспособностью. «У нас нет генерала, — писал лорд Гренвиль, — а есть некая старая баба с красной лентой». Как плохо ни велась война, она уже стоила огромных сумм. У Англии не было солдат, но были деньги, и У. Питт вынужден был превратить эти деньги в орудие войны. Он стал казначеем коалиции, и на его субсидии содержались войска союзников. Но вызывавшиеся этим огромные займы и быстрый рост расходов расстроили все его финансовые реформы. Налогообложение, опустившееся до низшего уровня в мирное управление У. Питта, достигло невиданной прежде высоты. Государственный долг быстро возрос: за три года он увеличился почти на 80 миллионов.

Но, хотя неудача финансовых планов и ясное понимание опасностей, которые представляло для Европы продолжение войны, и заставляли У. Питта серьезно желать окончания борьбы с революцией, но он со своим стремлением к миру был одинок. Народ в своей массе все еще был за войну, и этот пыл был поддержан Бёрком в «Письмах о мире с цареубийцами», — последнем вопле фанатизма, который так сильно помог возникновению в мире кровавых войн. Франция желала войны не меньше Англии. В то время как У. Питт старался начать переговоры (1796), победы французов внушили им надежды на новые завоевания, и хотя генерал Моро был остановлен в своем походе на Вену, но удивительные успехи Наполеона Бонапарта, принявшего теперь командование над альпийской армией, подчинили ему Пьемонт. Скоро в руках французов оказалась Ломбардия; они ограбили герцогства к югу от По и заставили папу римского купить у них перемирие. Новые победы позволили Бонапарту вынудить у Австрии мир по договору в Кампоформио (октябрь 1797 г.). Франция не только получила Ионические острова, часть прежних владений Венеции, а также Нидерланды и весь левый берег Рейна, но и объединила Ломбардию, герцогства к югу от По и Папскую область до Рубикона в Цизальпинскую республику, находившуюся всецело под ее контролем. Примирение с Австрией оставило Францию без врагов, а Англию — без союзников на материке. Бедствия войны становились с каждым днем все тяжелее. Слух о высадке французов в Ирландии сопровождался прекращением платежей звонкой монетой со стороны банка. С трудом был подавлен мятеж на флоте.

В эту мрачнейшую пору войны скончался Бёрк, до конца протестуя против мира, который У. Питт, несмотря на свою прежнюю неудачу, пытался заключить в Лилле. Мир казался ему более, чем когда либо, необходимым: морскому первенству Британии угрожала коалиция, вроде той, которая почти уничтожила его в Американскую войну. Флоты Голландии и Испании снова соединились с флотом Франции, и если бы им удалось овладеть Ла-Маншем, Франция могла послать превосходящие силы на помощь задуманному в Ирландии восстанию. Но едва опасность появилась, как была устранена двумя крупными победами. Когда в 1797 году испанский флот вышел в море, адмирал Джервис напал на него близ мыса Сен-Винсент и прогнал в Кадис, разбив четыре лучших корабля противника. Между тем голландский флот из Тесселя должен был оберегать войско французов при его высадке в Ирландии, но встретился с намного сильнейшим флотом под командованием адмирала Денкэна и был почти уничтожен при Кэмпердауне после упорной битвы, показав, что голландцы еще достойны их прежней славы. Это сражение погубило надежды ирландцев и вызвало в стране отчаянное восстание; но мятеж был подавлен после поражения мятежников при Винигэр-Хилле в мае и сдачи генерала Эмбера, высадившегося с французским войском, в августе 1798 года. Из трех нападений, на которые рассчитывала Директория, два были теперь отбиты. Англия еще господствовала на море; восстание в Ирландии закончилось неудачей.

В следующем году была одержана решительная победа у Нила. Гениальный Бонапарт планировал поднять восстание в Индии, где Типпо-Саиб, преемник Гайдера-Али в Мизоре, поклялся прогнать англичан с юга. Бонапарт предложил Директории план завоевания Египта для подготовки похода в Южную Индию. В 1798 году он высадился в Египте и быстро завоевал его. Но адмирал Нельсон нашел тридцать военных судов, сопровождавших его экспедицию, расположенными в Абукирской бухте, близко к берегу, в одну линию и охраняемыми с обоих концов канонерскими лодками и батареями. Он решил вклинить свои корабли между французскими судами и берегом; его флагманский корабль указывал путь, и после ужасного 12-часового боя (1 августа 1798 г.) девять французских кораблей были захвачены, два сожжены и 5 тысяч французов убиты или взяты в плен. Всякое сообщение между Францией и армией Бонапарта было прервано, и одним ударом был разрушен его план сделать Египет точкой опоры для завоевания Индии.

Освободившись от опасностей, угрожавших ее власти в Ирландии и в Индии и господствуя над морями, Англия могла перейти к нападению на Францию; в данный момент этому содействовали настроения европейских держав и постоянные захватнические действия Франции. Россия вступила с Австрией в тесный союз, и с новыми надеждами У. Питт осыпал субсидиями обеих союзниц. Соединенные армии России и Австрии снова оттеснили французов за Альпы и Рейн; но упорство генерала Массены позволило его солдатам удержаться в Швейцарии, а попытка соединенного войска русских и англичан отнять у французов Голландию была с успехом отражена. На Востоке Англия действовала удачнее. После провала своих мечтаний завоевать Индию Бонапарт задумал покорить Сирию и образовать из ее воинственных горцев армию, с которой можно было бы идти на Константинополь или Индию. Но турки упорно защищали Акру, ключ к Сирии; артиллерийский парк французов был перехвачен на море английским капитаном сэром Сидни Смитом, его моряки помогали туркам защищать крепость, и осаждавшие вынуждены были отступить в Египет. Отчаявшись в успехе, Бонапарт покинул свою армию и вернулся во Францию.

Вскоре после его прибытия в Париж, 10 ноября 1799 года, была ниспровержена Директория. Ее заменили три консула; но, в сущности, единственным правителем страны под именем первого консула стал Бонапарт. Его энергия сразу изменила положение дел в Европе. Он сделал мирные предложения Англии и Австрии, имея в виду просто расшатать Коалицию и выиграть время для устройства нового войска, тайно собиравшегося в Дижоне, тогда как Моро с рейнской армией снова двигался вдоль Дуная. В 1800 году первый консул перешел через Сен-Бернар, и победа при Маренго принудила австрийцев покинуть Ломбардию; только перемирие остановило поход Моро, взявшего Мюнхен и двигавшегося на Вену. По возобновлении войны осенью австрийцы были оттеснены к Вене, и Моро разбил их армию на Изаре при Гогенлиндене. В февратле 1801 года Люневильский мир внезапно положил конец войне на материке.

Всего за несколько месяцев до окончания войны У. Питт заключил союз Ирландии с Англией. История Ирландии в течение пятидесяти лет, последовавших за ее завоеванием Вильгельмом III, носит такой характер, что никто из англичан не может вспоминать ее без стыда. После сдачи Лимерика все ирландские католики, а их приходилось пятеро на одного протестанта, стали считаться чужестранцами на своей собственной земле. Для католиков были закрыты Палата лордов, Палата общин, магистратура, все муниципальные должности, все места в армии, в судах, адвокатуре, во всей администрации, в юстиции. У католиков отрицали даже право выбирать своих представителен в парламент. Широкие конфискации, сопровождавшие частые восстания на острове, оставили земли у немногих католиков, а суровые законы вынуждали даже и этих немногих, за редкими исключениями, исповедовать протестантизм. Необходимость заставляла, правда, терпеть их религию и богослужение; но во всех общественных и политических отношениях туземные католики — другими словами, огромное большинство населения Ирландии — представлялись своим протестантским властителям простыми дровосеками и водоносами.

Сами протестанты считали себя колонистами, хвалились своим происхождением из Шотландии или Англии и считали для себя имя «ирландец» оскорблением. Как мало ни было в Ирландии протестантов, но половина их в политическом отношении была немногим грамотнее католиков: закон закрывал доступ ко всем гражданским, военным и муниципальным должностям пресвитерианам, составлявшим массу населения Ольстера. Управление страной и ее правосудие, таким образом, тщательно удерживались в руках членов государственной церкви, совокупность которых составляла приблизительно одну двенадцатую часть населения острова; но наделе им управляли крупные землевладельцы из протестантов. «Гнилые» местечки, созданные первоначально с целью поставить ирландский парламент в зависимость от короны, попали под влияние соседних лендлордов, которые таким образом лично входя в состав Палаты пэров, стали хозяевами и Палаты общин. В течение первой половины XVIII века две трети Палаты общин, в сущности, назначались небольшой группой вельмож, бывших признанными «парламентскими антрепренерами» и руководивших парламентом по своему усмотрению. Для этих людей ирландская политика представлялась просто поводом для ограбления казны; за услуги их награждали пенсиями, должностями и чистыми деньгами; они же были советниками каждого наместника и настоящими правителями страны. Единственная узда для притеснений этой своекорыстной и подкупной олигархии заключалась в связи Ирландии с Англией и в подчинении ирландского парламента английскому Тайному совету.

Ирландский парламент не имел права законодательного или финансового почина и мог только принимать или отвергать меры, предлагаемые ему Тайным советом Англии. Притом английский парламент присвоил себе право издавать для Ирландии постановления, столь же обязательные, что и для Англии, а один из его статутов объявил английскую Палату лордов апелляционной инстанцией для ирландских пэров. Но как бы в вознаграждение за свое покровительство Англия сделала все возможное, чтобы подорвать торговлю Ирландии и погубить ее земледелие. Законы, порожденные завистью английских землевладельцев, запрещали ввоз в порты Англии ирландских коров и овец. Был запрещен также вывоз шерсти, так как он мог повредить английский скотоводам. Так к бедствиям плохого управления присоединилась бедность, усиливавшаяся с быстрым ростом туземного населения, пока голод не превратил страну в чистый ад.

Горький опыт последнего завоевания долго подавлял среди туземцев всякую мысль о возмущении, и восстания, время от времени вызывавшиеся общими нищетой и недовольством, носили чисто социальный характер и грубо подавлялись правящим классом. Когда, наконец, появилась опасность политического восстания, то она исходила из среды самого правящего класса. В самом начале царствования Георга III ирландский парламент заявил о своих притязаниях на исключительное право контроля над денежными назначениями и потребовал устранения наложенных на его независимость ограничений. Но это требование оказалось политической опасностью не меньше Американской войны, опасностью столь значительной, что Англия вынуждена была уступить. С конца войны, когда ирландские волонтеры отвоевали у министерства Роккингема законодательную независимость, связь между Англией и Ирландией поддерживалась только тем, что государь одного острова был также государем и другого. В течение ближайших 18 лет Ирландия была независимой; но ее независимость была простым прикрытием бесконтрольного хозяйничанья нескольких знатных семей и ирландской администрации, опиравшейся на поддержку английского правительства. Вся система монополий и патроната была доведена до такой степени, что во времена союза более 60 депутатских мест находились в руках всего трех семей, — Гиллей, Понсонби и Бересфорд, а преобладающее влияние в парламенте принадлежало «казначейским местечкам», бывшим в полном подчинении у правительства. Победа волонтеров тотчас вызвала появление мер, принятых в пользу католиков и пресвитериан. Для пресвитериан, составлявших добрую половину их войска, волонтеры уже в 1780 году добились полной политической свободы, благодаря отмене обязательного причащения; а в 1782 году ирландский парламент сразу устранил последние жалобы диссидентов. Католики за свое содействие были вознаграждены отменой наиболее стеснявших их уголовных законов.

Но когда Граттон, опираясь на большинство ирландской партии, потребовал парламентской реформы и предоставления католикам равных прав, то он был жестоко разбит небольшой группой владельцев местечек, которые (но преимуществу) руководили правительством и парламентом. Правящий класс находил управление делом, слишком выгодным, чтобы делиться им с другими владельцами. Только при помощи грубого подкупа могли английские вице короли обеспечивать себе его содействие для самых простых правительственных мер. «Если и была когда либо страна, неспособная к самоуправлению, — говорил лорд Гетчинсон, так это Ирландия с ее развращенной аристократией, грубым простонародьем, плохим правительством и разрозненным населением». В глазах Питта главная опасность для Ирландии заключалась в нищете ее населения. Хотя ирландских католиков и сдерживала грубая сила их протестантских правителей, но Питт понимал, что их недовольство быстро может перейти в возмущение и что одной из причин их недовольства была, во всяком случае, нищета Ирландии, усиленная, если не первоначально вызванная, ревностным удалением ирландских продуктов с рынков Англии. В 1779 году лорд Порт предоставил Ирландии большие послабления во внешней торговле; но тяжелые пошлины, наложенные на все ирландские продукты, кроме льняной и шерстяной пряжи, все еще не допускали их в Англию. Одна из первых коммерческих мер У. Питта имела целью положить конец этой ненормальности при помощи билля, устанавливавшего между обоими островами свободную торговлю. Его первые предложения были приняты ирландским парламентом; но опасения и зависть английских фермеров и фабрикантов внесли в билль поправки, предоставлявшие британскому парламенту надзор над ирландскими мореходством и торговлей, и так как это нарушало недавно приобретенную независимость, то билль в его новой форме был отвергнут Ирландией.

Начало борьбы с революцией и усилия французских революционеров, приложенные, чтобы вызвать среди ирландцев восстание, побудили У. Питта к новым примирительным и преобразовательным мерам. В 1793 году он заставил ирландскую администрацию отказаться от сопротивления, которое годом раньше расстроило его планы, и ирландский парламент принял без оппозиции предложение о допуске католиков в пределах острова к избирательному праву и к гражданским и военным должностям. Это обещало открыть новую эру религиозной свободы, но обещание появилось слишком поздно. Быстро поднимавшаяся волна религиозных и социальных страстей погубила надежду на примирение. Общество «Соединенных ирландцев», основанное в 1791 году в Белфасте Ульфом Тоном с целью объединения католиков и протестантов в интересах парламентской реформы, увлеклось отношениями с Францией и планами восстания. Вести из Франции также вызвали волнение среди крестьян, роптавших на свою бедность и приниженность; их недовольство выражалось в насилии тайных обществ, порождавших панику среди правящих классов. Положение ухудшалось схватками протестантов и католиков, начавшимися еще до Французской революции. Католики образовали союз «Защитников» против насилия «Детей рассвета» — тайного общества, состоявшего преимущественно из самых фанатичных пресвитериан. Впоследствии эти партии образовали более широкие союзы — «Соединенных ирландцев» и «Оранжистов».

Наконец, тлеющие недовольство и ненависть превратились в пламя. Паника, вызванная в 1796 году попыткой французов под командованием Гоша вторгнуться в Ирландию, пробудила такие страсти, которые превратили страну в ад. Повсюду бродили солдаты и колонисты, подвергавшие пыткам и истязаниям «бритых», как называли в насмешку ирландских крестьян за их коротко остриженные волосы, — все грабили и опустошали, всех убивали. Это насилие было одобрено землевладельцами, составлявшими ирландский парламент, в особом «Законе об амнистии» и защищено на будущее «Законом о восстании». Между тем «Соединенные ирландцы» подготовили восстание, задержанное неуда чей французских экспедиций, на поддержку которых они рассчитывали, и более всего победой при Кэмпердауне. Когда, наконец, в 1798 году мятеж разразился, его жестокость явилась ответом на жестокость протестантов. Теперь их подвергали пыткам и истязаниям, беспощадно избивали всех взятых в плен солдат. Но едва мятежники собрали 14 тысяч человек в лагере на Винегэр-Хилле близ Эннискорти, как лагерь был взят английскими войсками и мятеж подавлен. Это случилось как раз вовремя, чтобы предупредить большие несчастья. Через несколько недель в Мейо высадились 900 французских солдат под командой генерала Эмбера: они разбили при Кэслбаре втрое превосходившие их силы и сдались только тогда, когда навстречу им вышел наместник, лорд Корнуолл, с 30 тысячами человек.

Недовольство У. Питта «слепой яростью ирландских протестантов» помогло Корнуоллу остановить неистовства войска и «Оранжистов»; но обнаружившаяся при этом отвратительная жестокость вызвала твердое решение: положить конец шутовской независимости, оставлявшей Ирландию беспомощной. Поведение ирландского парламента во время споров о регентстве убедило политиков Англии в необходимости союза обоих островов. В то время, когда Англия отвергла притязания принца Уэльского на регентство, Ирландия признала их; а так как связью между обоими народами оставалось только подчинение их одному правителю, то такой шаг, понятно, мог привести к их полному обособлению. Сознание этой опасности обеспечило в Англии радушный прием предложению У. Питта соединить оба парламента. Торгаши ирландскими местечками, конечно, оказали упорное и решительное сопротивление; но для них это был просто денежный вопрос, и их согласие было куплено за миллион деньгами и за щедрую раздачу пенсий и пэрских титулов. Как ни низки и позорны были такие средства, но У. Питт справедливо полагал, что только так и можно было провести «Билль о союзе». Когда в июне 1800 года вопрос был окончательно улажен, сто ирландских депутатов вошли в состав Палаты общин в Вестминстере, а 28 светских и четыре духовных пэра, избираемые для каждого парламента их товарищами, заняли места в Палате лордов. Торговля между обеими странами была освобождена от всех ограничений, и все торговые преимущества одной страны были перенесены на другую, а налоги были распределены между обоими народами пропорционально.

Широкое пожалование пэрства, составлявшее часть вознаграждения за ирландский союз, произвело важную перемену в Конституции Англии. В немногих собраниях число членов менялось так сильно, как в Палате лордов. В конце «войны Роз» светских лордов оставалось 52; в царствование Елизаветы их было только 60; щедрые пожалования Стюартов подняли их число до 176. Это число оставалось неизменным в царствование двух первых Георгов, и, как известно, только упорное сопротивление Уолполя помешало лорду Стэнтону ограничить число пэров существовавшим тогда. Как ни пагубна была бы подобная мера, она, во всяком случае, помешала бы щедрому назначению пэров, в котором Георг III в начале своего царствования видел одно из средств для подрыва ограничивавшего его партийного управления. Но то, что было для короля простым средством подкупа, стало для У. Питта средством поставить пэрство в более тесную связь с землевладением и богатством, сделать корону независимой от партийных соглашений пэров. Сам У. Питт относился к наследственным почестям пренебрежительно, но ни один министр так не расточал их. В первые пять лет своего правления он назначил 48 новых пэров, а в два последующих, 1796—97 годы, 35. До 1801 года число пэрств, служивших вознаграждением за союз с Ирландией, возросло до 140.

Преемники У. Питта так ретиво следовали его примеру, что в конце царствования Георга III число наследственных пэров вдвое превышало число, бывшее в его начале. Характер Палаты лордов совершенно изменился. Раньше она была небольшим собранием крупных вельмож, связанных фамильными или партийными узами в особое политическое целое. Теперь Верхняя палата стала опорой собственности, представительницей крупных имений и состояний, появившихся благодаря неуклонному росту богатства в Англии. Впервые также она стала чисто консервативным элементом Конституции. Все значение реформ У. Питта должно было раскрыться только потом, но в некоторых отношениях их следствия уже ясно обозначились. Хотя увеличение числа пэров было вызвано волей короны, но на деле оно освободило Палату от всякого влияния, которое могла оказывать на нее корона раздачей титулов. Так как на практике власть короны перешла к Палате общин, это сильно затруднило примирение свободной деятельности лордов с правильным ходом конституционного правления. С другой стороны, увеличение числа ее членов повысило ответственность Палаты перед общественным мнением (поскольку оно высказывается резко), а политический такт, отличающий аристократические собрания, до сих пор мешал доводить столкновения с нижней палатой до непримиримого спора.

Но законодательное объединение обеих стран составляло только часть плана, придуманного У. Питтом для умиротворения Ирландии. С заключением союза осуществились его планы свободной торговли между обеими странами, расстроенные несколькими годами раньше. Несмотря на недостаток капиталов и общественное замешательство, торговля, судоходство и промышленность Ирландии с того времени и до настоящего момента непрерывно развивались. За подчинением Ирландии общему парламенту последовали постепенный пересмотр притеснявших ее законов и улучшения в ее администрации; были снижены подати и положено слабое начало народному просвещению. Но, по мнению У. Питта, главным средством примирения служило предоставление религиозного равноправия. Предлагая английскому парламенту союз обеих стран, он указывал на то, что соединение с протестантской страной, вроде Англии, в сущности, устранит всякую опасность преобладания католиков в Ирландии, даже если будут отменены наложенные на католиков ограничения, и что в этом случае «действительное и достаточное обеспечение католического духовенства» послужит гарантией его преданности. Его слова укрепили надежды на «эмансипацию католиков», то есть на отмену остававшихся ограничений их гражданских прав. В самой Ирландии эти надежды поддерживал вице-король лорд Кэслри, считая это средством устранения всякого противодействия проекту союза со стороны католиков. Все понимали, что их противодействие вызовет неудачу плана; но католики сопротивления не оказали.

После принятия билля У. Питт подготовил меру, которая должна была обеспечить католикам полное равенство гражданских прав. Он предложил отменить все религиозные испытания, ограничивавшие пользование избирательным правом или требовавшиеся для допуска в парламент, в магистратуру, адвокатуру, на городские должности или на военную и гражданскую службу. Церковную присягу он предлагал заменить присягой на подданство и верность Конституции. В то же время преданность католического и диссидентского духовенства обеспечивалась назначением ему со стороны государства некоторого содержания. Для задабривания епископальной церкви были предложены меры, усиливавшие ее дисциплинарные средства и повышавшие содержание ее беднейших служителей. Выкуп десятины должен был устранить постоянный источник вражды между протестантским духовенством и ирландским народом. План был слишком грандиозен и политичен, чтобы можно было ожидать немедленного принятия его кабинетом; прежде чем это случилось, проект, из-за измены канцлера, лорда Локборо, был раскрыт Георгу III. «Я считаю своим личным врагом человека, предлагающего подобную меру», — гневно сказал король Дендасу. В ответ на эту вспышку У. Питт представил королю весь свой план. «Политические условия, в которых появились исключительные законы, писал он, — заключались в борьбе враждебных и почти равносильных сект из опасения, что наследницей престола станет королева-католичка, что престолонаследие будет оспариваться претендентом-иноземцем и что вся Европа будет разделена на католические и протестантские державы; эти условия к настоящему положению дел неприменимы». Но доводы не действовали на Георга III. Несмотря на мнение опрошенных им юристов, он считал себя обязанным клятвой при коронации охранять церковные присяги. В этом пункте он сходился с массой своих подданных, разделяя также их политическое недоверие к католикам и ирландцам. Его упорство усиливалось сознанием того, что его отказ должен повести к отставке У. Питта. В феврале 1801 года, через месяц после заключения Люневильского мира, У. Питт действительно подал в отставку; его заменил спикер Палаты общин Эддингтон — человек слабый, ограниченный и столь же фанатичный, как и король. Лорд Гоксбери, принявший от лорда Гренвиля заведование иностранными делами, был совсем неизвестен вне Палаты общин.

Англия с тревогой смотрела на то, что подобным людям вверено руководство ею в то время, когда каждый час приносил все более мрачные вести. Недостаток хлеба приводил к голоду. Были введены новые налоги, и все-таки в год приходилось занимать до 25 миллионов. Англия была совсем одна; между тем Люневильский мир обезопасил Францию от всех нападений на материке. Скоро выяснилось, что этот мир только первый шаг в повой политике первого консула. Мир только развязал ему руки для решительной борьбы с Британией как мировой державой и средоточием богатства. Англия была и посредницей в европейской торговле, и центром европейской промышленности. Ее рудники, ткацкие станки и паровые машины почти монополизировали в ее руках промышленное производство; транзитная торговля Франции и Голландии тоже перешла к британскому флагу, а завоевание во время войны богатейших владений отдало в руки англичан торговлю с колония ми всего мира. Своим гигантским проектом «континентальной системы» Бонапарт хотел подорвать торговлю Англии, закрыв ее кораблям порты Европы. При помощи союза северных держав он пытался отнять у нее господство над морем. Дания и Швеция были недовольны суровостью, с какой Британия применяла право обыска, вызвавшее уже в конце Американской войны образование «вооруженного нейтралитета»; теперь они составили союз нейтральных держав, который, в сущности, был направлен против Англии и к которому готова была присоединиться Пруссия. Император Павел I, со своей стороны, видел в могуществе Британии главную помеху своим планам против Турции. Спор из-за Мальты, отнятой Бонапартом у ордена иоаннитов по пути в Египет и с того времени бывшей в постоянной блокаде у английских судов, на обладание которой претендовал император Павел I, так как был избран в гроссмейстеры ордена, послужил ему предлогом для разрыва с Англией.

Павел I открыто готовился к войне, и было ясно, что как только весной вскроется Балтийское море, флоты России, Швеции и Дании станут действовать вместе с флотами Франции и Испании. Но ловко задуманный план был сокрушен одним ударом. В апреле 1801 года перед Копенгагеном появился британский флот, после отчаянной борьбы он заставил замолчать датские батареи, захватил шесть датских кораблей и принудил Данию заключить перемирие, обеспечившее английским судам проход в Балтийское море. Притом смерть императора[15] вызвала распад Северного союза. В июне Англия и Россия заключили соглашение, решавшее спорные вопросы о праве обыска и о военной контрабанде, и это соглашение было принято Швецией и Данией. Между тем в самый момент нападения на Копенгаген столь же решительный удар был нанесен и планам Бонапарта на Востоке. Занятие Мальты подчинило Англии Средиземное море, и с Мальты она выступила против Египта. Отряд в 15 тысяч человек под командованием генерала Эберкромби высадился в Абукирской бухте. Французские войска, оставленные Бонапартом в Египте, поспешно сосредоточились, и 21 марта их генерал напал на англичан. После упорной битвы, в которой Эберкромби пал смертельно раненным, французы отступили с тяжелыми потерями, а в конце июня капитуляция 13 тысяч оставшихся солдат положила конец господству французов над Египтом.

Наконец, обе стороны пожелали прекратить войну. В конце 1801 года Бонапарт начал мирные переговоры с целью выиграть время для такой организации Франции и ее средств, которая позволила бы ему возобновить борьбу с большей надеждой на успех. Английское правительство приняло его предложения, и в марте 1802 года был заключен Амьенский мир. Условия его были простыми, так как Англия не имела желания вмешиваться в переустройство дел на материке. Франция обещала покинуть Южную Италию и предоставить самим себе республики, учрежденные ею вдоль ее границ в Голландии, Швейцарии и Пьемонте. Англия признала французское правительство и свободную республику Ионических островов, вернула недавно завоеванные ею колонии, кроме Цейлона и Тринидада, и обязалась вернуть иоаннитам остров Мальту. Окончание долгой борьбы вызвало всеобщее чувство облегчения, и когда в Лондон прибыл новый французский посол, его с торжеством провели по улицам. Но проницательные наблюдатели понимали опасности, которыми грозило честолюбие первого консула. Каковы бы ни были ошибки французских революционеров, даже крайние нарушения ими самостоятельности соседних стран прикрывались тайной мыслью об освобождении народов от ига их повелителей. Бонапарт преследовал цели обычного завоевателя. Он решил стать властелином западного мира, не тревожась никакими мыслями о народной свободе или сознанием национального права. В его распоряжении были огромные средства. Его военный деспотизм подорвал, правда, политическую жизнь революции, но отмена ею привилегий и создание нового среднего класса на месте духовенства и дворянства придали Франции новую социальную энергию, еще сохранившуюся. Политика первого консула — восстановление им церкви как религиозного учреждения, вызов изгнанников, бережливость и благоразумие, отличавшие его правление, — утихомирили разногласия, раздиравшие Францию, а централизация, перешедшая от монархии к революции и от революции к Бонапарту, позволила ему воспользоваться этой национальной энергией в интересах своего деспотизма.

Тирания стала возможной вследствие разрушения блестящих надежд, пробужденных революцией, под влиянием стремления к общественному порядку, военного энтузиазма и жажды новой славы, вызванной чудесными победами французов. В руках Бонапарта эту тиранию поддерживали тайная полиция, подавление печати и всякой свободы мнения, но прежде всего — железная воля и чрезвычайная ловкость первого консула. Однажды выбранный пожизненным консулом, он почувствовал себя в безопасности дома и обратился к постоянным нападениям на соседей. Обещания, данные в Амьене, остались без выполнения: учрежденные на границах Франции республики были поставлены в полную зависимость от воли Бонапарта, Пьемонт и Парма были присоединены к Франции, Швейцария была занята французским войском. На скромные протесты английского правительства Бонапарт отвечал требованием высылки французских изгнанников, проживавших в Англии со времени революции, и выдачи Мальты, задержанной в ожидании ручательства в том, что остров вновь не будет захвачен французским флотом. Очевидно, предстояла неизбежная борьба; в портах Франции происходило вооружение судов; в гаванях Испании также было заметно оживление. В мае 1803 года британское правительство предупредило нападение Бонапарта объявлением войны.

Разрыв только усилил желание Бонапарта воевать на земле врага. К предстоявшим затруднениям он относился пренебрежительно. «15 миллионов человек, — говорил он, намекая на несоответствие между населением Англии и Франции, — должны подчиниться 40 миллионам», и он задумал исполинское вторжение в Англию. В Булони был устроен лагерь на 100 тысяч человек и была собрана масса плоскодонных судов для переправы их через Ла-Манш. Опасность, грозившая нации, вызвала отставку Эддингтона и вернула власть У. Питту. Его здоровье было расшатано, и с течением времени он стал выглядеть таким страшным и подавленным, что, очевидно, приближался к могиле. Но, несмотря на это, народ выказывал ему прежнее доверие. Он все еще был представителем национального единства и предложил включить в свое новое министерство Фокса и главных вигов, но этому помешало упорство короля. Отказ лорда Гренвиля и Уиндгема принять должности без Фокса, а также поздняя отставка его лучшего помощника Дендаса, оставили его почти без сторонников; но, несмотря на свое одиночество, он мужественно встретил затруднения и опасности. Когда Бонапарт, принявший в это время титул императора Наполеона, появился в Булонском лагере, вторжение казалось неминуемым. «Дайте нам на шесть часов власть над Ла-Маншем, — говорят, сказал он, — и мы овладеем миром». Был составлен искусный план разделения английского флота, в то время как все корабли французов будут сосредоточены вместе, но его выполнение было отсрочено смертью адмирала, назначенного для этого. Однако союз с Испанией отдал ее флот в распоряжение Наполеона, и в 1805 году он задумал соединить его с французским, уничтожить эскадру, блокировавшую порты Ла-Манша, прежде чем на ее поддержку подойдут английские суда, следившие за испанским флотом, и переправить к берегам Англии защищенный таким образом огромный флот.

Для отражения предстоявшего нападения в Англии было собрано 300 тысяч волонтеров, но они, вероятно, оказали бы слабое сопротивление ветеранам великой армии, если бы те переправились через Ла-Манш. Но У. Питт уже успел отвлечь Францию в другую сторону. Присоединение Наполеоном Генуи довело до высшей степени тревогу континентальных держав, субсидии У. Питта устранили последнее препятствие, мешавшее Коалиции, поэтому Россия, Австрия и Швеция заключили союз с целью отнять у императора французов Италию и Нидерланды. Между тем Наполеон тщетно поджидал большой флот, который должен был собраться на Ла-Манше. Адмирал Вильнев присоединил испанские корабли к своей тулонской эскадре, увлек преследовавшего его Нельсона в Вест-Индию, а затем внезапно вернулся в Кадис, поспешил соединиться с французской эскадрой в Бресте, чтобы истребить английский флот на Ла-Манше. Но Нельсон стремительно преследовал его и настиг раньше окончания маневра; оба флота встретились 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар. «Англия, — гласил знаменитый приказ Нельсона, — ожидает от каждого выполнения его долга», и хотя сам он пал в момент победы, но 20 французских кораблей спустили свои флаги до захода солнца.

«Англия спасла себя своим мужеством, — сказал У. Питт, и это оказалось его последней публичной речью; — она спасет Европу своим примером». Но уже до Трафальгара Наполеон отказался от мысли о вторжении в Англию и напал на Коалицию с тыла. Переправив свои войска на Дунай, он за три дня до битвы при Трафальгаре принудил в Ульме австрийскую армию к сдаче. Из Ульма он пошел на Вену и разбил соединенные силы Австрии и России в битве при Аустерлице. «Аустерлиц убил Питта», заметил Уильберфорс в своем дневнике. Хотя тому было всего 47 лет, но глухой голос и исхудавшая фигура великого министра уже давно говорили о близости его смерти, и крушение его надежд оказалось для него роковым. «Сверните эту карту, — сказал он, указывая на каргу Европы, висевшую на стене, — через десять лет она не понадобится». Только раз он пришел в сознание, и люди, склонившиеся над ним, уловили его слабый шепот: «О родина! Какой я ее покидаю!» Он скончался 23 января 1806 года и был погребен в Вестминстерском аббатстве, в гробнице Чатама. «Какая гробница, — воскликнул лорд Уэллесли, — вмещает в себя подобного отца и подобного сына! Какой гроб заключает в себе останки таких человеческих талантов и славы!»

Потеря представлялась такой громадной, что заполнить пустоту, оставленную его смертью, мог только союз партий, к которому У. Питт напрасно стремился при жизни. В новом министерстве аристократические виги лорда Гренвиля и тори лорда Сидмута сошлись с небольшой группой популярных вигов Фокса, склонявшейся к миру и внутренним реформам. В сущности, все внутренние вопросы подчинялись необходимости спасти Европу от честолюбия Франции, и в этом пункте намерения Фокса были столь же твердыми, что и у У. Питта. Надежд на мир у него было, правда, больше, но они были расстроены уклончивым ответом Наполеона на его предложение и предпринятой французами новой войной против Пруссии — единственной державы, которая, казалось, могла противиться его оружию. 14 октября 1806 года решительная победа при Йене отдала в руки Наполеона Северную Германию. Смерть (всего месяцем раньше) помешала Фоксу увидеть крушение его надежд, и эта утрата ослабила кабинет Гренвиля в начале новой, еще более отчаянной борьбы с Францией. Первая попытка Наполеона провести континентальную систему не удалась из-за крушения Северного союза; теперь в своем господстве над Европой он увидел более действенное средство осуществления этой цели. Предлог для нового нападения ему удалось найти в образе действий самой Англии. Сильно преувеличивая свои права в качестве борющейся державы, она объявила блокаду всех берегов, занятых Францией и ее союзниками, от Данцига до Триеста. Даже с огромными средствами, бывшими у нее в распоряжении, невозможно было осуществить подобную «бумажную блокаду». Наполеон воспользовался случаем, чтобы отплатить Англии полным прекращением ее торговли с материком, ожидая, что это положит конец войне, разорив английских фабрикантов.

В Берлине он издал декрет, объявлявший Британские острова в блокаде, хотя для ее выполнения не было ни одного корабля. Запрещались всякие торговля или сообщение с ними; все английские товары или фабрикаты, находящиеся на территории Франции или ее союзников, объявлялись подлежащими конфискации, а гавани материка — закрытыми не только для британских судов, но и для иностранных, заходивших в порты Англии. Попытке провести подобную меру помешали широкое развитие контрабанды, нежелание Голландии содействовать своему разорению, поблажки чиновников на берегах Пруссии и России и, наконец, сила вещей. Сам Наполеон не мог обойтись без товаров, которые он хотел устранить: широкая система разрешений скоро парализовала действие его декрета, и шедшая на Эйлау французская армия была одета в шинели, изготовленные в Лидсе, и обута в обувь, сделанную в Нортгемптоне. Но если блокада не успела подорвать промышленность Британии, то гораздо сильнее она повлияла на ее торговлю. Транзит начал избегать английских судов, постоянно подвергавшихся конфискациям, и переходить в руки нейтральных держав, особенно Американских Штатов. Торговый класс просил помощи у правительства, и оно ответило на эту просьбу в январе 1807 года приказом Совета, объявлявшим о блокаде всех портов Франции и ее союзников, а все торгующие с ними нейтральные суда подлежащими захвату. Подобный шаг далеко не удовлетворил торговцев Британии, но они не могли уже обращаться к лорду Гренвилю. Его министерство пало жертвой тех же сил невежества и ханжества, которые когда-то оказались сильнее самого Питта. Свою важнейшую меру — отмену работорговли — оно провело в феврале, несмотря на сильное сопротивление тори и купцов Ливерпуля; а когда в марте оно выразило желание возбудить вопрос о религиозном равноправии и позволить офицерам-католикам служить в армии, король в ответ на это потребовал обещания не затрагивать вопроса. Министерство не согласилось и получило отставку.

Его падение положило конец союзу партий, обусловленному опасностью французского вторжения; с этого времени и до конца войны Англией управляли исключительно тори. Номинальным главой министерства был герцог Портленд, а его главным руководителем — министр иностранных дел Джордж Кэннинг, молодой и ревностный приверженец У. Питта; его блестящее красноречие обеспечило ему влияние на Палату общин, а энергия и широта взглядов придали новое развитие войне. Никогда раньше сопротивление Наполеону не казалось таким безнадежным. Из Берлина император направился в глубь Польши, и хотя зимой в упорной битве при Эйлау русские войска задержали его, но победа при Фридланде принудила императора Александра I летом 1807 года заключить в Тильзите мир. Из врагов императоры Восточной и Западной Европы стали друзьями, и надежда на помощь Франции при завоевании Турции увлекла Александра I к тесному союзу с Наполеоном. Россия не только приняла Берлинские декреты против британской торговли, но и принудила Швецию — единственного союзника, еще остававшегося у Англии на материке, отказаться от союза с ней.

Таким образом, флоты русский и шведский оказались к услугам Франции, и оба императора рассчитывали заручиться поддержкой флота Дании, чтобы снова выступить против морского могущества, составлявшего опору Англии. Но эта надежда была разрушена появлением в июле 1807 года при Эльсиноре экспедиции, поспешно и втайне снаряженной Кэннингом и потребовавшей передачи в руки Англии датского флота с обязательством возвратить его по окончании войны. Датчане отказали, и требование было подкреплено бомбардировкой Копенгагена, после чего весь датский флот вместе с огромной массой корабельных запасов был отведен в английские порты. Так же решительно и беспощадно выступил Кэннинг и против «континентальной системы» Наполеона. В ноябре он издал новые приказы Совета, объявлявшие блокаде Франции и всех государств материка, не допускавших к себе британские суда; все корабли, направлявшиеся в их гавани, считались подлежащими захвату, если они заходили в британский порт. На эти приказы Наполеон тотчас отвечал новым декретом, изданным в декабре в Милане и объявлявшим все суда какой бы то ни было нации, если они шли из Британии, ее колоний или направлялись туда, утратившими нейтральный характер и подлежащими захвату.

Между тем континентальная система принуждала Наполеона все к новым захватам с целью поддержать материальное единство Европы против Британии. Он был полным властелином Западной Европы, и весь вид ее изменился, как по мановению волшебника. Пруссия была занята французскими войсками. Голландия обычным декретом императора французов была превращена в монархию; ее корону получил брат Наполеона Людовик. Другой его брат, Иероним, стал королем Вестфалии — королевства, образованного из курфюршеств Гессен и Ганновер. Третий брат, Иосиф, был сделан королем Неаполя, а остальная часть Италии, и даже сам Рим, была присоединена к Французской империи. Надежда действительно сокрушить мировое могущество Британии привела Наполеона к худшему из его действий. Действовал он со своей обычной хитростью. В октябре 1807 года Франция и Испания договорились разделить между собой Португалию. Когда их войска подошли, то царствовавший в ней Браганцский дом без сопротивления бежал из Лиссабона в Бразилию.

Но захват Португалии служил только подготовкой к подчинению Испании. В это время мятеж в столице привел Карла IV к отречению. Вместе с сыном Фердинандом VII в мае 1808 года он был вызван в Байонну и принужден к отречению от испанской короны; в то же время французская армия вступила в Мадрид и провозгласила королем Испании Иосифа Бонапарта. Но едва свершился этот наглый захват, как против чужеземца поднялась вся Испания. Хоть и мало надежд подавало это восстание, весть о нем была принята в Англии с восторженной радостью. «До сих пор, воскликнул вождь вигской оппозиции Шеридан, — Бонапарт боролся с государями без достоинства, с войсками без воодушевления, с народами без патриотизма. Теперь ему придется узнать, что значит бороться с пародом, воодушевленным одним чувством!» Тори и виги одинаково полагали, что «никогда еще не предоставлялось Британии такого удобного случая сильным ударом содействовать освобождению мира», и Кэннинг тотчас решил заменить систему бесцельных высадок в колониях и на островах энергичной войной на полуострове. Восставшим испанцам были посланы щедрые пособия, а для войны на полуострове были образованы две небольшие армии под командованием сэра Джона Мура и сэра Артура Уэллесли. В июле 1808 года сдача при Байлене французского отряда, вторгшегося в Андалусию, нанесла по могуществу Наполеона первый удар, за которым последовал второй, почти столь же жестокий. Высадившись в Мондегу (Португалия) с 15 тысячами человек, сэр Артур Уэллесли прогнал французскую армию с поля битвы при Вимиеро и принудил ее к сдаче по Цинтрской конвенции 30 августа. Но скоро счастье изменило ему. В Испании появился Наполеон с армией в 200 тысяч человек, и Мур, продвинувшийся из Лиссабона к Саламанке для поддержки испанских войск, нашел их разбитыми на Эбро и был вынужден поспешно отступить к берегу. Его войско спасло свою честь в битве перед Ла-Коруньей; это позволило ему безопасно сесть на корабли. Но в других местах все казалось погибшим. Вся Северная и Центральная Испания была занята французскими войсками, и даже Сарагоса, однажды уже геройски отразившая их, подчинилась после нового, столь же отчаянного сопротивления.

Прибытие остатков армии Мура и известие о поражениях в Испании превратили величайшие надежды Англии в глубочайшее отчаяние, но Кэннинг оставался непоколебим. В день очищения Ла-Коруньи он подписал союзный договор с испанцами в Кадисе, и английское войско в Лиссабоне, уже готовившееся покинуть Португалию, было подкреплено свежим отрядом в 13 тысяч человек и поставлено под командование сэра Артура Уэллесли. «Португалию, — писал он спокойно, — можно защищать против любого войска, которое пошлют на нее французы». В этот критический момент лучшие французские войска и сам император были отвлечены из Испании на Дунай, так как испанское восстание побудило Австрию, равно как и Англию, к возобновлению войны. Поэтому, когда маршал Сульт стал угрожать Лиссабону с севера, Уэллесли смело двинулся против него, вынудил его к бедственному отступлению от Опорто и, внезапно изменив направление своих действий, поспешил с 20 тысячами человек через Абрантес на Мадрид. На пути к нему присоединилось испанское войско в 30 тысяч человек, и кровавая битва с равносильной французской армией при Талавере в июле 1809 года восстановила славу английского оружия. С обеих сторон потери были громадными, и в конце сражения французы отступили; но победа не дала результатов из-за внезапного появления Сульта на линии наступления англичан, что принудило Уэллесли поспешно отступить к Бадахозу. Его неудача была отягчена еще тяжелейшими поражениями в других местах. Победа Наполеона при Ваграме заставила Австрию просить мира, а 40-тысячное английское войско, посланное против Антверпена, вернулось домой разбитым, потеряв половину своего состава в болотах Вальхерна.

Неудача при Вальхерне привлекла к падению министерства Портленда. Кэннинг приписал это поражение недееспособности лорда Кэслри, ирландского пэра (игравшего главную роль в деле объединения Англии и Ирландии), назначенного военным министром; ссора между ними закончилась дуэлью и отставкой. Вместе с Кэннингом ушел и Портленд. Образовалось новое обоюдное министерство — из более строгих тори последнего кабинета под руководством Спенсера Персеваля — трудолюбивой, но крайне узкой посредственности; министром иностранных дел стал маркиз Уэллесли, брат главнокомандующего в Испании. Но если у Персеваля и его товарищей было мало политических талантов, то они обладали особенностью, неоценимой при тогдашнем положении Англии: у них была твердая решимость продолжать войну. В массе народа порыв восторга сменился полосой отчаяния, и лондонский Сити даже представил ходатайство об удалении английских войск с полуострова. Наполеон казался непобедимым, и теперь, когда была повержена Австрия и ему противилась одна Англия, он решил энергичным продолжением войны в Испании положить ей конец. В начале 1810 года французы вторглись в Андалусию, единственную провинцию, которая оставалась независимой, и подчинили ее, за исключением Кадиса; в то же время маршал Массена с прекрасной 80-тысячной армией двинулся на Лиссабон.

Даже Персеваль из-за этих новых усилий отказался от всякой надежды удержаться на полуострове и свалил на Уэллесли, после Талаверы пожалованного в пэры с титулом лорда Веллингтона, ответственность за решение вопроса: оставаться там или нет. Отличавшие последнего рассудительность и твердый характер позволили ему взять на себя ответственность, перед которой отступили бы более слабые люди. Он отвечал: «Я полагаю, что честь и интересы Англии требуют, чтобы мы держались здесь как можно дольше, и с божьей помощью я продержусь здесь, пока буду в состоянии». Его армия была в это время доведена до 50 тысяч человек через присоединение португальских войск, обученных британскими офицерами; и, хотя слабость сил заставила его безучастно смотреть на подчинение Массеной пограничных крепостей Сиудад-Родриго и Альмейды, но он причинил ему тяжелые потери на высотах Бузако и, наконец, в октябре 1810 года, отступил к трем оборонительным линиям, тайно сооруженным им при Торрес-Ведрасе, вдоль цепи горных высот, увенчанных редутами и вооруженных пушками. Позиция была неприступной и, несмотря на свои таланты и упорство, Массена вынужден был после месяца бесплодных усилий совершить мастерское отступление. Но при возвращении по опустошенной стране французская армия перенесла такие страшные лишения, что весной 1811 года он достиг Сиудад-Родриго только с 40 тысячами человек. Подкрепленный свежими войсками, Массена неистово бросился на выручку осажденной Веллингтоном Альмейды; но, несмотря на упорное двухдневное сражение в мае 1811 года, он не смог прогнать англичан с их позиций при Фуэнтес — д’Оноре и отступил к Саламанке, отказавшись от мысли вытеснить Веллингтона из Португалии.

Хотя победа при Торрес-Ведрасе вдохновила англичан и оживила во всей Европе надежды на сопротивление деспотизму Наполеона, но непосредственным ее результатом было почти одно только освобождение Португалии. Французы оставались господами всей Испании, кроме Кадиса и восточных областей, и даже восточный берег в 1811 году был подчинен энергичным генералом Сюше. В то время как Англия напрасно старалась освободить Испанию от Наполеона, ей вдруг пришлось лицом к лицу столкнуться с результатами ее собственной политики в Америке. С Америкой скоро вышли серьезные затруднения из-за приказов Совета, с помощью которых Кэннинг пытался помешать переходу транзитной торговли от английских судов к нейтральным, принуждая все корабли на пути в блокированные порты заходить в английские гавани. Во время долгой борьбы между Францией и Англией Америке уже пришлось многое перенести от обеих стран, особенно от Британии.

Английское правительство не только пользовалось своим правом обыска, но и заявляло притязания на захват английских моряков на американских судах, и так как трудно было отличить английских моряков от американских, то матросам Мэна пли Массачусетса часто приходилось служить в британском флоте. Подобные обиды сильно возмущали Америку, но ее глубокое отвращение к войне и выгоды, извлекаемые ею из нейтрального положения, мешали ей отомстить за них. Приказы Совета и Миланский эдикт заставили ее действовать, и она тотчас ответила на них запретом на торговлю с Европой. Но через год поддерживать этот запрет оказалось невозможным, и в начале 1809 года она ограничила его торговлей с Францией и Англией. Но и эта мера тоже оказалась неосуществимой. Американское правительство не имело никаких средств применить ее на сухопутной границе и имело мало возможностей провести ее на море. Ежедневно суда отправлялись в британские порты, и, наконец, запрет был отменен совсем. Единственным, на чем Америка продолжала настаивать, это запретить американскую торговлю с той страной, соперница которой отменит свои указы. Наполеон ухватился за это предложение, пообещал отменить Берлинский и Миланский декреты и призвал Америку исполнить ее обещание. Поэтому в феврале 1811 года Соединенные Штаты объявили о прекращении всякой торговли с Великобританией и ее колониями. Под влиянием этой меры английский вывоз уменьшился за год на одну треть. Напрасно Британия указывала на то, что Наполеон не выполняет своих обещаний и что запрет на торговлю с Англией является мерой несправедливой и враждебной. Гнет американской политики, а также известие о появлении в Соединенных Штатах воинственного настроения делали подчинение неизбежным: промышленность Англии переживала в это время такой кризис, что подвергать ее новым ударам — значило идти на верную гибель, которой так желал Наполеон.

Действительно, в первые годы войны богатство росло чрезвычайно быстро. Англия была единственной властительницей морей. Война принесла ей обладание колониями Испании, Голландии и Франции; ее торговля была на время стеснена Берлинским декретом, но вскоре усилия Наполеона были расстроены широкой системой контрабанды, развившейся вдоль берегов Южной Европы и Северной Германии. С начала века английский вывоз почти удвоился. Фабрики воспользовались изобретениями Уатта и Аркрайта; потребление хлопка-сырца на фабриках Ланкашира за тот же период возросло с 50 миллионов фунтов до 100. Сильное накопление капитала, наряду с быстрым ростом населения, оказали влияние на землевладение и принесли сельским хозяевам до безобразия огромный доход. Цены на пшеницу поднялись до уровня голодных лет, и соответственно повысились цены на землю. Крупное землевладение расширялось страшно быстро; доходы землевладельцев удвоились; фермеры получили возможность вводить новейшие способы обработки земли, совсем изменившие вид страны. Но если богатство росло очень быстро, то его распределение было крайне неравномерным. За пятнадцать лет, предшествовавших Ватерлоо, количество населения с 10 миллионов возросло до 13, что повлекло за собой понижение заработной платы, которая иначе могла бы повыситься в соответствии с возрастанием народного богатства.

Даже фабрики, впоследствии оказавшиеся благодетельными для рабочих классов, сначала, казалось, скорее ухудшили их положение: первыми последствиями введения машин были гибель множества мелких промыслов, осуществлявшихся на дому, и обеднение семейств, живших ими. Зимой 1811 года страшный гнет этого перехода от ручного труда к машинному сказался в беспорядках, разразившихся в северных и центральных графствах и направленных на разрушение машин; выступления были подавлены военной силой. В то время как труд был таким образом выбит из своей колеи, а быстрый рост населения искусственно снижал уровень заработной платы, рост цен на пшеницу, обогащавший землевладельца и фермера, приводил бедняка к голоду и смерти, так как война отрезала Англию от обширных нив материка и Америки, теперь своими излишками ослаблявших последствия плохой жатвы в Англии. Дороговизна сопровождалась страшным обеднением рабочих классов. Налог в пользу бедных возрос на 50 процентов; обнищание людей сопровождалось неизменным следствием — ростом преступности.

Таким образом, особые условия времени нарушили естественные отношения промышленности и торговли с общим благосостоянием народа. Война обогащала землевладельца, фермера, купца, фабриканта, но доводила до нищеты бедняка. Действительно, от роковых лет, прошедших между Люневильским миром и Ватерлоо, ведут свое начало та классовая борьба, то социальное обособление предпринимателей и рабочих, которые до сих пор составляют главные трудности английской политики. Но к тем годам относится также возобновление прогрессивного движения в политике, прерванного в начале войны. Появление в 1802 году «Эдинбургского обозрения», издававшегося кружком молодых юристов в Эдинбурге, указывает на возрождение политики конституционных и административных реформ, от которой так неохотно отказался Уильям Питт. Иеремия Бентам придал новую энергию политическому мышлению защитой теории утилитаризма и указанием на «наибольшее счастье для наибольшего числа людей» как цель политической деятельности. В 1809 году сэр Фрэнсис Бердет снова поднял вопрос о парламентской реформе. Его предложение поддержали только пятнадцать депутатов, а за намек на Палату общин в изданном позже памфлете как на «часть подданных одного с нами государя, подобранную при помощи способов, которые нечего описывать», он поплатился заключением в Тауэр, где и оставался до отсрочки заседаний парламента.

Гораздо больше влияния оказывало постоянство, с которым Кэннинг год за годом возвращался к вопросу об эмансипации католиков. При жизни Персеваля стремления к реформе оставались одинаково тщетными; но когда власть перешла к лорду Ливерпулю, то усиление либеральных стремлений в народе сказалось в политике «умеренных уступок», усвоенной новым министерством. Эмансипация католиков была поставлена в порядок дня в самом кабинете, принята в 1812 году огромным большинством в Палате общин, но отвергнута лордами.

Ввиду таких социальных и политических неурядиц, даже торийские политики не желали брать на себя тяжкой ответственности за гибель английской промышленности, которую мог повлечь за собой союз Америки с Наполеоном. Они, в сущности, готовились отменить приказы Совета, когда их планы были расстроены отставкой министерства Персеваля. Его положение с самого начала было неустойчивым. Возврат душевной болезни короля заставил в начале 1811 года передать, согласно постановлению парламента, регентство принцу Уэльскому, вигские симпатии которого грозили кабинету Персеваля отставкой. Непрочность его положения отразилась на ведении войны: видимая бездеятельность Веллингтона в 1811 году, в сущности, зависела от колебаний и робости министров. В мае 1812 года убийство Персеваля неким фанатиком по имени Бэллингем вызвало падение министерства, и регент сделал новую попытку отдать власть вигам, но взаимное недоверие помешало этому. Было восстановлено старое министерство под главенством лорда Ливерпуля, человека не очень способного, но умеренного, знающего и обладавшего замечательным искусством примирять несогласных товарищей. Самым уважаемым из них был лорд Кэслри, ставший министром иностранных дел. Его первым делом стало устранение опасности, которую навлек на страну своими светскими приказами Кэннинг. В начале 1812 года, отчаявшись в их отмене, Америка решилась на войну; Конгресс постановил усилить армию и флот и наложил арест на все суда, стоявшие в американских гаванях. Настоящую войну еще можно было предупредить отменой приказов, за что высказался английский кабинет, но в суматохе, последовавшей за смертью Персеваля, время было упущено. 23 июня, всего через 12 дней после образования министерства, приказы были отменены; но когда известие об этом пришло в Америку, было уже поздно: 18 июня Конгресс объявил Великобритании войну.

Момент, когда Америка вмешалась в мировую борьбу, был критическим в истории человечества. Через шесть дней после подтверждения президентом Мэдисоном объявления войны Наполеон перешел через Неман на своем пути к Москве. Его политике не только удалось вызвать войну между Англией и Америкой; не менее успешными были его старания расстроить союз, заключенный им с императором Александром I в Тильзите, и навязать России войну. С одной стороны, Наполеон был раздражен отказом России прекратить торговлю с Англией, так как подобная мера могла разорить русских землевладельцев. С другой стороны, император Александр I смотрел с возрастающим беспокойством на новые присоединения, вызванные желанием Наполеона провести свою систему с помощью захвата северных берегов. В 1811 году к Французской империи были последовательно присоединены Голландия, Ганзейские города, часть Вестфалии и герцогство Ольденбург; захват грозил и герцогству Мекленбург. Решительное требование Наполеона совершенно прекратить торговлю с Англией обострило спор до крайности, и обе стороны занялись приготовлениями к исполинской борьбе. Из Испании были вызваны на польскую границу лучшие французские войска; этим воспользовался Веллингтон, армия которого увеличилась до 40 тысяч англичан и 20 тысяч португальцев, чтобы от оборонительной войны перейти к наступательной. Весной 1812 года он штурмом взял Сиудад-Родриго и Бадахоз и за три дня до перехода Наполеона через Неман на пути в Москву перешел через Агуэду на своем пути к Саламанке. После ряда мастерских маневров с обеих сторон Мармон с северной армией французов напал на англичан, расположившихся на холмах близ этого города.

В то время как он обходил позицию англичан справа, его левый фланг остался в стороне, и со словами «Мармон погиб!» Веллингтон двинул на него свои главные силы, разбил и прогнал всю армию с поля сражения. С обеих сторон потерн были почти одинаковыми, но неудача привела французов в уныние, и их отступление принудило Иосифа Бонапарта покинуть Мадрид, а Сульта очистить Андалузию и сосредоточить свою южную армию на восточном берегу. В то время, когда Наполеон еще медленно двигался по обширным равнинам Польши, Веллингтон вступил в августе в Мадрид и начал осаду Бургоса. Но город мужественно держался в течение месяца, пока приближение обеих французских армий, сосредоточившихся теперь на севере и юге Испании, не принудило Веллингтона в октябре поспешно отступить к португальской границе. Если он в этой кампании и подорвал господство французов в Испании, то его конечная неудача показала, насколько прочно было еще в ней их положение. Но неудача была скоро забыта под влиянием последующих известий. Когда английские войска отступали от Бургоса, началось отступление «Великой армии» от Москвы. Победив в битве при Бородино, Наполеон с торжеством вступил в древнюю столицу России и нетерпеливо ожидал мирных предложений Александра I, когда пожар от рук собственных жителей, превратил город в пепел. Французская армия вынуждена была отступать среди ужасов русской зимы. Из 400 тысяч солдат, составлявших «Великую армию» в начале похода[16], только несколько тысяч перешли через Неман в декабре.

Несмотря на гигантские усилия Наполеона по возмещению потерь своей армии, отступление от Москвы разрушило обаяние, которым он пользовался в Европе. Когда весной 1813 года русские перешли через Неман, против Наполеона восстала Пруссия, и войска, занимавшие ее, были тотчас отброшены к Эльбе. В этой крайности во всем блеске обнаружился военный гений Наполеона. Со свежей армией в 200 тысяч человек, собранной в Майнце, он двинулся в мае на соединенные силы России и Пруссии, победой над ними при Лютцене очистил Саксонию и новой победой при Бауцене оттеснил их к Одеру. Смущенные поражениями и нейтралитетом, который еще соблюдала Австрия, обе державы в июне согласились на перемирие и начали переговоры о мире. Австрия не желала, правда, полной гибели Франции в пользу ее великой соперницы на востоке, но так же, как и обе союзницы, была твердо намерена отнять у Наполеона его верховенство над Европой; а когда выяснилось, что он просто играет своими предложениями, известие о вытеснении его армии из Испании побудило Австрию действовать. Веллингтон оставил в мае Португалию с армией, доведенной до 90 тысяч человек; застигнув отступавших французов при Виттории, он нанес им поражение, заставившее их в беспорядке отступить за Пиренеи. Мадрид был тотчас очищен, и Клозель отошел от Сарагосы во Францию. Победа не только освободила Испанию от пришельцев, но и восстановила мужество союзников. Окончание перемирия сопровождалось союзом Австрии с Пруссией и Россией, а в октябре окончательное поражение Наполеона при Лейпциге заставило французов в беспорядке отступить за Рейн. Теперь война пошла к концу. Задержанный на время осадой Сан-Себастьяна и Пампелуны, а также упорной защитой Пиренеев, Веллингтон успел одновременно с битвой под Лейпцигом одержать победу на Бидассоа, позволившую ему вступить во Францию. За ним вскоре последовали союзники. Их войска переправились через Рейн 31 декабря 1813 года, и треть Франции без сопротивления перешла в их руки. Еще два месяца Наполеон с горстью рекрутов всем на удивление выдерживал борьбу против превосходящих его сил. В это время Сульт, вытесненный из своего укрепленного лагеря близ Байонны и разбитый при Ортезе, отступал перед Веллингтоном к Тулузе. Здесь в апреле между двумя армиями произошло упорное, но ничего не решавшее сражение. Однако, хотя этого не знал ни один из вождей, война уже была завершена. Борьба самого Наполеона закончилась в конце марта сдачей Парижа, а за этим тотчас последовали отречение императора и возвращение Бурбонов.

Торжество Англии над великим врагом было приуменьшено сомнительными успехами в борьбе за Атлантическим океаном. Объявление Америкой войны представлялось чистым безумием, так как ее флот состоял из нескольких фрегатов и шлюпок, а армия представляла массу полуобученных и полувооруженных рекрутов; наконец, сами Штаты расходились в вопросе о войне, и Коннектикут с Массачусетсом отказались предоставить деньги или людей. Три попытки проникнуть в Канаду в течение лета и осени были отражены с тяжелыми потерями. Но эти неудачи были более чем возмещены неожиданными успехами на море; в двух последовательных сражениях английские фрегаты вынуждены были спустить свои флаги перед американскими. Впечатление, произведенное этими победами, совсем не соответствовало их настоящему значению: это были первые тяжелые удары по господству Англии над морями. В 1813 году за морскими победами Америки последовали более энергичные усилия на суше. Ее войска освободили озеро Онтарио, взяли Торонто, уничтожили британскую флотилию на озере Эри и завладели Верхней Канадой.

Однако нападение на Нижнюю Канаду было с успехом отбито, а новое наступление британских и канадских сил в середине зимы вернуло Англии и Верхнюю Канаду. Неудача придала новую силу той партии в Соединенных Штатах, которая все время противилась войне. Ее сопротивление стало еще больше из-за страшной нужды, вызванной блокадой и упадком американской торговли. Появились требования отделения Штатов, а Массачусетс имел смелость назначить уполномоченных для совещания с представителями прочих Штатов Новой Англии «по поводу их жалоб и общих дел». Однако в 1814 году война возобновилась с большей энергией чем когда-либо, и американцы снова вторглись в Верхнюю Канаду. В июле они нанесли сильное поражение британским войскам в битве при Чиппеве, но через несколько недель в столь же упорном сражении были сами разбиты и оттеснены к своей границе. В это время падение Наполеона позволило правительству Англии обратить всю свою силу на борьбу с врагом, которым оно перестало пренебрегать. Генерал Росс с отрядом в 4 тысячи человек появился на Потомаке, взял Вашингтон и, прежде чем очистить его, сжег все общественные здания. В истории Англии мало упоминается поступков, более позорных; этот тем позорнее, что был совершен по строгому приказу правительства. Но целью набега на Вашингтон было просто навести страх на американский народ; главное значение в войне придавалось двум экспедициям, задачей которых было проникнуть в Штаты с севера и с юга. Обе они закончились полной неудачей. Отряд в 9 тысяч ветеранов испанской войны, отправленный в сентябре против Платтсбурга на озере Чэмплен, вынужден был отступить из-за поражения сопровождавшей его флотилии. Второй отряд, под командованием генерала Пэкенгэма, появился в декабре в устье Миссисипи и напал на Новый Орлеан, но был отражен (с потерей половины своего состава) генералом Джексоном. Между тем мир был уже заключен. Если окончание войны с Францией не затронуло причин борьбы, то оно обратило внимание Соединенных Штатов на опасность ее продолжения. Сама Британия желала мира, и притязания как Англии, так и Америки были обойдены молчанием в новом договоре 1814 года.

Окончание войны с Америкой развязало руки Англии в тот момент, когда возвращение Наполеона в Париж побудило ее на новую, окончательную борьбу с Францией. Договор с союзными державами позволил Наполеону удержать за собой остаток его прежней империи — остров Эльба у берега Тосканы. Оттуда он следил за спорами, возникшими между его победителями, когда они собрались в Вене для решения судеб Европы. Самые сильные споры были вызваны притязаниями Пруссии на присоединение к ней Саксонии и желанием России завладеть Польшей. Их союз с этими целями вызвал в противовес появление союза Англии и Австрии с их старым врагом — Францией; посол последней, Талейран, энергично старался довести дело до вооруженного столкновения. Но в тот момент, когда, казалось, близка была война между обоими союзами, Наполеон покинул Эльбу, высадился 1 марта 1815 года близ Каинов и в сопровождении только тысячи своих гвардейцев направился через горы Дофине на Гренобль и Лион.

Он рассчитывал, и рассчитывал справедливо, на равнодушие Франции к ее новым Бурбонским правителям, на стремление армии к новой войне, которая должна была восстановить ее славу, но прежде всего — на значение своего имени для солдат, которых он так часто приводил к победе. Через двадцать дней он без сопротивления вступил в Тюильри, откуда Людовик XVIII беспомощно бежал в Гент. Но какие бы надежды ни возлагал он на несогласие союзных держав, решительные действия союзников при известии о высадке его во Франции сразу разрушили их. Сознание общей опасности утихомирило их споры и восстановило их прежнее согласие. На попытки Наполеона вступить с державами в переговоры они отвечали обязательством снарядить для войны миллион солдат и возвратить свои войска на Рейн. Англия предоставила субсидии в размере 11 миллионов и поспешила выставить армию на границе Нидерландов. Лучшие войска, ведшие войну в Испании, находились еще за Атлантическим океаном, и из собранных Веллингтоном 80 000 человек только около половины были англичане, а остальные — большей частью рекруты из Бельгии и Ганновера. Герцог рассчитывал вступить в соединение со 150 000 пруссаков, шедших под командованием фельдмаршала Блюхера к Нижнему Рейну, и через Монс и Намюр вступить во Францию, когда войска Австрии и России через Бельфор и Эльзас направятся к Парижу.

Но Наполеон отказался от всякой мысли о чисто оборонительной войне. За несколько месяцев после своего прибытия в Париж он страшными усилиями собрал армию в 250 000 человек и в начале июня сосредоточил 120 000 французов на Самбре при Шарлеруа. В это время войска Веллингтона еще были расположены на стоянках по линии Шельды, от Ата до Нивелли, а войска Блюхера — по Маасу, от Нивелли до Люттиха. Обе союзные армии поспешили соединиться при Катр-Бра, но их соединение стало уже невозможным. 16 июня Наполеон напал при Линьи на 80-тысячное войско Блюхера и после отчаянной битвы оттеснил его (с большими потерями) к Вавру. В тот же день Ней с 20 тысячами человек и с таким же отрядом де Эрлона в резерве появился перед Кагр-Бра, где было только 10 000 англичан и столько же бельгийцев. Последние отступили перед атаками французской конницы; но упорное сопротивление английской пехоты дало Веллингтону время подтянуть свои корпуса один за другим, пока на исходе дня Ней не увидел перед собой превосходящие силы и не отступил, расстроенный, с поля битвы. С каждой стороны в этой горячей схватке пало около 5000 человек; но, как ни тяжелы были потери Веллингтона, стойкость английской армии очень помешала Наполеону прорвать линию союзников. Тем не менее, отступление Блюхера оставило английский фланг без прикрытия, и на следующий день, в то время как пруссаки отступали к Вавру, Веллингтон почти с 70 000 человек — теперь собралась вся его армия — в полном порядке отступил к Ватерлоо, преследуемый массой французских войск под командованием самого императора. Маршала Груши с 30 000 человек Наполеон отправил беспокоить с тыла разбитых пруссаков, а сам с 80 000 человек решился принудить Веллингтона к битве.

Обе армии стали лицом к лицу утром 18 июня 1815 года на поле при Ватерлоо, перед лесом Суаньи, на большой дороге в Брюссель. Наполеон боялся только непрерывного отступления. «Они у меня в руках!» — воскликнул он, увидев англичан выстроенными на небольшой возвышенности, идущей через дорогу от замка Гугомон (направо от нее до фермы и налево до разбросанной деревушки Лаге Сент). Он имел некоторые основания верить в успех. С обеих сторон войска насчитывали от 70 до 80 000 человек, но у французов были сильнее артиллерия и конница, а большая часть войск Веллингтона состояла из бельгийских рекрутов, которые смешались и бежали в начале битвы. Сражение началось в 11 часов бурным натиском на Гугомон, но не раньше полудня корпус де Эрлона придвинулся к центру близ Лаге-Сент, где с этого времени в основном сосредоточилась борьба. Ни в каком сражении противники не выказывали большего мужества и в нападении, и в обороне, чем при Ватерлоо. Колонны де Эрлона, отраженные английской пехотой, были отброшены в беспорядке атакой «серых шотландцев»; в свою очередь, последние были разбиты французскими кирасирами. Масса французской конницы, в количестве 12 000, совершала на английский фронт одно нападение за другим, увозила пушки англичан и с отчаянной храбростью носилась вокруг несокрушимых каре, огонь которых разреживал ее ряды. Почти с такой же храбростью двинулись снова вперед французские колонны центра, отняли, наконец, у противников ферму Лаге-Сент под командой Нея и бурно, но безуспешно бросились на стоявшие за ней войска. Между тем положение Наполеона с каждым часом становилось все хуже. Чтобы выиграть битву, ему нужно было разбить англичан до присоединения к ним Блюхера, а англичане все еще держались.

Как ни страшны были их потери — многие из их полков были сведены до простой кучки людей, — но Веллингтон упорно удерживал за собой позицию, в то время как пруссаки, направляясь от Вавра по скрытым и грязным лесным дорогам, медленно приближались на помощь к нему, не обращая внимания на нападения с тыла, которыми Груши старался отвлечь их от поля битвы. Наконец, в половине пятого, их передовой отряд выбрался из лесу; но главные силы были далеко позади, и Наполеон все еще мог сражаться против них, пока их численность не заставила его решиться на отчаянную атаку английского фронта. В 7 часов императорская гвардия — его единственный резерв, до тех пор не принимавший участия в битве, была построена к атаке в две плотные колонны. Первая, с самим Неем во главе, смела все перед собой, поднимаясь на холм рядом с Лаге-Сент, где еще держалась поредевшая линия англичан, и почти дошла до их фронта, когда была встречена страшным мушкетным огнем, разорвавшим ее и принудившим отступить. Вторая, в 3000 человек, с такой же отвагой поднялась по склону близ Гугомопа и, в свою очередь, была отражена и расстроена. Когда эти массы медленно и угрюмо спускались по роковому склону, пруссаки напали на правый фланг Наполеона, их пушки очистили дорогу к Шарлеруа, а Веллингтон воспользовался моментом для общего наступления. Теперь все было потеряно. В общем крушении французской армии устояла только старая гвардия; хотя темнота и усталость помешали англичанам преследовать бежавших с поля битвы противников, но их всю ночь гнала прусская конница. Только 40 000 французов и каких-нибудь тридцать пушек вернулись за Самбру; сам Наполеон поспешно бежал в Париж. За вторым его отречением последовало торжественное вступление в столицу Франции английских и прусских войск. Долгая война закончилась изгнанием Наполеона на остров Святой Елены и возвращением Людовика XVIII на трон Бурбонов.

ЭПИЛОГ

Победа при Ватерлоо подводит нас ко времени, которое еще помнили некоторые из наших современников, к началу новейшего периода истории Англии, периода, пожалуй, наиболее важного и интересного, но, может быть, еще слишком близкого к нам, чтобы возможно было его спокойное, чисто историческое описание. Во всяком случае, в труде, подобном настоящему, уместно будет ограничиться с этих пор коротким перечислением наиболее замечательных событий политической истории Англии.

Мир, закончивший великую борьбу с Наполеоном, оставил Британию в состоянии возбуждения и истощения. Из своих завоеваний на море она удержала только Мальту, прежний владелец которой, орден иоаннитов, прекратил свое существование, голландские колонии на Цейлоне и на мысе Доброй Надежды, французскую колонию на Маврикии и несколько островов в Вест Индии. С другой стороны, гнет тяжелых налогов и государственного долга, достигшего теперь 800 миллионов, усиливался общей нуждой, которая царила в стране.

Быстрое развитие английской промышленности на время обогнало мировой спрос; внутренние и внешние рынки были завалены не продающимися с рук товарами, фабрики должны были прекратить работу. Дороговизна, вызванная рядом неурожаев, усиливалась своекорыстными мерами землевладельцев, заседавших в парламенте. Сознавая, что процветание английского земледелия носит искусственный характер и основывается на вызванных войной высоких ценах на хлеб, эти землевладельцы провели в 1815 году закон, запрещавший ввоз иностранного хлеба, пока цены на пшеницу не дойдут до уровня голодных лет. Притом общественный порядок был нарушен резкой переменой деятельности людей, вызванной внезапным возвращением к миру после 20-летней войны и роспуском огромных войск, сражавшихся на море и суше. Движение против машинного производства, подавленное в 1812 году, воскресло в грозных бунтах, а нищета сельского населения вызвала быстрый рост преступности.

Далее, упорное противодействие правительства, где преобладало влияние лорда Кэслри, всем планам политической реформы вызвало опасное раздражение, выдвинувшее людей, которые требовали радикальной реформы английских учреждений, за что и получили название радикалов; наиболее рьяные агитаторы доходили до преступного недовольства и безумных заговоров. Непопулярность правительства возросла в 1819 году вследствие разгона военной силой митинга, созванного в Манчестере для защиты парламентской реформы. Несколько отчаянных людей во главе с Артуром Тистльвудом организовали заговор, чтобы перебить всех министров, известный под именем заговора Катоновой улицы и указавший на ожесточение, до которого дошли крайние противники правительства. Смерть Георга III в 1820 году и вступление на престол его сына, принца-регента под именем Георга IV, только усилили общее смятение в умах. Новый король уже давно разошелся с женой и обвинял ее в неверности; первым его делом после вступления на престол стало возобновление этих обвинений и предложений парламенту билля о расторжении брака. Вызванное этим общественное волнение заставило министерство отказаться от билля, но позор королевской семьи и непопулярность короля только усилили общее недовольство в стране.

Однако главная опасность для общественного порядка заключалась в слепом противодействии всякой политической реформе, которое смешивало умеренные и разумные планы преобразования с революционными замыслами; конец политике сопротивления положило в 1822 году самоубийство лорда Кэслри, маркиза Лондондерри, бывшего главной ее опорой. Вместо него министром иностранных дел стал Каннинг, и с ним вернулась прежняя прогрессивная политика Уильяма Питта. Первым его делом во внешней политике было порвать с так называемым Священным союзом, созданным после низвержения Наполеона континентальными дворами для подавления революционных или либеральных движений в их государствах и вызвавшим своим деспотизмом восстания в Неаполе, Испании и Португалии. Каннинг предложил принцип невмешательства во внутренние дела чужеземных государств и подкрепил его отправкой в 1826 году войск для защиты Португалии от испанского вмешательства; в то же время он признал независимыми государствами восставшие колонии Испании в Южной Америке и Мексике.

На родине его влияние сказалось в усиленном внимании к вопросу об эмансипации католиков и в проведении в 1825 году через Палату общин билля, приносившего католикам облегчение. В 1823 году, со вступлением на должность его друга Гескисона, было положено начало новой торговой политике, основанной на убеждении в пользе свободы торговли и позже вызвавшей отмену хлебных законов. Новое направление в политике вызвало в министерстве раздор, сказавшийся после смерти лорда Ливерпуля в 1827 году. Кэннииг стал первым лордом казначейства, но герцог Веллингтон, канцлер лорд Элдон и министр внутренних дел Пиль отказались ему подчиняться, и через четыре месяца после образования министерства Кэннинга оно распалось со смертью его главы. Временное министерство, образованное лордом Годеричем на началах Кэннинга, было ослаблено положением внешних дел. В то время, несмотря на усилия Кэннинга восстановить мир, уже несколько лет продолжалось восстание греков против турок, и посылка египетской экспедиции с приказом опустошить Морею и обратить в рабство ее жителей вызвала вмешательство Англии, Франции и России.

В 1827 году их соединенный флот под командованием адмирала Кодрингтона напал в Наварив скоп бухте на флот египтян и истребил его; но поражение турок не было одобрено общественным мнением Англии, и министерство, уже не пользовавшееся поддержкой парламента, вынуждено было подать в отставку.

Образование чисто торийского министерства герцога Веллингтона с Пилем в качестве его главной опоры в общинах, по мнению многих, обещало крайнее сопротивление всякой дальнейшей реформе. Но Ирландия, где образованная Даниилом О’Коннелем «католическая ассоциация» поддерживала агитацию, дошла до такого состояния, что английскому министерству приходилось выбирать между уступками и междоусобицами. Герцог уступил и внес билль, который, подобно предложенному У. Питтом, допускал католиков в парламент и ко всем должностям государственной службы, гражданским и военным, кроме нескольких самых высших. Проведение этого билля в 1829 году при помощи вигов привело партию тори в смущение. В то же время революция во Франции, устранившая с престола Карла X и провозгласившая конституционным королем его родственника Луи Филиппа, герцога Орлеанского, вдруг оживила в Англии с невиданной силой стремление к парламентской реформе. Вильгельм IV, после смерти своего брата Георга IV унаследовавший корону, благоприятствовал требованию реформы, но Веллингтон отказался от всяких уступок.

Этот отказ принудил его к отставке, и в первый раз за 20 лет виги снова получили власть под началом графа Грея. В 1831 году парламенту был предложен «Билль о реформе»; он отнимал право представительства у 56 захудалых, или «гнилых», местечек, предоставлял 143 выигранных места графствам пли крупным городам, еще не посылавшим представителей в парламент, в городах давал право голоса владельцам домов с доходом в 10 фунтов и распространял избирательное право в графствах на арендаторов. Когда билль был отвергнут, министерство обратилось к стране. Новая Палата общин тотчас приняла билль, но его отвергли лорды; это вызвало такое страшное волнение, что при новом внесении противившиеся ему пэры устранились и допустили его превращение в закон (1 июня 1832 г.). Собравшийся в 1833 году преобразованный парламент вследствие запальчивости и неопытности многих новых членов, и особенно поведения О’Коннела, содействовал пробуждению в стране реакционного настроения. После отставки лорда Грея в 1834 году во главе министерства стал виконт Мельбурн. Король, симпатии которого склонялись на сторону тори, скоро отправил этот кабинет в отставку; ему на короткое время наследовало министерство сэра Роберта Пиля, но общие выборы опять дали вигский парламент и вернули власть Мельбурну.

Ни одно министерство не производило более важных и благодетельных реформ, чем вигский кабинет во главе с лордами Греем и Мельбурном за 10 лет своего существования (1831–1841), хотя его влияние было ослаблено усиливающейся переменой в политическом настроении страны. В 1833 году было отменено рабство, несмотря на запрещение работорговли, еще существовавшее в британских колониях, с уплатой владельцам 20 миллионов, была уничтожена торговая монополия Ост-Индской компании, и всем купцам разрешена торговля с Востоком. В 1834 году издание «Закона о бедных» поставило преграду росту пауперизма (нищенства). В 1835 году «Городское положение» вернуло жителям городов права на самоуправление, которых они были лишены с XIV века. В 1836 году был принят «Закон о ведении метрических книг»; в то же время «Закон о выкупе десятины» устранил постоянные споры из-за нее, а введением гражданского брака была удовлетворена одна из жалоб диссидентов. В 1834 году назначением небольшой ежегодной суммы на сооружение школ было положено начало системе народного образования, развитой в 1839 году учреждением в Тайном совете комиссии по делам просвещения и постоянным увеличением сумм на него.

Несмотря на важность этих мер, затруднения вигского министерства с каждым годом возрастали. В Ирландии О’Коннел поддерживал непрерывную агитацию в пользу отмены союза, и ее можно было сдерживать только исключительными законами. Несмотря на толчок, данный торговле системой парового передвижения, получившей начало, открытием железной дороги между Ливерпулем и Манчестером в 1830 году, народ все еще страдал от нужды, и недовольство низших классов привело в 1839 году к бурному требованию «Народной хартии», заключавшей в себе всеобщее избирательное право, тайное голосование, ежегодность парламента, равенство избирательных округов, отмену имущественного ценза для депутатов, оплату их услуг. В Канаде правительство своей неловкостью допустило превращение спора между обеими областями в грозное восстание. Общее недовольство возбудил лорд Пальмерстон, ученик Кэннинга, своим энергичным, но заносчивым проведением иностранной политики учителя. Он поддерживал против претендентов с более деспотическими стремлениями в Португалии королеву Марию, а в Испании — королеву Изабеллу (при помощи «Четверного союза» с Францией и обеими державами полуострова) и заставил бомбардировкой Акры в 1840 году египетского пашу Мехмет-Али отказаться от нападения на Турцию. В то же время общественное мнение было возмущено войной с Китаем из за его отказа допустить ввоз опиума в свои владения. Более тяжелый удар был нанесен по министерству событиями в Индии, где занятие Кабула в 1839 году закончилось общим восстанием афганцев и гибелью британской армии в Хейберском проходе.

В 1837 году сила правительства была на время восстановлена смертью Вильгельма IV и вступлением на престол Виктории, дочери его брата Эдуарда, герцога Кента. С этого времени перестал существовать союз Англии и Ганновера под властью одного государя, и Ганновер перешел к ближайшему мужскому наследнику Эрнсту, герцогу Кемберленду. Но виги все больше теряли свое влияние на Палату общин, и выборы 1841 года принесли их противникам, получившим название консерваторов, большинство почти в сто голосов. Общее доверие, которым пользовался сэр Роберт Пиль, ставший вместо лорда Мельбурна во главе министерства, позволило ему энергично взяться за две задачи, более всего затруднявшие его предшественников. Он укрепил финансы отменой массы стесняющих и бесполезных пошлин и введением подоходного налога. В Ирландии О’Коннел был осужден по обвинению в мятеже, и хотя после апелляции к Палате лордов его выпустили из тюрьмы, но его влиянию был нанесен удар, от которого он никогда не смог оправиться. С Китаем был заключен мир, открывший некоторые его порты торговцам всех наций. В Индии экспедиция под командованием генерала Поллока отомстила за Кабульское поражение, победоносно захватив в 1842 году столицу Афганистана, а провинция Синда была присоединена к британским владениям. Это вызвало, однако, новую борьбу с туземцами, особенно с сикхами, разбитыми в трех больших битвах.

Несмотря на успешность внешней политики, консервативное правительство встретило неожиданные затруднения внутри страны. Со времени издания в 1815 году хлебных законов шел постоянный спор между людьми, защищавшими эту и подобные меры покровительства туземной промышленности, и людьми, считавшими их обычным налогом на потребителя в пользу производителя и требовавшими полной свободы торговли. В 1839 году для проведения взглядов сторонников свободной торговли образована «Лига против хлебных законов»; тревога, вызванная ее действия ми среди фермеров и землевладельцев, прежде всего и побудила их оказать такую энергичную поддержку сэру Роберту Пилю. По, хотя Пиль при своем вступлении в должность и обязался поддерживать охранительные меры, однако сам он постепенно убедился в их бесполезности, и в 1846 году плохой урожай картофеля в Ирландии и хлеба в Англии принудил его внести «Билль об отмене хлебных законов». Билль прошел, но недовольство его собственной партии вынудило Пиля к отставке; его сменило вигское министерство лорда Джона Рассела, сохранявшее власть до 1852 года. Первым его делом было распространение начал свободной торговли на все отрасли торговли Англии; с этого времени и до настоящего момента основой английской торговой политики стало правило Лиги: «Покупать на самом дешевом рынке, продавать на самом дорогом». Других событий было немного. Общее крушение монархий материка во время революции 1848 года нашло слабый отголосок в небольшом восстании ирландцев под руководством Смита О’Брайена, легко подавленном несколькими полицейскими, и в демонстрации чартистов в Лондоне, прошедшей без дальнейших беспорядков. Новая война с сикхами закончилась победой при Гуджерате и присоединением Пенджаба в 1849 году.

Долгий мир, поддерживавшийся между европейскими державами со времени подписания трактатов 1815 года, подходил к концу. В 1852 году консерваторы с лордом Дерби во главе сменили министерство Рассела; но в конце года союз вигов с приверженцами Пиля, защищавшими свободу торговли, вернул власть либералам. Главе нового министерства лорду Эбердину пришлось тотчас выступить против России, желавшей навязать Турции унизительный трактат. В 1854 году Англия, чтобы помешать занятию Дунайских княжеств русской армией, заключила союз с Людовиком Наполеоном, уже провозгласившим себя императором французов. Русские удалились оттуда; но в сентябре союзные войска высадились на берегах Крыма и после победы на речке Алме осадили Севастополь. Вскоре гарнизон оказался равносильным с осаждающими, и когда в Крым пришли свежие русские войска, сами союзники оказались, в свою очередь, осажденными. Нападение на позиции англичан при Инкермане 5 ноября было отражено с помощью французской дивизии; но зима оказалась страшнее русского оружия, и английское войско сильно пострадало от холода и болезней[17]. Его невзгоды вызвали в Англии негодование, и в начале 1855 года министерство Эбердина вынуждено было уйти в отставку. Главой министерства, включавшего членов предыдущего, которые считались ревностнейшими сторонниками продолжения войны, стал лорд Пальмерстон. После почти годичной осады союзники в сентябре, наконец, овладели Севастополем, и истощенная войной Россия в 1856 году согласилась на Парижский мир. Война глубоко уронила военную репутацию Англии, и этой причине можно отчасти приписать мятеж туземных войск в Бенгалии, разразившийся в 1857 году.

Кроме того, причинами этого взрыва, все еще остающегося таинственным, называли интриги русских, фанатизм мусульман, недовольство присоединением королевства Аудского лордом Дальгузи и фанатичную уверенность индусов в том, что английское правительство намерено обратить их в христианство и принудить к отказу от кастового устройства. За мятежом в Мируте в мае последовал захват Дели, где туземный государь был провозглашен императором Индостана, новый мятеж и избиение европейцев в Коуппорфе, восстание Ауда и осада резиденции в Локнау. Число английских войск в Индии было незначительным, и какое-то время весь Восточный и Центральный Индостан считался потерянным; но Мадрас, Бомбей и Пенджаб остались нетронутыми, а в Бенгалии и Ауде англичане не только удержались, но и двинулись на Дели и в сентябре взяли город штурмом. Через два месяца прибыли подкрепления под командованием сэра Колина Кэмпбелла, которые освободили Локнау, до тех пор державшегося благодаря геройскому движению сэра Генри Гэвлока с кучкой войска, а также очистили от мятежников Ауд. За подавлением мятежа последовало в 1858 году преобразование управления Индией, перешедшего от компании к короне; королева была провозглашена ее государыней, а генерал-губернатор стал вице-королем.

Доверие, приобретенное лордом Пальмерстоном в течение войны с Россией и с сипаями, было поколеблено, когда в 1858 году под влиянием покушения на Наполеона III, говорят, задуманного на земле Англии, он предложил изменить закон касательно заговоров. Запальчивый язык французской армии вызвал образование войска волонтеров, скоро достигшего 150 тысяч человек; раздражение было таким сильным, что билль, внесенный, по-видимому, из внимания к требованиям Франции, был отвергнут Палатой общин. Первым министром снова стал на несколько месяцев лорд Дерби, но новые выборы в 1859 году вернули власть Пальмерстону, министерство которого просуществовало до его смерти в 1865 году. Внутри страны он следовал политике полного бездействия; вся его энергия была направлена на сохранение нейтралитета Англии в пяти великих войнах, потрясавших не только Европу, но и Новый Свет: в войне 1869 года между Францией и Австрией, закончившейся образованием королевства Италия, в междоусобной Американской войне, начавшейся отделением Южных Штатов в 1861 году и закончившейся четыре года спустя их подчинением, в польском восстании 1863 года, в нападении Франции на Мексику; и Пруссии с Австрией на Данию в 1864 году. Американская война, ввиду ее отношения к поставке хлопка, довела до нужды Ланкашир; в то же время снаряжение в английских гаванях каперских крейсеров от имени Южных Штатов дало Америке справедливые основания для неудовольствия, устраненного намного позже. Но мир был успешно сохранен, а после смерти Пальмерстона его политику невмешательства продолжал его преемник лорд Рассел, сохранивший нейтралитет во время короткого, но решительного столкновения между Австрией и Пруссией в 1866 году, передавшего Пруссии главенство над Германией.

Со смертью Пальмерстона закончился период политического бездействия, отличавшего его управление. Лорд Рассел давно старался провести новую парламентскую реформу; с этой целью он в 1866 году предложил Палате общин билль, который был отвергнут, и министерство вышло в отставку. Премьер министром снова стал лорд Дерби, с Дизраэ ли в качестве вождя Палаты общин, но они оказались вынужденными внести в 1867 году «Билль о реформе» с гораздо более решительным характером, чем тот, который был отвергнут при Расселле. Этот билль, принятый в августе, распространил избирательное право в городах на всех плательщиков налогов, а также на квартирантов, занимающих помещение с годовой платой в 10 фунтов; в графствах ценз был определен в 12 фунтов; у английских городов было отнято 33 места, из которых 25 было отдано английским графствам, а остальные разделены между Шотландией и Ирландией. Таким образом, в состав избирателей была введена масса рабочих, городских и сельских, и косвенный результат этой важной меры сказался в энергичной политике парламента, собравшегося после новых выборов в 1868 году. Дизраэли, ставший после удаления лорда Дерби премьер министром, спокойно ушел в отставку, найдя, что в Палату общин выбрано либеральное большинство больше, чем в сотню голосов; его место занял Гладстон во главе министерства, в которое впервые вошли все группы либеральной партии. Сила и энергия нового правительства обнаружились в ряде важных реформ. Его первым делом была попытка устранить хроническое недовольство Ирландии отнятием у протестантской церкви ее государственного характера и доходов в 1869 году и проведением поземельного закона, установившего в 1870 году особое арендное право во всей стране.

Требования диссидентов были удовлетворены в 1868 году отменой обязательных церковных взносов и в 1871 году упразднением всяких церковных присяг для допуска к должностям или университетским степеням. Далее были предприняты важные реформы в управлении флотом и осуществлен план полного преобразования армии после отмены приобретения офицерских мест покупкой. В 1870 году биллем, предписавшим учреждение в каждом округе школьного совета и содержание его на местные налоги, продвинуто дело народного образования. В 1872 году сделан новый шаг в деле преобразования парламента через тайную подачу голосов избирателями путем баллотировки. Важность и быстрота этих реформ вызвали, однако, в настроении избирателей быструю реакцию, и когда был отвергнут Билль об организации высшего образования в Ирландии, то Гладстон счел своей обязанностью распустить парламент и обратиться к общественному мнению. Выборы принесли консерваторам большинство почти в 70 голосов, что неизбежно вызвало отставку кабинета; первым министром короны снова стал Дизраэли.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

VIII. Стюарты (1603–1688)

1603–1625

Время правления Якова I.

1603

The Millenary Petition петиция 800 духовных особ о реформе богослужения в духе протестантизма.

1604

Парламент требует для себя права участия в делах церковных и государственных.

Гэмптон — Кортская конференция, обнаружившая абсолютистские замашки Якова I.

1605

«Пороховой заговор» и участие в нем иезуитов.

Выходит в свет «Продвижение в учении» Ф. Бэкона.

1610

Колонизация Ольстера.

Петиция жалобы парламенту.

1613

Женитьба курфюрста на дочери Якова I Елизавете.

1614

Первые столкновения Якова I с парламентом.

1616

Суд над графом и графиней Сомерсет.

Отставка главного судьи Кока.

Смерть Шекспира.

1617

Ф. Бэкон назначается лордом-канцлером.

1617

Планы брачного союза Англии с Испанией.

Спортивная Декларация.

1618

Начало 30-летней войны.

Экспедиция и смерть путешественника Рэли.

1620

Вторжение немецких пфальцграфств.

Высадка отцов-пилигримов в Новой Англии.

1621

Выходит и свет «Novum Organurn» Ф. Бэкона.

Предание Ф. Бэкона суду.

Яков I вырывает из протоколов парламента т. н. «Протестацию Общин».

1623

Путешествие принца Карла в Мадрид.

1624

Решение Англии объявить войну Испании.

1625–1649

Время правления короля Карла I.

1625

Роспуск первого парламента.

Неудача английской экспедиции к Кадису.

1626

Возбуждение обвинения против лорда Бекингема.

Роспуск второго парламента.

1627

Взимание субсидий и принудительный заем.

Неудача английской экспедиции в французский город Ла-Рошель.

1628

Петиция нрав.

Убийство лорда Бекингема.

Назначение Лода епископом Лондонским.

1629

Роспуск третьего парламента.

Дарование хартии Массачусетсу (в Новой Англии).

Назначение Уэнтворта лордом-президентом Совета Севера Англии.

1630

Массовая эмиграция пуритан в Новую Англию.

1633

Назначение Уэнтворта лордом-депутатом в Ирландии.

Назначение Лода архиепископом Кентерберийским.

Выходят в свет произведения Мильтона «Allegro» и «Penseroso».

Выходит в свет «Historio nastix» Принна.

1634

Выходит в свет произведение Мильтона «Comus».

1636

Отказ Хэмпдена уплатить корабельный сбор.

Сокровищница лорда Юксона.

Книга канонов и молитв, изданная в Шотландии.

1637

Восстание в Эдинбурге.

Суд над Хэмпдепом.

1638

Шотландский Ковенант.

Мильтон публикует «Lycidas».

1639

Лесли в Дэнс-Ло.

Умиротворение Бервика.

1640

Короткий парламент.

Война епископов.

Великий совет пэров в Йорке.

Начало Долгого парламента.

Ним является лидером Палаты общин.

1641

Казнь Страффорда (май).

Посещение Карлом I Шотландии.

Гайд организует роялистскую партию.

Ирландская резня (октябрь).

Великая демонстрация (ноябрь).

1642

Привлечение к суду пяти членов парламента.

Внезапное появление Карла I у ворот Гелля (апрель).

Удаление из парламента роялистов.

Карл I поднимает королевское знамя в Ноттингеме (22 августа).

Битва при Эджгилле (23 октября).

Выходит в свет трактат Гоббса «De Cive».

1643

Собрание богословов в Вестминстере.

Восстание корнуоллцев (май).

Смерть Хэмпдена (июнь).

Битва при Раундуэй-Даун (июль).

Осада Глостера (август).

Смерть Фокленда (сентябрь).

Карл I вступает в переговоры с ирландскими католиками.

Торжество Ковенанта (25 сентября).

1644

Битва при Кропреди — Бридж (июнь).

Битва при Марстон Муре (2 июля).

Сдача парламентской армии в Корнуолле (2 сентября).

Битва при Типпермуре (2 сентября).

Битва при Ньюбери (октябрь).

Выходит в свет «Ареопагитика» Мильтона.

1645

Акт о Самоограничении (The Self-denying Ordinance; апрель).

Установление «Новой модели» (The New Model).

Битва при Нэсби (14 июня).

Битва при Филипгоу (Philiphaugh).

1646

Сдача Карла I шотландцам (май).

1647

Шотландцы передают Карла I в руки палат (30 января).

Армия выбирает агитаторов (апрель).

Король захвачен в Голмби.

«Представление» армии (июнь).

Изгнание одиннадцати членов.

Занятие армией Лондона (август).

Бегство короля (ноябрь).

Тайное соглашение Карла I с шотландцами (декабрь).

1648

Роялистское восстание (февраль).

Восстание флота и восстание в Кенте (май).

Ферфакс и О. Кромвель в Эссексе и Уэльсе (июнь-июль).

Сражение при Престоне (17 августа).

Сдача Колчестера (27 августа).

Изгнание ста сорока членов парламентского большинства, т. н. «Прайдова чистка» (Pride’s Purge; декабрь).

Основание Королевского Общества в Оксфорде

1649

Казнь Карла I (30 января).

Шотландия провозглашает королем Карла II.

Англия провозглашает себя Содружеством.

IX. Республика (1649–1660)

1649

Провозглашение республики.

О. Кромвель берет штурмом ирландскую гавань Дрогеду (Дрохеду; 11 сентября).

Выступление «диггеров».

1650

О. Кромвель вступает в Шотландию.

Битва при Дэнбаре (3 сентября).

Выходит в свет «Defensio Populi Anglicani» Мильтона.

1651

Битва при Уорчестере (3 сентября).

Выходит в свет «Левиафан» Гоббса.

Выходит в свет «The Law of Freedom» Уинстенлея.

1652

Союз Англии с Шотландией.

Начало войны с Голландией (май).

Победа адмирала Тромпа (ноябрь).

1653

Победа Блэка (февраль).

Роспуск парламента (20 апреля).

«Бербонский» парламент (июль).

Роспуск парламента (декабрь).

«Орудие Управления».

1653–1658

Оливер Кромвель — лорд-протектор.

1654

Мир с Голландией.

Первый парламент при протекторе (сентябрь).

1655

Роспуск парламента (январь).

Замирение Шотландии и Ирландии.

Победа Блэка над алжирским флотом.

Война с Испанией и завоевание Ямайки.

1656

Второй парламент протектората.

1657

Победа Блэка при Санта-Круце.

О. Кромвель отказывается признавать титул короля.

Правительственный акт.

1653

Роспуск парламента.

Битва и победа на Дюнах, отдавшая в руки О. Кромвеля Дюнкирхен.

Смерть Оливера Кромвеля (3 сентября).

Ричард Кромвель становится лордом-протектором.

1659

Третий парламент при протекторате.

Роспуск парламента.

Возобновление Долгого парламента.

Вторичный разгон Долгого парламента.

1660

Генерал Монк вступает в Лондон.

«Конвенционный» парламент.

X. Реставрация Стюартов (1660–1688)

1660

Карл II (1660–1685) высаживается в Дувре (май).

Расторжение союза с Шотландией и Ирландией.

1661

Начало парламента «кавалеров».

1662

Возобновление «Акта о единообразии».

Изгнание пуританского духовенства.

Основание Королевского Общес тва в Лондоне.

1663

Билль о прощении (Dispensing Bill) отвергается.

Поощрение вывоза хлеба.

1664

Акт о незаконных собраниях («The Conventicle Act»), запрещающий, под страхом наказания, религиозные собрания в частных домах.

1665

Начало войны Англии с Голландией.

Акт о пяти милях (Five Mile Act).

Чума в Лондоне.

Обнародована теория дифференциального и интегрального исчисления Ньютона.

1666

Пожар в Лондоне.

1667

Голландцы в Медуэе (Medway).

Увольнение Кларендона.

Мир в Бреда.

Людовик XIV нападает на Голландию.

Выходит в свет «Потерянный рай» Мильтона.

1668

Тройственный Союз.

Аахенский мир.

Эшли уклоняемся от терпимости к католикам.

1670

Дуврский договор.

Выходит в свет «The Pilgrim’s Progress» Бзньяна.

1671

Выходят в свет «Возвращенный рай» Мильтона и его «Samson Agonistes».

Обнародована теория света Ньютона.

1672

Закрытие государственной казны.

Декларация религиозной терпимости.

Начало войны Англии с Голландией.

Граф Эшли становится канцлером.

1673

Отмена акта о веротерпимости.

Шефтебери становится лидером партии Кантри.

«Акт об испытании».

Отставка Шефтебери.

1674

Отклонение билля о гарантиях для протестантов.

1674

Карл II заключает мир с Голландией.

Дэнби назначается лордом казначеем.

1675

Договор о взаимопомощи между Карлом II и Людовиком XIV.

1677

Отклонение билля о гарантиях для церкви.

Обращение палат с просьбой о войне Англии с Францией.

Женитьба принца Оранского на Марии.

Шефтебери брошен в Тауэр.

1678

Нимвегенский мир.

Мнимый папистский заговор, вымышленный Огсом.

1679

Новый парламент.

Падение Дэнби.

Освобождение Шефтебери.

1679

Новое министерство во главе с Шефтсбери.

Темнль составляет план нового Совета.

Принятие акта Habeas Corpus.

Внесение билля об Исключении (о лишении Якова II прав престолонаследия).

Роспуск парламента.

1680

Монмут предъявляет свои права на престол.

Отклонение лордами билля об Исключении.

Организован комитет агитации.

Податели петиций и нетерпимые.

Суд над лордом Стаффордом.

1681

Созыв парламента в Оксфорде.

Договор Англии с Францией.

Отклонение билля об Ограничении (Якова в правах управления в

пользу принца Оранского).

Арест Шефтсбери и Монмута.

1682

Пенн основывает Пенсильванию.

Заговор и бегство Шефтсбери.

1683

Рай-Гаузский заговор.

Смерть Шефтсбери.

Казнь лорда Рассела и Олджернона Сидни.

1684

Привилегии Тауэра аннулированы.

Увеличение армии.

1685–1688

Время правления Якова II († 1701).

1685

Возмущение Аргайля и Монмута.

Битва при Седжмуре (6 июля).

Tue Bloody Circuit («кровавый объезд» Джеффриса для суда над мятежниками).

Увеличение армии до 20 000 человек.

Отмена Нантского эдикта.

1686

Отмена «Акта об испытании» силой королевской власти.

Установление комиссии по церковным делам.

1687

Опубликованы «Principia» Ньютона.

Изгнание членов ордена последователей Магдалены.

Освобождение лорда Рочестера и лорда Кларсндона.

Тирконелл назначен лордом — наместником в Ирландии.

Декларация о веротерпимости.

Отставка Рочестера.

Регулирование представительства городов.

Вильгельм Оранский протестует против Деклараций.

1688

Отказ духовенства читать новую Декларацию о веротерпимости.

Рождение сына у Якова II.

Приглашение Вильгельма Оранского.

Льюис нападает на Германию.

Суд над семью епископами.

Приведение в Англию ирландских войск.

Высадка Вильгельма Оранского в Торбее.

Бегство Якова II за границу.

XI. Вторая революция и Стюарто-Оранский дом (1889–1714)

1689

«Конвенционный» парламент.

Декларация прав.

Раскол партии, члены которой не являлись присяжными.

Коронование Вильгельма и Марии.

Вильгельм заключает «Великий союз» против Людовика XIV.

Битва при Килликренки (27 июня).

Осада Лондондерри.

Билль о бунте.

Билль о веротерпимости.

Билль о правах.

Закон о поощрении хлебного экспорта.

1690

Билль об отречении и Акт милосердия.

Битва при Бичи Гед (30 июня).

Битва при Бойне (1 июля).

Вильгельм оттеснен от Лимерика.

Выходит в свет «Essay concerning Human Understanding» Локка.

1691

Битва при Огриме (июль).

Капитуляция союза Лимерика.

1692

Резня в Гленко.

Битва при Ла-Гоге (19 мая).

1693

Сандерленд составляет план объединенного министерства.

1694

Учреждение Английского Банка.

Смерть Марии Тюдор.

1696

Восстановление национальной валюты.

1697

Риксвикский мир.

1698

Первый договор между Англией, Голландией и Францией о разделе «Испанского наследства».

1700

Второй договор между ними о разделе «Испанского наследства».

1701

Принятие закона о престолонаследии в Англии.

Смерть Якова II.

1702–1714

Время правления королевы Анны.

1704

Битва при Бленгейме (13 августа).

Харли и Сент-Джон вступают в должности — гос. секретаря и секретаря по военным делам.

1705

Победы Питерсборо в Испании.

1706

Битва при Рамильи (23 мая).

1707

Акт объединения с Шотландией.

1708

Отставка Харли и Сент-Джона.

Битва при Уденарде (Ауденарде).

1709

Битва при Мальплакетс.

1710

Торийское министерство Харли и Сент-Джона.

Суд над священником Сэчверелом.

1712

Отставка Мальборо.

1713

Утрехтский мир.

XII. Ганноверская династия (с 1714 г.)

1714–1727

Время правления короля Георга I (ранее курфюрста Ганноверского).

1714

Министерство Тауншенда и Уолполя.

1715

Якобитское восстание.

1716

Билль о семилетней продолжительности парламента.

1717

Тройственный союз (Англия, Франция, Голландия против Испании).

1718

Четырехсторонний альянс.

1719

Выходит в свет «Робинзон Крузо» Дефо.

1720

Отклонение билля об ограничении числа пэров.

Основание Южно Океанской Компании.

1721

Министерство Уолполя.

1723

Выходит в свет «Путешествие Гулливера» Свифта.

Ссылка Эгтербери, епископа Рочестерского.

1727

Война с Австрией и Испанией.

1727–1760

Время правления короля Георга II.

1729

Севильский трактат.

1730

Разрешен бесплатный экспорт риса из Америки.

1731

Венский трактат.

Билль об акцизах Уолполя.

Борьба за польское наследство.

«Фамильный договор» между Францией и Испанией.

1737

Смерть королевы Каролины.

1738

Появление «методистов» в Лондоне.

Выходит в свет «Treatise of Human Nature» Юма.

1739

Англией объявлена война Испании.

1740

Война за австрийское наследство.

1742

Отставка Уолполя.

1743

Сражение при Деттингене.

1745

Министерство Пэльгема.

Битва при Фонтенуа.

Карл — Эдуард высаживается в Голландии.

Битва при Престонпансе (21 сентября).

Карл Эдуард достигает Дерби (4 декабря).

1746

Битва при Фалкирке (23 января).

Битва при Куллодене (16 апреля) — последнее сражение на земле Великобритании.

1748

Аахенский мир.

1751

Нападение Клайва на Аркот.

1754

Смерть Генриха Пэльгема.

Министерство герцога Ньюкастльского.

1755

Поражение генерала Крэддока в Канаде.

1756–1763

Семилетняя война.

1756

Потеря порта Маон.

Отступление адмирала Бинга.

1757

Соглашение в Клостер-Севеие.

Министерство Уильяма Питта.

Битва при Плесси (23 июня).

1758

Взятие адмиралом Боскауэном Луисбурга и Кап Бретона в Сев. Америке.

Взятие форта Дюкен.

1759

Битва при Миндене (1 августа).

Взятие фортов Ниагара и Тикондерога.

Победа Джеймса Вулфа (Ульфа (1727–1759) на высотах Сент-Абрагама.

Битва при Квибероне (20 ноября).

1760–1820

Время правления короля Георга III.

1761

Отставка Питта.

Министерство лорда Бьюта.

Канал Бриндли через реку Ирвелл.

1763

Парижский мир.

Министерство Георга Грснвилля.

Веджвуд основывает «Гончарни» (наиболее известные фарфоровый и фаянсовые заводы Англии конца 19 века).

1764

Первое исключение Уилкса из палаты общин.

Изобретение Харгривсом прядильного станка — «Дженни».

1765

Принятие закона о гербовом сборе в американских колониях Англии.

Министерство лорда Рокингема.

Собрание и протест Американского конгресса.

Изобретение паровой машины Джеймсом Уаттом.

1766

Отмена закона о гербовом сборе.

Министерство лорда Чатама.

1768

Министерство герцога Графтона.

Изобретение прядильной машины Ричардом Аркрайтом.

Занятие Бостона английскими войсками.

1769

Уилкс трижды избирается на пост в графстве Миддлсекс.

В Палате общин заседает полковник Латтрелл.

Письма партии юниусов (юнионов).

1770

Предложение лордом Чатамом парламентской реформы.

Министерство лорда Норта.

1771

Последняя попытка не допускать парламентского репортажа.

Начало выпуска больших английских журналов.

1773

Назначение Уоррена Гастингса генерал-губернатором Индии.

Бостонский чайный бунт.

1774

Занятие Бостона английскими войсками.

Закрытие его порта.

Изменение Массачусетской Хартии.

Конгресс в Филадельфии.

1775

Отклонение плана Чатама относительно примирения.

Бунт в Лексингтоне.

Американцы под предводительством Вашингтона овладевают Бостоном.

Битва при Бэнкерс-Хилле американцев с англичанами.

Американские южные колонии в конце года прогоняют своих губернаторов.

1776

Изобретение мюль машины Кромптоном (водяная прядильная машина).

Вторжение американского генерала Арнольда в Канаду.

Эвакуация Бостона.

Объявление Дня Независимости в Соединенных Штатах Америки (4 июля).

Битва при Бруклине и Трентоне.

Выходит в свет «Богатство народов» Адама Смита.

1777

Битва при Брэндивайне.

Сдача Саратоги (17 октября).

Чатам предлагает федеральный союз.

Джордж Вашингтон в Вели-Фордже.

1778

Союз Франции и Испании с Соединенными Штатами Америки.

Смерть Чатама.

1779

Осада Гибралтара.

Вооруженный нейтралитет северных держав.

Ирландские добровольцы.

1780

Взятие Чарльстоуна.

Хайдар-Али нападает на область Карнаков.

1781

Поражение Хайдар-Али при Порто-Ново.

Сдача лорда Корнуоллиса при Йорктауне.

1782

Министерство лорда Роккингема.

Победы адмирала Родни (Rodney) над испанским флотом.

Восстановление самостоятельности ирландского парламента.

Отвергнут билль о парламентской реформе Питта.

Билль Бёрка об экономических преобразованиях.

Министерство Шелборна.

Оттеснение союзников от Гибралтара.

Аннулирование Пойнингского акта.

1783

Трактаты Парижский и Версальский.

Коалиционное министерство Фокса и Норта.

Билль Фокса об Индии.

Министерство Питта.

1784

Билль Питта об Индии.

Финансовые реформы.

1785

Билль о парламентской реформе.

Билль о свободной торговле между Англией и Германией.

1786

Суд над Уорреном Гастингсом.

1787

Торговое соглашение Англии с Францией.

1788

Билль о регентстве.

1789

Тройственный союз для защиты Турции.

Собрание Генеральных Штатов в Версале.

Принятие новой конституции Франции.

1790

Спор из-за пролива Путка.

Питт защищает Польшу.

Выходит в свет «Reflections on the French Revolution» (Размышление о французской революции) Бёрка.

1791

В Канаде устанавливается представительное правление.

Акт Фокса о клевете (Libel Act).

Публикуется трактат Бёрка «Обращение новых вигов к старым».

1792

Питт не дает Голландии присоединиться к коалиции.

Объединенные ирландцы.

Франция открывает реку Шельду.

Усилия премьер-министра Питта по достижению мира.

Образована партия «Объединенные Ирландцы».

1793

Объявление Францией войны Англии.

Часть вигов присоединяется к Питту.

Высадка английской армии во Фландрии.

Удаление англичан из Тулона.

1794

Удаление англичан из Голландии.

Приостановка Habeas Corpus Act.

Победа лорда Гау над французским флотом (1 июня).

1796

Выходят в свет «Письма по поводу цареубийства Его Величества Мира» Бёрка.

1797

Англия остается одна в войне с Францией.

Битва английского флота с голландским при Кампердауне.

Битва английского флота с испанским при мысе Сен-Винсент.

Приостановка размена бумажных денег (банкнот).

1798

Подавление ирландского восстания при Винигэр-Хилле.

Битва на Ниле английских кораблей во главе с адмиралом Нельсоном с французскими.

1799

Питт возрождает коалицию против Франции.

Взятие Мансура.

1800

Мальта сдается английскому флоту.

Вооруженный нейтралитет северных держав.

Акт объединения Англии с Ирландией.

Закон против ассоциаций.

1801

Отклонение Георгом III плана Питта об эмансипации католиков.

Управление Англией Эддингтона.

Сдача французской армии в Египте английским войскам.

Закон о размежевании общинных угодий.

Копенгагенское сражение, победа англичан.

1802

Амьенский мир.

Издание «Эдинбургского ревю» (обозрения).

Ограничение детского труда в текстильной промышленности Англии.

1803

Объявление Англией войны против Бонапарта.

Сражение при Эссэ в Индии.

1804

Второе министерство Питта.

1805

Трафальгарское сражение (21 октября), смерть и победа адмирала Нельсона.

1806

Смерть Питта.

Министерство лорда Гренвилля.

Берлинский декрет Наполеона о блокаде Англии (21 ноября).

Смерть Фокса.

1807

Указы Англии о блокаде портов Франции и ее союзников (Orders in Council).

Отмена торговли невольниками.

Министерство герцога Портландского.

Захват датского флота.

1808

Битва при Вимиеро и соглашение в Синтра.

1809

Америка издает акт о воспрещении торговых отношений с Англией и Францией (Non-Intercourse Act).

Издан роман «Marmion» Вальтера Скотта.

Битва при Ла-Корунье.

Уэллесли вытесняет Сульта из Опорто.

Битва при Талавере (28 июля).

Экспедиция в Вальхерн (Бельгия).

Министерство Персеваля Спенсера.

Возобновление парламентских реформ (поднято сэром Френсисом Бердетом).

1810

Битва при Бузако (Португалия).

Линии укреплений при Торрес Ведрас (в Португалии).

Торговый кризис.

1811

Назначение принца Уэльского регентом.

Сражение при Фуэнтесе д’Оноре (Португалия) (5 мая).

Рабочие бунты в северных и центральных графствах.

1812

Убийство фанатиком Персеваля Спенсера.

Министерство лорда Ливерпуля.

Штурм Сиудад-Родриго и крепости Бадахос.

Америка объявляет войну Англии.

Битва при Саламанке (22 июля).

Веллингтон отступает от Бургоса.

Победа американских фрегатов.

Напечатаны первые две песни «Чайльд Гарольда» Байрона.

1813

Битва при Виттории (21 июня).

Сражение в Пиренеях.

Веллингтон вступает во Францию (5 октября).

Американцы нападают на Канаду.

1814

Битва при Ортесе.

Битва при Тулузе (10 апреля).

Битва при Чиппева (июль).

Нападение английских войск на Вашингтон.

Английские войска отброшены при Платтсбурге и Новом Орлеане.

Отмена закона о регулировании заработной платы.

1815

Битва при Катр-Бра (16 июня).

Битва при Ватерлоо (18 июня).

Венский конгресс.

1816

Отмена закона об ученичестве.

1818–1819

Промышленный кризис.

1819

Манчестерская резня.

Восстановление размена.

1819–1820

Ограничение детского труда на фабриках (12 час. для детей 9—16 лет).

1820

«Заговор на улице Като» (с целью убить министров).

1820–1830

Время правления короля Георга IV.

1820

Билль о расторжении брака с королевой (отвергнут английским министерством).

1822

Каннинг — министр иностранных дел.

Гескиссон вступает в министерство.

1824

Отмена закона против ассоциаций.

1825–1828

Торговый кризис.

1826

Португальская экспедиция в Португалию английских войск.

Признание Южно-Американских Штатов.

Волнения ткачей в Ланкашире.

Напечатана «Vivian Grey» Дизраэли.

1827

Министерство Каннинга.

Министерство лорда Годерича.

Битва при Панарине.

1828

Министерство герцога Веллингтона.

1829

Билль об эмансипации католиков.

1830–1837

Время правления Вильгельма IV.

1830

Министерство лорда Грея.

Открытие железнодорожной линии Ливерпуль Манчестер.

1831

Агитация за избирательную реформу.

1832

Принятие билля об избирательной реформе (7 июня).

1833

Уничтожение торговли невольниками в английских колониях.

Торговля с Ост-Индией объявлена свободной.

Ограничение детского труда на фабриках — 48 часов (для подростков 13–18 лет— 69 часов).

Опубликованы «Sartor Resartus» Карлейля.

1834

Министерство лорда Мельбурна.

Новый закон о бедных.

Начало системы народного образования за счет государства.

Министерство Роберта Пиля.

Введение фабричной инспекции.

1835

Восстановление министерства лорда Мельбурна.

Новое положение о городах.

1836

Допущение гражданского брака.

Торговый кризис.

1837–1901

Время правления королевы Виктории.

1837

Написаны «Записки Пикквикского клуба» Диккенса.

1838

Образование лиги против хлебных законов.

1839

Учреждение комитета Государственного совета по народному образованию.

«Народная Хартия».

Восстание в Канаде.

Война с Китаем.

Занятие Кабула.

Денежный кризис.

1840

Союз Англии с Францией, Португалией и Испанией.

Бомбардировка Акры.

1841

Министерство Роберта Пиля.

1841–1842

Застой в текстильной промышленности.

1841

Ограничение труда детей — 6 часов, женщин —12 часов в день и воспрещение ночной работы женщин.

1842

Восстановление подоходного налога.

Мир с Китаем.

Истребление английской армии в Афганистане.

Победы Поллока в Афганистане.

Присоединение Синда.

Запрещение работы детей и женщин в копях.

1845

Битвы при Мудки и Ферозеша.

1846

Битва при Собране.

Голод в Ирландии вследствие неурожая картофеля.

Отмена хлебных законов.

1846

Министерство лорда Рассела.

1847

10-часовой рабочий день для подростков и женщин в текстильной промышленности.

Повторный голод в Ирландии, вследствие нового неурожая картофеля.

Выходит в свет «Джен Эйр» Шарлотты Бронте.

1848

Подавление чартизма.

Выходят в свет «Политическая экономия» Д. С. Милля и

«Базар житейской суеты» Теккерея («Ярмарка тщеславия»).

1849

Победа при Гуджерате.

Отмена навигационных актов.

Выходит в свет «История Англии» Маколея.

Присоединение Пенджаба.

1851

Лондонская всемирная выставка.

Открытие месторождений золота в Австралии.

Выходит в свет «Социальная статика» Г. Спенсера.

1852

Министерство лорда Дерби.

Министерство лорда Эбердина.

1854

Союз с Францией против России.

Осада Севастополя.

Битва при Инкермане (5 ноября).

1856

Парижский мир.

1857

Восстание сипаев в Бенгалии.

Промышленный кризис.

1858

Владение Индией передается Ост Индской компанией английскому правительству.

Второе министерство лорда Дерби.

Волонтерское движение.

1859

Второе министерство лорда Пальмерстона.

Опубликованы «Происхождение видов» Дарвина и «Adam Bede» Дж. Эллиота.

1860

12-часовой рабочий день для взрослых мужчин в горном деле.

1863

Распространение фабричных законов на не текстильные фабрики.

1865

Министерство лорда Рассела.

1866

Третье министерство лорда Дерби.

1866

Торговый кризис.

1867

Билль об избирательной реформе.

Распространение фабричных законов на мастерские.

Ограничение детского труда в землевладельческих ватагах (gangs).

Закон о «Хозяевах и слугах».

1868

Министерство Дизраэли.

Первый конгресс рабочих союзов.

Министерство Гладстона.

1869

Упразднение государственной церкви в Англии.

1870

Ирландский земельный закон.

Принят закон о народном образовании

1871

Отмена церковных свидетельств в университетах.

Реорганизация армии.

Закон о рабочих союзах.

Выходит в свет «Происхождение человека» Дарвина.

1872

Устанавливается тайная подача голосов избирателей.

1873

Дальнейшее ограничение детского труда в землевладельческих ватагах (gangs).

1874

Парламентские выборы и поражение вигов (выбрано: 350 тори, 244 вига, 58 ирландцев).

Второе министерство Дизраэли.

1875

Законодательное дозволение стачек и запрещение «пикетирования» (Закон «О заговорах и охране собственности»).

Закон «О предпринимателях и рабочих».

Присоединение к владениям Англии островов Фиджи.

Вышла в свет «Queen Магу» Теннисона.

1876

Принятие королевой Викторией титула императрицы Индии.

1877

Присоединение к владениям Англии Трансвааля.

Избрание Парнелла лидером ирландской партии и парламентскаяобструкция.

1878

Кодификация фабричных законов.

Посылка английского флота к Константинополю (февраль).

Кипрская конвенция (июнь).

Посылка английского отряда в Афганистан.

1879

Война англичан с зулусами.

Начало сельскохозяйственного кризиса в Англии.

Взятие Кабула английскими войсками.

1879–1880

Промышленный застой в Англии.

1883

Роспуск парламента и поражение тори на выборах парламента (349 вигов, 235 тори, 68 ирландцев).

Министерство Гладстона.

Закон об ответственности предпринимателей.

Отпадение буров и образование ими Трансваальской республики.

1881

Приостановка действия Habeas Corpus Act’a в Ирландии.

Ирландский земельный билль Гладстона (август).

Восстание махди в Судане.

Смерть Дизраэли (лорда Биконсфильда).

1882

Убийство секретаря по ирландским делам в Феникс-парке в Дублине (май).

Бомбардировка Александрии (июнь).

Образование Уоллесом «Лиги национализации земли»

1883

Образование Гайндманом Социал-демократической федерации.

1884

Избирательная реформа в Англии.

Образование" Лиги возвращения земли» по идеям Г. Джорджа.

1885

Падение Хартума и гибель генерала Гордона (январь).

Закон о перераспределении парламентских мандатов.

Столкновение на афганской границе (май).

Министерство Солсбери (июнь).

Ирландский земельный закон Эшборна.

Аннексия Бечуанленда.

Образование Британской Восточно-Африканской компании.

1885–1887

Промышленный застой.

1886

Парламентские выборы и победа вигов (335 либ., 249 конс., 86 парнелл.).

Министерство Гладстона.

Отклонение первого проекта гомруля (июнь) и отпадение юнионистов от вигов.

Министерство Солсбери.

Покорение Бирмы.

Открытие месторождений золота в Трансваале.

1887

Юбилей королевы Виктории.

Первая конференция британских колоний.

Allotments Act о приобретении усадебных участков.

1888

Реформа местного самоуправления.

Установление английского протектората в Сев. Борнео, Брунее и Сараваке.

1889

Стачка докеров в Лондоне.

Образование Сесилем Родсом Южно-Африканской компании.

1891

Ирландский земельный закон Бальфура.

Повышение минимального возраста для работы на фабриках до 11 лет.

Смерть Парнелла.

1892

Парламентские выборы (275 либ., 80 ирланд., 270 консерв., 45 юнион.).

Министерство Гладстона (август).

Принят закон о продолжительности рабочего дня в торговле.

Small Holdings Act о приобретении мелких ферм.

1893

Война с матабелами в Британской Южной Африке.

Отклонение Верхней палатой второго билля о гомруле (сентябрь).

Образование Кейр-Гарди Независимой Рабочей партии.

Ограничение работы в опасных для здоровья производствах.

Регулирование рабочего дня железнодорожных рабочих.

Стачка горнорабочих.

1893–1894

Промышленный застой в Англии.

1894

Удаление от дел Гладстона. Первым министром становится лорд Розбери (март).

Договор Англии с Японией.

1894

Установление английского протектората над Угандой.

Прогрессивный налог на наследства (Гаркорта).

Учреждение приходских советов.

1895

Министерство Солсбери (июнь).

Роспуск парламента и победа консерваторов (340 консерват., 71 юнион., 177 либ., 82 ирланд.).

Набег Джемсона на Трансвааль (декабрь).

1896

Новый земельный билль для Ирландии.

1897

Новый закон об ответственности предпринимателей.

1893

Закон о местном самоуправлении в Ирландии.

Занятие Судана.

Смерть Гладстона.

1899

Начало англо-бурской войны.

1900

Аннексия Оранжевой республики (май).

Аннексия Трансваальской республики (сентябрь).

Установление английского протектората над Нигерией.

Образование Австралийской Федерации.

Рабочий конгресс в Лондоне и учреждение комитета по выбору рабочих депутатов в парламент.

1901

Начало правления короля Эдуарда VII († 1910).

Решение лордов по Taff Vale Case, делающее рабочие союзы ответственными за снимание («пикетирование») рабочих.

Повышение минимального возраста для наемной работы до 12 лет.

1902

Англо-японский союз.

Принятие бурами английских условий мира.

Министерство Бальфура (июль).

1903

Ирландский земельный акт Уиндгема.

Выход Чемберлена из министерства с целью вести кампанию в пользу

протекционизма.

1904

Англо-французское соглашение.

Поход Английских войск на Лхассу.

1905

Возобновление англо-японского союза (август).

Министерство Кембель-Баннермана (декабрь).

1906

Предоставление Англией самоуправления Трансваалю.

Имперская конференция делегатов британских колоний.

Парламентские выборы (383 либ., 22 рабочих-либер., 29 раб. партии, 83 ирланд., 130 консерв., 28 юнион.).

Признание ненаказуемым мирного «пикетирования».

1907

Small Holdings and Allotments Act.

1908

Министерство Аскита (апрель).

Установление 8-ми часового рабочего дня для горнорабочих (Coal Mines Regulation Act).

Закон о государственной пенсии старикам (август).

1909

Решение лордов по делу Осборна, признающее незаконными отчисления рабочих союзов на вознаграждение рабочих депутатов в парламенте.

Ирландский земельный билль Биррелля.

Закон о минимуме заработной платы с потогонных производств.

Отклонение лордами «революционного» бюджета Ллойд Джорджа (декабрь).

Образование Южно-Африканской Федерации.

Лондонская декларация.

1910

Январские парламентские выборы (274 либ., 40 рабоч., 82 ирл., 270 консерв. и юнион.).

Принятие Нижней палатой билля об ограничении нрава veto Палаты лордов и отклонение ею поправок к биллю Верхней палаты.

Начало правления короля Георга V.

Декабрьские выборы, давшие прежнее соотношение партий в парламенте.

1911

Принятие Палатой лордов veto-bill.

Установление жалования для депутатов.

1912

Первая Балканская война (с 9 октября по 30 мая 1913 г.)

1913

Январь. Принятие английской Палатой общин закона о гомруле в Ирландии

1914

Начало 1-й мировой войны (1 августа).

Объявление Англией войны Германии (4 августа).

ГЕНЕАЛОГИЯ АНГЛИЙСКИХ КОРОЛЕЙ

СТРАНИЦЫ ИЗДАНИЯ 1897-98 Г.

Примечания

1

Вирджин («VIRGIN») — девственная.

2

Марии Терезии было обещано приданое в 500 тыс. золотых экю, за отказ от прав наследования испанского трона за себя и свое потомство, но это было не выполнено и претензии Людовика XIV на корону Испании были справедливыми. — Прим. ред.

3

На самом деле эту фразу, ставшую знаменитой, произнес испанский посол в Париже по случаю возведения на испанский престол французского принца и прекращения длительной вражды между Испанией и Францией. — Прим. ред.

4

Все 13 детей принцессы, — а с 1701 года королевы Анны и ее мужа, принца Георга Датского, — умерли в раннем возрасте.

5

Речь идет о младшей дочери Генриетты Орлеанской — Анне; старшая — Мария Луиза была первой супругой Карла II Испанского, но умерла в 1689 году бездетной.

6

Главы правительства Голландии. — Прим. ред.

7

Они воевали за свои древние привилегии против Филиппа, поддерживаемого Кастилией. — Прим. ред.

8

После смерти Иосифа I в 1711 году императором стал его младший брат эрцгерцог Карл, выдвинутый претендентом и на испанский трон, что объединило бы Испанию и Австрию, и было не выгодно Англии. Поэтому в качестве одного из условий мирного договора со стороны Англии был отказ Филиппа V и его потомков от всех прав на французский престол, чтобы Испания и Франция никогда не объединялись под властью одного государя. — Прим. ред.

9

Лотарингия была отдана тестю Людовика XV и французскому кандидату на польский трон — Станиславу Лещинскому, а после его смерти была присоединена к Франции. — Прим. ред.

10

Инициатором этой Лиги, защиты от морского разбоя англичан, была российская императрица Екатерина Великая. — Прим. ред.

11

Судьба оказалась жестокой к этому мужественному, но неудачливому полководцу, которого правительство сделало козлом отпущения за поражения в Индии. Необоснованно обвиненный в предательстве, Тома-Артюр де Лалли, барон де Толлендаль (1702–1766), был приговорен к смерти и казнен. Реабилитирован посмертно.

12

Что продлило рабство балканских народов, подвластных Турции. — Прим. ред.

13

Подразумеваются высшие провинциальные судебные инстанции Франции. — Прим. ред.

14

Имеются в виду кровавые события 2–5 сентября 1792 года, когда чернь расправилась с заключенными в парижских тюрьмах Аббэ, Ла-Форс, Карм и Шатле, арестованными за их дворянское происхождение. — Прим. ред.

15

Причастность к этому убийству Павла I по многим обстоятельствам указывает на английского посла в Петербурге Чарльза Уитворта. — Прим. ред.

16

По другим источникам — более 600 000 человек. — Прим. ред.

17

Русские войска, несмотря на численное и вооруженное превосходство англичан и их союзников, наносили ощутимые потери. Так, под Балаклавой русская конница вывела из строя 50 % личного состава бригады лорда Кардигана, состоявшей из представителей аристократических фамилий. — Прим. ред.

Content

Джон Ричард Грин
БРИТАНИЯ
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ АНГЛИЙСКОГО НАРОДА
том II

РАЗДЕЛ VIII ПУРИТАНСКАЯ АНГЛИЯ

Глава I ПУРИТАНЕ (1583–1603 гг.)

Глава II ПЕРВЫЙ СТЮАРТ (1604–1623 гг.)

Глава III КОРОЛЬ И ПАРЛАМЕНТ (1623–1629 гг.)

Глава IV НОВАЯ АНГЛИЯ

Глава V ЛИЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ (1629–1640 гг.)

Глава VI ДОЛГИЙ ПАРЛАМЕНТ (1640–1644 гг.)

Глава VII МЕЖДОУСОБНАЯ ВОЙНА (июль 1642 — август 1646 гг.)

Глава VIII АРМИЯ И ПАРЛАМЕНТ (1646–1649 гг.)

Глава IX РЕСПУБЛИКА (1649–1653 гг.)

Глава X ПАДЕНИЕ ПУРИТАНСТВА (1653–1660 гг.)

РАЗДЕЛ IX РЕВОЛЮЦИЯ

Глава I АНГЛИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

Глава II РЕСТАВРАЦИЯ (1660–1667 гг.)

Глава III КАРЛ II (1667–1673 гг.)

Глава IV ДЭНБИ (1673–1678 гг.)

Глава V ШЕФТСБЕРИ (1679–1682 гг.)

Глава VI ВТОРАЯ ТИРАНИЯ СТЮАРТОВ (1682–1688 гг.)

Глава VII ВИЛЬГЕЛЬМ ОРАНСКИЙ

Глава VIII ВЕЛИКАЯ КОАЛИЦИЯ (1689–1697 гг.)

Глава IX МАЛЬБОРО (1698–1712 гг.)

Глава X УОЛПОЛЬ (1712–1742 гг.)

РАЗДЕЛ X НОВЕЙШАЯ АНГЛИЯ

Глава I УИЛЬЯМ ПИТТ (1742–1762 гг.)

Глава II НЕЗАВИСИМОСТЬ АМЕРИКИ (1761–1782 гг.)

Глава III ПИТТ МЛАДШИЙ (1783–1793 гг.)

Глава IV ВОЙНА С ФРАНЦИЕЙ (1793–1815 гг.)

ЭПИЛОГ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ГЕНЕАЛОГИЯ АНГЛИЙСКИХ КОРОЛЕЙ

СТРАНИЦЫ ИЗДАНИЯ 1897-98 Г.

Примечания