Дмитрий Урнов

Литература как жизнь. I том

© Издательство им. Сабашниковых, 2021

© Д.М. Урнов, 2021

* * *

«Не настаиваю на своей правоте, говорю о пережитом, о том, что понял, насколько был способен понять ставшее историей».

Дмитрий Урнов

Д. М. Урнов. Фото Александра Карзанова, 1990 г.

Об авторе

Дмитрий Михайлович Урнов (р. 1936, Москва), литературовед, в 1953 – 1958 гг. студент-филолог, выпускник Московского Государственного университета им. М. В. Ломоносова, на конкурсе 1956 г. в честь 200-летия Университета получил грамоту за доклад «Шекспир в России» (руководитель профессор Р. М. Самарин), курсовая работа «Вильям Годвин – основоположник социального романа» (руководитель профессор В. В. Ивашева) была опубликована в сборнике «Из истории западноевропейских литератур XVIII–XX вв.» (Издательство МГУ 1958). В 1958 – 1991 гг. – сотрудник Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР. По совместительству в 1983–1991 гг. занимал должность профессора и заведующего Кафедрой мировой литературы и культуры Московского Государственного Института Международных отношений Министерства иностранных дел. В 1978 – 1991 гг. координировал проекты по литературоведению в рамках Двусторонней Комиссии по гуманитарным наукам Академии Наук СССР и Всеамериканского Совета Ученых обществ (American Council of Learned Societes).

В 1958 – 2001 гг. – участник коллективных трудов Института Мировой литературы: десятитомной «Истории Всемирной литературы», трехтомной «Теории стилей» и др.[1] Участвовал в разработке проекта «Библиотека Всемирной литературы», выходившей в государственном издательстве «Художественная литература», в трех томах БВЛ отвечал за состав, написание предисловий и комментариев, опубликовал плановую работу и защитил докторскую диссертацию – «Литературное произведение в оценке англоамериканской “Новой критики”» (Москва: «Наука», 1982). Автор книг о Шекспире (совместно с М. В. Урновым), «Литература и движение времени. Из опыта английской и американской литературы ХХ века» (совм. с М. В. Урновым, 1978), опубликовал книги о Дефо, Томасе Пейне, Льюисе Кэрролле и Джозефе Конраде, а также сборник статей «Пристрастия и принципы» (1989), составитель однотомного и двухтомного собрания произведений Шекспира, восьмитомного собрания романов Вальтера Скотта, при его участии издан однотомник произведений Дефо и двухтомник произведений Байрона.

Член Союза Советских писателей с 1972 г., с 1978 г. заместитель Председателя Приемной Комиссии Московского Отделения Союза, в 1988 – 1992 гг. – главный редактор «Вопросов литературы», научно-литературного журнала Союза писателей и Института Мировой литературы.

В 1991 – 2006 гг. преподавал в США: адьюнкт-профессор в Американском Университете (Вашингтон, округ Колумбия), профессор-стипендиат Фонда Джона М. Олина в Университете Адельфи (Гарден-Сити, Лонг-Айленд, Нью-Йорк), доцент в Колледже округа Нассау (Гарден-Сити, Лонг-Айленд, Нью-Йорк). С 2006 г. на пенсии.

С 1992 г. по н/время – консультант Американо-Российского Фонда культурного сотрудничества (The American-Russian Cultural Cooperation Foundation,ARCCF), принимал участие в подготовке мероприятий Фонда: Толстой и Америка, двухсотлетие со дня рождения Лермонтова, 150-летие визита русских кораблей в США, 100-летие фоторепортажа «Россия – страна великих возможностей» (National Geographic, 1914 г.), 70-летие Победы союзников во Второй Мировой войне и др.

В 1997 г. в рамках обшеамериканского проекта «Лики Америки», совместно с женой, профессором Ю. В. Палиевской, провел выставку «Они – из России. Вклад русских в американскую культуру», выставка демонстрировалась в Библиотеке им. Холи Паттерсона Колледжа округа Нассау Университета штата Нью-Йорк.

Со школьных лет занимался конным спортом, в 1951 г. получил разряд в конно-спортивной школе «Труд», с 1955 г. выступал в рысистых испытаниях на Центральном Московском ипподроме, в 1968–1969 гг. в качестве кучера вместе с ветврачем Е. В. Шашириным доставил за океан русскую тройку – государственный подарок лауреату Ленинской премии мира, железнодорожному магнату Сайрусу Итону, с 1992 г. состоял в Ковбойской Ассоциации Касселтона (Северная Дакота), принимал участие в местных соревнованиях по загону скота. В 1959 – 2005 гг. печатался в журнале Министерства Сельского хозяйства «Коневодство и конный спорт», написал книги «По словам лошади», «Железный посыл», «Приз Бородинского боя», «Кони в океане», «Похищение белого коня», «Жизнь замечательных лошадей», «На благо лошадей». Совместно с Ю. В. Палиевской подготовил книгу Якова Бутовича «Лошади моего сердца. Из воспоминаний коннозаводчика» (Издательство им. Сабашниковых, 2013).

Критические встречи

Последняя советская ночь

«…И мир был пуст,

Тот многолюдный мир, могучий мир

Был мертвой массой, без травы, деревьев,

Без жизни, времени, людей, движенья…»

Байрон в переводе Тургенева.

Под Новый 1992-й год мы с женой[2] стояли перед зданием нашего Посольства в Вашингтоне и смотрели, как спускается советский флаг. Находились мы в Америке по программе советско-американского академического сотрудничества. Два семестра, весной и осенью 1991 г., с летним домашним перерывом, вели исследовательскую работу и преподавали. На Английской кафедре Университета Виргинии в городе Шарлотсвиль жена, получившая стипендию Фулбрайта, читала курс американского и русского романа, а в университетском архиве изучала материалы Уильяма Фолкнера. В этом университете, который окончила его дочь, Фолкнер некогда вел семинар, беседы писателя со студентами были записаны на пленку, записи расшифрованы и выпущены книгой, для русского издания моя жена как переводчик принимала участие в работе над текстами и получила возможность сравнить сказанное с опубликованным. Многозначительными оказались паузы, когда Фолкнер не сразу находил ответ или же вовсе не знал, что сказать.

При том же университете в Центре изучения культурных и литературных перемен я числился стажером, занимался Генри Адамсом (1838–1918). Отпрыск первого из первых семейств Америки, правнук и внук Президентов стал «антиамериканцем», каких теперь в Конгрессе предлагают если не преследовать, то по крайней мере расследовать. Историк и мемуарист, часть отечественной истории и ту же историю изучавший, Генри заговорил о «неудаче американского эксперимента», среди основоположников которого был его прадед, а продолжателями являлись его дед и отец.

Родился и вырос Генри Адамс в Бостоне, колыбели Американской революции, его прадед, первый Вице-Президент и второй Президент США, своей рукой переписал набело Декларацию Независимости и участвовал в составлении Американской Конституции, дед был назначен первым американским послом в России и стал шестым Президентом США, отец детство провел в Санкт-Петербурге, там же начал учиться, удостоился благорасположения Императора Александра I, в своей стране был избран в Палату Представителей и направлен послом в Англию, до конца жизни занимался изданием материалов отца и деда. Основное из этих изданий – многотомный дневник посла и президента Джона Квинси Адамса, охватывающий в том числе годы его пребывания в России времен Наполеоновского нашествия. Заокеанский посланник поражался патриотизму русских крестьян, которые сражались с иноземным врагом, вместо того чтобы сбросить крепостное иго. Его соотечественники, воюя за отделение от Британской Империи, не решились вооружить рабов.

Генри окончил Гарвардский Университет, молодость, пришедшуюся на годы Гражданской войны, провел в Лондоне, исполняя обязанности секретаря посла – своего отца, по возвращении в Америку получил в Гарварде должность профессора. Среди аспирантов у него оказался его тезка, будущий сенатор Генри Кэбот Лодж, друг на всю жизнь, многолетний представитель своей страны в Лиге наций и в ООН. До сего дня фигура Лоджа служит ориентиром, его репутация в текущей политике колеблется от узколобого консерватора к истинному патриоту, убежденному, что «американский идеализм, имея целью справедливость и свободу, значительнее коварного империализма Великобритании, Франции и России» (простодушие Света Нового против изощренного сознания Старого мира стало темой творчества ещё одного друга и тезки – Генри Джеймса). Попытки самого Генри Адамса включиться в политику привели его к мысли о своей непригодности или, скорее, неуместности в общественной жизни при новых временах и нравах, чрезмерно демократических, с его точки зрения. Единственный раз он взял на себя неофициальную, но все же, думаю, политическую миссию, когда в 1901 г., повторяя маршрут своих предков, поехал в Россию, встречался с министром финансов Витте и министром иностранных дел Ламсдорфом.

Генри Адамс создал многотомные труды по истории США тех времен, когда у власти были Адамсы. Себя он считал нарушившим семейную традицию активного участия в государственной жизни, однако в центре Вашингтона, прямо напротив Белого Дома, по другую сторону Площади Лафайета (аналог Красной площади), выстроил себе особняк, стена в стену с особняком ещё одного близкого друга, Государственного секретаря Джона Хэя, для которого, как и для Лоджа, американский империализм был равен политическому идеализму во имя свободы, демократии и национальных интересов. Достаточно было сотрудникам американской администрации, общим знакомым Адамса и Хэя, перейти через площадь, чтобы позлословить в штабе неформальной оппозиции[3].

Свое отношение к верхам американского руководства Генри Адамс выразил в ироническом романе «Демократия», русский перевод которого, сделанный Дмитрием Михаловским (сотрудник Достоевского), был опубликован в журнале «Изящная литература» (редактор П. И. Вейнберг). Роман – livre a clef, «книга с ключом» – полна намеков на реальных деятелей. Оригиналы узнавали себя и злобствовали, но приглашать в Белый Дом на торжественные обеды Генри Адамса приглашали, место его было vis-a-vis с Теодором Рузвельтом.

После смерти жены, жертвы маниакального психоза, покончившей жизнь самоубийством, Генри Адамс, располагая наследственными, что называется «свободными средствами», странствовал по свету, размышляя о путях истории, а затем, книга за книгой, излагал и публиковал свои размышления. Автобиографию, названную «Воспитание Генри Адамса», так и написал в третьем лице (как Ксенофонт), будто не он писал, напечатал анонимно, сквозной мотив книги – неудача личная и национальная[4].

«Генри устыдился самого себя за то, что мог думать, будто демократическая республика будет способна породить интеллектуальную энергию и подняться на уровень того умственного развития, которое со времен Вашингтона считалось само собой разумеющимся его собственным прадедом и политиками того поколения… Демократия, бескрайняя масса враждующих интересов и голов, которые поощряются системой промышленной конкуренции, оказалась по ходу своего беспредельного распространения в сущности миражем, лишенным коллективной интеллектуальной энергии», – так умонастроение Генри Адамса определил его младший брат, названный Бруксом в честь деда с материнской стороны, бостонского предпринимателя Питера Брукса. Тоже историк, Брукс Адамс оказался влиятелен как геополитический мыслитель. Своими воззрениями, изложенными в книге «Закон развития и разложения», младший из Адамсов воздействовал на старшего, который прочитал книгу в рукописи, и она показалась ему самоубийственной. «Ты закроешь себе путь в политику, если опубликуешь тобой написанное», – сказал Генри брату[5]. Однако Брукс работал над рукописью, и книга вышла, её идея: воздействие банковского кредита на ход истории, власть тех, кого сегодня называют «хозяевами денег». И это младший брат суть лекций и открытых писем старшего брата, вошедших в посмертный сборник, обозначил формулой «Вырождение демократической догмы»[6].

Зубки прорезываются и начинают груди матери-кормилицы кусать, – говорил Пушкин, зная по себе и за своими современниками воздействие самосокрушительной потребности. Как кусать, зависит от самосознания, если говорить не о младенцах. Американское отступничество мне хотелось понять ради сравнения. О кризисе советской системы, заговорили, начиная с 60-х годов, дети советского руководства. Баловни советской власти стали способствовать её сокрушению, но в отличие от американского автора самокритической автобиографии, не сознавали или не желали сознавать, за счёт чего они попали в историю.

Таково, например, было умонастроение дочери Сталина, Cветланы Иосифовны Аллилуевой, с которой мы оказались под крышей одного и того же учреждения – Института Мировой Литературы. С её братом, Василием, летчиком и любителем верховой езды, бывал я в стенах одной и той же конюшни, от конников слышал, что добротой Василий Иосифович не отличался, систему не расшатывал, однако компрометировал, не всегда слушаясь «Батю».

Во время моей первой заокеанской стажировки 1979 года я поделился своим замыслом с профессором Гарвардского Университета, советологом. «Если бы вы так и написали о них…», – сказал мой собеседник, имея в виду советских аналогов американского прототипа. Взять и написать, что система у нас разрушается сверху, было невозможно. Написал я об американцах, оторвавшихся от своих корней и как бы «закрывших Америку» – Генри Адамс, его друг, писатель-экспатриант Генри Джеймс и принадлежавший к той же среде сын фабриканта, поэт и эссеист, в свою очередь экспатриант Т. С. Элиот[7].

Книгу о Генри Адамсе заказал мне Политиздат после книги о Томасе Пейне[8]. Повесть о барабанщике Американской революции в серии «Пламенные революционеры» вышла незадолго перед развалом, и когда её обсуждали читатели, они говорили с возмущением: «Что вы нам про Америку размазываете? У нас то же самое творится!» Нашим гражданам пересмотр однажды провозглашенных уравнительных принципов (с чем в свое время столкнулся Томас Пейн) напоминал реставрационные устремления советского руководства. Генри Адамс годился бы для серии «Убежденные консерваторы». Такой серии ещё не было, назвать книгу я хотел «Генри, или Отступник» и, пользуясь случаем, вчитывался в его письма, что хранились в Университете Виргинии.

В мае 1991-го, времена ещё советские, выслушали меня в Центре изучения общественных проблем тоже при Университете Виргинии. В августе, не успели мы с женой после летних каникул вернуться, потерпел неудачу просоветский «путч», в конце года перестал существовать Советский Союз, американцы алкали узнать, что же произошло. С моим истолкованием совершившегося они соглашались далеко не всегда, но не мешали мне высказываться. От выступления к выступлению я повторял сказанное виргинцам: перестройка – окончательный передел революционных завоеваний и бегство с добычей при помощи извне (the ultimate redistributions of the revolutionaty spoils seventy years after the revolution of 1917, and an escape with the loot, assisted from the outside).

Мое интервью на американском телевидении после путча в августе 1991-го восприняли в России как поддержку путчистов, возвращаться домой оказалось опасно – сочувствующих путчистам собирались вместе с ними сажать в тюрьму. Я принял предложение и как адъюнкт (почасовик) преподавал один семестр в Американском Университете Вашингтона. Преподавать пригласил меня наш партнер по Двусторонней Советско-Американской Комиссии гуманитарных наук, заведующий программой советологических исследований, профессор Вадим Медиш.

Слово партнер, получившее сейчас широкое хождение, вероятно, следует пояснить. Созданная в условиях холодной войны Двусторонняя Комиссия была предназначена налаживать отношения, поэтому, выбирая проблемы для обсуждения, мы взаимно старались не конфликтовать. «Как вам удается проводить двусторонние мероприятия, когда у физиков они расстраиваются?» – спросил меня американский дипломат. Физики ссорились из-за Сахарова, а у нас – Толстой и Марк Твен, Тургенев и Генри Джеймс.

В Американском Университете Президент Кеннеди за несколько месяцев до своей гибели произнес миротворческую и, оказалось, предсмертную речь, провозгласившую новое мышление, позднее приписанное Горбачеву. Кроме занятий, Медиш попросил меня выступать с общедоступными лекциями о происходившем в нашей стране: брожение, начавшееся у нас, вызывало у американцев невероятный интерес. Не выдавая себя за политолога или историка, я в лекции «Семантика перестройки» говорил об игре словами из политического жаргона, чем занимался Горбачев и его приспешники.

Февральский-майский семестр 1992-го, называемый «весенним», я пробыл консультантом на Кафедре иностранных языков Колледжа округа Нассау – учебное заведение на Долгом Острове (Лонг-Айленде) в системе Университета штата Нью-Йорк. Заведующий кафедрой, профессор Константин Ипполитович Каллаур, в свою очередь партнер по Двусторонней Комиссии, поручил мне прочитать цикл публичных лекций для Общественного просвещения – вроде нашего Всесоюзного Общества «Знание», по путевкам которого я выступал из года в год с того времени, как осенью 1958-го стал сотрудником ИМЛИ. Тему цикла определил Каллаур: «Перемены и проблемы в современной России». Первая лекция прошла с аншлагом и продолжалась три часа, последующие лекции, касавшиеся разных сторон нашей жизни, уже не были столь популярны, но кафедра обеспечила фоно и видео записи всех лекций, помещенных в библиотеку колледжа. Расшифровка записей позволила мне до конца семестра составить текст «Горбачев и последствия им содеянного. Впечатления потерпевшего» (Gorby and After. Оbservations of a Soviet Survivor, 257 рр.). Первоначальный вариант перерабатывался, менялось заглавие и композиция, но суть, как и в лекциях, оставалась прежней.

Искать издателя помогала мне профессор Анна Балакян, ещё один партнер по Двусторонней Комиссии, заведующая кафедрой сравнительного литературоведения в частном Университете Нью-Йорка, она же ещё в 1983 г. пригласила меня прочитать спецкурс «Литература и критика». Издатель Джордж Бразильер, с которым меня познакомила Балакян, возглавлял им же основанную фирму, в названии которой значилось – «Независимое издательство». Вскоре я получил мой текст обратно с коротеньким письмом: «Я решил не печатать этой книги». «Бразильер, может, и не читал моей рукописи?» – спросил я у Каллаура. «Нет, – ответил Костя, – он отказался печатать, именно потому что читал». Мой мемуарный опус отвергали одно за другим университетские и коммерческие издательства, и в подражание Джеку Лондону и Скотту-Фитцджеральду, а также литературным образцам, Мартину Идену и Адриану Молу, я коллекционировал отказы. Отказы обычно объяснялись переизбытком изданий о России, их действительно появилось немало, однако не моего уклона.

«Не возьмём», – получил я очередной отказ от редактора почтенной бостонской издательской фирмы, с которой связи у нас по линии Двусторонней Комиссии были установлены в советские времена. Тон, каким редактор, настроенный ко мне благожелательно, произнес «Не возьмем», давал понять, что дело не в стилистических погрешностях и не в композиционной рыхлости. Спрос на перестройку, производству палки в колеса совать не станешь. «Не отчаивайтесь. Желаю удачи!» – ободрил меня редактор, возвращая рукопись. Издательств в Америке предостаточно, однако от американца, знающего мир печати и прочитавшего мой текст, я получил письмо: «Ни один издатель публиковать этого не станет». Мнение было авторитетным, и я перестал рассылать заявку, пытался выпустить за свой счёт, внес аванс, но фирма прогорела и аванс не вернули. Машинопись по экземпляру я отправил хорошим знакомым. Это – профессор Н. В. Рязановский на кафедре истории в Университете Калифорнии Отделение Беркли, и строительный подрядчик, книжник-коллекционер, основатель библиотеки своего имени Ирвин Т. Хольцман (Блумфилд Хиллс, штат Мичиган). Послал и в Россию моему бывшему аспиранту Айдыну Джебраилову. Айдын, получив степень кандидата филологических наук, расширил квалификацию и стал видным юристом.

Расходясь с преобладавшими воззрениями на события в нашей стране, я старался, как мог, выразить свою точку зрения, что редко, но удавалось. С лекцией, на этот раз о литературе, о том, какую роль она играла в СССР, меня, по рекомендации Анны Балакян, пригласили выступить в государственном Университете штата Нью-Йорк. Мероприятие проводил профессор Николай Ржевский, и если лекцию в Колледже Нассау слушали целый вечер, то в Университете штата Нью-Йорк говорил я всё утро до обеда, и дело не в том, как я говорил, а в том – как слушали, интересуясь происходившим у нас. Приглашали и в школы, после одного из выступлений я услышал упрек: «Ребята просто хотели порадоваться наступлению демократии в России». Сказанное мной испортило им настроение.

Полемику со Львом Аннинским, моим университетским соучеником, напечатал Алексей Бархатов, главный редактор журнала «Лепта». Выходивший в колледже Хантер в Нью-Йорке журнал «Полемист» (The Polemicist), а также Nassau Review Колледжа Нассау распечатали переработанный вариант «Наблюдений (впечатлений?) потерпевшего» – «Признания одного из бывших, советских». Редактор «Полемиста» Джон Шеррилл (John Sherrill) выправил мой английский, но содержания текста не трогал. Не вмешивался и редактор Nassau Review, профессор Пол Дойль (Paul Doyle), он же, однако, сообщил, что публикации многим не нравятся. Неудовольствие было выражено, когда для курса «Как писать мемуары» отпечатали в качестве пособия мои «Признания» (Confessions of a Soviet Survivor. Printing Department of Nassau Community College, 2003).

Студенты читать моей брошюры и не думали, они были готовы писать о себе, читать о других не хотели, один из студентов мне так и сказал: «Знаете, профессор, писать я могу, а читать как-то не получается». Мои студенты меня научили многому, чего я себе и не представлял. Но на курс помимо студентов записались вольнослушатели зрелого возраста, они, за единственным исключением, брошюру мне вернули с объяснением: «Этого курса я слушать не буду».

В методику американского преподавания входят сократические диалоги, но спорить со мной никто, как видно, не собирался. Мои несостоявшиеся вольнослушатели, судя по всему, избегали схваток того полемического накала, о котором в 1920-х писала Вирджиния Вулф. Нашу манеру дебатировать она сравнила с шумным говором людей, теснящихся в комнате и без малейшей сдержанности рассуждающих о своих переживаниях[9]. То было немыслимо во времена Вирджинии Вулф, но нервы люди Запада берегут по-прежнему.

В России специалистка по американской литературе, переводчица, друг нашей семьи, Татьяна Алексеевна Кудрявцева предложила брошюру в московский журнал «Знамя», где я когда-то печатался, однако на этот раз дело не выгорело, сослались на трудности перевода, а на мой пересказ по-русски и вовсе не откликнулись. Перевод «Признаний» был из номера в номер опубликован московской газетой «Слово» (ноябрь, 2005 г.), сделал перевод главный редактор, журналист-международник Виктор Линник. Брошюру я послал ему в память о наших с ним странствиях по линии Общества Дружбы с зарубежными странами. Перевод Виктор сделал без моего ведома, но, по мнению моей жены, перевод получился лучше оригинала.

Мои соученики с одной скамьи Московского Государственного Университета Софья Митрохина, Марина Ремнева, Лев Скворцов, Татьяна Скорбилина, Ираида Усок сумели издать два сборника наших воспоминаний[10]. В сборниках я принял участие и в дальнейшем стал писать по-русски, всё больше отклоняясь к литературе. Сдвиг отразился в названии моего текста, лейтмотивом стало поглощение жизни литературными интересами.

Ещё один университетский соученик, поэт и публицист, автор двухтомных воспоминаний о нашем с ним времени, Станислав Куняев, ставший главным редактором «Нашего современника», поместил в журнале главы моих воспоминаний[11]. Стас – на курс старше меня, связывала нас эстафета. Тренированный Стас бежал быстро, я – медленно, сопровождавшие колонну мотоциклисты просили: «Поднажми, а то у нас моторы глохнут». Неужели не нашли кого побыстрее защитить честь филологического факультета? Выбора не существовало, факультет был силен слабым полом. Дотягивал я до другого «Стаса», Станислава Рассадина, тоже спортсмена, будущего критика-шестидесятника, передавал эстафету ему, два Стаса наверстывали мной упущенное. На последнем этапе выводил нас вперед единственный среди филологов бегун-чемпион Даль Орлов, ставший известным кинокритиком. С умыслом называю имена, которые сделались громкими и воспринимаются по-разному в противоборствующих лагерях: будущие литературно-политические противники студентами стремились к общей цели.

После некоторого перерыва вернул меня к литературно-общественной жизни ставший главным редактором «Вопросов литературы» Игорь Шайтанов, у которого лет сорок тому назад я оппонировал по диссертации. Игорь поместил мою статью мемуарного характера и сам написал к ней лестный врез. Вел статью редактор Сергей Чередниченко, в тексте не изменил ни слова[12]. Однако следующая попытка вспомнить прошлое не удалась. «Вестник МГУ» стал требовать изменений, упраздняющих смысл мной написанного, такой цензуры я не ожидал. Оковы пали, темницы рухнули, свобода дарована, но томившиеся под гнетом цензуры официальной цензуруют самих себя и – других. Раньше нам официально указывали, что льзя и нельзя, теперь взялись править по личному произволу. Советский литературный мир пронизывала групповщина, но над редакциями существовала верховная власть, можно было обратиться хотя бы с надеждой на апелляцию. В рыночных условиях, когда с шапкой по кругу обошёл я редакции, оказалось, что издания одного уклона составляют картель, или, как определил Ф. Р. Ливис, organised culture, союз творческого согласия и взаимной апологетики. Пришлось прибегнуть к самиздату (см. Приложения).

Возможность высказаться о перестройке я впервые получил в 1987 г. на собрании сотрудников Института Мировой литературы, когда обсуждался доклад М. С. Горбачева на Съезде КПСС. «Фальсификация известных нам принципиальных положений» – смысл моего выступления. Меня попросили изложить свои соображения, что я и сделал, текст был отправлен в Киевский Райком. По существу то же самое я изложил год спустя на совещании представителей интеллигенции в Академии политических наук. Вел совещание «прораб перестройки» Александр Николаевич Яковлев, Секретарь ЦК КПСС. На совещании присутствовала сопровождаемая кортежем консультантов Раиса Максимовна Горбачева. На мое выступление откликнулся один из её наперстников, драматург, автор политических пьес Михаил Шатров, он по моему адресу произнес одну фразу: «Всё это – чепуха». Не мне судить о своем выступлении, но мой оппонент просто отмахнулся от сказанного, не затрудняясь оправданием искажений ленинских слов, какие сам же цитировал в исторической драме о революционных временах (см. Приложения).

Вспоминать я начал, как только советское время истекло. От первого к окончательному варианту моего мемуарного текста миновала четверть века. Мнения мои за те годы не изменились – уточнились. О чем, начиная с выступлений в Университете Виргинии, говорилось в настоящем и даже в будущем времени (о Борисе Ельцине: «манипулируемый манипулятор»), стало прошлым. Уже не требуется доказывать того, что составляло предмет догадок и дебатов. Появились исследования о том, о чем мне высказываться можно было лишь предположительно. Кричать «Я первый сказал “Э!”» нелепо, но если я предлагал «надо бы изучить» и «хорошо бы выяснить», а с тех пор оказалось изучено и прояснилось, почему не сравнить, насколько продвинулось понимание происходившего? Вспоминая мои времена, нигде не утверждаю, будто понимал, что сделалось понятным лишь сегодня. Нельзя и упорствовать, если удалось узнать и понять больше того, что знал и понимал раньше.

… Киев 60-х годов: в столицу Украинской ССР мы с Ученым Секретарем ИМЛИ Александром Мироновичем Ушаковым поехали на конференцию, побывали у его приятеля, литератора Николая Николаевича с многозначительной фамилией Булгаков, и о чем бы ни начинали разговор, Н. Н. прерывал нас: «Вы не представляете, что здесь творится! Не пред-ста-вля-ете!» С жаром и даже ужасом русский киевлянин принимался рассказывать о самостийном национализме. «Собираются и поют, поют кобзари. Вы бы послушали, что они поют!» – распалялся Николай Николаевич. А мы слушали его и – не вслушивались. Когда это было! Однако услышанное не забывалось: происходившее не позволяло забыть. Уже нельзя было не вслушаться, когда в 80-х годах от директора ИМЛИ Г. П. Бердникова, который некогда был литературным консультантом Брежнева, я услышал: «Не удержать!». Георгий Петрович шел с какого-то совещания, и красноречивее им брошенного слова говорило выражение его лица, предвещая не реформы, а распад.

Время коснулось литературной полемики, в которую я оказался вовлечен с конца 1950-х годов. В первоначальных вариантах мной написанного спор шёл с оппонентами здравствующими, и тон полемики в ожидании ответных ударов был задирист, однако от варианта к варианту всё чаще приходилось снижать накал, меняя глаголы настоящего времени на был и была. Уходили литераторы, которых я знал, читал, с которыми соглашался и спорил. «Нельзя полемизировать с покойниками», – упрекнул меня хороший знакомый, которого я просил прочитать часть рукописи. Дело не в личностях – полемика принципиальная. Отстаивая свои принципы, я, как правило, имена моих оппонентов считал нужным опустить, либо обозначил литерами. Исключения сделаны в одном-двух случаях, когда без имен теряется смысл полемики. Не настаиваю на своей правоте, говорю о пережитом, о том, что понял, насколько был способен понять ставшее историей.

«Рассказы, хранящиеся в том мешке,

откуда их извлекают причуды памяти».

Бальзак.

Родившиеся в середине 1930-х годов, мы росли среди ветеранов революций 1905-го и 1917 г. Завершились революции упразднением Имперской России и возникновением Советского Союза, в котором я, сверстник Сталинской Конституции 1936 г., родился и жил до развала государства, называемого социалистическим. С детских лет слушали мы стариков, они в отношении к своему прошлому находились в положении, какое история уготовила нам, пережившим крах СССР.

«Участник двух революций» – так называл себя мой Дед Вася, имея в виду 905-й год и Февраль 17-го, в Октябре того же года он ушёл, это я еще школьником от него услышал. «Как ушёл? – спрашиваю. – Куда?» – «Почувствовал, что надо уходить и ушёл» – был ответ[13]. Моё сознательное время едва начиналось, и я был неспособен себе представить, как можно отрешиться от жизнедеятельности. Поворот исторического колеса заставил пережить то, о чем приходилось слышать или читать. Конец моего времени был тем чувствительнее, что деду в 17-м году исполнилось тридцать пять, а мне в 92-м стукнуло пятьдесят шесть, на пути, как говорится, с ярмарки. Глядя на спускающееся красное полотнище, я, если сказать словами Бальзака, «утратил сознание своих движений». Вроде бы шёл, зная, куда и зачем иду, вдруг цель движения исчезла, угасли стремления, нет потребности двигаться, и на меня повеяло «ветерком несуществования»[14].

«Каждый из нас по-своему лошадь», – сказал поэт, очевидно, имея в виду участь диккенсовской клячи: вперед её толкает колымага, которую она же и везёт. В молодые годы сидевший на облучке и державшийся за вожжи, знаю, как бывает: лошадь берет на унос, летишь вверх ногами и волочишься, словно Ипполит, на вожжах. О распаде «упряжки», в которую были мы впряжены и которая нас же поддерживала, сигналил никнувший флаг моей страны. Однако спустя некоторое время поймал я себя на мысли, что охватившего меня ощущения бесцельности и беспочвенности стараюсь не чувствовать, будто переживания и не было. Это – не причуды памяти, это уловки, попытки подогнать прошлое под настоящее, самообман. Непредвзятая аберрация возникает у каждого. Помнишь, как сейчас, но причуды памяти играют шутки, меняя порядок событий. Другое дело уловки, искажение намеренное, когда, словно следуя Марку Твену, вспоминают, чего и не было. Американский юморист, вспоминая небывшее, шутил, мои современники всерьез наводят ретушь, не вспоминают, а выдумывают свое время. Можно пересматривать представления ушедшей эпохи, нельзя навязывать прошлому разочарований позднейших, подвергая память ретроспективной обработке, как выражался Троцкий.

«Наступает время, когда всюду видят следы явлений,

которые лежали под носом, но в силу слепоты суждения их не замечали».

Маркс.

Вероятно и обратное: глядя на прошлое из другой эпохи, перестают видеть, что видели как современники. С глаз спала пелена, избавились от слепоты суждения, узнали о своем времени, чего не знали, и это произвело в сознаниях такую перетряску, что многие забыли самих себя. После войны кричали: «Сталину – ура!». «А я не кричал», – сказал при мне старший современник. Он оглянулся вокруг, словно хотел удостовериться, нет ли рядом свидетелей 40-х годов. Меня в расчёт не принял, очевидно полагая, что я слишком молод, чтобы помнить те времена, а я всё же успел услышать, как он кричал[15].

В советское время козыряли причастностью к революции, сейчас о том, что за антисоветизм царил у них в семье, рассказывает потомство советской элиты. Многие, спохватившись, вспомнили, что они совсем не те, за кого они себя выдавали. Мой бывший пионервожатый оказался потомком славного купеческого рода и выпустил историю своего семейства. В его книге я искал страницы, где было бы сказано о том, что я слышал от тетки моего духовного наставника: их предок, лицо историческое, в эмиграции будто бы стал фашистом. Но в хронике наследника семейных преданий ничего сказано не было – факты профильтрованы.

Есть предлагающие груз прошлого сбросить и «перевернуть страницу», словно что было, то ушло, а нам до того дела нет, начнем с чистого листа. Но перевернуть страницу не значит перечеркнуть страницу и забыть, что там написано, ведь нам завещано строк печальных не стирать.

Появились правдолюбцы, которые, пробираясь наверх, оказывается, лгали, чтобы, провозгласить правду: люди, наделённые ложным сознанием, согласно Наполеону и Марксу, идеологи, у них голова наполняется, как пузырь, новым газом, их сознание вроде аэродинамической трубы, через которую туда-сюда проносятся с шумом нагнетаемые воздушные потоки. Пустоутробие – так Михаил Лифшиц, «ископаемый марксист» (по словам Солженицына), определял суть арривистов, всегда активных и вечно преуспевающих, справляющих именины и на Антона, и на Онуфрия.

«Внутреннее освобождение вызывается тиранией извне,

и чем сильнее официальный нажим, тем энергичнее умственное раскрепощение».

В. О. Ключевский (перевод с английского).

Историк имел в виду описанный в «Былом и думах» расцвет русской мысли при неудобозабываемом Николае «Палкине». Во времена советского прижима (мои ровесники не дадут мне соврать) наши сознания работали достаточно свободно, чему поражались иностранцы, если им удавалось попасть на «кухонные посиделки». Внешняя свобода предоставила простор своеволию. Фальсифицируя историю, обличают тех, кто прежде искажал прошлое. Месяцы, недели, даже дни разделяют эпохи, и немыслимое вчера, сегодня становится всеобщим, вроде разговоров о ленинской либеральности в противовес сталинской строгости. Между тем намёки будто бы на Сталина выискиваются, где намеков и не могло быть. Во время войны спектакль по пьесе «Король-паук» оформляла моя мать[16]. В письме 11-го июля 1943 г., пять месяцев спустя после Сталинградской битвы, она сообщает, что «сделала в театре кроме целого ряда исполнительских работ эскизы в законченном виде постановки “Король-паук”, детская сказка». Сейчас сомневаться бы не стали, что за Паук в той драматической притче Александры Бруштейн, а тогда и в голову не могли прийти нынешние аллюзии: паучья свастика нависала над страной.

Наше время было и осталось в основе сталинским, но десталинизация со второй половины 50-х годов провела рубеж, и кто пережил перелом, не может не чувствовать различий между тем, что появилось ещё при Сталине и что уже после него. Читая рассуждающих о моём времени, я стараюсь выяснить, какого они года рождения. Они, оказывается, в то время разве что родились, даже увидели свет ещё позже, и не жившие нашей жизнью нам разъясняют, как мы жили: одни говорят – ужасно, другие – прекрасно. Объясняющие наше время ошибаются, как ошибаются не испытавшие того, о чём знают по бумагам: в документах не удерживается дух времени, улетучивается повседневность. О «духе времени» многое можно узнать, невозможно вдохнуть атмосферы минувшего.

На конференции 2007-го в Стэнфорде российский литературовед, профессор Константин Поливанов, 1959-го года рождения, возражая мне, утверждал, что в послевоенные годы возникло антисталинское движение. Возникло или нет, установят историки, в оглашенных же Поливановым мнениях мне слышался не антисталинизм, а схватка в Союзе писателей. Со ссылкой на Сталина (кто правильнее понимает товарища Сталина) власть хотели взять в свои руки вернувшиеся фронтовики[17].

«В непрестанной борьбе групп, движимых корыстными интересами, напрасно было бы искать “прогрессивные” течения», – подчеркивает знаток средневековья[18]. История повторяется, и чем глубже погружаешься в историю, тем отчетливее видишь повторения, явственные до того, что вскрикиваешь про себя от удивления или от ужаса. Нынешняя Россия напоминает Францию времен Реставрации, Июльской монархии и – особенно – Второй Империи, когда, по Марксу, страна «была ничем иным, как акционерной компанией для эксплуатации французского национального богатства»[19]. Знакомо?[20]

Товарищ Сталин, вы большой ученый

В языкознании знаете вы толк,

А я простой советский заключенный…

Это – из песни послесталинского времени, запели с разоблачением культа личности, а когда была создана песня, в которой кроме злой иронии ничего не слышно? С признанным автором слов Юзефом Алешковским я знаком, однако неблизко, чтобы у него спрашивать, но его друг Вадим Кожинов не был уверен в происхождении песни.

Вадим – литературовед, критик, публицист, чаще называемый просто мыслителем. Под его именем в университетской библиотеке, которой я пользуюсь, числятся сорок три наименования. Вышли мы с Вадимом из того же университетского гнезда, Филологического факультета, между нами четыре года, воссоединились в Институте Мировой литературы. Назвать Вадима близким другом всё же не решусь, дружба – это почти родство, однако находились мы рядом больше тридцати лет, работали вместе, бок о бок, и у меня язык не повернется называть его иначе, как Вадимом. Канонизирующие Кожинова сочтут это запанибратством, но так решила судьба: лица, которые были для меня Вальками и Васьками, Петьками и Серегами, Генками и Кольками, так и остались под именами без отчеств…

Декорум, где нужно, стараюсь соблюсти, однако страдаю синдромом, который был испытан и описан Михаилом Пришвиным: Пришвин говорит, что ничего не мог с собой поделать, иначе, под другим именем персонаж переставал существовать в его представлении. Не чета классику мы однако подвержены той же закономерности. Со студенческой скамьи Георгий Дмитриевич Гачев стал и остался для нас Генкой, Вадима Валерьяновича мы величали по отчеству, желая его уязвить.

Вадим исполнял «Большого ученого» под гитару. Споет, великолепно споет, с душой, и усмехнется. Вопросов я Вадиму не задавал, он сам себя спрашивал, и, я думаю, не одному мне высказывал сомнения. Замечания, которые Вадим бросал между прочим, выражали его неуверенность в авторстве, не вполне, как он думал, индивидуальном, в обстоятельствах создания и, наконец, в содержании песни. Со ссылкой на самого Юза, Вадим утверждал, что изначально песня была без иронии: обращение к «большому ученому» звучало серьезно. Оттенки не умаляли и не умаляют значения песни, однако усложняют постижение её смысла как знамения времени – какого?

«Я был назначен бригадиром».

Анатолий Жигулин.

Поэт Анатолий Жигулин, мой хороший приятель, попал после войны в тюремный лагерь. Причина заключения – школьное общество, согласно Толе, антисталинское. Рецензию на Толину книгу воспоминаний я, когда стал редакторствовать в журнале «Вопросы литературы», попросил написать наших с ним общих знакомых, его товарищей по несчастью. Рецензировать лагерные мемуары согласились лагерники Серго и Марлен. Серго Виссарионович Ломинадзе, литературовед и поэт, был свидетелем самоубийства своего отца, партийца-оппозиционера, упомянутого на первой странице известной книги Конквеста «Большой террор». Серго мальчишкой оказался арестован вместе с матерью. Марлен Михайлович Кораллов, литературный критик, тоже побывал за колючей проволокой. Того и другого рецензента вызволила из неволи сталинская смерть. Бывшие зека[21] не сомневались: Толя пострадал за некое общество, но было ли оно антисталинским?

Скажем, мы в те же годы у себя в школе создали Общество по борьбе… с успеваемостью. Это было безрассудство отрочества, сопережить мотивы которого сейчас невозможно. Глухие годы сталинизма, у меня отец отверженный, без работы[22], а я организую тайное общество и уже декларацию написал. Продолжай мы борьбу, пожалуй, нашлись бы доброхоты донести о вредительской попытке подорвать сталинский курс в школьном образовании. Наше возрастное безумие остановила классная руководительница, вторая мать, понимавшая: ничего подрывать мы и не думали.

«Сталин воевать не умеет».

Троцкий перед войной.

Победа показала, умеет или не умеет. Мой небольшевистский Дед Вася, глава семьи, пережившей все три революции, военный коммунизм, чистки и коллективизацию, знал наших вождей с предреволюционных времен и выражался о них не всегда цензурно, однако о Сталине после войны умолк. Сталин отождествлялся с победой. Сталина славили как триумфатора. Гром победы раздавался, сталинской победы. Таково представление послевоенного времени. Можно это представление пересмотреть, но то будет представление уже другого времени. Если и были не умолкавшие, то когда? Согласно Святому Писанию, Савл стал Павлом, гонитель христиан превратился в проповедника христианской веры, и антисталинистами становились сталинисты особенно яростные. Среди ниспровергателей Сталина были и есть такие, как диссидент Владимир Буковский, о ком нельзя и подумать, что это бывшие сталинисты и ещё какие сталинисты![23]

Сталинисты проявляли себя по-разному в разные времена. Серго Микоян – мы с ним были знакомы, однако я и представить себе не мог, о чем сообщили после его кончины. Оказывается, ещё в школе Серго создавал «тайную антисоветскую организацию» под названием «Четвёртый Рейх». Сообщить сообщили, но не рассказали, что за организация, в чем заключался антисоветизм сына одного из членов Советского Правительства. Не зародился ли у Серго замысел Рейха Четвертого, когда его отец, «сталинский нарком», ему рассказал, как Сталин поднимал тост за здравие фюрера Третьего Рейха? В той привилегированной 175-й школе учился мой волейбольный партнер «Додик». Его отец занимал ответственный пост, какой, мы не спрашивали, но Додик нам рассказывал: правительственные дети бравировали свободомыслием, неправительственные спрашивали, почему сынкам всё сходит с рук. Вокруг той школы и той организации вращается «Каменный мост» Александра Терехова, роман, вышедший в 2009 г. и получивший премию, но повествование усложнено и запутано, почти ничего я, к стыду своему, не понял. Остается неосвещенной история элитарной «республики ШКИД». Кто близко знал Серго, тем следовало бы установить, что у него был за антисоветизм, как сочетался с национал-социализмом. Раскаявшийся гитлеровский соратник Герман Раушнинг давно высказал ту мысль, что Сталин с Гитлером, каждый по-своему, вопреки международному революционному движению совершили национальную революцию[24]. Не исключено, юные основатели Четвертого Рейха играли в социализм сталинского пошиба, игра в нацизм и сошла им с рук.

Кому игра сходила с рук, а кому – нет, это универсально, всюду есть существующие над законом, с них и спроса нет, им на жизненном пути «зеленые светофоры расставлены». Эту фразу из рассказа Солженицына «Случай на станции Кречетовка» повторял мой отец – ему все давалось нелегко. Рассказ косноязычен, прямо говоря, бездарен, но житейская достоверность в рассказе есть: одним дозволено, с прочих спрашивают по всей строгости. Об этом писал Генри Адамс, вспоминая, как дедушка, шестой Президент США, за ручку водил его в школу.

Без вины пострадал мой дворовый приятель из дома на Страстном бульваре. Родился он в год заключения Советско-Германского Пакта, и его родители, правоверные советские граждане, поспешили дать ему имя Адольф. Как же в послевоенные времена его презирали! Как били! Не помогло ему новое имя – Семен, для всей округи остался Адольфом. В последний раз я столкнулся с ним в нашем парадном на лестнице. У него было в кровь разбито лицо. «Как дела?» – вырвался у меня вопрос. «Как видишь» – ответил потерпевший Адольф. Больше мы не виделись. Имя его появилось в печати, он, очевидно, ради личной безопасности, приобщился к преступному миру, затем склонился к диссидентству – задолго до политического движения под соответствующим названием. В отличие от оберегаемых фрондеров, ему это с рук не сошло, сгинул без следа.

Послевоенное осуждение Сталина, пусть лишь подразумеваемое, мне представляется поистине немыслимым. В ту пору мы с родителями летом жили в деревне под Москвой, моя мать, человек даже чрезмерно искренний, умела вызывать на откровенность, ей исповедовался прошедший фронт председатель колхоза, у которого мы снимали помещение. Ветеран рассказывал о пережитом, а мать записывала. Солдат изливал свою горечь, обличал военачальников, которые ставили людей ни во что. Записи сохранились – Сталин не упомянут. Мой отец, жертва сталинизма, при известии о кончине Сталина пытался заплакать. Жертвой отец был умеренной: лишился всего-навсего заметного положения и остался только без работы. Заплакать не заплакал, но пытался. Плакал, говорят, космический конструктор Королев, при Сталине побывавший в тюрьме. В нашем сознании со Сталиным были связаны понятия террор и диктатура, приметой правления Ивана Грозного нам служила опричнина, а с крушением советской системы и водружением постсоветской олигархии, перед нами замелькал калейдоскоп вдруг оживших исторических понятий, какие, казалось, нам уже не понадобятся. Капитализм есть капитализм, а наш социализм был социализмом и советская власть – советской?

Перед сном я читаю многотомную историю страны, выпущенную Политиздатом в 60-70-х годах, и засыпаю с мыслью о прочитанном: «Патриархальная вера в заступничество царя… Призывы к расправе с ненавистными боярами… Оказался отстранен от должности вице-губернатора, обвиненный в казнокрадстве и взяточничестве. Сторонник преобразований слыл бескорыстным человеком, но снискал нерасположенность многих вельмож, ненавидевших его, проекты настолько расходились с интересами господствующего класса, что это обстоятельство послужило причиной его ареста, заключения в Петропавловскую крепость, где он и скончался… Примером паразитического ведения хозяйства являлись вотчины, которыми владела императорская фамилия. Свыше миллиона крестьян приносили дворцовому ведомству ежегодно сотни тысяч чистого дохода… Царскому дворцу подражали крупные помещики… За богачами тянулись помещики средней руки, выколачивавшие денежные средства из крепостной деревни, чтобы проматывать их в столицах и во время заграничных путешествий… Вельможи не стеснялись прибегать к средствам сомнительной честности… Генерал-прокурор Сената, используя свое должностное положение, добился передачи ему винного откупа, и купцы должны были раскошелиться… Из-за произвола [властей и высших сословий] большинство народа обречено на нищету, истязание и бесправие, сельское хозяйство дает меньше, чем может и должно производить, промышленность, торговля и города развиваются медленно, а страна остается экономически и культурно отсталой… Расходный бюджет государства поглощался главным образом затратами на императорский двор, армию и бюрократию… Крестьяне по-прежнему веровали в доброго батюшку царя…»[25] Так из тома в том, от главы к главе, из одной эпохи в другую. Знакомо?

Чувств современников разделить неспособны живущие в другое время. Твоя эпоха объемлет тебя всесторонне, потомство судит выборочно, сталинизм осуждают, а веру в Сталина приписывают слепоте. Мой отец гонения, на него обрушившиеся, относил на счет всевластной партийно-бюрократической среды. Нельзя было не думать без уважительного страха о Сталине, от него зависела наша жизнь. И кто этого чувства не испытал, того не переубедишь. Если же кто-то был настроен и тем более высказывался антисталински, то ещё надо выяснить, кто и почему. Плохо о Сталине высказываются провокаторы, такое предостережение я со школьных лет слышал от старших. Когда же при Хрущеве узнали об антисталинских намеках во фронтовом письме Солженицына, мне в голову сразу пришло: «Провокатор!» Лишь провокатор, «подсадная утка», доносчик, либо безумец способен был во время войны рассуждать об ошибках верховного командования. Мы от дяди получали письма с фронта, каждое послание прошито белой цензурной ниточкой, значит, читано и прочитано в строках и между строк.

У переживших войну при Сталине, с его именем в сознании, не могло быть сомнений в сталинской исторической правоте и мощи, масштабе явления, размерах фигуры, и с той же фигурой, мы знаем, неразрывны злодейства и кровь. В этом правда нашего времени, но к неразрывности пока не прикоснулись. Не удивительно: такова задача, перед которой, думая создать «Историю Петра», остановился Пушкин. Творец «Полтавы» и «Медного всадника» не знал, что и думать, как оправдать великие петровские деяния, неотделимые от преступлений.

Ни одна из цивилизованных стран в процессе становления не обошлась без того, что потом называли преступлениями против человечества. Некоторые народы успели раньше других пережить беззаконное, героическое время, пору мироустройства, следующую, согласно античной цепи бытия, после хаоса и сотворения мира. Раньше или позже, но все совершали действия, которые задним числом называли преступными – повсеместная, неизбежная и до сих пор не выплаченная цена цивилизованности. Кто невозвратный долг выплачивает, делают это полусознательно или вовсе не помнят прошлого, поучая других законности и соблюдению прав личности.

Америка демократизировалась в течение двухсот лет. Началось на берегу Атлантического океана с пасторальной утопии третьего по счету президента, Джефферсона. Шестой президент, дед Генри Адамса, Джон Квинси Адамс, образованнейший из президентов, «Энеиду» целиком, от начала до конца перевел, но был далек от интересов большинства, на второй срок его и не переизбрали. Людскому множеству жизненное пространство и средства для существования предоставил его соперник, седьмой президент, генерал Джексон, наделенный прозвищем Крепкий Сук; он, предвосхищая Брукса Адамса, затеял «войну с банками», позволил теснить индейцев, при нем осваивали Дикий Запад и Тихоокеанское побережье, чего королевская Англия колонистам-демократам не разрешала и на что не решались первые президенты заокеанских территорий, ставших независимым федеральным государством Соединенные Штаты Америки. С президентом Грантом, тоже генералом, героем Гражданской войны, наступило время коррупционных скандалов – «век позолоты» (по Марку Твену). Генри Адамс, внук гуманнейшего, «односрочного» президента, стал возмущаться повальным взяточничеством, а для обыкновенных людей подкуп являлся единственным способом пробиться и устроить сносный быт. А баловень элиты, пользуясь готовым, чувствовал себя беспорочным, словно деньги сами собой оказались в кошельке у его деда, бостонского богача, обеспечившего благосостояние Адамсов[26]. Знакомо? Мне взгляд элитарного героя на существование людского множества напоминает эпизод советских времен. У Пушкинской площади, из дома, населенным номенклатурными работниками, в гастроном спустился ответственный товарищ и с изумлением наблюдал за очередью, а люди набивали сумки продуктами, что ни «выбросят». «Зачем столько набирать?» – выразил удивление ответственный товарищ, вероятно, впервые попавший в магазин. Очередь взглянула на него, словно он спустился с небес. У меня в памяти взаимно-недоуменные взгляды: наивность баловня судьбы и угрюмость борющихся за существование.

История повторяется, давая урок за уроком неразрывности добра и зла. В какой главе мировой истории, в каком историческом романе из любой эпохи нет сказанных так или иначе всё тех же слов: «Ужасный и великий век, один из тех переломных и эпохальных периодов, когда добро и зло нераздельны и заявляют о себе с невероятной силой и явственностью даже в одной и той же личности»[27]. Где и когда бывало иначе? Именно так – нераздельно, «жестокая имманентность», говоря языком романтиков начала Девятнадцатого века. Не та или другая сторона, нет, – «этапы большого пути», одно и то же явление в развитии: революция-гражданская-война-термидорианская-контреволюция-реставрация. В жизни человека молодость-зрелость-старение-смерть, но один угасает тихо, другой – мучительно, всё тот же человек, не кто-то другой. Так рассматривать историю не склонны, хотя древние, не говоря о Гегеле, проводили аналогии между движением истории и развитием организма. Жизнь живет протестом, по выражению Герцена, то есть, согласно Гегелю, противоречиями, но живет целиком. Величайшие умы, признавая неизбежность жертв, останавливались перед ценой достижений не в силах постичь неразрывную связь. Однако в истории бы не бывает. Континента, колонизируемого по-другому, не стирая с лица земли целые цивилизации, никто не видал – за исключением российских историков, завоевание называющих освоением, будто не было ни «рубки леса», то есть разрушения уклада жизни кавказцев, в чем участвовали великие русские писатели (и замечательно рубку описали), не проводил там же, на Кавказе герой Отечественной Войны, генерал Ермолов тактики выжженной земли, на Дальнем Востоке не устраивал массовых потоплений Муравьев, получивший прозвание Амурский – в Амуре тысячами топил туземцев, в Азии не совершали кровавых демаршей ни Перовский, ни Кауфман, на Аляске наши «промышленники» не уничтожали целиком местные непокорные племена.

Историки говорят, что россияне испокон века жили общиной, так сказать, демократически. Но Вселенские Соборы, называясь «Всеобщими», удовлетворяли интересы верхушки, крестьянство же, если и допускали, то не слушали. Не существовало и социализма, кроме нашего, а был ли наш социализм социализмом и был ли советским «союз нерушимый» – «ба-а-альшой секрет» (цитирую ещё одну песню моих друзей)[28].

Петровские указы, втолкованные кнутом, по выражению Пушкина, явились той силою, которой, по словам поэта, «двинулась земля», наша земля. Думать, будто двухсотлетнее отставание от развития передовых стран Запада можно было наверстать, не изживая варварство варварскими методами, как говорил Ленин, значит, не учитывать уроков истории. Наверстывать и ненужно было? Что ж, будем по-прежнему за отставание расплачиваться. Слышу возражение: «Какое отставание?!» Конечно, космос покорили, однако на земной тверди не подняли уровень жизни над бездорожьем и бедностью.

Корсиканский выскочка Наполеоне Буонапарте, обладая воинским дарованием, захватив власть, повернул к реакции, стал императором и завоевателем, но от начала до конца своей метеорической карьеры знаменовал революцию. Под обаянием Наполеона оставались и Пушкин и Лермонтов, в нем видели личность, взорвавшую косный мировой порядок. Но угнездившихся в системе устраивал старый порядок с незначительными поправками: развивались бы постепенно, органически. А другие страны, надо думать, с умилением наблюдали, будто не сделала неустроенность Землю Русскую беззащитной перед нашествием восточных орд. Взяли бы нас и с Запада – шведский король после поражения под Полтавой требовал вернуть ему северные земли, проходила бы наша граница даже не через Смоленск, а прямо у стен Московского Кремля. Первая книга в России была отпечатана в год рождения Шекспира, усердного читателя, черпавшего сюжеты для своих пьес из печатной продукции, выпускаемой уже более двухсот лет. Преобразовавший науку Ньютон, стоя, по его собственному выражению, на плечах предшественников-гигантов, был наследником западноевропейского прогресса и современником «тишайшего» царя Алексея Михайловича. Приглашенный советчиком ко двору Екатерины II просветитель Дидро предлагал отменить крепостную неволю (у французов, по Сказкину, отмененную постепенно в XII-XIV вв.), и отказаться от единовластия (у них уже свергнутого). Но в нашей, растянувшаяся на три континента, стране кроме самодержавия другой власти не мыслили. Многие и сейчас не мыслят, между тем неизбежное и неукоснительное самодержавие (как и однопартийное коммунистическое руководство) доуправлялось в конце концов до государственной катастрофы.

Нельзя было иначе? Нельзя. Однако соответственными получились и плюсы и минусы, великие достижения и вечный дефицит. Добиваться добивались, достигать достигали, но не добились и не достигли того, чего таким путем добиться невозможно. В конце концов не выдержали нажима извне и внутреннего непорядка. Как в детской сказке: построенное из камней устояло, сляпанное из соломы и прутиков – разлетелось.

Позвольте, приведу выдержку из «Доклада Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России» 1915-го года: «В царской России на каждого рабочего, занятого в крупной промышленности, приходилось в канун империалистической войны не больше 0,9 НР (Horse Power) механической энергии. В то же время для Германии этот коэффициент равнялся 3,9 НР, для Англии 3,6 НР, Франции – 2,8 НР. Целые отрасли машиностроения, в первую очередь производящие машины для производства машин, находились на самой низкой стадии развития. Станкостроение, например, удовлетворяло потребности страны едва ли на 30 % Подводя итоги развитию машиностроения уже накануне краха всей системы капиталистического производства России, орган объединенных представителей русской промышленности вынужден был констатировать, что кроме России нет такой страны в Западной Европе, которой машинное производство обеспечивало бы внутренний спрос лишь на 50 %». Знакомо?

К этим документальным сведениям разрешите добавить свои детские, да, детские впечатления от предметов, которые я видел у деда-инженера, – арсенал отверток, клещей и прочих инструментов. На всех орудиях труда, накопленных и хранимых двумя поколениями русских мастеровых, названия были иностранными, что меня удивляло, но дед и прадед, очевидно, знали цену добротному инструментарию[29]. Ту же добротность я узнавал по мере накопления навыков и практических потребностей. Например, для разрезания бумаги до сих пор пользуюсь немецкими ножницами, что достались мне от деда, а он их из Германии привез в 1911-м году. Режут, как новенькие. Среди инструментов завораживал меня ослепительный предмет, который в руки мне не давали, называл я его кинжалом. Дед поправил меня: «Это охотничий нож». После паузы добавил: «Шведский». Ещё пауза и ещё одно пояснение: «Лучшей в мире стали».

В России в течение веков неоткуда было взять рабочей силы, кроме подъяремных землепашцев, при новой власти, не обложив данью тех же крестьян, нельзя было иначе кормить пролетариев, отсюда и результат: великая, наделенная богатейшими ресурсами держава служила полуколонией – об этом я школьником читал в Сочинениях Сталина, об этом мне напоминал приехавший в ИМЛИ профессор Симмонс, один из «отцов» советологии и русистики, агент империализма, но не русофоб. Отделаться от внешней зависимости удалось, оградившись железным занавесом (недоступность зарубежной печати я чувствовал, это мешало и работе, и повседневному обиходу).

Всё, всё то же самое, солома и прутики всюду мешают развитию, секрет успеха – в пропорции помех. Первому великому русскому ученому Ломоносову, следующего за Ньютоном поколения, мешала, а с тех пор и до сего дня мешает каждому великому русскому ученому обломовская инертность, ставшая привычкой неделания, покровительствует обломовщине традиционный родной бюрократизм. Символ – участь «Крепыша», который был прозван королем русских рысаков.

Тузовы и Урновы (слева направо) сидят Петр Алексеевич Тузов и Ефим Васильевич Урнов, стоят молодые Тузовы, впереди у них – раскулачивание.

«– Мы были кулаки? – спросил Сашка.

– Богатыми были Тузовы, а Урновы с ними породнились» (т. I, стр. 48).

Урновы: Михаил, Ефим Васильевич, Вера, Прасковья Семеновна, Анастасия Петровна (рожд. Тузова), Василий Ефимович, Константин.

Наш родич, сапожник из села Корневского с внуками.

Их молотки достались мне по наследству.

Прабабушка Прасковья Семеновна Урнова.

Баба Настя у печки, центрального отопления ещё не провели.

Дружеский шарж моей матери отражает важную для всей семьи сторону её жизни.

Урновы на Б. Якиманке, виден киот – уже без икон, «пока без Ленина» (I, 105–106).

Дед Вася в 1930-е годы – обличает соседей, таскающих у нас дрова. Шарж набросан моей матерью.

Дед Вася в 1914 году.

Воробьевы: Михаил, Никита Матвеевич, Александр, Борис, Анна, Татьяна. На снимке нет матери семейства, Ирины Федоровны, рожд. Марковой, умерла родами в 1891 году.

Прадед Никита в своей домашней мастерской. Поселок Ивановское в г. Отрадном под Петроградом.

Борис Воробьев – токарь минной мастерской Обуховского завода.

Машинисты депо станции Александровская Николаевской ж.д. Конец 1890-х годов. Никита Матвеевич Воробьев в первом ряду крайний справа, ладонь спрятана за лацкан – поранена при крушении.

Дом Воробьевых в Отрадном. Во время войны сгорел. Как горел, с другого берега Невы видел воевавший там Дядя Юра.

Инженер Воробьев, его семья: жена М. М. Френкель-Воробьева и дочь (И. Б. Воробьева, моя мать).

Мария Максимовна Френкель-Воробьева, моя бабушка.

«… Скончалась до моего рождения, но, судя по фотографиям, я напоминаю её неправославной внешностью» (I, 65)

Семья Френкелей, фабриканты, занимались производством каменных плит. Вильна, конец 1890-х годов.

Самолет «Россия-А». Инженеры-конструкторы Б. Н. Воробьев, С. В. Дыбчинский и Н. В. Ребиков. Построен на заводе первого Российского товарищества воздухоплавания, основанного С.С. Щетининым. Пилотировали самолет М. А. Абрамович и В.А. Лебедев.

Дед Борис берет интервью у Сикорского, фотографировал Дядя Миша, 1913 г. Интервью было опубликовано в журнале «Мотор».

Фотография из привезенного Дедом Борисом немецкого журнала.

Дед Борис прибыл на дирижабле в Германию для осмотра авиазаводов, 1923.

Б. Н. Воробьев выступает на открытии обелиска К. Э. Циолковскому. Калуга, 1936.

Состав Московского Дома ученых, 1931. В первом ряду, в центре – инициатор создания и председатель этого академического культурно-просветительского учреждения Мария Федоровна Андреева, рядом с ней академик Чаплыгин. Б. Н. Воробьев во втором ряду (на нем белый китель).

Дровнинская Церковно-Учительская школа, в которой преподавали Дед Вася и Тетя Женя (Е. Ф. Тузова). «Советую всем крестьянам стараться как можно более строить школ и обучать детей». Из письма Тузова Успенскому» (I, 66)

Группа советских учителей, награжденных орденами. Вручал Н. М. Шверник. Крайняя справа в первом ряду – Е.Ф. Тузова («Тётя Женя»).

Тетя Женя ведет урок, Москва, 50-е годы.

«…Окончила два пединститута, в Ленинграде и в Москве, преподавала в сельских школах, в городе Зубцове, в Магнитогорске, заведовала учебной частью в Школе рабочей молодежи Ленинского района Москвы» (I, 44)

Почему не обратиться к лошадям, если Чернышевский, определяя новые настроения в текущей литературе, не нашел лучшего примера, чем неожиданные лошадиные взбрыкивания. Серый феномен-гигант должен бежать на побитие рекорда, а в конторе ипподрома говорят: «Подсыпь в повороте песочка, а не то касса затрещит» (свидетельство коннозаводчика Бутовича). При советах Грог 2-й весь сезон скакал беспроигрышно, а к закрытию захромал, жокеев вызвали и велят: «Попридержите своих лошадей, надо, чтобы у нас остался непобитым фаворит» (эту скачку фальшпэйсом я видел, а закулисную историю слышал от жокеев). Всё бывает и на Западе, но там – как? Если хотите, чтобы разыграли по-вашему, внесите сумму больше призовых. А сколько это – призовые? И не заикайтесь.

Сталинизм остается игрушкой политических страстей – не предметом исторического изучения, какое сейчас намечается на Западе, где говорят о сталинской цивилизации. У нас Сталина оценивают в сталинских терминах как величайшего вождя, либо, наоборот, в духе диссидентства называют преступником, по-троцкистки низводят до аппаратной посредственности, что началось с перестройкой и гласностью, возгласившей, среди прочего, и возрождение Троцкого. Возрождали осторожно, не совсем гласно, ползком, подспудно. Автор антисталинских «Детей Арбата» Анатолий Рыбаков обозвал меня (в печати и по телевидению) мошенником за то, что я указал на идейный источник его романа – Троцкого. Судя по выражению лица, писатель был уверен… в своей правоте? Нет, думаю, в безнаказанности: его роман уже называли бессмертным.

Сталин такая же «аппаратная посредственность», каким «капралом-коротышкой» считался Наполеон. Кто даже «из бывших», так сказать, «любили Папулю», и те дрожали перед властью и силой. «Папулей» называл Сталина бывший помещик и коннозаводчик Владимир Дмитриевич Метальников – о нём вспоминает драматург Евгений Шварц, рисуя облик одного «из бывших». С детства зная иностранные языки, Владимир Дмитриевич, сделавший занятия досуга средством существования, стал известен как переводчик обошедшей советские театры пьесы Пристли «Опасный поворот», тема: правда глаза колет, вся правда неприемлема всем. Для домашнего употребления переводил Владимир Дмитриевич и с французского. «Перевёл из любви к Папуле», – так он выразился, давая мне отпечатанную на машинке язвительную главу мемуаров генерала де Голля о встрече со Сталиным: первая читанная мной декларация антисталинизма. Но антисталинский текст переводчик распространял не раньше, чем Папули не стало[30].

«Сам не знаю, можно ли верить тому,

что сохранила память».

С. Т. Аксаков. «Детские годы Багрова внука».

Довоенные годы мое поколение помнит, сознательно – мы дети военных лет. Невзгоды моей семьи невелики в сравнении с пережитым миллионами советских людей. Что испытала за войну семья моей жены, малолетнего узника нацизма, с тем мои тяготы не могу и сравнивать. Нашей семье судьба как бы намекала, чтобы не забывались, существовали мы со всеми вместе под дамокловым мечем, меч нависал, но никому из нас головы не отсек. Только работы лишился отец, один дед в чистку – не за решетку попал, другой – просто в космополиты. Из родственников матери были погибшие в Ленинградскую блокаду, сама она осталась всего лишь без диплома: бомба попала в училище, которое мать успела закончить, но не успела забрать необходимый документ – сгорел, всю свою дальнейшую жизнь пыталась и не могла моя мать доказать, что имеет специальное образование, брать на работу её брали, но большей частью ремесленную. Со стороны отца были раскулаченные, были павшие на фронте, но отец мобилизован не был. Почему мой папа не на войне, я себя в детстве не спрашивал. В зрелые годы узнал: отец явился в военкомат, ему выдали бронь с условием, что его призовут в случае необходимости. В письмах матери читаю: «Если мужа призовут…» Не призвали.

Я за войну не испытал и вовсе ничего, кроме отрыва от Москвы. Тосковал по особому московскому запаху, совсем не благоуханному, но – дитя асфальта: гарь бензина на улице и вонь кошачьей мочи в нашем подъезде столь же дороги и незаменимы, как «звезда полей» для уроженца сельского. Однажды мы с матерью в Подмосковье попали под бомбежку, в Москве прятались от налетов в убежище, выходили под утро: всё небо в заградительных аэростатах. Эвакуировались по Волге на барже, трюм был полон людьми, на переборке возникла фигура в белом халате, врач, предупредил: «В соседнем отсеке размещены больные…», – перечислил остро-заразные и смертельно опасные инфекции.

Магнитогорский театр, где стала работать мать, наполовину был занят госпиталем, зрительный зал на генеральных репетициях заполнялся ранеными. Головы забинтованы, на костылях, хромые, безногие, безрукие, однорукие, одноглазые смотрят вместе с нами, первоклассниками, «Хрустальный башмачок» или «Много шума из ничего» с песнями Тихона Хренникова: «Ночь листвою чуть колышет… С треском лопаются бочки… Хо-хо-хо…». Ставили и «Нашествие» Леонида Леонова. Смотрел из кулисы, диалогов не понимал, всё же чувствовал напряженность: драма предательства во время войны.

«Современником можно назвать того, кто вполне осознает происходящее в данный момент».

Карл Юнг. «Современный человек в поисках души».

Современники, конечно, бывают разные. Например, Джордж Оруэлл высказывался, не взирая на обстоятельства. Во время войны возмущался британской цензурой, вычеркнувшей из его статьи о бомбежках Лондона абзац о расправе над немецким летчиком, который был сбит, с парашютом приземлился на английской земле, а лондонцы, которых он бомбил, самосудом, так сказать, нарушили его личные права. Когда советская армия сражалась под Сталинградом, автору ещё неопубликованного антисоветского «Скотного двора», для которого он все никак не мог найти издателя, важнее всего было предостеречь от иллюзий относительно российского коммунизма. Ему напоминали, что советские солдаты сражаются и за Англию, но Оруэлла попрежнему заботило нарушение прав личности (об этом я докладывал в Югославии на ПЕН Клубе в 1984-м году – отмечали юбилей ещё одной антикоммунистической книги Оруэлла, которая им и была названа «Девятьсот восемьдесят четвертый», а мы его наблюдениям и предсказаниям подводили итоги). Испытывая лишения военных времен, Оруэлл перечислял свои преференции и пристрастия, в том числе, какого сорта табак предпочитает курить, и это в то время, когда Михаил Бахтин, за неимением папиросной бумаги, извёл собственную рукопись на самокрутки с махоркой.

Даже незаурядные люди ранга Оруэлла не берут выше обывательского комфорта, всё сводится к желанию выпить кофе и покурить, без этого жизнь не в удовольствие, а без удовольствия существование теряет смысл. Это было описано Герценом, наблюдавшим подъем филистерства среди расстреливаемой бунтующей бедноты.

Оруэлл видел в свой стране горе и нищету, о чем писал, иногда добиваясь диккенсовской выразительности, однако им написанное и его самого не замечали до тех пор, пока не появилась его антикоммунистическая притча, и по убеждениям социалист пробился к славе при поддержке капитала.

«Магнитогорск – микрокосм Советского Союза».

Стивен Коткин. Гора Магнитная. Сталинизм как вид цивилизации. Университет Калифорнии. Беркли, 1995.

Магнитогорский Металлургический комбинат предлагал матери стать Главным художником после того, как она оформила выставку «Магнитка – фронту». Но мать была занята в местном театре и вела рисование в ремесленном училище при заводе. Брала меня с собой, проходили через заводской цех, видел я ребят старше меня, каких избегал на улице: один бритвой срезал у меня с пальто все пуговицы, но его во-время мать перехватила, накормила, он вернул пуговицы, а мать пришила их обратно.

У станков ребята стояли на перевернутых ящиках, их отцы воевали, у многих отцов уже не было.

И у дикой Магнитной горы

Под высоты просторных небес

Мы построим под светоч зари

И мартены, и домны, и ЦЭС.

Александр Ворошилов (1931).

Я тоже сочинил поэму: на наших глазах воздвигалась Шестая домна. Рефрен: «Всё для фронта, всё для побед». Побед рифмовалось с «Таков у нас обет». Кому ни читал, слышали «обед» и протестовали против гастрономического мотива, но другой рифмы найти я не мог, так и «опубликовал» самодельно, в единственном экземпляре со своими иллюстрациями. Воспел я домну как «гигантский стальной рукомойник»: умываясь утром, видел из окна заводские «рукомойники», возвышавшиеся рядом с нами. На горизонте Уральский хребет, вершины гор зимой накрывались белыми шапками, но если над городом выпадал снег, то белая пелена на другой день становилась черной от сажи из «рукомойников».

Все опасности, невзгоды, уж не говоря о неудобствах, воспринимались без ропота: война! Не помню, чтобы из взрослых кто-нибудь болел. У меня было четыре воспаления легких. Переливали мне кровь (взяли от отца). По телу высыпали язвы под коркой. Эвакуированный московский врач рассмотрел в лупу мои волдыри и определил: Streptodermia Bulbsa. Просто говоря, лишай. Мне так и говорили: «Мальчик, у тебя лишай». Я возражал: стрептодермия буллёза! Чтобы меня подкрепить, мать сдала в спецраспределитель семейную ценность дореволюционных времен, длинную и увесистую золотую цепь, которая не имела практического употребления, кроме того, что на цепи я держал своего игрушечного слона, слон соединял меня с Москвой: в Московский Зоопарк ходили мы к слонам. Цепи было мне жаль, зато нам на «Виллисе» привезли продуктов, и я съел банку жира. Короста исчезла, следы язв оставались заметны до послешкольных лет.

Видели мы, будто при вспышках, теневую жизнь времен войны. В детском саду нас на прогулку водили в парк у горы Атач. В густых кустах таились картежники, за ними охотилась конная милиция, и бежали в рассыпную оборванцы. Одного поймали и допрашивали. Всей детской группой мы стояли совсем близко. Всадник слегка трогал лошадь шпорой, и выезженный конь ударом головы валил пойманного с ног. Ползли слухи, будто по округе бродит банда «Черная кошка», о своем приближении оповещает мяуканьем, а своё присутствие будто бы обозначила человеческим трупом, повешенным на протянутой вперед и указывающей путь руке Ленина. Ленинская статуя возвышалась тут же на горе Атач, однако трупа мы не видели, не слышали и мяуканья, но жестокость то и дело заявляла о себе.

В школу я ходил, именно ходил минут пятнадцать-двадцать от дома, иду и у дороги вижу, лежит ствол ружья, обломков оружия валялось полно. Поднял ствол и продолжаю свой путь. «Дай-ка, пацан, мне эту штуку», – приветливо обращается ко мне один из двоих сидящих у обочины. Взял он у меня ствол и со всего маху хватанул им по голове сидящего рядом. Я продолжал идти, не оборачиваясь, ошарашенный, но без страха. Взрослый мир на детей не распространялся, жестокость между детьми дело другое, больших мальчишек боялся, но мысли не возникало, будто меня тронет взрослый.

Эвакуацию я пережил в дружбе с Димкой и своим тезкой Митей, будущий математик Владимир Арнольд и будущий биолог Дмитрий Катаев. Над нами где-то в вышине реял старший Митин брат Георгий, мы его называли Юрой. В моей памяти Юра запечатлелся на телеграфном столбе, куда он, цепляясь «кошками», надетыми на ноги, взобрался, чтобы прицепить там проволоку и установить телевизионную связь. Да, телевизионную, так нам было сказано, а верили мы Юре беспрекословно. Когда связь оказалась налажена, у нас было спрошено, что мы хотели бы увидеть. «Кремль!» – последовал наш единодушный ответ. И увидели мы Кремль, не догадываясь, что перед нами в окошке какого-то ящика выставлена открытка. Убежденные в самделишности Юриного передатчика мы попросили показать нам «штаб Гитлера». «Едва ли нас туда пропустят», – предупредил изобретатель, и действительно, увидели мы темное окошко. Юра постоянно что-то конструировал, не знаю, изобрел ли, открыл ли нечто необычайное, ставший ученым-физиком Георгий Катаев. Митю я после войны потерял, у Димки в письмах спрашивал: «Что Митя?» Арнольд, уже нашедший решение неразрешимой задачи Гильберта, отвечал: «Иногда вижу занятого какими-то высокими проблемами». Из Интернета я узнал: сын репрессированного писателя включился в политику, избран гласным Московской Думы.

Значительнейшее для нас лицо военной поры – Вера Степановна Житкова, сестра нашего любимого писателя, Бориса Житкова, создателя книги «Что я видел», которую нам читали, потом мы сами читали и перечитывали наш Утраченный рай довоенной жизни, о переезде мальчика наших лет из Москвы на Украину, нам знакома была тревога и сутолка вокзалов, впрочем, заключительная фраза «И теперь в Харькове наш дом» щемила тоской по дому в Москве. Димкина бабка, бестужевка, занималась с нами, устраивала детские кукольные спектакли. Вера Степановна – мое первое за пределами семейного круга впечатление от личности. Годы спустя, когда я снова встретился с Димкой, а потом и воспоминания его прочитал, нашел у него подтверждение моему детскому чувству, которого я, разумеется, не мог выразить словами, но видеть видел отличительное, ведь даже внук понимал: бабушка – особая[31]. Через сорок лет мне удалось узнать русскую американскую писательницу Антонину Федоровну Рязановскую, «Нину Федорову», создавшую роман «Семья», – тоже бестужевка, тот же отпечаток – духовная дисциплина, внутренняя собранность. Сейчас таких женщин у нас назвали бы бизнесс-вумен западного образца, но с русским оттенком: дисциплина у них не вытеснила душу.

Мелодии военного времени доносило до нас из общей уборной тоскливое пиликанье скрипки. Это играл Димкин отец, первостепенный математик, но, видимо, посредственный скрипач: «пилить» в жилой комнате ему не разрешалось. Он старался улучить момент, когда уборной не пользовались, но, бывало, увлекался, и небольшая очередь нетерпеливо слушала скрипку.

После чтения «Гекельберри Финна» мы с моим тезкой и Димкой решили бежать из дома. «Тома Сойера» у нас не оказалось, но мы догадывались, о чем это. Причин для бегства, кроме возрастной потребности, у нас не было. Перед побегом обсуждали, на что будем жить. Соучастников побега я уверил, что в дороге смогу добывать средства для пропитания, изготавливая и продавая мольберты. Надо было жить в то время, чтобы поверить, насколько абсурдность моего замысла подсказывалась обстановкой. С рук продавали всё, ибо не было ничего, кроме карточек, и те не всегда отоваривались. Моя тетка-учительница продала на барахолке простыни и подушки, на которых спала. Мальчишка, срезавший у меня пуговицы, собирался их загнать. Мольберты я видел на картинах в «Истории искусства» Гнедича, моя мать о мольберте мечтала, мне казалось, такой товар должен найти спрос. И мы побежали, вечером весь дом поднялся на поиски. Наш дом, собственно говоря, барак, в нем когда-то жили строители Магнитки, с войной туда поместили ученую публику, а с наступлением темноты мы и сами вернулись.

Среди эвакуированных ребят-москвичей я пошел в школу первым, но Димка с Митей, на полгода младше меня, не признавали моего возрастного превосходства. Шестилетний Димка мне, семилетнему, объяснял начала арифметики. Как объяснял? Алгебраически! Не способен был я, подобно «подпольному человеку», сообразить, почему дважды два – четыре, мог ли постичь, как a и b превращаются в с? А Димка говорил: «Это очень просто».

На уроках в школе начали разучивать новый Гимн Советского Союза. Мои сверстники один за другим выходили к доске и присоединялись к хору, я же робел подняться и остался один-одинешенек из целого класса. Мотивов, кроме робости, у моего упрямства не было, просто неспособен петь при людях, но походило на обструкцию. В перестройку, при гласности, сын автора Гимна, который мы должны были разучивать, осмелел до того, что стал отрекаться от коммунизма, его отречение подхватила американская пресса (дадут ему премию «Оскар», впрочем, последовательность могла быть случайной), а мне за мое упорство никакого наказания не было, и мать в школу не вызывали: моя учительница – первая в череде учителей, которые к ученикам относились по-родительски.

Судьба распорядилась так, что я смог передать ей привет из Америки. В Нью-Йорк приехала делегация магнитогорских металлургов, принимала делегацию юридическая фирма, через которую по поручению Университета Адельфи я должен был получить разрешение работать, и я согласился выступить на встрече с металлургами. Поделился своими воспоминаниями о Магнитке, о школе, о разучивании Гимна, сошедшем мне с рук, и вдруг один из членов делегации восклицает: «Это же моя тетка!». Оказывается, моя учительница здравствует, и племянник обещал ей передать, что первоклассник 43-44-го учебного года хранит о ней благодарную память. Американская сторона была тронута, предложили мне вместе с металлургами отправиться в турне по стране с рассказом о нашей провиденциальной встрече, но Университет Адельфи, где я начал преподавать, воспротивился: кто будет вести курсы, которые мне поручили? Ещё раньше, в 60-х годах, когда я приехал в Америку кучером, меня спрашивали: «Почему же Институт литературы, где вы, очевидно, числитесь, послал вас за границу с лошадьми?» Я, право, не знал, как объяснить американцам – почему.

Выступая перед моими соотечественниками и сотрудниками фирмы Proskauer, говорил я по-английски, для гостей переводила приехавшая с ними переводчица, вдруг она обращается ко мне по-русски: «Вы соавтор постановки Петра Фоменко о русском пьянстве?» К постановке я причастен, но продолжать разговор было нельзя. «Привержен ли выпивке?» – вопрос из анкеты для поступления на работу. И американские юристы насторожились: что это от них пытаются скрыть? В театральной афише я не значился, но спектакль заканчивался моим апофеозом, «цыганский» хор величал: «К нам при-и-е-е-хал наш любии-мы-ый Дмии-трий Миха-а-лыч да– ра-го-о-ой!». Переводчица опознала меня, и я постарался как можно скорее затушить лучи моей отечественной славы.

В Магнитогорске разыгралась возле нас и трагедия, требующая Лескова для воплощения: старик-снохач застрелил сына-солдата, приехавшего на побывку. Намеки на такие страсти есть в «Балладе о солдате», хорошем фильме, несколько сентиментальном: согласно жанру всё смягчено. В повести «Живи и помни», глубокой по замыслу, пытался Распутин воссоздать драму мирного времени в условиях войны. Магнитогорскую страшную историю нам, детям, преподнесли как роковую ошибку – звучало правдоподобно. Каждой семье был отведен участок под картошку. Один раз пошли мы окучивать, а с другого конца поля доносился истошный вопль, это поймали и пороли вора: подкапывал. Крик стоит у меня в ушах, самосуд совершался долго. После этого нельзя было не верить рассказанному, будто бы ночью старик-сторож за нарушителя принял сына, вышедшего до ветра. Старик иногда приходил к нам, так и приходил с ружьём, похожий на Шаляпина в роли Ивана Сусанина. Об его дальнейшей участи я ничего не слышал, чудовищное событие представлялось не подлежащим ни воображению, ни возмездию. Советская Орестея, трагедия роковой любви.

Наконец Москва, на пустыре возле Железнодорожной (бывшая Обираловка из «Анны Карениной») мы прерываем игру в футбол, возродившийся после войны, и внедряемся в толпу: на земле обессилевший от голода человек, его пытаются кормить, раздаются предупреждения: «Не давайте много, ему станет хуже!». Право писать о том времени принадлежит пережившим больше моего. Могу лишь вносить оттенки в коллективную повесть памяти.

«Неужели это всё я?»

Джеймс Джойс.

Мы сделаемся неузнаваемы для самих себя, если успеем взглянуть из другого времени, когда представления о нашем времени окажутся пересмотрены, а пересмотрены они будут ещё не раз. Современник, вспоминая без уловок, не выдумывая, не знает, что и думать о пережитом. Мой отец, выросший в деревне, принимался и бросал писать воспоминания, не хотел ни придумывать, ни хоронить сельского прошлого. «Ведь я же свои порты топтал!» – рассказывал отец о том, как вбивал в пыль память о деревне, и не мог забыть поэзии ночного и прелестей рыбной ловли.

У современника память перегружена несогласующимися подробностями, представления же последующих поколений выборочны, укладываются в «концепуцию». Так иронически выражался наставник нашего поколения, профессор Самарин Роман Михайлович, для нас «Роман». А не имеющие воспоминаний подбирают факты из прошлого «в угоду любимой мысли» (пушкинское определение предвзятости). Воспоминания современника отличаются от реконструкции былого. Кто войны не пережил, у тех рубцов на памяти нет, им ничего не стоит уравнять советских солдат с нацистами или вообразить, что при Сталине было время растущего благополучия, ежегодное понижение цен, а также «чистота нравов». Но у современника, если не выдумывает, язык не повернется сказать ни того, ни другого, ни третьего. О жестокостях наших солдат мы не знали, понижение было грошовым, «чистота нравов» такая, что дрожь пробирает при мысли о «чистоте». Чистота была наивностью, незнанием происходившего, наряду с чистотой – доносительство, осуждаемое и обыденное. Язык и не повернется у пережившего разницу представлений: происходило всё при обстоятельствах, какие кажутся невообразимыми даже видевшему тогдашнюю жизнь своими глазами. А сейчас вообразимы? Тогда над нами нависал страх.

Невозможность восстановить ушедшее в прежних пропорциях описал Герцен, и вино юности пришлось ему не по вкусу. «Домой не вернешься», – сказал Томас Вулф. Александр Довженко, возвращаясь к детству, обозначил несовместимость представлений: «Какая маленькая хата! Ведь она же была большая» («Поэма о море»). «Из тысячи случайностей создается завеса между нашим сиюминутным мнением и глубокими запасами памяти», – говорил Де Квинси. Завеса плотная – себя самого сквозь неё узнаешь с трудом, а как втолкуешь другим людям другого времени испытанное тобой? Даже в классике, запечатлевшей переживания вечные, мы видим и читаем совсем не то, что видели и читали современники. По крайней мере, всякий вспоминающий должен от себя требовать, чего ждёт от других: не понимать задним числом, чего не понимал когда-то.

Мемуаристы, которым есть что вспомнить, предостерегают от опасности «смотреть на явления прошлого, нередко далекого прошлого, глазами настоящего». Таково мнение Ивана Майского (Ляховецкого), советского дипломата, чей жизненный путь пересекся с траекторией нашей семьи. Пересечение провалилось в небытие между двумя книгами его воспоминаний, одна о времени предреволюционном, другая об эмиграции, самая драматическая глава его жизни не уместилась в мемуарных книгах. Написать о краткой интерлюдии Иван Михайлович написал, когда писали много такого, о чем потом старались забыть, и своей книги о «демократической контрреволюции» 1918-го он не переиздавал, а мой отец опасался и говорить о нашей причастности к тем же событиям.

«С молодости я помнил и что было, и чего не было,

а чем старше становишься, тем всё больше вспоминаешь небывшее».

Марк Твен.

На исходе второго десятка лет моего переписывания, передо мной возник историк техники, взялся он работать над биографией моего Деда Бориса, причастного к зарождению отечественной авиации и ставшего свидетелем покорения космоса. Оказалось, о многом, что касается нашей семьи, историк знает больше меня, но кое-чего не знает, и стал он донимать меня вопросами. Чтобы отвечать дотошному исследователю, был я вынужден сверяться с моими семейными источниками, в которые раньше не вчитывался, и в голове у меня начала образовываться мешанина из того, что помню и что удалось разузнать. Чувствую, не знаю, что же пишу, исторический очерк или образы прошлого? И по настоянию жены прекратил переписывать.

Двадцать с лишком лет написанное и переписываемое читала жена, придерживаясь принципа вмешательства в то, как написано, и невмешательства во что написано. Иногда мы с женой все-таки обменивались мнениями, тон наших дебатов поднимался до градуса, обозначенного в эссе Вирджинии Вулф «Русская точка зрения». Однажды «шум и ярость» нашей семейной полемики достигли слуха соседей ниже этажом. Нашего поколения американские старички решили, что пора сообщить полиции case of domestic violence – «акт домашнего насилия». Мы с трудом их успокоили: у нас шел разговор о литературе.

Те же двадцать четыре года мне технически и (с определенного момента) материально помогал мой сын, человек другого поколения, другой профессии, обладающий другим, чем я, советским и американским жизненным и профессиональным опытом. О советском прошлом сын не забыл: он родился и вырос в Советском Союзе, ходил в советский детский сад, учился в советской школе, служил в Советской Армии, высшее образование получил в Московском Государственном Университете, сохраняет дружеские и деловые связи со своими соотечественниками-сверстниками. Но аспирантом стал в Университете Брауна, там же получил ученую степень, его дальнейший путь – судьба американского ученого русского происхождения[32], а я русский преподаватель в американском колледже. Сын мыслит генетически, для него я – лейбницева монада, вне окружающего мира, хотя все-таки семейное ремесло ему подсказало редактирование гена, название проводимых им исследований.

Его старшая дочь Настасья, первая моя внучка, русская по крови, родилась в Америке, культурно – американка, непоколебимая в сознании своей правоты (self-righteousness). Когда она была маленькая, мы с ней спорили до временного разрыва отношений. В один из таких интервалов я случайно подслушал её нешуточный обмен мнениями с подругой-американкой на мой счет:

– Сколько же твоему деду лет? (“How old is your granddad?)

– Понятия не имею. («I’ve no idea»)

– Сотни две, уж не меньше, я думаю. («He must be at least two hundred, I think»)

Теперь студентка Университета Чикаго Тася, как мы её называем, меня выслушивает будто заговорившую мумию: высказываемое мной для неё никчемно, хотя бывает и занимательно.

Облик поколений

Из классики

«Я – облик поколений».

Томас Гарди, «Наследственность». Перевод А. Оношкович-Яцыны.

…Утром открываю глаза и над собой вижу нос, мой нос – висит. Нечто гоголевское! Грежу? Из отдалённых мест вернулся дядя, мной не виданный[33]. «Спи, спи, – говорит, – я только посмотреть». Окончательно проснувшись, рассмотрел я дядю. Наши носы, глядя анфас, похожи, в профиль – разные. Дядин нос, как у моего отца, прямой, нос тех дулебов, чьи далекие предки не знали татарского нашествия и отличаются, по определению антропологов, сильно выступающим носом. Мой нос, достаточно длинный, загнувшись книзу, отклонился от волоколамской линии по черте, ведущей к Вильно.

Пока я подымался с постели, фамильный нос уткнулся в книжные полки. Дядя, похоже, любопытствовал, почему у нас много корешков с одним и тем же именем Глеб Успенский. Те же книжные корешки стояли у меня перед глазами, сколько я себя помнил, привык и не спрашивал, зачем нам столько одного и того же классика. Один из тех самоочевидных вопросов, что вечно откладываешь на потом, а потом оказывается и спросить не у кого. Хорошо, дядя вытащил один том, раскрыл и мне показывает: на пожелтелой странице фамилия бабушки с отцовской стороны. Описание нашей семьи мой прадед послал Успенскому, а классик целиком включил письмо в «заметки о народной жизни»[34]. Чтобы смог я прочитать, какими были мы в отдаленном прошлом, надо было сосланному дяде получить свободу. Дед Вася, не имея других слушателей, со мной делился воспоминаниями, однако ни разу не упомянул, что предок наш переписывался с классиком, о котором нам и в школе говорили. Ни слова не слыхал я от бабушки – из семьи, известной классику[35]. Ничего не говорила бабушкина сестра, носившая фамилию, которую увидел я на пожелтелой странице[36]. И отец помалкивал. Приобретали сочинения образцового автора и ставили на полку молчком. Опасались чего? Пережитые страхи пытаешься вновь пережить, и не верится. Придёт время, тем более станут удивляться, и уже принялись спрашивать, что за страх, а кое-кто утверждает, что и бояться было нечего, они, видно, запамятовали, либо не жили в то время. Сверстникам не напомнишь, они и не хотят вспоминать, а людям другого времени не передашь своего самочувствия. Сколько ни объясняй, они из твоих объяснений сделают свои выводы, такие выводы, что ушам не поверишь. Некогда в порыве откровенности предложил я знакомому: «Хотите, я вам открою всю…». Он, венгр, прервал меня: «Прошю вас, нье нади! Я можю напиться пиан, очутиться не в себе и проболтаться». Не жившим в наше время нелегко себе представить внутреннюю цензуру, державшую каждого из нас в узде. Мозоли на мозгах понатерли, и кто не испытал перекрученности понятий дозволенного и недозволенного, тот едва ли способен уразуметь, почему попавшее в классику письмо приходилось не помнить.

Поездка на родину

«Почин выйти из мрака к свету уже сделан поколением “новых хозяев”».

Пояснение Успенского к письму моего прадеда (1890).

«Новые русские».

Книга Хедрика Смита (1983).

В своих заметках Глеб Успенский приводил мнения с мест, кому и как живётся на Руси. До него отовсюду доносилось, по его словам, «самое беспощадное порицание всего, что творилось в деревне». Грязь, пьянство, лень и разврат, короче, темнота, известная каждому из нас по классике: «Гроза», «Власть тьмы», «Мужики» и «В овраге». Вдруг луч света в темном царстве: письмо из Дулепова Волоколамского уезда Московской губернии. «Наши крестьяне не потеряли образа человеческого» – классик выделил это сообщение моего пращура, а тот ему писал: «Трудом и трезвостью жить можно».

Таких, как мой прадед, Глеб Успенский и назвал «новыми хозяевами», заключив «новых» в кавычки и, очевидно, желая удостовериться, существуют ли такие. Два-три поколения спустя готовых к новой жизни не стало. Опереться решили на неготовых, а тех, прошедших культурно-политическую выучку, как формулировал Бухарин, отправляли переучиваться политграмоте туда, откуда вернулся и пришёл на меня посмотреть чудом выживший дядя. «Мёду много ел», – объяснил Дядя Федя свою выносливость. С малых лет поглощал он пропасть меда, «в пупке выступало», и когда мы уселись пить чай, дядя стал советовать мне есть меда как можно больше, хотя из-за мёда он и попал в места отдалённые.

О нашей пасеке и как её лишились, решился рассказать отец. Тридцать лет он опасался посетить родные места. Когда чуть оттаяло, ещё не восстановленный, прихватив нас с Братом Сашкой[37], осмелился совершить возвращение на родину, говоря языком Томаса Гарди. Английский классик запечатлел кризис сельской Англии, отец его романы изучал, не имея возможности изучить пережитый им кризис сельской России[38].

По пути в нашу деревню мы оказались на бывшем бойком месте, где устраивались ярмарки, там уцелела чайная, воспетая поэтом Николаем Тряпкиным: «Чайная, чайная, место неслучайное…» Зашли в эту чудом сохранившуюся чайную, взяли пару чая, отец нам объяснил: кипяток и заварка, мы с братом поняли смысл слов, попадавшихся в классике, и двинулись дальше.

У деревни, прямо на дороге, пересекая нам путь своей тенью, стоял человек. Зимняя шапка была на нём… Вспоминая эту шапку среди яркого лета, я вижу её нелепость, но тогда, явись кто в кольчуге, удивления не было бы, всё казалось воскресающим баснословным прошлым. Отец обратился к стоявшему по имени: «Ты ли это?» – и назвал себя.

«А-а, – отозвался человек, – давно тебя не было»

«Ты ли это?»

«Я и есть», – подтвердил встречный безучастно, словно он ли, не он – неважно.

Они постояли друг против друга. Ветер задел редеющие волосы отца, блеснула седина. Отец спросил: «Наши есть?» В шапке утвердительно кивнул в ответ, однако не показал к ним, хотя бы невольным взмахом, дороги, будто проверял, всё ли отец забыл и что помнит. Отец и не спрашивал. Они ещё постояли друг против друга с отсутствием выражения на лицах. Стояли, не произнося ни слова, казалось, лишь затем, чтобы послушать, как пролетает, сухо посвистывая, ветер.

«Ладно», – произнёс отец.

«Ага», – отозвался встречный, и мы пошли.

«Сосед», – пояснил отец и вдруг воскликнул: «Хорош! Сам себя не узнает»

Позднее, в течение дня, я от сельских родственников услышал, что это Карась, из бедноты, похоже, уклонившийся от сведения счётов со своим социальным врагом, и отец, кажется, был несклонен освежать их общих воспоминаний.

«Тут была пасека» – отец указал на пустырь, когда мы пришли в деревню. Мёд, по его словам, возили на ярмарку. Стоя на семейном пепелище, отец после паузы произнёс: «Сапоги шили на продажу». Словно сознаваясь в постыдном поступке, добавил едва слышно и скорбно: «У нас уже почти была своя фабрика». «Мы были кулаки?» – спросил Сашка. Отец помедлил с ответом, не желая отягчать сознание тринадцатилетнего сына знанием навешенного на семью ярлыка. Выдержав паузу, сказал: «Богатыми были Тузовы, а Урновы с ними породнились». «Тузовы» и означает богачи. Как появились Урновы, тоже известно. В книге о происхождении русских фамилий оксфордский филолог, по рождению москвич, занес «Урновых» в разряд имен, произведенных от предметов[39]. У нас предметом послужила кружка: наш предок, выбранный сельским старостой, собирая подати, ходил по деревне с урной, его прозвали «Урна». Мой отец ещё помнил: кто называл его Кудимовым, а кто – Урновым, прозвище в конце концов заменило фамилию, все, кто зовутся придуманным на живой памяти именем, – родственники.

Жаль, не расспросил подробности, да и отец не был склонен рассказывать: в прошлом – пасека, сапожная мастерская, чуть не фабрика, а он – политически скомпрометированный и всё ещё не восстановленный. Думаю, было у нас нечто вроде крестьянского «кожевенного заведения» по соседству с чеховским Мелеховым. Эта поднимавшаяся мелкая, кустарная промышленность пошла прахом под натиском индустриализации и коллективизации. Не могла не пойти. Явись такие заведения после отмены крепостного права, они бы уцелели и ещё выросли, а крепостничество отменять всё не решались ради интересов дворянства. Из книг я узнал: когда труд крепостных был дешев, ручной труд, у помещиков существовали и процветали промышленные заведения, но преуспеяние крепостников, сопротивлявшихся индустриализации, мешало дальнейшему развитию, и когда западно-европейские страны перешли к машинному производству, Россия, до поры игравшая в мировой торговле передовую роль, оказалась страной отсталой[40].

Так говорили и говорят отечественные историки, а зарубежный наблюдатель, советолог Маршалл Голдман прочертил кривую, вернее, спираль, то восходящую, то нисходящую: «Два века ушло в России на то, чтобы растратить наследие, оставленное реформами Петра Великого, которые всё же недостаточно подготовили страну к промышленному соперничеству, начавшемуся с Индустриальной революцией. До начала XIX столетия Россия производила стали вдвое больше чем Англия, а к 1840 году стала производить одну двадцатую того, что производили англичане»[41].

Сейчас читаю и слышу, что перед Первой Мировой войной мы всех опередили по выплавке чугуна, забывают добавить – за счет иностранных кредитов[42]. «Царская Россия была величайшим резервом западного империализма… Она давала свободный доступ заграничному капиталу, державшему в руках такие решающие отрасли народного хозяйства России, как топливо и металлургию» (Сталин. «Вопросы ленинизма»).

Мы догоняли и перегоняли, перегоняли в том – другом, но в целом не могли добиться благоустройства, которое называют цивилизованным, вот и получилось: первые в космосе – при бездорожье на земле. Недалеко от нашего дома на Большой Полянке, на углу Малой Полянки и Хвостова переулка, весной и осенью, в оттепель и дождь, разливалась лужа. Её некогда описал мой символический «сосед» Иван Шмелев, живший на том же углу напротив от «соседа» Ап. Григорьева, хотя Шмелев этого не сознавал. Лужа баснословных размеров с тех пор разливалась, нам оставалось повторять про себя пушкинские строки, благословляя колеи и рвы отеческой земли – в виду Кремля.

Если, как считают историки, основным препятствием на пути российского прогресса было крепостное право, а устранить это препятствие не позволяло дворянство, то – вообразим: крепость устранили своевременно, возникла бы созданная дворянами великая русская литература, исполненная поэзии большого досуга? Есть Константин-Леонтьевский ответ: либо романы, либо равенство[43]. Есть ответ Маркса: рабский труд – условие создания античной классики и, в конечном счете, цивилизации. Это рабства не оправдывает, лишь определяет одно из зол развития. Эпическое состояние общества – плодородная почва для творчества, такова формулировка Маркса, шедшего от Гегеля. Поэтому Тургенев, студентом слушавший в Берлинском Университете гегельянцев, объяснил Западу, чего в России ещё не осознали: явление «Войны и мира».

Роман Толстого в свое время показался «принижением Двенадцатого года», в толстовской эпопее увидели высокомерие аристократа[44]. Историки утверждали, что Толстой создал легенду[45]. Факты, добытые историками, говорили о том, что, вопреки патриотическому пафосу толстовского романа, на самом деле предательство среди высшего слоя было чуть ли не повальным, недовольство среди крепостных крестьян грозило перерасти в «пятую колонну». Конечно, у Толстого есть и предательство верхушки, и бунтарство низов, но не в той пропорции. Все критики по-своему были правы. Странно бы думать, что такие читатели прочли не то, что написано. «Война и мир» – роман полемический, в пику левым и правым, те и другие поняли роман, но не хотели принять за истину. В повествовании, «без лишней скромности, как Илиада», Толстой действительно дегероизировал 12-й год, не оправдавший ожиданий доблестных «капитанов Копейкиных»: что получили они от победы? Лучше бы боролись за свою свободу! «Война и мир» была ответом: навязываемый извне прогресс не способен превозмочь консервативного самосохранения нации.

Замысел романа, думаю, оформился у Толстого после визита к Герцену. Толстой побывал у него в Лондоне примерно год спустя после публикации герценских рассуждений о борьбе народов против освобождения: «Наполеон додразнил другие народы до дикого отпора, и они стали отчаянно драться за свои рабства и за своих господ». Через четыре года Толстой выразил в романе идею, которая критиком левого лагеря была определена как «философия застоя». А консервативный, сочувственный Толстому критик (Н. Н. Страхов) объяснил, что «необходимо понять в отношении русских людей вообще и в отношении персонажей “Войны и мира”», а именно: «Чувства русских людей, их мысли и желания, в той мере, в какой в этих чувствах и желаниях есть нечто героическое, что русские люди понимают под героическим, не соответствуют чуждым нам и ложным представлениям, созданным Европой»[46]. По свидетельству супруги автора, графини Толстой, то был единственный внушительный голос в поддержку её мужа.

Пережитки феодализма тормозили социальное развитие и на Западе. В Англии требования, выдвинутые рабочими вожаками, чартистами, в середине девятнадцатого века ждали своего осуществления до середины века двадцатого, но крепость отменили за четыреста лет до нас, средний класс пропустили вперед ещё в семнадцатом веке, когда на авансцену выступили Робинзоны. В западном постепенно-медленном движении в отличие от нашей страны не бывало возвратов, а у нас старались «дело Петрово назад повернуть», каждый из самодержцев старался, даже если на словах следовал Петру. Памятник ему воздвигавшая «матушка Екатерина» вернула дворянству то, что Петр у дворянства отнял – право на безделье. (Характерная примета нашего нынешнего, сервилистского времени: ни о ком постсоветские историки не говорят с такой кислой миною, как о Петре.)

Крестьянские предприятия, как у моих предков, запоздало-несвоевременные, смёл мировой процесс рождения современной промышленности, и угодили потомки корреспондента Глеба Успенского под раскулачивание. В 1890-х годах мой прадед сообщил писателю: «Семейства у меня шесть сыновей и одна дочь, двое сыновей женаты и имеют шесть человек детей; всего семейства, значит, у меня 17 человек». Из обширной крестьянской семьи сорок лет спустя, в коллективизацию, пропали шестеро моих дядьев, вскоре пришла война, Урновых погибло восемь человек. Среди них Виктор Михайлович Урнов. Узнал я о нем из Интернета (www.pobeda1945.su), в старательной справке сообщается: подносчик минометной роты, был награжден медалью «За отвагу», участвовал в боях под Сталинградом и на Курской дуге, освобождал Орёл, пал в бою 22 июля 1943 года. У братской могилы, в которой он похоронен, поставлен памятник. Дозвонился я до жительницы Самары по фамилии Урнова. Наша родственница, однако некровная – по мужу, развелась, муж уехал, тесть скончался, о Викторе не знала ничего. Мне удалось установить связь с Военкоматом Орловской области, помогли работники местной почты, и ко мне поступило письмо за подписью военкома: имя нашего родственника будет увековечено на мемориальном надгробии. Сам я того не увижу, сын с внучкой обещают увидеть.

Стыжусь ли, что не слышал о павшем герое раньше? Вынужденное забвение – черта времени, которое не воскресишь: людьми владело одно чувство – остаться в живых. Вспоминать принялись на досуге, и кто говорит иное, тот придумывает задним числом. Война жила и живет в памяти, как мера, точка отсчета, но воспоминаниям с обдумыванием не споспешествовали обстоятельства. Записанные матерью признания солдата никто из нас и не перечитывал до тех пор, пока после её кончины не принялся я разбирать семейные бумаги. Когда ездили мы с отцом в нашу деревню, то повидали старого-престарого родственника. Он, кажется, только и ждал случая рассказать, как в Гражданскую войну они с Дедом Васей пробирались в Самару.

«Мы переходили линию фронта!» – начал глубокий старик свою исповедь. Но отец решительно перевел разговор на другое, а разъяснять мне что-либо и вовсе отказывался. Ту же линию, как я узнал в конце концов, перешел Майский, тогда – меньшевик. Отец, когда работал в Обществе Культурной связи (ВОКСе), встречал Майского, но отца исключили, а Ивана Михайловича арестовали. Когда же началась послесталинская оттепель, пошли мы с родителями в соседний с нами кинотеатр «Новости дня», там показывали документальные ленты, раньше невиданные: много непарадных кадров со Сталиным. Фильм закончился, зажегся свет, зрители стали подниматься со своих мест, отец почти крикнул: «Смотри, Майский!» и указал на выходящего из зала пожилого мужчину, которого мы видели мелькнувшим на экране. Указать указал, но поздороваться не подошел: Майского уже выпустили, а отец оставался невосстановленным. Потерпевшие друг друга сторонились.

Много лет спустя я оказался с Иваном Михайловичем в академической больнице, наши палаты соседствовали, а прогулки, нам предписанные, мы совершали совместно, Майский – в кресле на колесах. Я расспрашивал Ивана Михайловича о том, как ему ещё до признания Советской России удалось участвовать в торжествах на родине Шекспира, а про линию фронта и что это был за фронт, не спросил. Со временем я из разных источников уяснил: после разгона Учредительного Собрания образовался в Самаре независимый от большевистского правительства Комитет Членов Учредительного собрания, так называемый Комуч. Майский в Комуче занял пост министра труда, а народной армией командовал полковник Капель (незабываемые капелевцы в «Чапаеве»). Кто только не принял участие в учреждении Комуча! И Керенский, и Виктор Серж-Кибальчич, создатель «Дела Тулаева». «Мы мечтали о создании истинно демократической республики в России», – в письме Короленко сообщал Майский. Но Колчак прикрыл Комуч. «Пришел и, как медведь в детской сказке, без труда раздавил карточный домик нашей идеальной демократии», – пользуясь спецхраном, прочел я у Майского в книге, которую он не переиздавал. Зачем же Дед Вася с родичами пробирался в Комуч? Комитет возглавлял депутат от эсеров. Один из Урновых остался в Самаре, его сын, 1924-го года рождения, пошел на фронт Отечественной войны.

«Кулаки – мужицкая аристократия».

Глеб Успенский.

Выжившие после раскулачивания родичи понаехали к нам из разных мест проводить скончавшегося Дядю Костю, старшего брата отца[47]. Увидал я кулаков, и они, подобно настоящей вещи (Генри Джеймс), ошеломили меня. Парадокс, по Генри Джеймсу, в том, что увиденное своими глазами не отвечает нашим ожиданиям, а я, наоборот, оказался озадачен сходством увиденного с моими ещё школьными представлениями. Выйдя из школы, мы школьные представления отбрасываем, как безнадежно упрощенные, а они-то, несомненно упрощенные, по ходу лет всё больше подтверждаются в тех основных особенностях, о каких нам полагалось знать со школьной скамьи: обнажается суть.

Из семейных разговоров, которые я слышал с детских лет, в мое сознание постепенно проникал вопрос о земле. Деревенские родственники перед революцией годами ждали, когда же наконец дадут землю. Обещали эсеры, обещание перехватили большевики, об этом слышал я лет с пяти. Лейтмотивом пробуждения моего сознания стал скрежет зубовный, каким Дед Вася сопровождал свои стенания о похищении Лениным пункта эсеровской программы о передаче всей земли крестьянам. Приедешь к деду и услышишь: «Даже в Истории Компартии признано – украли!». Положим, там не сказано украли, но заимствование признано. У большевиков сначала была национализация, а велика ли разница по сравнению с передачей земли крестьянам, я не понимал, и не до того мне было, не до того…

Усвоил со временем: поначалу действительно дали землю. «Нам на пятерых девок отрезали», – говорила дальняя родственница. У них, не считая отца, мужиков не было, одни девки, на девок до Октября земли не давали, такова реальность, о которой есть в «Плодах просвещения»: «куренка некуда выпустить». Получили землю, вздохнули с облегчением, а потом? В 1880-х годах, желая успокоить крестьян, освобожденных вместе с крепостным ярмом от земли, царский министр финансов им обещал, что землю у помещиков они сумеют выкупить к… 1931 году[48]. Каково обещание, таково исполнение. Преемственность! Об тот срок, указанный царским министром, советская власть, продолжая дело власти царской, земли крестьянам обратно не дала, загнав их в колхозы на том основании, что национализации недостаточно, необходимо ещё и обобществление.

Большевики сыграли в слова под тем предлогом, что государство всенародное: нечего рядиться – всё наше, социалистическое, и проделали с крестьянством в точности наоборот против того, что допускал Маркс: «обеспечить ей (крестьянской общине – Д. У) нормальные условия свободного развития»[49]. Условие нормальности Маркс по-разному, но усиленно подчеркивал, а всё и в царской России, где крестьян оставили без земли, и в советской, когда земля попала в распоряжение политической власти, делалось ненормально, общинное, коллективизированное крестьянство вместо того, чтобы пройти, по выражению Маркса, «через ужасные перипетии» частнособственнического капиталистического производства, оказалось под жесткой властью капитализма государственного. Сталин признавал ненормальность или, во всяком случае, необычность избираемого им пути преобразования сельского хозяйства. Первый вбитый между народом и новой властью клин, след от него с тех пор не изгладился и не забылся, временами боль затихала, но рана снова начинала ныть.

Из пятерых девок, получивших, а потом потерявших землю, видел я двух старух той породы, что «вынесет все, что Господь ни пошлет». Сбежали из деревни от коллективизации, а бежать наши родичи начали с той поры, как получили кабальное освобождение от крепости.

Будем надеяться, в учебниках истории напишут: «По Ленину, широкая поддержка необходима революции. Ленинская партия, готовая взять власть, в 1917 г. дала как можно больше обещаний наибольшему числу людей. Выполнить обещания, придя к власти, естественно, не смогли. Так случалось со всеми революциями, но революция в России была наиболее радикальной, и разочарование в её результатах оказалось чрезвычайно глубоким. Это и позволило семьдесят четыре года спустя произвести контрреволюционный переворот в интересах преуспевших при псевдосоциализме».

В 1993 г. на Конференции в Питсбурге, штат Пеннсильвания, мне дали возможность сделать об этом доклад. Председатель нашей секции меня не прерывал, но когда стал я отвечать на вопросы, он восклицал: «Если бы услышала вас моя жена! Она бы высказалась!» Жена у него была российская, но, видно, прочла мои тезисы и, вроде отказавшихся посещать мой курс вольнослушателей, не пожелала портить себе нервы и осталась дома, уклонившись от полемики того накала, что описан Вирджинией Вулф.

Меня на всю жизнь закалили споры с Дедом Васей, митингового диспутанта доводил до изнеможения, чтобы спор прекратить, дед укладывался на диван и отворачивался к стене, притворяясь спящим. Была бы на конференции дискуссия, можно бы напомнить марксистское положение о людях, делающих революцию и на другой день обнаруживающих, что не ту революцию они делали. Так происходит всегда и всюду: провозглашают, что Господь создал всех равными, однако равенство приходится ограничить и сделать неравным, исключив «цветных», нацменьшинства и всех женщин. Обещают власть советам, а устанавливают правление партийное, к тому же однопартийное.

Вот как это выглядело со стороны, без идеологического мистицизма: «В силу отсутствия частной собственности всё в Советском Союзе фактически являлось государственным, основное исключение – Коммунистическая Партия. Эта формально общественная организация однако имела свои ячейки в каждом учреждении, и таким образом на всех уровнях образовалось партийное правление, параллельное органам государственной власти. СССР стал и оставался диархическим, двоевластным – партийно-государственным. Во многослойной властной структуре нижние организации подчинялись высшим, образуя пирамиду, партийно-государственный параллелизм двух властных пирамид приводил к переплетению полномочий»[50].

Мы на себе испытали параллелизм. Иначе было нельзя? Нельзя так нельзя. «Что сделано, то сделано» – Маркс в таких случаях вспоминал «Парижские тайны». Но что посеешь, то и пожнешь: социальных законов не изменишь. В кинофильме «Чапаев» («Давид» советской эпохи) есть намек на диархизм: обмен репликами между народным комдивом и приставленным к нему комиссаром. «Кто здесь главный?!» – возмущается Чапаев. Комиссар (не задумываясь): «Ты», и тут же вносит поправку: «И… я». Расхождение между обещанным и полученным продолжало сказываться до тех пор, пока в конце концов система под напором внутренних и внешних противоречий не дала трещину. У нашего социализма не оказалось человеческого фундамента той же крепости, что за счет мелкой буржуазии обеспечивает устойчивость капитализма. Западная буржуазия пришла к власти, готовая не только на муки и на смертный бой, а умея и желая иметь и торговать, в отличие от русских рабочих и крестьян, которым ещё нужно было учиться, учиться и учиться существовать при социализме. Предки мои по отцу, трудовики, названные кулаками, то есть (по Далю) крепкие, рукастые и хваткие, претерпели в нарушение марксистского закона: ни один способ производства не уходит со сцены, не исчерпав своих возможностей. Кулачеству не дали развернуться, не дали до революции, не дали и после революции: поднимавшийся класс был уничтожен на подъеме. Причина у нас обычная: всё не вовремя. Если бы подняться кулачеству позволили в исторически оправданный срок! А то и послабления давали, и уничтожать принялись, когда век индивидуального фермерства миновал.

В Америке сейчас только и разговоров, что о необходимости возродить «средний» бизнес, однако люди понимающие говорят – романтизм, реакция на постиндустриальный прогресс. К моему времени мои сородичи, чудом уцелевшие новые хозяева, тургеневские чумазые, случайно зажились в несвоем времени, им на смену должны были прийти цивилизованные операторы полей. Таких я видел в Америке, и даже их, цивилизованных, история уже пускает под корень своей косой, а у нас, когда требовались труд и трезвость, пришли живые подобия персонажей беловского «Привычного дела», те самые, вроде Карася, кого мои жившие трудом и трезвостью предки считали непутевыми и никудышными. Мы с отцом у себя в деревне повидали их на том же месте и в том же состоянии, в каком они находились, борясь с моими предками.

«Скоро ли перестанут вешать?»

Шекспир.

«Кулак не сласть, а без него ни шасть» – говорит пословица. В годы НЭПа Дед Вася выпустил руководство «Как крестьянин может сбывать хлеб за границу» – не город родной кормить. Без кулаков нельзя и с кулаками невозможно – вроде возрастного кризиса, который предпочтительно пережить в положенное природой время, а если с запозданием – ситуация безвыходная, которую у историков не хватает объективности изучить, а у художников слова не находится таланта воссоздать. Историки зарубежные, изучающие нашу страну, говорят, что можно было и без коллективизации обойтись, им со стороны, вероятно, виднее. Они приводят примеры «безболезненной» индустриализации полуфеодальных стран, например, Испании, правда, забывают упомянуть, что земельный вопрос разрешился в Испании Гражданской войной. У нас довод о ненужности форсированной индустриализации будто бы доказан писателями-деревенщиками, Василием Беловым и его творческими единомышленниками – такая точка зрения существовала в нашей критике. Уговаривал выросшего в деревне отца написать полемические воспоминания. Отец обещал и не написал именно потому, что не знал, что и думать. Должно найтись перо, способное живописать российскую Вандею с бальзаковской художественной объективностью. Не в упрек нашим писателям – у Шекспира всего полстроки скрывают ужас вроде коллективизации – «огораживания». Титулованные землевладельцы огораживали поля, а кто жил и трудился на них, тех выгоняли. Выселяли вольных землепашцев, йоменов. Из той среды, со стороны матери, Шекспир и вышел, он сам, когда разбогател на театрально-драматическом поприще, пробовал арендовать землю, а предприимчивые люди, чуя, куда дует ветер перемен, заручились согласием лэндлорда и захотели ту землю огородить, однако в конфликте со своими соседями драматург показал себя, по выражению биографа, ловким дельцом: огораживание не состоялось, правда, тяжба прекратилась только после кончины Шекспира. Изгоняли издольщиков ради пастбищ. «Овцы поедают людей» – вошедшая в учебники метафора гуманиста Томаса Мора. Изгоняли, объявляли опасными бродягами, попадешься – пороли, по второму разу – вешали, дороги были уставлены виселицами, о чем и упоминает шекспировский Фальстаф.

С коллективизацией сходство полное, только случилось это у англичан почти пять столетий тому назад. Ограбление, как установил Маркс, предшествовало накоплению. Ограбление оправдывалось развитием текстильного производства, залогом будущего подъема, а подъем невозможен без подъемных. Огораживания, рабство, крепость, коллективизация – долги, взятые у истории, их никогда не отдают и никогда не прощают: вечно-гнойная рана. Теперь у нас поют песню о «потенциях НЭПа», лицемерного времени, как определил современник – Борис Пастернак.

Как иллюстрацию к тому, о чем поют, приведу письмо из семейной переписки двадцать второго года, в начале НЭПА.

Петроградским Деду Борису с Марией Максимовной[51] приходилось устраивать семейную жизнь на вулкане. Прежние деньги превратились в бумагу, новые – миллионы, на которые мало чего купишь, примус стоил пятнадцать миллионов, а без примуса ни огня, ни тепла. Дед, находясь в московской командировке, пишет в Петроград, что везет полученные пайком мыло и муку, а дальше сообщает с изумлением: «Торговля съестными припасами в полном ходу: открыты гастрономические магазины, где лежит сыр швейцарский, икра, балык, сардины и прочие деликатесы, но всё по безумным ценам». Деликатесами дедушка наслаждался вприглядку, хотя давно перестал быть пролетарием.

Я, родившийся москвичом, жил у Пушкинской площади, на Страстном бульваре, за углом от нас блистал витриной последыш НЭПА – «Елисеев», так по-старому называли Гастроном № 1, там не по карточкам отпускали – продавали по коммерческим ценам. Французская булка стоила 50 рублей (прописью: пятьдесят), а батон белого хлеба по карточкам в булочной от нас напротив 13 копеек. В булочной, на углу Чехова, Малой Дмитровки, стояли в очереди, в «Елисееве» без очереди, но «Храм Чревоугодия» мы посещали редко. А ведь семья научных работников, отец до исключения получал неплохо, порядка пятисот рублей, однако считая на булки, это десять булок, могли лишь изредка, в порядке исключения, позволить себе французскую от Елисеева, даже пахла по-другому, не так, как батоны из государственной булочной, которые не пахли ничем.

В порыве просталинской ностальгии показывают послевоенную кинохронику: «Труженики колхозов и совхозов перевыполнили план поставок…» Видел я и слышал, что творилось за кадром, со школьных лет в летние каникулы пас ночное, слышал не голос диктора, а голоса тружеников колхозов и совхозов.

Ссылаются, восхваляя наши успехи, на статистику, а можно ли верить статистике? Не верю глазам своим, когда цифры погибших по ходу репрессий приводят из официальных источников. «Подлинных цифр никто никогда не узнает» – говорится в «Деле Тулаева», создан роман чудом оставшимся в живых очевидцем и жертвой им описываемого.

В сфере мне близкой, книжной, я слышал, что тиражи завышали, выпуская будто бы миллионами книги, которых нельзя было достать, хотя, судя по статистике, наша земля должна бы оказаться усыпана книгами, каких в книжных магазинах не видели.

Даже если верить статистике, цифры говорят о государственном росте, но вот сейчас в Америке национальный валовый продукт растёт и растет, а доходы граждан понижаются. Нас тот же парадокс, который Бухарин назвал «своеобразными кризисами», преследовал на протяжении всей советской истории. Наше своеобразие: промышленные и научные достижения без житейски необходимого. Насколько перевыполнялись поставки, люди не чувствовали, не чувствовали даже те, кто поставки перевыполнял. Как в песне, ракеты в космос, до звезд достали, а на земле в сельских магазинах – водка и селедка!

В подмосковном селе Иславском, рядом с конзаводом, где я бывал, возле сельпо, куда я заглядывал, стояла статуя Ленина. Ильич, по замыслу скульптора, должен был решительным жестом звать на борьбу, но ирония истории придала фигуре вождя вид злой карикатуры – какой-то лысый сорвал с головы кепку, развел руками и, кажется, вопрошает: «Это что же такое творится?!» Творились жертвы житейскими потребностями, удовлетворением которых обеспечивается устойчивость западных стран. Советский народ, говорит английский историк, выстоял во Второй Мировой войне такой ценой, какая не могла быть уплачена демократическим обществом[52]. Выстояли, защищая Родину, но в мирном сосуществовании экономических систем потерпели поражение. Думать иначе – искать пятый угол и выдавать желаемое за действительное.

По мере общения с моими единокровными, приехавшими проститься с Дядей Костей, поймал я себя на мысли, смутившей меня. От своих исходила эманация собственничества, и я испытал бифуркацию, раздвоение чувств, тепло родственности с ненавистью социальной: «Своими бы руками порешил!»

Предателем своего класса становишься, пользуясь преимуществами, какие твой класс сумел отвоевать, а когда, как Гулливера, время привяжет тебя рядом с предком, начинаешь нос воротить от арбориальных праотцов. Чтобы очиститься от дурных чувств, я попробовал вызвать катарсис, рассказ написал и прочел матери моего друга.

Семья моего друга связана с Московским Художественным театром и Московской школой генетики. Генетика со временем погорела, а благодаря Художественному театру их дом превратился в плот Медузы, на который, ища спасения от социальной бури, вскарабкались кто только мог из представителей отошедшего мира. Словом, оазис былого. У моего друга в гувернантках (да, гувернантках) служила обедневшая миллионерша (с портрета Серова), она обучила моего друга манерам, французскому языку и дала ему прозвище Буба, от немецого bube – проказник[53]. Мать моего друга, потерявшая с революцией прядильную фабрику и доходный дом у Красных ворот, объяснила, что в моем повествовании сказывается: «Нет у тебя чувства собственности». У меня многих чувств не имеется. Родители хотели определить меня в музыкальную школу – у меня не оказалось слуха, занялся конным спортом, на конюшне нашли, что я лишен чувства лошади. Будь у меня понимание людей или, как говорит моя жена, способность понимать другого человека, стал бы писателем.

«Моя мать завернула листовки в пеленки и прошла мимо полицейских».

Из книги моего отца о Диккенсе[54].

Рассуждая о поэзии семейственности в романах Диккенса, отец вспомнил эпизод из нашей семейной истории, упомянутый в книге о событиях 905 года[55]. В революцию Пятого года Баба Настя уберегла семью, после Семнадцатого хранила веру. Уцелел её Новый Завет, на котором детским почерком бабушка вывела своё имя, тем самым давая знать, что не собирается расставаться с этой книгой. Она же одолела, шевеля губами, два тома «Саги о Форсайтах», и когда я у неё спросил, о чем это, бабушка с едва слышным вздохом ответила: «Про ихну семью». Вздох выражал сочувствие прочитанному. Баба Настя – мать семейства, но ей не подчинялись, прибегали за помощью «на подхвате». Какова была её жизнь, я узнал из писем матери своему отцу. «Что за патриархальщина!» – поражалась дочь инженера, очутившись в семье, которая ещё пахла деревней.

Бога у дедов, как у Чехова, уже не было, и если Чехов не забывал ни церковных служб, ни молитв, ни поэзии верований, то и деды мои помнили те же молитвы и службы, но верить не верили. Называют верующих ученых, однако, что подразумевали ученые, говоря о Боге? За верования, такие, как у Тестюта де Траси и Вернадского, на кострах жгли во времена веры. Разграничение произвёл Толстой: истинная вера простодушна, как у безграмотной старушки (похожей на мою бабушку), а у Владимира Соловьёва – софизмы. Чехов писал: «Интеллигенция только играет в религию, и главным образом от нечего делать». «Причудами сытых людей» назвала интеллигентскую религиозность Лидия Вячеславовна Иванова, дочь лидера религиозного символизма. По Вильяму Джеймсу, люди верят в силу will to believe, хотят верить, и мистика устоев существует всюду. Наши новейшие консерваторы, следуя российским реформаторам катковского толка, принимают веру за данность в противоположность договорным основам западной государственности. Но ведь то умственные конструкции, а факты формирования государств им не соответствуют, святость веры, прочность договоров лишь условность.

В 2006 г. мы с женой ездили к дальним родственникам в Италию, побывали в Ватикане, видели росписи Сикстинской Капеллы. Можно понять неудовольствие Папы Сикста этим шедевром изобразительного искусства – небесное сведено к земному: на потолке – телеса, плоть людская. Входишь в прославленную часовню и упираешься взглядом в круп боевого коня и пятку поверженного воина. «Сим победише!». Мечом? А как же христианская заповедь «Возлюби врага своего»?

Вера осквернялась, чтобы заключить договор, договоры нарушались во имя веры. Иначе на словах, на деле – одно и то же. Государственные мужи судят, как гоголевский Городничий. Что Антон Антонович отвечает обеспокоенной супруге? Анна Андреевна, поражаясь побегу Хлестакова из-под венца, ссылается на таинство обручения. Городничий: «Обручился! Кукиш с маслом – вот тебе обручился! Лезет мне в глаза со своим обручением!» Великий русский писатель, поборник веры, из жизни взял этот цинизм, теперь называемый прагматизмом.

В нашей семье Бога не стало ещё до революции, не было и безбожия, богохульства я не слышал. Образование потеснило веру, но оставалось частью культуры Священное Писание. Уцелела у нас Библия, первое издание на русском языке, то самое, что после многолетних клерикальных интриг вышло наконец во второй половине XIX века.

С годами столетний переплет стали точить жучки. В Институте Мировой литературы работал переплетчик, и я попросил его переплести Святое Писание заново. Мастер-художник каждую книгу читал, чтобы подобрать переплет, и Библию вернул в новом прекрасном одеянии, но… без начала. А где же первая страница – «Бог создал небо и землю…»? Страницу сильно попортили жучки, так объяснил переплетчик. «Кроме того, должен тебе сказать, – добавил он самым серьезным тоном, – прочитал я эту страницу и ничего существенного там не было». Что хаос мироздания человеку после всего, что этот человек повидал!

Переплетчик, инженер по образованию и довоенному роду деятельности, до войны был послан работать в Германию, там с началом войны его в целой группе наших специалистов «забыли», после войны извлекли, доставили обратно и в подвале ИМЛИ его спрятал директор Анисимов Иван Иванович.

У нас в семье атеистов, однако искушенных начетчиков, отмечали Рождество и справляли Пасху, красили яйца, пекли куличи, всё – ритуально, не религиозно. Семейное окружение уберегло меня от хамского атеизма и лицемерного пиетизма. Дед Вася повёл меня в соседнюю Церковь Ивана Воина, чтобы объяснить службу. Он же мне толковал Ветхий и Новый Завет, что убедило меня в несовместимости веры и знания.

Дед Борис взял меня с собой на экскурсию в Кремль, это ещё в сталинские времена, в список экскурсантов его включила жена Маленкова, заместитель директора Института истории естествознания и техники. Едва мы, дыхание затаив, вступили через Боровицкие ворота на недоступную землю, в пустынный, стерильно вычищенный Кремлевский Двор, где, как теперь известно, тосковала Светлана Иосифовна, дед стал расспрашивать у охранника: «Здесь церковушка стояла, где же она?».

Далась ему церковушка! Войти в Кремль значило удостоиться доверия, которое лучше не нарушать. Безразличный к церковности, я всё же чувствовал опасную заинтересованность, с какой дед пристал к охраннику. Тот вежливо отозвался незнанием, а дед мне рассказал, что дядя у него был церковным старостой по соседству, в Храме Христа Спасителя, бывая у дяди, дед проходил через Кремль. Мы с ним той же дорогой прошли мимо Царь-Колокола, и дед сказал, что раньше из пробоины шел смрад, кремлевской достопримечательностью пользовались как уборной.

На Троицу Дед Борис ставил в стакане с водой ветку сирени: в память о чудесном спасении в тот день его отца-машиниста. Рассказ об этом повторялся множество раз. У деда из Артиллерийской школы, где он учился, сохранилось пособие – атлас паровоза, раскладной и красочный, похожий на билибинские картинки в книге сказок, и я мог увидеть устройство локомотива. В технических терминах Дед Борис описывал, как его отец вёл товарный состав, груженый бревнами для шпалопропиточного завода, компаунд ударился о бревно, упавшее с платформы предыдущего состава, паровоз сильно покачнулся, прадед, падая, ухватился за ресивер, рукоятку, выпускающую пар, и ему по локоть обварило руки. На полном ходу падение было бы смертельным, но прадедушка успел притормозить: за несколько минут до крушения ему явилась Богородица и предупредила о завале на пути.

Раньше в тот день семья служила молебен, на мой век осталась ветка сирени: омирщение веры и неутрата священной памяти. Рассказы Деда Бориса о чудесном явлении помешали мне присоединиться к верующим и неверующим. Называющие себя верующими мне напоминают Т. С. Элиота, о нем, литературном диктаторе XX века, сказано: верить хотел, а веры у него не было. Дед, человек того же поколения, верить не верил, но традиционно принятого придерживался. Когда почувствовал опасность смерти, стал просить прощения у дочери, моей матери, а отношения у них были давно испорчены. Приехала скорая помощь забирать его в больницу, и он жалобным тоном произнес: «Доктор, зачем? Дома и стены помогают!» В голосе слышалось убеждение, что так надо. Помогают стены или нет, но есть вещи, от которых нельзя отречься.

Дед Вася расстался с верой, хотя когда-то собирался идти в монахи. Его близкий друг принял постриг и после обращения прислал деду свою фотокарточку в рясе, карточка сохранилась, на ней написано: «Благодарю тебя за то, что наставил меня на путь истинный». Друга наставил, а сам уклонился.

Книжные понятия, какие мне попадались в учебниках, – монахи, кулаки, эсеры, меньшевики, большевики, лишенцы – воплощались близкими родственниками. Плащаницу я пережил. В Пасхальный канун Баба Настя взяла меня в церковь, священник, цепко ухватив меня за голову, пригнул к простертой фигуре и говорит: «Целуй, мальчик! Целуй!» Приложился я, потом ночь не спал, виделся мне гроб. Поход наш был тайным, все всполошились: что со мной? Бабушке досталось.

Читая чеховских «Мужиков» и «В овраге», я вижу свою Бабу Настю как живую: «Лицо её светилось радостью, она ходила на ярмарку, как люди, пила там грушевый квас…». Работала не покладая рук, у меня в глазах рябило. Деда Васю я спросил, почему бабушка не посидит спокойно: варит, подметает… Придерживаясь крестьянского воззрения «курица не птица», Дед Вася отвечал: «Это что! Ты бы на её мать посмотрел: с поля придет и разогнуться не может, разгибалась постепенно». Тенью помню прабабушку Прасковью. Моя мать сделала с неё набросок: наши семейные черты, длинный нос, прямой, у меня от примеси загнувшийся книзу.

Marie Frenkel

С визитной карточки.

Мария Максимовна училась на дантистку в Париже, а её двоюродный брат был модным парижским психиатром, и у него консультировались Мопассан и Поль Бурже. Их бабушка не застала, с двумя пациентами, Эдмоном Ростаном и Саррой Бернар успела познакомиться, с Бернар подружилась. Обо всем этом Дед Борис оставил памятную записку, и когда в середине семидесятых годов я в группе Общества Дружбы попал во Францию, то хотел отыскать своих родственников. Но если имена известных писателей и знаменитой актрисы дед написал отчетливо, то фамилия врача у него вышла неразборчиво, а станешь расспрашивать, пожалуй, и не пустят – не поедешь, раз у тебя за границей родственники. Прочел я, как прочел доктор Градиц и, понятно, нужных мне людей не нашел. В середине 80-х уже можно было позвонить тетке со стороны матери, чтобы уточнить фамилию. «Го-ро-ди-ще» – прошептала Раиса Максимовна, будто шепот не прослушивался. Прослушивался или не прослушивался наш с теткой разговор, но нашептанной мне фамилии я не мог найти в биографиях перечисленных дедом знаменитостей. К счастью, в Югославии на ПЕН Клубе, когда мы обсуждали Оруэлла, встретился я с Веркором, он подтвердил: «Леон Городище» и сообщил, что жива его дочь Таня. Брат Сашка поехал в Париж на конференцию, и по телефону поговорил с троюродной теткой: помнила нашу бабушку.

Мария Максимовна скончалась до моего рождения, но, судя по фотографиям, я напоминаю её неправославной внешностью. Сужу о ней по рассказам. Беспристрастный рассказчик – «Маруся», Мария Федоровна Лапшинова, из крестьянской семьи. В Москву Маруся перебралась с коллективизацией, поступила к нам домработницей, после кончины бабушки стала женой деда. Мать с Марусей не ладили, но не виденную мной бабушку Маруся вспоминала, как свет своей жизни. Мария Максимовна научила её грамоте и делать гренки, то есть тосты, а также les pommes de terre frites, картошку жаренную по-французски, в американском варианте french fries. Маруся была на трудовом фронте, рыла окопы под Москвой, едва умея писать, способствовала изучению истории воздухоплавания, во время войны помогала деду спасать Архив Циолковского. В хозяйстве при аэродроме на берегу Иртыша (там отбывал заключение Королев) работала скотницей, в Москве служила уборщицей в магазине, кочегаром в котельной, курьером в Художественном театре и вахтёром в ДОСААФ. О Марусе, после кончины деда, писали корреспонденты, которым удалось её расспросить о людях воздуха, приходивших к нам.

Пристрастия

«Советую всем крестьянам стараться как можно более строить школ и обучать детей».

Из письма Тузова Успенскому.

С тех пор, как себя помню, я думал: живут для того, чтобы стучать молотками. У Деда Бориса молотки слесарные, у Деда Васи – сапожные. Дед Борис, отрываясь от письменного стола, брался за полувековой давности молоток или клещи, правил старую, сверкавшую как новенькая, пилу или налаживал мягко жужжавшую дрель, и движения его походили на жесты музыканта, собиравшегося играть на скрипке.

Дед Вася, некогда сидевший на липке, низенькой скамейке, умело, с одного-двух ударов, всаживал гвозди куда требовалось, и удар молотка, судя по выражению его лица, служил для него сигналом социального подъема: не подметки прибивал, а вгонял гвозди в гроб прошлого, хотя тем и занимался, что переживал свое прошлое заново.

«Что касается меня лично, я смотрел на представителей литераторского сословия как на богов…»

Эдгар По. «Литературная жизнь Каквастама» (перевод моего отца).

На смену стремлению стучать молотком пришло у меня желание скрести пером. Моя внучка трех с половиной лет на вопрос, кем она хочет стать, ответила: «Буду на золотой цепи воклуг дуба ходить». Ей уже читали «У лукоморья дуб зеленый», и она мечтала стать «ученым». Внучку вдохновлял пример: «Как папа!» В том же возрасте я думал: жизнь живется, чтобы макать в чернильницу перо и водить им по бумаге. Так писали деды, писал отец, писала мать, придёшь в гости к родственникам – пишут. Чтобы я тоже мог буквы выводить, Дед Борис возле своего письменного стола поставил старинный детский столик.

В мои времена писали, когда не хватало и бумаги. Отец по линии ВОКСА ездил в Финляндию с Леонидом Леоновым, и наш крупный писатель обратно в качестве сувенира вез бумагу. Дед Борис пишет-пишет, лист перечеркнет, перевернет и с другой стороны опять пошел писать. У Деда Васи писчей бумаги я и не видал, он писал, как школьник, в тетрадках, ему тетка-учительница приносила, дедушка даже обложки исписывал. Из живого уголка тетка принесла ящерицу. Стал я её от края аквариума оттаскивать, а ящерка хвост в руках у меня оставила и сбежала. Жертва ради выживания всплыла в памяти в годы перестройки, когда на самом верху стали отсекать своих, словно теряя хвост и выбрасывая балласт.

У нас дома в шкафах за стеклом и на книжных полках я видел Собрания сочинений, пробовал их читать и сам принялся сочинять стихи, прозу, дневники и письма. Намерение писать сменилось вопросом, о чем же писать. Писать, оказалось, мне было не о чем. Люди, чувства – слова не идут, не получается, по выражению, какое услышу от моих студентов. Имеющие о чем писать, идут от жизни к чтению книг, меня малость жизненных впечатлений оставила внутри литературы, писать мог о том, как писали другие. Изнуренный спорами со мной Дед Вася предсказывал что я, похоже, стану критиком. У него в шкафу я нашел даже с дарственной надписью «Легенду о Белинском» Юлия Айхенвальда. Критик был беспощаден и к Белинскому и ко всем другим писателям, кого не упомянет, я тоже написал критику Корнея Чуковского.

«С одной стороны – “твердый” курс буржуазии, с другой – утопические настроения демократической и социалистической интеллигенции».

М. Балабанов. «Очерки по истории рабочего класса в России». Киев: Издательство «Сорабкоп», 1924.

Ветвь урновско-тузовского семейного древа уцелела благодаря соседу. С началом коллективизации ехал Дед Вася в родные места, на станции Шаховская Виндавской (Рижской) дороги встретил односельчанина, тот предупредил: «В деревню не суйся». Дед, едва сойдя с поезда, сейчас же сел на поезд, шедший в обратную сторону, в Москву, куда он успел перевезти семью.

Дед Вася, сельский учитель, мог бы, как он говорил, стать министром: в очередь с Керенским с той же трибуны выступал. В Музее революции разрешили мне просмотреть подшивку газеты «Солдат-гражданин», прочитал я речь, которую Дед Вася закончил здравицей Керенскому, вот и сейчас на фотографии в американской книге о Керенском вижу их рядом. Член Временного правительства Прокопович приезжал к деду советоваться. Приходила в Моссовет на председателя-солдата посмотреть княгиня Шаховская, наша бывшая барыня: мы некогда принадлежали Шаховским. Достались нам остатки барского добра: у княгини, перед её отъездом за границу, дед приобрёл дожившие до моих времён буфет, диван и стулья. Это, когда совершилась революция Февральская, совершилась и Октябрьская. Дед стал работать в Центросоюзе, но его «вычистила» Землячка, она же вынесла смертный приговор сыну Шмелева. Дед Вася отделался чисткой. «Кто ж его не знает!» – сказала Розалия Самойловна, и стал дед лишенцем, об этом он снова и снова рассказывал, когда я у него гостил.

Мы с ним прогуливались по Замоскворечью, дед подводил меня на Пятницкой к небольшому домику с большой мемориальной доской и женским барельефом, указывал на барельеф и говорил: «Она меня и вычистила». Прогулки с Дедом Васей повторялись, повторял дед и свои рассказы. Повторял, потому что воспоминания, о которых он по условиям времени опасался писать, грызли его. «Ну, был бы я министром, пусть без портфеля…» – вспоминая времена своего наибольшего подъема, рассуждал дедушка вслух сам с собой наедине со мной. У него политические страсти не угасли, и он, себя успокаивая, себя же убеждал: «Сделался бы прислужником капиталистов». А я удивлялся, как это взрослые не боятся жить среди напоминаний об исключениях из, привлечениях к и преследованиях за.

Дед Борис, фабричный рабочий, выучившийся за границей на инженера, оказался разоблачен как лжеучёный. Лишенец со лжеучёным между собой не знались, встретились однажды, и тот, что из крестьян, тому, который из рабочих, сказал: «Ты мужик и я мужик», а из рабочих отвечал: «Прошу прощения, я – не мужик». Больше они не виделись. Когда я дорос понять причины разрыва, то, не забывая наглядный урок политграмоты, осознал, что такое классовые конфликты, принципиальные разногласия и противоречия развития.

«Моя мать родилась при крепостном праве», – говорил и повторял Дед Вася, обозначая исходный пункт нашего прогресса. Крепостное право оставило России разрушительное убеждение: труд – удел рабов, люди не работают. По моим дедам я видел: один усвоил протестантскую трудовую этику и работал с удовольствием, другой, быть может, и работал не меньше, но для него это была повинность. Если дедушки гладили меня по голове, я чувствовал, одна рука была мягче, цивилизованней, но слова, чтобы определить своё ощущение, я, разумеется, ещё не знал.

Различие двух семейных ветвей начиналось с районов, где мы жили. Москва, согласно расселению нашей семьи, была в моем сознании поделена между Пушкинской площадью и Замоскворечьем. Всё ещё деревенский дедушка с полуграмотной бабушкой жили по другую сторону Большого Каменного моста, на Большой Якиманке, там пахло дымом, топили дровами, и, проходя с гулом, был слышен каждый троллейбус, но большей частью, особенно ночью, стояла тишина. В Бабьегородском переулке уцелело частное домовладение: изба за высоким забором. Просто последнее удельное княжество, динозавр, сохранившийся в наших лесах. Дед Вася был знаком с хозяином и заходил к нему потолковать, о чем говорили, не рассказывал, через забор слова не перелетали.

Дедушка индустриальный жил вместе с нами на Страстном бульваре, у него была своя комната. Это возле Пушкинской площади: запах бензина, трамвайные звонки, автомобильные гудки, никогда не умолкавший грохот. На Страстном картошку жарили по-французски, тоненькими ломтиками. В Замоскворечье варили и ели, посыпая крупной солью – хрустела на зубах. Картошку я поедал то с одним, то с другим дедом, оба священнодействовали. Что жареная, что вареная картошка, то был не завтрак, не обед и не ужин, то был застольный ритуал в несовместимых традициях.

Дед Вася, спасаясь от коллективизации, в деревне бросил целое хозяйство. Дед Борис тоже немало утратил по мере экспроприации. Переезжал он в Москву из Питера по-службе, но в условиях жилищного кризиса мебель из петроградской квартиры оказалась не по размеру, и была не расставлена, а громоздилась. «Дедикома», как называл я дедово обиталище на Страстном, была набита, помимо книг, разными предметами, которые он приобрел, получив за границей инженерный диплом. От автомобиля «Бенц» (ещё без «Мерседеса») остались свечи для зажигания. «Свечи Боша, – говорил дед, – лучшие в мире». «Лучших в мире вещей» у него хранилось видимо-невидимо, не выбрасывалось ни-че-го. Лучшая на свете аппаратура – это были всего лишь детали уже отсутствующего механизма, либо механизм целиком, но, увы, неупотребимый: под потолком висел велосипед, потолок высоченный, комната – часть разгороженного бального зала, велосипед первобытный, с деревянными ободами колёс и без свободного хода – убиться можно! Были предметы, названия и употребления которых я не знал, но играть ими играл, и лишь со временем узнал, что это – первый, не похожий на радио, давно умолкнувший приемник, это допотопный, уже не действующий, пылесос, а это, с обломанной стрелкой – метроном. Сокровища хранились в пыльных картонных и старых фанерных ящиках, были запихнуты за шкаф или спрятаны под кровать, исключая висевший велосипед.

Сейчас обладатель такой, с позволения сказать, «коллекции древностей» выставил бы всё на показ и взимал мзду за посещение частного музея. А домашние говорили «Хлам!», деда называли Плюшкиным, но детали утраченных механизмов и даже неведомо чего обломки для него не были бросовым ломом и собранием раритетов. Пусть полусломанные и уже бесполезные, это были ступени технического прогресса, в котором дед участвовал, начавши трудовой путь токарем минной мастерской Обуховского завода.

В город семейные ветви тянулись постепенно. Со стороны моей матери это произошло раньше, по мере того что в книгах называется «обнищанием деревни» и «приростом фабричных рабочих»[56]. Прадед Никита Матвеич Воробьев водил товарные поезда, и вся семья по ходу демократизации двигалась, как товарный состав. В товарняках мне случалось путешествовать с лошадьми. Составы на каждой узловой подлежали переформированию. Лежа на сене и чувствуя толчки, я думал: «Так и мы: нас тащили и дергали, вперед-назад, то пропускали, то задерживали».

Сохранилась у нас большая групповая фотография: черные костюмы, белые манишки, лица, исполненные чувства собственного достоинства. Показать кому эту группу, пожалуй, скажут: «Думские гласные перед заседанием» или «Дипломатический корпус решил сфотографироваться, прежде чем идти на прием». А это служащие депо под Петербургом. Сын одного из этих гордых своим положением машинистов, Дед Борис, получив за границей инженерный диплом, получил письмо от отца. С годами бумага пожелтела, но не потускнела энергия восторженного обращения в начале письма от 22 августа 1909 года, слова, выведенные старательным пером, выглядели высеченными на скрижали. Привожу, как написано: «Новоявившiся Иньженеръ! Апотому Сердечно Поздравляю Тебя Сполучениемъ Желанного зватя Иньженера, Поетому случаю и я Свидетельствую тебе Мое Великое удовольствiе, и очень Радъ Твоему Успеху».

Когда я подрос и смог прочитать письмо, удивить званием инженера было нельзя, зато дед не забывал, как с инженерным дипломом он от заводского станка поднялся буквально до небес. До конца своих дней, помня о взрыве, каким явился для него социальный подъем, дед подписывался: Инженер Воробьев.

Образование сделало деда «человеком воздуха», как называли первых авиаторов, для Всероссийского Общества Воздухоплавания он редактировал «Вестник воздухоплавания», выпускал и собственный журнал «Мотор», поместил в журнале отчет о Воздухоплавательной выставке 1912 г., опубликовал интервью с конструктором Сикорским, а также поместил статью о своем друге и тезке Борисе Луцком, создателе авиадвигателей (до этого Сикорский на самолеты собственной конструкции ставил моторы иностранные).

Октябрьская революция деда, конечно, прибеднила, лишила большой петербургской квартиры, немецкой автомашины, но и дала, расширила сферу деятельности, увеличила круг международных знакомств. В Обществе «Аэро-Арктика» Дед Борис с Фритьофом Нансеном и с Умберто Нобиле обсуждал планы достижения Северного полюса. Доверили деду работать в Липецкой летной школе: сверхсекретное военное учебное заведение, созданное в начале 1920-х годов по негласному договору с Германией. В Липецке учились одни немцы, уже после того как все они уехали, в школу поступил сын Сталина Василий.

О жизни в Липецке я слышал от матери, дед не сказал ни слова, об этом нет ничего даже в его служебных анкетах[57]. Сохранился его обширный доклад о командировке в Германию, где он осматривал самолетостроительные заводы. Нет у Деда Бориса в анкетах и названия завода, на котором он работал в середине 20-х годов. Мать говорила – в Филях. На заводе «Авиаприбор»? Там в 1926 г. с речью выступил дедов соредактор 905 года – Троцкий, после чего в Партии началась открытая фракционная борьба, и в 1927 г. Троцкий оказался выслан из Москвы, в том же году дед стал работать в Мобилизационно-плановом отделе ВСНХ, а с 1930 г. преподавал историю летания в Московском авиационном институте (МАИ). Но инженерное продвижение застопорилось. Отстал ли дед от времени, как считал ещё молодой, но уже ведущий конструктор Александр Яковлев?[58]

Этому я не судья. Возможно, в сфере, где был дед одним из первых, он стал историей, но, как история живая, истово трудился над сохранением памяти о родоначальниках отечественного летания. Лекции деда были, видимо, густо насыщены. Кто его слушал, те вспоминают о нем и сейчас (в том числе, по иронии судьбы, кажется, потомки конструктора Яковлева)[59]. Если из авиации деда оттерли в историю авиации, диссертации не дали защитить и отлучили от преподавания, то надо радоваться, ведь сажали по тюрьмам, словно в клетки, чтобы не пожрали друг друга[60].

«А из паровозной будочки, из окна, смотрел машинист».

Борис Житков. «Что я видел».

Нет, казалось, привлекательнее позы (слово я уже знал), высунувшись из окна паровозной будки, устремлять вперед свой взгляд. Так смотрел мой прадед, так написано в любимой книге «Что я видел». Наш семейный фольклор – паровозы, но окружали меня приметы следующей технической эры воздухоплавания, модель дирижабля на книжном шкафу. В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году, говорил дед, вошло в оборот слово авиация, а до этого говорили динамическое воздухоплавание, до моторов и пропеллеров называлось свободным. На письменном столе у деда лежали рекламные копии пропеллеров, над столом на полке книжные корешки: «Из пушки на Луну», «Прыжок в ничто», «Первый удар»… Книги, подрастая, я читал, многие были надписаны авторами в подарок деду.

Одну надпись я запомнил: «профессору» с одним с на титуле книги «Ракета в космическое пространство», год издания 1934-й. Профессорского звания дед (из-за доноса) так и не получил, а значение имени на обложке небольшой книжки я осознал с началом эпохи космической. Полетел первый Спутник, и дед, отвечая нам с братом на вопрос, кто же такой «Главный Конструктор», произнес, как отчеканил, открывая по секрету то, что ещё оставалось тайной: «Сергей Павлович Королев».

Интересно бы узнать, но, увы, не узнаешь, была ли в дарственной описка или же сознательное следование Далю, который настаивал на одном с. Признак принадлежности своему времени. Какому?

Дедов письменный стол, шведский, со множеством ящичков и выдвигающейся крышкой, – это был таинственный мир, такой же стол, разве что поменьше, много позднее я увидел через площадь, в квартире Андрея Платонова. У деда на столе и вокруг стола лежали брошюрки с именем ЦИОЛКОВСКИЙ, иногда с клоунской буквой Щолковский. Брошюрки – о летании, то на аэроплане, то на дирижабле или на ракете. Одна брошюрка называлась таинственно «Монизм вселенной», другая была печальной «Горе и гений». «Что это?» – спросил я деда. «Мистика», – был ответ, по тону неодобрительный.

Технически образованный и начитанный человек своего времени, дед был и оставался противником того, что развилось в полурелигию космизма[61]. Начавший переписку с Циолковским в 1911 г., он поддерживал технические мечты калужанина, однако не принимал его потусторонних настроений. Некоторые письма, мать вспоминала, бросал в корзину возле письменного стола. В те годы умнейшие, однако растерявшиеся люди начали и продолжали бредить, скажем, о выведении образцовых советских людей, над чем посмеялся Булгаков, что ему дорого обошлось, бредили люди со связями наверху, для здравомыслящих это было невыносимо.

Ныне натыкаюсь на упреки деду в том, что в трудах Циолковского он де «выкорчевывал» космизм. «Выкорчевывал»! В сороковом году в биографии Циолковского дед первым сформулировал: мистически настроенный философ Федоров мог подсказать молодому пытливому человеку направление мысли космическое. Удостоверил и больше ничего, в сороковом году могли и за такое утверждение проработать, но книгу поддерживал давний друг деда – академик Ферсман, благодаря его отзыву дали за книгу премию. В 50-х годах, когда вместо поддержки дед был окружен ощетинившейся стаей борцов с космополитизмом, не мог объявленный лжеученым и не получивший профессорского звания протаскивать в советскую печать тексты, в которых любой псевдомарксистский старатель откопал бы чуждые нам воззрения и сообщил о находке куда следует.

Смельчаки не нашего времени ставят деду в вину невыход пятого тома сочинений Циолковского с философскими статьями. Но кто же был Ученым секретарем издания и принимал участие в подготовке тома? А почему том не вышел, могут не понимать люди, не жившие в наше время. Вопрос о выходе решался академической иерархией, в которой дед, преклонных лет младший научный сотрудник, занимал последнее место. Даже занимавший на той же лестнице одно из первых мест, член Редколлегии, сподвижник Королева, профессор А. А. Космодемьянский в своей книге советских времен не коснулся космизма, то есть идеализма. Или космизм не идеализм? Не мистика? Спрашиваю безоценочно, сейчас верить не запрещается, а тогда идеализму была дана оценка что называется принципиальная, то есть уничтожающая. Вышел бы пятый том, и попала бы под удар вереница людей, которые допустили появление порочного издания, дающего искаженное представление о наследии великого русского ученого[62].

«Вы не побоялись трудностей».

Из письма М. П. Алексеева.

…Не побоялся я трудностей, каких не смог преодолеть академик. Речь шла о втором томе «Приключений Робинзона Крузо», так называемых «Дальнейших приключениях». Старейшина нашей профессии не опубликовал «Дальнейших приключения» из-за страниц, ради которых и хотел опубликовать вторую часть романа, – о странствиях Робинзона по Сибири, а я, начинающий, опубликовал. Каким же образом? Росчерком пера, взял и вычеркнул непреодолимую трудность. Как же смел я надругаться над классикой? Составленный мною сборник был готов к печати, но, как на зло, в точности там, где Робинзон, двигаясь из Китая в Россию, перебрался через Амур, возникли у нас столкновения с китайцами. Не вычеркнешь – книга не выйдет[63].

Когда книга вышла, я из редакции в издательстве «Правда» шёл по Новослободской улице. Иду и вижу движение толп, словно выходят после сеанса из кинотеатра или на выходной отправляются в парк, одни выходят, другие входят. Что за движение? Да это Бутырки! Ворота настежь, стрелка указывает путь в темницу, как бы приглашая в узилище. Думаю, дай зайду. Пристроился к людскому потоку и пошел. На пороге едва не столкнулся с человеком, который, наоборот, выходил. Шёл он в задумчивости опустивши голову, но что-то побудило его задержаться, словно, он ещё не решил, уйти или вернуться. Остановился и, не глядя перед собой, уткнулся мне в грудь, как боднул. Наклонился я и услышал, что, не поднимая головы, он бормочет. «Что вы говорите?» – спрашиваю. «Я говорю, – едва слышно отвечает выходивший из тюрьмы, – ядрит-твою-ма-ать». Фигура на пороге темницы представилась мне подобием байроновского узника: не броситься, если свободу дали, куда глаза глядят, а подумать, понять случившееся. Отпустили – торопиться некуда.

Приходилось «выкорчевывать» и самому Алексееву, но, конечно, без вандализма. Когда, начиная заниматься своей диссертацией, стал я составлять список литературы по теме «Пушкин и Шекспир», то начал по алфавиту с буквы А – Алексеев Михаил Павлович. Но вместо фолиантов в сотни страниц под этим именем нашел всего лишь заметку «Читал ли Пушкин книгу Кронека о Шекспире?». Исследователь надеялся установить, в чем заключались собственно пушкинские взгляды на Шекспира – не расхожие мнения того времени, и пока ученый этого не установил, он не мог себе позволить взяться за фронтальное освещение темы. Библиограф, фактограф – так судили о нём, словно Алексеев только тем и занимался, что крохоборчески копил сведения. А они, кто так думали, в фактах видели чересчур мало, в чашечке цветка (вопреки совету Блейка) не могли разглядеть неба, поэтому и клубились в их воображении всевозможные облака. Между тем Алексеев помещал всякий факт в разветвленную систему историко-культурных представлений, что позволяло ему увидеть в этом факте скрытое от взора тех, в чьих глазах фактам становилось только хуже, если факты им мешали провести любимую мысль. Гуманитарий не отличался от естествоиспытателя, который смотрит в пробирки, и до тех пор, пока не загустеет, будет продолжать эксперимент.

И вот Михаил Павлович напечатал фундаментальный труд, которого я дожидался как путёвки в жизнь: необходимо было подкрепить высшим авторитетом мои соображения о народном молчании в «Борисе Годунове». Авторитет высказался, проследив блуждающий мотив народ в роковые минуты истории молчит. И что же? Бездна сведений о том, кто, где и когда в мировой литературе упоминал об угрожающем безмолвии народа. А Пушкин? Как возникла у него ремарка Народ в ужасе молчит? Держался я мнений тех, кто полагал, что ремарка подсказана царем, а царю – Булгариным, его секретными замечаниями о том, как следует и не следует выражать «народные чувства». Ремарка непушкинская изменила пушкинскую концепцию. Поэт хотел предупредить друзей, которые, не думая о переменчивых народных настроениях, через год станут декабристами, однако вместо легкомыслия толпы появилось напряженное народное молчание.

Что же об этом сказал бесспорный авторитет? Во всеоружии знаний ушел от вопроса. После многотрудных изысканий не сделал очевидный вывод из фактов, им же самим собранных и систематизированных. Вычеркивать рука ученого не поднималась, но не решился авторитет объявить, что у Пушкина народ безмолвствует по царскому указанию с подсказки агента Третьего Отделения. Академик испугался властей?

Это важнейший и сложнейший вопрос пережитого нами времени, и ответа пока не имеется, откуда, кем и как распространялся страх и почему некоторые не боялись. Предостаточно было людей, умных и образованных, добровольно и корыстно следивших друг за другом ради того, чтобы пожертвовать ближним и выгоду извлечь для себя. Орудием полемики вместо фактов служила псевдопатриотическая демагогия. Именно этого пошиба «патриотизм» имел в виду Сэмюель Джонсон: «Патриотизм – последнее прибежище негодяев». Его мнение разделяли и Толстой, и Марк Твен. У нас и на Западе подоплека поклепов, смотря по обстановке, различная, но одно и то же стремление уйти от сути дела, заменив опровержения – обвинениями. Чтобы убеждениями и совестью не поступаться, наилучшим выходом было молчание: если правду сказать нельзя, то по крайней мере не говори неправды. Дед отказался от авторства своих подписных статей о воздухоплавании в Большой Советской Энциклопедии, статьи были перепаханы редакторами в нужном духе. Михаил Александрович Лифшиц от своих искаженных редакторской правкой статей не отказывался, оправдываясь тем, что у него статьи были неподписными, а другого заработка у него не было.

Не подготовил дед и второго издания биографии Циолковского, чего от него ждала и настойчиво добивалась редакция ЖЗЛ. Среди его бумаг остались панические редакционные письма: «Ждем!… Срочно!… Где же Ваша рукопись?!…» Но с началом космического века требовалось изменить порядок интересов Циолковского, а тот перед смертью писал Сталину: «Уверен, знаю, советские дирижабли будут лучшими в мире». Дирижабли! Когда мы с Генри Купером, потомком Джеймса Фенимора, посетили Циолковских, внучка вспоминала, как изменила их жизнь сталинская пенсия и как дедушка «причащал» внучат, давая по ложке угощения ими невиданного – консервированного компота. И мой дед, зная, что в первую очередь и до конца занимало провидца, не мог в жизнеописании мечтателя поменять местами дирижабли и ракеты.

Дед, думаю, не смог бы и Сталина вычеркнуть, что оказалось сделано другой рукой, и биография провидца воздухоплавания и звездоплавания оказалась написана так, как требовалось, когда неудобопоминаемыми оказались и дирижабли, и Сталин.

Автора пошедшей в печать биографии я множество раз видел у деда, он расспрашивал и внимал. Выразил в книге признательность? Цитировал? Назвал в библиографии, по алфавиту, на букву «В», и таких благородных людей я с детских лет и до седых волос перевидал неисчислимое множество.

Символически отблагодарили деда экскурсоводы калужского Дома-музея Циолковского. Жаль, не увидел дед, что мне довелось увидеть: в лохмотья зачитанную его книгу. «По ней и ведем экскурсии», – объяснили мне сотрудники музея, им-то нужно было объяснять модели дирижабля и куски гофрированной обшивки, такие же у нас на Страстном находились в домашнем обиходе.

Пятый океан

«Всё выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц…»

Гимн Военно-воздушных сил СССР.

До войны мы с дедом ездили по ресторанам. В Новый год на Ёлку посещали «Яр», тогда Дом Авиации, теперь опять «Яр». Каждое воскресенье отправлялись к «Стрельне», ставшей и оставшейся Музеем авиации. Троллейбусная остановка так и называлась Стрельна, а перед Стрельной – Бега. Я спрашивал, что такое бега, дед отвечал: «Бегают лошади», но объяснять считал излишним всё, что совершалось на земной поверхности – не было летанием. Однако бега запали в мое сознание и с годами развились в увлечение, а увлечение в границах моего существования сделалось параллельной профессией.

В Музей Авиации дед передал первый русский авиамотор, не умещавшийся у него в комнате, под потолок не повесишь. Мне отдал старинный шлем пилота, первобытные защитные очки и свои изношенные летчицкие краги. В музее стоял истребитель, мне разрешали забраться в кабину, я поглядывал через борт и бормотал песню из кино: «В далекий край товарищ улетает…»

Стараясь заразить меня летанием, дед хотел увлечь меня в небо, «пятый океан», так начитавшиеся «Робинзона Крузо» уходили в море, а книга стояла у деда на полке во всех вариантах, и полный перевод Франковского с рисунками Гранвиля, и увлекательный пересказ Чуковского для детей, и скучные нравоучительные пересказы для взрослых. Если в небе плыл самолет, дед мне объяснял, что это за «летательный аппарат».

Один раз над нами повис дирижабль, увеличенная модель, стоявшая у деда на шкафу, и до чего же дед обрадовался – до конца своих дней оставался энтузиастом воздухоплавания. Воздухоплавателей примиряла со Сталиным расположенность вождя к воздушным шарам, о чем упомянуто в «Деле Тулаева», а портрет вождя в романе написан с натуры и с художественной объективностью, поэтому и появились беспошлинные подражания шедевру Виктора Сержа. Дед, оказавшись на похоронах погибших стратонавтов рядом с Иосифом Висарионовичем, рассказывал, как он видел грусть на лице непреклонного вершителя наших судеб. Я просил деда сказать ещё раз, каким был Сталин. Дед произносил: «Печальным». Становилось мне жаль и стратонавтов, и Сталина.

Всё это умерло, ушло – так я думал. Кто станет строить дирижабли, чтобы лететь на Северный Полюс? Но попалась мне книга про сталинский Арктический щит, начал читать… На столе передо мной была разложена «макулатура», машинописные копии документов из бумаг деда, возвращенных Архивом Академии Наук. Дедов фонд содержит свыше четырехсот единиц, а вернули копии. В них попадались имена Брунс и Горбунов, и я думал: отшумело, отошло в небытие! И вдруг со страниц новой книги встают и Брунс, и Горбунов, а рядом с ними «известный дирижаблестроитель Б. Н. Воробьев»[64]. Приводятся слова из дедовой статьи 20-х годов о воздухоплавательных путях над Сибирью. У нас хранилась стопка оттисков этой статьи: выглядела надгробной тумбой дедовским замыслам, и на тебе! Вижу подтверждение мысли Ламмене, занимавшей Горького: вечная житейская похлебка, варево в котле истории, что-то выходит на поверхность, что-то, опускаясь на дно, исчезает и снова возникает наверху.

У колыбели звездоплавания

«Человечество вечно не останется на земле».

Из письма Циолковского Деду Борису (1911).

Письмо, открывающее космическую эру, лежало у деда на письменном столе: угол обрезан и клякса. Слова я заучил как стихи: «… сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а потом завоюет всё околосолнечное пространство». Звездоплавателя я знал по фотографиям: старик с заваленки, бородатый и в валенках, это он говорил: «Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно оставаться в колыбели».

Приходила к деду грустная женщина, вдова космического мечтателя Цандера, того совсем забыли, и вдова просила, чтобы дед возродил её покойного мужа, как хранил он и укреплял память о Циолковском. Сейчас трудно это себе представить, но тогда требовалось укреплять: заботы о мировом пространстве не считались первостепенными по сравнению с нуждами земными, и мечты казались несбыточными. У деда была полка книг о полетах на Луну, от Сирано де Бержерака до Александра Беляева. Ленинградский писатель-фантаст присылал деду свои романы, которые я читал, и мог ли я допустить, что увижу в новостях по телевидению космические станции, предсказанные калужским мечтателем в письме к деду и описанные ленинградским фантастом в повести «Звезда КЭЦ», изданной в год моего рождения? Потрясают меня фотографии в газетах и журналах. Те же пейзажи я видел у деда в книгах Вилли Лея с картинками. Читать книги на английском я ещё не мог, но живописные изображения планет рассматривал, и вот, вижу знакомые пейзажи не нарисованными, а сфотографированными, и фотографии подражают картинкам.

Состав дедовой библиотеки определялся летанием. Мемуары Смирновой-Россет, к чарам которой не остался равнодушен даже Гоголь, попали в дедово собрание потому, что черноокая (Пушкин) жила – где? В колыбели звездоплаванья, Калуге. Факсимильно изданные Сабашниковым рисунки и рукописи Леонардо да Винчи – предвестие летания, «Современные художники» Рескина – о форме облаков. Ранние очерки Пришвина «В краю непуганных птиц» – летают! Берлинское издание рассказов Ивана Шмелева «Как мы летали» – само собой. И журналы, журналы, авиационные журналы, в том числе германские, там я впервые увидел свастику. Гитлеровский символ под нашим высоким потолком меня, признаюсь, обеспокоил, но я прочел в речи Сталина: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». Осталась же марка «Мерседес», а дед и его друг Луцкой (которого теперь называют гением) имели дела с той фирмой.

Дома у нас возникали живые фигуры из истории летания. «Дедушка русской авиации» Россинский, с именем, как у деда – Борис, а с отчеством необычайным: Ил-ли-о-до-ро-вич, он с дорожки Московского ипподрома взлетал первым, а я на той же дорожке приезжал последним. Заглядывал к деду пилот Гризодубов, отец прославившейся летчицы, он был в разладе дочерью и приходил отвести душу. Вспоминая печального старика, который одним из первых штурмовал небо, я думаю, какие были дерзатели! В эпоху гужа и дуги, ещё не отошедшую, летели в небесном пространстве.

Каждый брался за штурвал, зная, что это не вожжи – для пилота за штурвалом и у рычагов порыв ветра может оказаться смертельным. Даже сегодня от летчиков слышишь: «Каждый вылет – риск». В дедовых бумагах я нашел снимок из «Нивы»: шеренга первых русских соколов, дед знал каждого из них, погибли все. В тех же журналах мне попался ответ авиатора-родоначальника на вопрос, почему летательный аппарат должен весить как можно меньше: чтобы при падении не раздавил пилота. Нашел и письмо Марии Максимовны, она спрашивает, как выглядит летчик-испытатель первого авиазавода, на котором работает её муж, мой дед, она просит его «больше не летать». Дедушкина ответа не нашел, по дате письма высчитал: бабушка спрашивала о внешности летчика, когда спрашивать было поздно – человек воздуха успел разбиться.

Дед рассказывал, как он встретился с Нестеровым ещё до совершения им «мертвой петли», не прославленным, но поразившим деда, как поражает яркая личность. Дед решил рассказать о выдающемся человеке-летчике в своем журнале «Мотор» и попросил брата, увлекавшегося недавним по тому времени искусством фотографии, сделать с летчика снимок, что и было исполнено[65]. Не могу проверить, но, по-моему, при жизни Нестерова поместить снимок не успели, русского аса вскоре не стало.

Дерзкие порывы в неведомое, далекие странствия, тяга в море, путешествия к белым пятнам на картах, штурм неба, мечта о завоевании вселенной – всё субсидировалось империалистической экспансией, но смельчаки, претворявшие мечты в реальность, шли на смертельный риск, объятые жаждой бескорыстного познания.

«Стремление уйти от изображения существенных коллизий современной жизни» – сказано о романах Стивенсона в томе Большой Советской Энциклопедии 1957 г. издания. Да, неоромантизм – поэтизация погони за наживой. Но какая поэтизация! Извлекающая из жажды обогащения поддающееся поэтизации. На той же волне возникли Жюль-Верн, Джозеф Конрад, Киплинг, Джек Лондон. С открытием Нового Мира явился Шекспир. Россия в итоге Петровских реформ, по словам Герцена, получила Пушкина.

Праздником, ещё довоенным, был для меня приход к деду раннего ракетчика, умевшего запрягать лошадь. Звали его Василий Иваныч, фамилии так и не знаю, но для меня незабываем: придет и сделает из веревок сбрую для моей картонной Чернушки[66].

Пионер ракетоплавания Кондратюк, избравший деда хранителем своего архива, его не помню. Не остался он у меня в памяти, возможно, потому, что мы с матерью жили на даче, когда перед уходом на фронт Кондратюк заглянул к деду, посмотрел на папки, книги на полках и, как рассказывал дед, говорит: «Борис Никитич, если не возражаете, я свои бумаги оставлю у вас»[67]. Звездоплаватель работал пекарем, но когда расстался с пекарней, бедствовал до крайности, об этом дед тоже рассказывал, а Маруся живописала, как среди прочих звездоплавателей она отличала Кондратюка по ботинкам со срезанными носками. У бывшего пекаря, бросившего булки печь и взявшегося конструировать ракеты, не было денег купить обувь своего размера, ходил в ботинках, словно в сандалиях, пальцами наружу. Марусины рассказы были украшены подробностями, каких она не повторяла в присутствии деда, однако она обладала талантом повествователя, у неё была способность, которую Кольридж, а следом за ним Джозеф Конрад и Джек Лондон называли воображением высшего порядка по сравнению с фантазией.

Фантазируют, громоздя Осу на Пелион, творят некую невероятность или просто нелепость. Творческое воображение – способность создать правдоподобное невероятное, кажущееся естественным, будто так и надо. Чтобы такое получилось, надо представить себе причинно-следственную связь явлений, не поддающихся пониманию. У Джозефа Конрада капитан, повидавший мир, признает, что лишен воображения. Не может рассказать о том, что видел? Не способен понять им увиденное. У Джека Лондона лишенный воображения старатель погибает, потому что ему в голову не приходит, что в одиночку ничего не добьешься.

Маруся не выдумывала, а додумывала – законченное мифотворчество. Согласно её повествованию, на пути из Омска в Москву дед с Королевым оказались в одном вагоне, Королев возвращался из ссылки, дед ехал утрясать вопрос о помещении для Архива Циолковского, Маруся, по её словам, напекла им на дорогу пирогов, а было это или не было, разрешить столь же трудно, как установить, почему Дефо поселил Робинзона в пещере, когда реальный «Робинзон» жил в хижине. Крупицы истины в Марусином рассказе: архив Циолковского, пребывание на Иртыше Королева в лагере, Деда с Марусей – в расположении местного аэропорта и уважительное отношение Королева к деду. Крупицы разбросаны во времени и пространстве, не могу восстановить нить связующую. Подтверждаемая достоверность: в музей Королева «закрытый» хотели мы попасть вместе с Генри Купером, он писал о космосе. Стоило произнести «Борис-Никитич», и двери музея отворились.

А Кондратюк к нам в самом деле приходил, что сверх этого, то присочинено, развито из зерна достоверности в духе правдоподобного вранья по «Робинзону Крузо», марусиной любимой книги, которую в пересказе Чуковского она читала мне по слогам. Слушаешь – веришь. Кроме «Робинзона», «Конька-Горбунка», «Каштанки» и «Золотого ключика», образцами убедительности мне служили «Просто истории» Киплинга с его же рисунками. В «Золотой библиотеке» просто истории назывались «Необыкновенными сказками», их читала мне мать. Разумеется, я не мог определить своего впечатления: волшебство слов, оживляющих вещи. То же впечатление, когда мать читала мне «Маугли» с иллюстрациями Ватагина и «Рикки-Тикки-Тави», оформленный Кардовским, – подарок от Марии Константиновны. Дед постучал пальцем по надписи: «Дочь Циолковского».

С тех пор в каждой книге ищу достойное моих детских впечатлений: не описания, а словесные создания. Если картинной выразительности нет, то книги для меня не существует. Выразительность слов должна быть доведена до поступи пантеры, быть собачьей грустью, стать удалью Ивана-дурака, сумевшего удержаться на дикой лошади.

Кобылица молодая,

Очью бешено сверкая,

Змеем голову свила

И пустилась, как стрела.

Вьётся кругом над полями,

Виснет пластью надо рвами,

Мчится скоком по горам,

Ходит дыбом по лесам,

Хочет силой аль обманом,

Лишь бы справиться с Иваном.

Но Иван и сам не прост —

Крепко держится за хвост.

«Вот как надобно писать», – сказано Пушкиным о другой книге, но, говорят, он и к этой сказке руку приложил.

«Отмечая сегодня замечательный праздник – День космонавтики, мы должны помнить тех людей, кто сделал все, чтобы это событие стало возможным».

«Омская правда», 12-го апреля 1990 г.

До войны Архив Циолковского находился под опекой ОСОВИАХИМА, возглавлял Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству «сталинский сокол» Василий Молоков. С началом войны летчик, спасавший челюскинцев и перевозивший папанинцев, не потерял в панике головы. По его распоряжению Деду Борису с Марусей был предоставлен товарный вагон, и через Казань под Омск, на берега Иртыша, в расположение местного аэропорта они на товарнике доставили большие фанерные ящики с крупной черной буквой и номерами, например, Ц-6. Деда с Марусей вместе с ящиками принял комиссар Ширшов, его я хорошо запомнил: после нашего с матерью визита к деду он отправлял нас на самолете.

Снова увидел я те же ящики, когда мы с матерью вернулись в Москву, дед вернулся раньше нас, Маруся доставила из Омска Архив, с ней же прибыл поросенок и собачка Шарик, которую они подобрали ещё на пути в Омск. Поросенок, пока мы не вернулись, жил в нашей комнате и привлек пропасть блох (кусались!), дед отдал его скульптору Меркурову, занятому созданием памятника Циолковскому, у скульптора при мастерской был сарайчик. Не знаю, какие условия содержания поросенка были заключены со скульптором, знаю, что поросенок оказался им съеден, так и говорили: «Поросенок, которого съел скульптор». Шарик остался с нами, но меня недолюбливал, ревнуя к деду, старался при случае укусить.

Деда Бориса разоблачили, Архив Циолковского отправили в Академию наук, а деда перевели в Институт истории естествознания и техники. Ящики же с огромными буквами Маруся не выбрасывала, в них хранили домашние вещи. Использовала она и куски гофрированной обшивки, руками Циолковского сделанные для цельнометаллических дирижаблей, тех самых, о которых Циолковский, когда ему Сталин дал пенсию, писал вождю, что советские дирижабли будут лучшими в мире. А Маруся на фрагменты волнообразного серебристого металла ставила горячие кастрюли и железный чайник, тот, что с ящиками под буквой Ц проделал путь из Москвы в Омск и обратно в Москву.

«Полная правда об этих странных делах – вот чего давно ожидало от меня всеобщее любопытство, и она, несомненно, будет встречена всеми с одобрением».

Р Л. Стивенсон. «Владетель Баллантрэ» (Перевод Ивана Кашкина).

Дед взял меня с собой в Калугу на заседание, посвященное пятнадцатилетию со дня смерти Циолковского. Ехали мы в служебной машине генерала, сам он сидел на переднем сидении рядом с шофером, и я не разглядел хорошенько его лица. На заседании оказался я в зале рядом с внучкой Циолковского. Когда генерал вышел на трибуну зачитывать свой доклад, внучка, услыхавшая его фамилию, сказала мне шепотом: «Это изобретатель “Катюши“». Принялся я пожирать генерала глазами, пытался разглядывать и на обратном пути. Засмотрелся до того, что забыл в генеральской машине свой фотоаппарат «Комсомолец». Генерал завез его к нам на Страстной бульвар, было это в сентябре, в декабре он скоропостижно скончался от сердечного приступа. Репутация нашего с дедом особого спутника колеблется от создателя Оружия Победы до плагиатора, присвоившего чужие изобретения. Судя по тому, что мне удалось о нем прочитать, во всем есть частицы правды и нет слов собрать все сведения в единую формулу.

Полная правда, которую в повести «Владетель Баллантре» обещает открыть свидетель событий, озадачивает самого же свидетеля. Не делая выводов, рассказчик предлагает их сделать самим читателям, а читатели тоже остаются озадачены, и такова была цель Стивенсона, в книгах для юношества наметившего модернизм: правда не укладывается в определения.

Был ли виданный мной генерал Отцом «Катюши»? Судя по тому, что удалось мне прочитать: его следует осудить морально за превышение своего вклада, но ему же нельзя отказать в претворении идей, высказанных, однако не осуществленных многими. Это вывод из мнений, накопившихся после осуждений, наград и уравновешенной оценки.

Открыл мне глаза на первенства и приоритеты разговор со старшим сотоварищем Брата Сашки, физиком Яковом Абрамовичем Смородинским. Сферой общих интересов у нас с физиком был Льюис Кэрролл, а Смородинский считался учеником Ландау. Лев Давидович – одна из тех значительных фигур, возле которых я непреднамеренно оказывался то и дело. Безуспешно приударял он за нашей «Машкой», докучая ей разговорами о тайнах мироздания[68], или слушал я, лежа в академической больнице, разговоры медсестер, вспоминавших о том, как в соседней палате Ландау умирал. У Смородинского я спросил, можно ли назвать открытие Льва Давидовича, – одно из тех открытий, что обычно связываются с представлениями о величии. «Нет» – ответил Смородинский, которого в ревности к славе учителя подозревать невозможно. Яков Абрамович объяснил: Ландау попал в безвременье, когда волна эпохальных открытий схлынула, другая не накатилась, идеи долго носятся в воздухе прежде чем кристаллизуются в одной голове. Нобелевская премия Ландау явилась возмещением за потерю умственных способностей из-за дорожной автоаварии, о чем сам Лев Давидович в больнице говорил: «Думать, как Ландау ещё не способен, но как NN уже могу». И называл фамилию неплохого физика.

«…Из Америки ей присылали валюту».

Из телевизионных новостей.

В 90-х годах, уже находясь в Америке, услышали мы о Марусе по Московскому телевидению. Услышали бы от самой Маруси, не смогли бы отличить вымысла от правды.

Когда в доме на Страстном начался капитальный ремонт и жильцов выселяли, мы помогли Марусе составить заявление в инстанции с приложением сохранившегося среди дедовых бумаг копии письма Молокова. Пошли в Райсовет. Председатель Исполкома не стал читать составленного нами заявления, он, видно, начитался заявлений и не верил им, зато молоковское письмо прочел и произнес: «Ваша бабушка годится». Помолчал и добавил: «Годится». Марусе с учетом её заслуг в спасении Архива Циолковского предоставили жилую площадь, от прежних наших мест далеко, вместо центра у границ Москвы, в Чертанове, зато отдельная квартира. Из Америки мы ей посылали небольшие деньги, посылали и соседям, которые присматривали за нею, и очевидно как-то просочились слухи о валюте.

Маруся днем прилегла отдохнуть на балконе. В квартиру ворвались грабители. Маруся затаилась. Грабители переворачивали всё вверх дном, выбрасывали белье из платяного шкафа, книги – из книжного, сдирали обои, били посуду, как бы вымещая на безответных тарелках свою злобу, денег всё не находилось, тогда отомстили наводчику, зарезали его и сбежали, а труп остался лежать на полу. Восьмидесятипятилетняя старуха поднялась и вызвала милицию, которая явилась через несколько часов. Всё это время Маруся провела рядом с мертвецом, о том и сообщили по телевидению.

На экране мы увидели опоганенную квартиру, разбросанные вещи. Брат Сашка сообщил: среди мусора пропала, снятая Дядей Мишей фотография летчика Нестерова.

Деньги уцелели: бежавшая от коллективизации, прошедшая трудовой фронт, пережившая эвакуацию, спрятала надежно средства на свои похороны, тайник был известен только моей жене. Сашке хватило проводить нашу третью бабушку в последний путь, когда вздорожала возможность жить и тем более умереть.

Вечная боль

«Жаль евреев».

Из семейной переписки 1910-х годов.

«Ты у нас с прожидью», – говорила бабка моего друга. Баба Вера, как её называли, послужила моделью для памятника в честь нашей «Статуи Свободы», первой Советской Конституции 1923 года. Памятник стоял на Тверской площади (бывш. Советской, бывш. Скобелевской) против нынешней Мэрии (бывш. Моссовет, бывш. Дворец Градоначальника). Мимо статуи мы проходили к близким родственникам, жившим по соседству, и мне в детстве казалось, будто некогда с балкона Моссовета мой дедушка обращался к стоявшей на площади бабушке моего друга.

Дом, где жили наши родственники, был построен на месте гостиницы «Дрезден», там обычно останавливался Оболенский, и у него бывал Толстой. Скачек он никогда не видел; со слов Оболенского, судившего Красносельский стипльчез, создал в «Анне Карениной» гибель Фру-Фру: нарисовал картину недостоверную и неотразимую.

В том же доме жил наш школьный соученик Миша Проскуряков, правнук музыковеда Кашкина, которому доверял свои тайны Чайковский. От Миши узнали мы о личной драме композитора, когда о том мало кто и слышал. «Личная драма» – так выражался Миша. Он же стал физиком и поделился со мной сомнениями в искривлении пространства: опытные данные, будто бы подтверждающие искривление, по его словам, есть не более чем крапленые козыри в борьбе честолюбий (чему я, излишне говорить, не судья, хотя впоследствии слышал о том же не раз и продолжаю слышать, и если послушать ядерщика Острецова или беседу Сергея Капицы с Арнольдом, то по крайней мере поймешь, насколько теория относительности создавалась коллективно).

Приняли Конституцию 1936-го, убрали нашу «Статую Свободы», осталась миниатюрная копия на аппликациях Каменного моста. Идя в ИМЛИ или к родителям, мост я пересекал и пока шел, по балюстраде бежало: Баба Вера – Баба Вера – Баба Вера, и я вспоминал, как с высоты своего конституционного роста она окинула меня взглядом и произнесла «С прожидью».

«У Миши сын – еврей!» – обрадовались в Секции переводчиков, увидев меня, но всё же они не принимали отца в свою секцию, помня выволочки за плохое знание русского языка, какие он им устраивал, когда заведовал редакцией. Наши мастера перевода относились к отцу по-дружески, но им неудобно было иметь в своей среде знавшего, что вместо переводов они делают подстрочники.

Моя метисная, по выражению начкона Попова, внешность позволяла делать односторонний вывод о моей национальной принадлежности. «Разве вы не знаете, что это такое?» – спросили в радушном литературном семействе, когда к чаю подали белесые лепешки. Не знал. Лепешки исчезли. Хозяева перевели разговор в другой ключ, свойская основа отношений исчезла. В Америке меня по внешности принимают за русского, а мою жену-смолянку за русскую не принимают: «Вы из Польши? Из Прибалтики?» «Русскими» называют всех эмигрантов из нашей страны, а собственно русских, составляющих в российской эмиграции меньшинство, знают мало.

«Надо нас как-нибудь разжидить», – звучным голосом выговорил знаменитый актер-кукловод Зиновий Гердт, не подозревая, что вторит поэту Роберту Лоуэллу, а тот сказал: «Американская интеллигенция – это нью-йоркская интеллигенция, а нью-йоркская интеллигенция – это еврейская интеллигенция»[69]. Зиновий Гердт высказался перед выходом на сцену, имея в виду однородный состав представителей московской интеллигенции. Шли мы участвовать в «круглом столе», кукловод окинул взглядом выстроившуюся перед ним шеренгу, посмеялся своему же признанию непропорциональности национального представительства и повторил: «Раз-жидить!». Меня он принял за ненарушающего однородный состав его команды. Взгляд неприязненный, но по тем же мотивам, бросил на меня с высоты своего немалого роста Главный Маршал авиации Голованов. Моя тетка, благодаря своему старшему сыну, работнику ЦК[70], попала в Кремлевскую больницу, лежала в одной палате с женой авиатора-командарма. У Головановых было две дочери. На лечебном досуге дамы стали обсуждать, не гожусь ли я в женихи. Обсуждение приняло оборот практический, я о том понятия не имел, но маршал оказался поставлен в известность о наметившихся матримониальных планах. У меня в ту пору ещё и мысли не было о том, чтобы обременять себя брачными узами, однако мы с маршалом пришли навестить наших болящих в одно и то же время, и великан глянул на меня, как на порождение ехидны, вознамерившееся подобраться к его семейному очагу.

«Замолчи, жидовка…» – реплика в чеховской пьесе «Иванов», и когда это играют, мне кажется, я слышу эхо наших семейных скандалов, испытываю странное чувство, что меня касаются строки из классики. Гамлетизм – это вечно, а тут времена моих дедушек и бабушек. Инородная струя влилась в нашу семью в силу потребности, заставляющей детей грызть известку, словно не хватало чего-то в людской породе, сложившейся из поколений смолян и туляков, перебравшихся в Питер, а затем в Москву. «Что же ты делаешь?» – прадед-машинист писал сыну-инженеру, когда узнал, на ком тот женится. «Вон из дома!» – услышала тетка, сестра отца, от моего другого деда, когда в семье прозвучал мотив библейский. Но таков был лейтмотив рубежа веков. Чехов собирался жениться на Эфрон, дочь Марка Твена вышла за Осипа Габриловича. «Где моя жидовка?» – перед смертью взывал слывший антисемитом Томас Вулф. Сколько таких союзов совершилось повсюду! «Жаль евреев» – читаю в семейных предреволюционных письмах: следуя чувству гражданского долга, сострадали жившим за чертой. Потом оборот исторического колеса, на своём веку слышал: «У-у, ж-жиды!».

У нас в семье с инородными родственниками не просто примирились, их усвоили, они к «жидам» не относились. Неприязнь вызывала прущая масса. Прущая! Слово мне подсказано Наумом Коржавиным – передает энергию и размах движения, прущая изо всех углов чернь, чужеродная орда или кагал, хамье (хотя мы сами не из «благородных»). Однако неприязнь немыслима, если перед тобой достойный человек. Прадед примирился с женитьбой сына и сноху-иудейку называл дочкой, чувства были обоюдны, она свекра называла папой. Дед Вася, как родного, принял «жидовского зятя». Видел я, как хоронили его, Юрия Марковича Кушнира.

Дядя Юра, физик, участвовал в создании электронного микроскопа, войну закончил подполковником, воевал, как в песне «Землянка», «в белоснежных полях подо Мгой». Скончался на работе от сердечного приступа. Похороны его превратились в демонстрацию признания. Толпа у гроба и за стеклами закрытых окон Института электропромышленности, вертикальная толпа в несколько этажей, живой памятник, воздвигнутый единодушным порывом благодарности. На верхних этажах стояли на подоконниках, чтобы видеть процессию внизу, синие халаты заслонили окна. Работники ненаучные провожали научного сотрудника, который воевал, проектировал электронный микроскоп, обладал тенором и, доводя слушателей до слёз, пел «Землянку».

Слышал я итальянцев. Они не заглушают дядю Юру. Он брал нас, ребят, в лес и в уединении исполнял оперный репертуар. «О-о-о, но-очь лю-ю-бви-и….» – на чудный голос из кустов появлялись молодые дамы, но, увидев солидного мужчину с детьми, исчезали в чащобе. Моя мать устроила Дяде Юре прослушивание в Большом. Ему было предложено: «Хотите петь, бросайте физику». А он создавал электронный микроскоп, выставлен в Политехническом музее. (Наши семейные экспонаты есть в трех московских музеях и все три оказались закрыты, ни в один мы с внучкой не смогли попасть.)

«Лишенец – до принятия Конституции 1936 г.: человек, принадлежавший к эксплуататорским классам, политический противник советской власти, лишенный избирательных и других гражданских прав».

Из Словаря русского языка С. И. Ожегова (1961).

«Думаешь, я забыл, какая у нас была кадровая политика?» – спрашивал Эмка. И я не забыл, знаком с мнением Троцкого о причинах вспышки антисемитизма среди российского пролетариата (пренебрежение к русским святыням), но, главное, знаю из источника, откуда мне известно о многом другом, – из семейной истории.

Когда Дед Вася ушел в солдаты, его старший сын, будущий профессор электричества, остался за главного в семье: пахал. После Октября не мог он быть принят в столичный вуз по социальному признаку как вышедший из нетрудового класса сын учителя-лишенца. Пошел дед, бывший эсер, к большевику Муралову. Командующий Московским военным округом был изгнан с политической арены на обочину общественной жизни в ректоры Сельскохозяйственной Академии. Когда-то они, друг с другом в борьбе, заседали в Моссовете, и дед просил, нет, не принять, а разрешить сыну держать вступительные экзамены. Отказываясь выполнить просьбу, большевик эсеру объяснил: «Сам на ниточке вишу». И правда, ниточка вскоре оборвалась.

Закрыта дверь в Сельскохозяйственную Академию оказалась и для младшего сына сельского учителя, моего отца. Между тем Алиса-Анна Розенбаум, будущая Айн Рэнд, с «ореолом угнетенной народности» (Г. П. Федотов), прежде чем уехать в Америку, закончила Ленинградский университет. Отец сумел устроиться на курсы иностранных языков, но поступить в аспирантуру Института истории, философии и литературы ему удалось, когда интернациональная политика стала национализироваться.

ИФЛИ вошел в легенду оазисом свободной мысли, но вот факт из мемуарной рукописи, поступившей к нам в редакцию «Вопросов литературы». Знаменитый лингвист, кажется, Селищев Афанасий Матвеевич, читая лекцию, обратился к студентам: «Вы, потомки древних славян…» Был это Селищев или другой профессор, не могу проверить, автор мемуаров забрал рукопись, спохватившись, что вспомнил лишнее: потомков славян, ни древних, ни современных, не было среди студентов в аудитории московского вуза, элитного, сказали бы теперь. Отца приняли в аспирантуру благодаря латинисту Попову, диссертацию он защитил под руководством германиста Пуришева и при поддержке оппонента-шекспироведа Морозова. На первой же работе отца, с внешностью нестеровского отрока, нерусские сотрудники рассматривали, словно невиданную ими диковинку. Впивались глазами: «А ты как здесь оказался?» Это – в Москве, в одной из центральных библиотек. Эмка пишет: «Просто, как и многим другим [ «людям разных наций»], революция открыла ему [«рядовому еврею»] небывалые, а по сути несоразмерные с уровнем его личности, «возможности роста», и он попер»[71]. Просто? Не напоминать же мне Науму Коржавину: те же редакционные пороги обивали.

«Ни одно искусство, кроме музыки, не даёт такого широкого простора творить вне определённых образов».

Рихард Вагнер.

Много позднее, уже в Университете Адельфи, слышал я скрипача Исаака Стерна, не концерт – он выступал с лекцией. Признанная знаменитость, Стерн высказался, как оказалось, на исходе дней своих. Так и советник Пентагона Джонстон, и литературовед Рене Уэллек, и даже Толстой собирался свои заветные мысли высказать и спрятаться под крышкой гроба. За три-четыре года до своей смерти Стерн говорил: одаренный ребенок вытягивает вереницу родственников, они, не имея слуха, цепляясь друг за друга, пробираются в музыкальный мир. Скрипач опровергал миф о предрасположенности к определенной профессии: не предрасположенность, а корпоративная преемственность, сложившаяся в силу социальных обстоятельств.

Стерн, по-нашему Штерн, родом с Украины, председатель Общества по сохранению в Нью-Йорке Концертного зала имени Карнеги, был готов поддержать наш с женой замысел увековечить память двух русских: Чайковского и Столешникова. Русский композитор открывал Карнеги Холл, это Стерну, разумеется, было известно. Не знал он, что и построен по проекту русского, а не знал, потому что имя архитектора скрывалось. Признать в своё время авторство Столешникова мешало его прошлое: бывший террорист, бежавший из России от суда, архитектором стал в эмиграции. Чайковский приехал в Нью-Йорк дирижировать на открытии первого в Нью-Йорке концертного зала и узнал, что в строительстве участвовал его соотечественник, познакомились и поговорили учивший музыке царских детей и замышлявший цареубийство.

Кончина смелого скрипача лишила нас с женой поддержки, а проявил он невероятную благожелательность. Мы с ним распрощались, разошлись, и вдруг, обернувшись, Стерн произносит: «Желаю удачи». Его памяти посвятили мы с женой книжку о вкладе русских в американскую культуру[72].

Слышал я в Адельфи и другого оратора. С публичной лекцией выступил друг Хольцмана, Шимон Перес, в ту пору Министр иностранных дел Израиля. «Если бы, – сказал он, обозначая условие выживания его страны, – палестинцам помогали арабы, как нам помогают евреи всего мира, у них давно было бы свое государство». Ту же мысль высказала третья жена Хемингуэя Марта Гельхорн, военная журналистка, ей посвящен роман «По ком звонит колокол». Смысл ею сказанного: возникновение Израиля заставит арабов объединиться. Журналистка всё же не учла: нет у арабов, в отличие от евреев, религиозного единства, заветы своего Пророка арабы понимают по-разному до взаимной непримиримости.

Пересу передал я привет от Хольцмана, как тот просил. Оба – книголюбы, дружили. В лекции Перес ссылался на Толстого. После лекции преподаватели меня спрашивали: «Каково?». Если бы книголюбы управляли своей страной! А то спросил я у Тоби (так Хольцман требовал называть себя), что представляет собой только что избранный глава государства Израиль, и получил ответ: «Головорез».

Разговоры разных времен

«Учтите, никто из нас уже не испытал бы тех же чувств».

Джозеф Конрад. «Сердце тьмы» (1902).

Отраженный свет

«Как ещё уловить зыбкие тени ушедших, если не связать их с предметами, вроде кресел, в каких когда-то сидели ушедшие…»

Натаниель Готорн. «Дедушкино кресло».

Заставал я Деда Бориса в кресле у письменного стола, но не с пером в руке, а со взглядом куда-то устремленным. В той же позе он, бывало, полулежал на кушетке с высокой спинкой – остатки обстановки зубоврачебного кабинета его покойной жены, подарок врача-психиатра, у которого консультировался Мопассан. Дед сидел, откинувшись, как в кресле, сидит и смотрит в одну точку, словно всматривается в невидимое мне.

В Замоскворечье на диване из княжеского гарнитура полулежал Дед Вася. Если я приезжал, он водил меня от дивана к стульям, от стульев к буфету, словно по музею, рассказывая, как проделали мы путь от крепостного права до мебели, купленной у нашей бывшей барыни. С тех пор многое «музейное», пережившее революционные бури, не уцелело: в комнате был камин… Раннему периоду нашего с моими друзьями «гусарства», проходившему на Страстном и Пушкинской, посвящены две-три главы в книге, которую выпустил друг школьных лет, дипломат Юрий Малов, у него описано, как было шумно и весело, без особых эксцессов[73]. Когда же я переместился со Страстного в Замоскоречье, наше гусарство обрело реставрационный оттенок, сгруппировались мы возле камина, в котором не гасли огни, а дров у нас под рукой не оказывалось. Эскапады того периода в «Интимной книжке» запечатлел архитектор Александр Великанов, сын архитектора, который участвовал в проекте Дворца Советов, строил в Москве Военную Академию им. Фрунзе и восстанавливал центр Сталинграда[74]. Лежавшая в постели за стеной тетка-учительница, которой мешал уснуть треск ломаемой и исчезавшей в огне мебели, думала про себя, а нам рассказывала, что она думала: «Отец им покажет! По-ока-жет…» Теткины угрозы всё не сбывались, но в конце концов, когда от княжеского гарнитура остался один-единственный стул, явился нашедший время и повод к нам заглянуть отец – камин потух, и осиротевший стул я свез к родителям на Сивцев Вражек, куда мать с отцом наконец переехали со Страстного в кооперативную квартиру в доме Большого театра.

Наш двухэтажный дом на Димитрова (Б. Якиманке), подобно Пизанской башне, выделялся среди прочих строений. Знаменитая наклоном итальянская архитектурная достопримечательность как бы падала уже седьмое столетие, а наш домишко, некогда принадлежавший владельцу бань у Крымского моста (упомянуты у Ивана Шмелева), выпятился с дореволюционных времен, и даже советская власть не укротила его настырного стремления нарушить стройный ряд зданий и показать себя.

Стояли дома на правительственной магистрали, мимо нас из аэропорта или в аэропорт проносились лимузины с главами правительств разных стран. Фидель Кастро в открытом автомобиле не сидел, а стоял, приветствуя ликующие толпы; высоченный, он чуть ли не дотягивался до нашего открытого на втором этаже окна, и, казалось, можно было пожать ему руку. Но к нам заранее пришли и предупредили: чтобы такого желания у нас не возникло. Кортежи проносились, международная жизнь вторгалась в коммунальный быт, однако наши жилищные жалобы годами оставались втуне. Участия в написании петиций в райисполком я не принимал, пока был холост и бытовых неудобств не испытывал, но, как говорится у Чехова, холостым жил один, а стал женат, зажили вдвоем и даже втроем – с ребенком. Тут жалобы пришлось и подписывать и писать. Рассказал брату Андрею, что наше жилье никак не сносят. Андрей объяснил: в стране есть три человека, только три, но достаточно одному из них, проезжая мимо, взглянуть на наш, нарушающий декорум дом и сказать: «Какого… здесь торчит этот?» – и нашего настырного обиталища не будет. Кто-то из троих проехал, вероятно, увидел и сказал…

Синхронно принесли нам бумагу, где было сказано дантовским слогом Ада: оставьте надежду, реконструкции в этом районе не предвидится, и тут же, едва нам успели вручить хоронивший наши мечты пакет, со двора подъехал подъемный кран с болтавшейся на металлическом тросе шар-бабой, и нам приказали выметаться – дом велено срочно сломать. Ждали приезда Никсона. Благодаря Вице-Президенту США, мы с женой и сыном переехали с Большой Якиманки на параллельную Большую Полянку в дом, только что отстроенный.

Окна полученной нами двухкомнатной квартиры смотрели через двор на остатки ворот разрушенного дома Аполлона Григорьева на Малой Полянке, наискосок против дома Ивана Шмелева, и меня озадачивало, как же это он, Шмелев, мог не осознавать соседства. Дом Григорьева увидеть я успел – неосознанно, до увлечения его «Литературными скитальничествами». Когда же стал читать и перечитывать, посмотреть было не на что. Дом снесли без следа, пустырь не застраивали, торчали каменные столбы ворот, придавая пустырю вид погоста.

Замалчивание Аполлона Григорьева походило на личную месть. За что? Оппозиционное издательство Academia выпустило его воспоминания одновременно с книгой Макиавелли – с намеком на борьбу за власть, но ведь других авторов, выпущенных тем же издательством, переиздавали. Репрессированный Иванов-Разумник писал о Григорьеве, но мало ли о ком писали репрессированные, однако те, о ком они писали, не были стерты из общей памяти. Славянофил? Не тронули даже дом Аксаковых, недалеко от моих родителей, на Сивцевом Вражке! Григорьев и славянофилом не считался, был почвенником.

Несправедливость с очевидностью проявилась в двух книгах о московских писателях, одна издана «Наукой», другая «Московским рабочим», и кого только в тех книгах нет! Нет лишь Аполлона Григорьева, самого московского. Думаю, роль играли персональные пристрастия. Бывал я свидетелем, когда по личной прихоти имевшие либо научный авторитет, либо официальную власть вычеркивали имена, им лично нежелательные, снимали статьи и задерживали книги. Универсально! Не получил же Грэм Грин Нобелевскую премию, потому что единственный из членов Нобелевского Комитета высказывался против бесспорного писателя из писателей нашего времени. Разница с нами в том, что западный завистник известен, а кто из доброжелателей искоренял Григорьева?

Из предназначенного к сносу дома выметались мы аврально, не успели отвинтить дверные ручки – медные, массивные, музейные, а у дома дежурили собиратели старины. Вскоре все четыре ручки увидел я в антикварном магазине, который открылся неподалеку, на углу Димитрова и Октябрьской. Знакомая до зазубринки фурнитура была мне не по карману. Удалось унести, когда мы покидали наше обиталище, пейзаж кисти школы Шишкина. Но потолок в новой квартире для картины такого размера оказался низок, и я понес полотно вместе с рамой в тот же антикварный магазин. Вхожу в приемное отделение, стоит очередь тоже с картинами, как новенькие, будто вчера намалеваны. А мою ободранную не купят да ещё засмеют! Стою в нерешительности, занимать ли очередь, подходит пожилой человек и шепчет мне на ухо: «Сколько просите?» Отвечаю ему шепотом: «Де-девяносто рублей». «Сколько?!» – выпалил старик, нарушая тишину среди стоявших в очереди. Мне стало стыдно моей алчности, шепчу: «В-в-восемьдесят». Старик прошипел сквозь зубы: «Давай выйдем». Вышли, старик отсчитал мне деньги, картину, торопясь, уложил в стоявший у магазина автомобиль, и тут же умчался, словно опасаясь, что я передумаю. «О….ли же тебя, м…ка» – заметил сосед, которому я предложил отметить успех совершенной мной сделки.

«Это было недавно, это было давно».

«Друзья и годы».

Со школьных лет от обоих дедов я слышал – видел и знал, если говорил им, кого мы проходили в школе. О чем бы я в учебнике ни прочёл, дедам, казалось, о том читать не требовалось: стачки, революции, рождение авиации или премьеры Московского Художественного театра были происшествиями из их жизни, а исторические лица их знакомыми и даже друзьями. Друг с другом деды не знались, но знали одних и тех же людей, вошедших в учебники, и я получал контрапункт мнений. Писатели, которые сочиняли собрания сочинений, стоявшие у нас на полках, жили в Москве и Петербурге, где жили мои деды. Когда я читал биографии или воспоминания исторических личностей, попадались уже знакомые мне названия улиц и описание событий, известных мне из домашних разговоров.

Дед Борис участвовал в рабочей Обуховской обороне, благодаря артистам Андреевой и Лужскому, обладавшими партийно-подпольными связями, подрабатывал статистом в Художественном театре, рассказывал, как выходил нищим среди толпы в «Юлии Цезаре». В постановке было занято триста человек, подмостки расчерчены, чтобы ступать на квадратам (дед ступал), на сцене жарился небутафорский гусь. Спектакль воплощал идею «Рим эпохи Цезаря» с намеком на Россию Николая, вышел в предреволюционном 1904 году. Тень Цезаря явилась у нас на сцене и перед распадом СССР. Деды не дожили до повторения истории, когда незадолго до краха «Мартовские иды» по роману Торнтона Уайлдера поставили Вахтанговцы, ответвление Художественного театра.

Присутствовал Дед Борис при разговоре Чехова со Станиславским и Немировичем-Данченко, театр собирался на гастроли в Германию, и деда, ехавшего туда же учиться, просили захватить с собой рекламные фотоальбомы, дед согласился при условии, что ему позволят с Чеховым познакомиться, позволили, но открывать рта не смеет. Дед оставил меморандум, где граница общения указана: «Смотрел на любимого писателя».

Дед Вася был одним из основателей крестьянской Марковской республики, а когда учился в Народном Университете Шанявского, видел Маяковского: в желтом халате тащил за собой на шелковом шнуре деревянную ложку. Есенин учился в том же Университете, но дед его не помнил – Есенин учился позднее и, надо сказать, певец деревни у крестьянства признанием не пользовался, слава к нему пришла с ростом пригорода – мир, живущий в стихах Передреева. Возвеличила Есенина не приставших к городу вселенная Шукшина.

Дед Вася дружил с рабочим стихотворцем Филиппом Шкулевым («Мы – кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи…»), но томик Есенина у него был – со статьей Корнелия Зелинского, прекрасно написанной. Статью, сознаюсь, читал и перечитывал я чаще чем стихи. Некоторые из стихотворений мне нравились, их я тоже перечитывал. Выучил наизусть «Собаке Качалова». Сильно подействовала речь Хлопуши в авторском исполнении – передавали по радио. Совсем не трогали меня стихи, ставшие песнями, пошловатость, причем, наигранная. Непредрасположенность к любимому народом поэту отомстила мне. Когда мы с доктором доставляли тройку в Америку, то, по просьбе капитана, я рассказывал морякам о литературе, и они меня попросили почитать Есенина. Не станешь же читать «Дай, Джим, на счастье лапу мне», а ничего другого я твердо не помнил. Удручены были ребята в тельняшках, не видевшие своей земли месяцами. Как вспомнишь, до сих пор стыдно.

Был у деда и сборник стихотворений Тютчева. Сборник дед мне подарил по случаю моего пятнадцатилетия, и весь шмуц исписал объяснением, почему мне необходимо читать этого поэта – показался мне тяжеловатым, кроме слов, положенных на музыку. Это мое мнение не изменилось, но в начале 50-х годов, время ещё сталинское, внуку, советскому школьнику, советовал читать стихи Тютчева старик, настроенный не реставрационно, а ведь такие настроения тридцать лет спустя вызвали ренессанс тютчевской поэзии. Ещё не было ни того Есенина, ни того Тютчева, ни даже Пушкина, перед ликами которых ныне поют акафисты, поют так, будто ничего другого никогда не пели. Каюсь, я Дедова меморандума не прочитал, дорого бы дал, чтобы прочитать сейчас, но книга для меня недоступна.

«Вам русским языком говорят, а вы точно не понимаете».

«Вишневый сад».

Эту реплику, впервые ровно за год до Кровавого Воскресенья прозвучавшую со сцены Художественного театра, Дед Борис тогда же и слышал, в январе 1904 года. Как статист, он был допущен за кулисы. На глазах у него Чехов шагал туда и обратно вдоль задника, согласно чеховской «Летописи жизни и творчества», приехал он к третьему акту.

«Ему были сделаны туфли на лосиной подошве, чтобы ступать бесшумно», – рассказывал дед. Он и запись о туфлях оставил. Нигде больше, ни в «Хронике», ни в примечаниях я об этом не читал. Читая и перечитывая те странички, допускаю, что хождением Чехов помешал деду вдуматься, о чём на сцене говорили изумительным чеховским языком. Театр, правда, перетолковал пьесу, из насмешки сделал элегию. Чехов не щадил своих персонажей, а театр жестокость смягчил, на что и откликнулся зрительный зал. «Пусть мы слабы и нелепы, – так понял дед показанное, – лучше нас всё равно нет». Прекрасно поставлено, признавал Чехов, однако настаивал, что написано у него нечто иное.

Дед Вася в том же театре видел «На дне». Рассказывал, с какой душевной дрожью он ждал, что ответит Лука-Москвин на вопрос Сатина-Станиславского: «Старик, скажи, Бог есть?». Дед повторял рассказ, стараясь внушить мне испытанное им потрясение, когда он услыхал: «Во что веришь, то и есть». Дед повторял реплику, перевернувшую его сознание. На смену верованиям для вышедшего из низов шёл выбор убеждений.

Деды мои сознавали, что живут в одно время с Толстым, хотя оба его не увидели, один – сознательно, другой – невольно. Деда Бориса после Обуховской обороны сослали на родину в Тульскую губернию, недалеко от Ясной Поляны. «Глазеть на Льва?» – объяснял он своё решение не ходить. У него было три прижизненных, сильно читанных собрания толстовских сочинений, но толстовцем не был, «глазеть» постеснялся.

Дед Вася, тот мужик, до которого хотел опроститься граф-писатель, пошел провожать Толстого, когда Лев Николаевич с Курского вокзала уезжал из Москвы в последний раз. Дед опоздал, увидел лишь хвост уходящего поезда. На путях стоял состав с арестантами, из решетчатых окон раздавалось: «Вихри враждебные веют над нами…»

Соприкосновение с прошлым

«Об одном я тебя прошу: будь осторожен при езде на автомобиле».

Из письма М. М. – Деду Борису, 10-го ноября 1914 г.

На «Бенце», от которого я увидел лишь свечи, Дед Борис едва не столкнулся с царём, тоже ехавшим в автомобиле. «В Петербурге, – слышал я от людей того же поколения, – было не больше шести машин». Царь с кортежем не ездил, улиц не перекрывали, городовой и проглядел. «И что же? Что?» – выспрашивал я деда об историческом столкновении. «Царь был в форме, и я был в форме, мы оба взяли под козырёк и разъехались», – суховато отвечал дед, подчеркивая оба, чтобы уравнительно остудить мой ретроградный пыл: я уже начинал грустить о былом.

Вблизи нас история проносилась, как огромная птица, вроде Ворона из Эдгара По, касаясь крылом и накрывая густой тенью. Не пострадали мы, как пострадали миллионы соотечественников. Сейчас высчитывают, сколько пострадало, но для живших тогда мера страха была не количественной, брали и взяли достаточно, чтобы в наших представлениях донос, арест, приговор, преследования, тюрьма и лагерь служили приметами повседневности. Статистика атмосферы не отражает. Улетучивается дух времени, а была атмосфера полна непрерывного напряжения и повседневного страха. О притеснениях знали не более двух процентов советского населения – высчитал Владимир Земсков. Со статистикой не спорю, но поездил по стране благодаря лошадям, и куда бы ни приехал, на Кавказ, в Крым или в Киргизию, всюду знали, что время у нас строгое. Автор оснащенной цифрами книги «Сталин и народ» не жил при «большом терроре», а мой школьный приятель, вовлеченный в политику, меня упрекнул: «Разве ты не знаешь, что у нас полицейское государство?» Знать я знал, но был научен не болтать. Если же кто-то из моих сверстников ныне скажет, что страха они не чувствовали, пусть объяснит, почему. Может быть, потому что не чувствовали за собой никакой вины?

Начало романа «Процесс» – один из немногих живых моментов у Кафки, достойный остаться словесным памятником эпохи: утром человек просыпается и чувствует себя виновным. Это – правда времени, запечатленная небездарным писателем, к сожалению, полуживым человеком, но правда универсальная – без границ. От пережитого ужаса не отделаться оговорочками, дескать, да, было, но прошло. Нет, не прошло. Те, кто говорят «прошло», к ним, видно, и не приходило – не жили тогда. Одно дело сказать, что «Архипелаг ГУЛАГ» – плохая книга, другое – утверждать, что это выдумка и ложь. Были о терроре книги хорошие, однако оставались нам недоступны, а литературно бездарный и двуличный человек проскочил и зафиксировал наше время. Преувеличил, исказил, но не выдумал страдания, неустранимые из советской истории. Незабываем и героизм, непостижима связь между ними.

«За нами должны прибыть грузовики».

Из дневника Николая II 31-го июля 1917 г.

Передо мной дневник Николая II в издании на английском, запись о грузовиках я дал в обратном переводе. В ожидании грузовиков царь находился в Царском Селе под арестом. Головную машину в автоколонне вёл Дядя Миша, человек военный, прикомандированный с января 1917 г. к Ставке Главного Командования во Пскове.

После Февраля его назначили командовать правительственным гаражом. Получил он распоряжение отправиться в Царское Село и доставить политических узников на станцию Варшавской железной дороги. Грузовики, которых ожидал низложенный царь, предназначались для домашней утвари, Николай и его семья разместились в двух автомобилях, царь их называет «моторами», как было принято, это я проверил позднее по русскому оригиналу.

О чрезвычайной поездке Дядя Миша оставил записки, хранились в Отрадном – наше гнездо под Ленинградом, где Иван Солоневич, идеолог народной монархии, в годы революционной разрухи менял обесцененные рубли на сало. Рядом, забор в забор, правительственная дача в бывшем загородном особняке купца-раскольника (в подвале обнаружили хлыстовскую избу). На даче жила вдова Кирова или, может быть, её сестра, которая, согласно биографам, играла в кировской семье роль первостепенную. По словам моей матери, разговоры я вёл со вдовой, выражая свои мнения конвульсиями конечностей. Навещавший вдову (или свояченицу) свидетель убийства Кирова Иван Кодацкий, советский и партийный деятель, любитель спорта, прежде чем его репрессировали, регулярно ходил на футбол и брал с собой племянника Деда Бориса, Валю Воробьева, погибшего в Блокаду.

Когда я стал способен прочитать написанное Дядей Мишей, его записок уже не существовало. Перед самой войной Дядя Миша скончался от неопознанной болезни, а наш дом во время войны сгорел, и как горел, с другого берега Невы видел воевавший там Дядя Юра: наш берег был опорным пунктом немецкого сопротивления[75].

Дяди-Мишины записки читал мой отец и подтвердил, что я слышал от Деда Бориса, между собой дед и отец не знались, о записках у меня сложилось представление, я думаю, достаточно достоверное. Царь в дневнике называет станцию, куда вез его Дядя Миша, – Александровская, там работал наш прадед-машинист, для Дяди Миши родная дорога. В Царскосельском парке всюду виднелись штабеля дров. «Знаете, кто это напилил?» – спросил Дядю Мишу сидевший рядом с ним низложенный самодержец. И с гордостью последний российский император сообщил моему двоюродному деду: «Это я напилил». Вспоминал ли царь Филопемена? Как мы теперь знаем, Николай был человеком начитанным, а полководец, прозванный «последним греком», считал нужным выполнять домашние работы, припасал дрова, взятый в плен римлянами, совершил над собой казнь сократовскую: принял яд…

Дважды путь нашей семьи фатально и оба раза автомашинно пересекся с последним царем, поэтому я подначитался о последнем царе, надеясь найти хотя бы косвенное отражение той поездки. Мемуары совпадали с рассказами о записках Дяди Миши, который вёз царя, напилившего немало дров и ставившего это себе в заслугу.

«Совершенно не в состоянии принять никакого решения. Он находится во власти какого-то паралича воли, его действия не управляются здравым смыслом, но чьими-то намеками, какими-то симпатиями… Но кто может в этом разобраться? Ясно только одно – править он не способен» – мнение о царе, высказанное с началом Русско-Японской войны генералом Дохтуровым, записано бароном Врангелем, отцом «Черного барона». Когда началась Первая Мировая война, барон-отец выразил и свое собственное мнение: «Царь Николай II царствовал, был Верховным главнокомандующим, но государством не правил, армией не командовал, быть Самодержцем не умел. Он был бесполезен, безволен и полностью погружен в себя. Он держался за трон, но удержать его не мог и стал пешкой в руках своей истеричной жены». «Прикосновение к делу вызывало в нём прямо какую-то враждебность», – прочел я у князя Волконского, который, как Директор Императорских театров, виделся с царём «чаще чем министры» и оказался свидетелем безразличия и пустоты на месте, где должны бы находиться энергия, ум и воля. Царь, по свидетельству Волконского, играл в теннис, когда получил телеграмму о Цусимском поражении, положил телеграмму в карман и продолжал игру. Телеграмму о падении Порт-Артура получил за завтраком, отложил телеграмму в сторону и продолжал завтракать.

В хорошо написанной Ильей Сургучевым повести «Детство Императора Николая II» нет, однако, формирования тех черт характера, которые проявились, когда мальчик стал молодым человеком и ему пришлось занять царский престол. Предреволюционная Россия в лице Императора и его Августейшего семейства подражала персонажам «Вишневого сада»: царь выслушивал «Лопахиных», предлагавших ему меры спасения и отвечавших на вопрос, что делать, ответы сводились к незамедлительным действиями, и если Лопахин предлагал разбить имение на участки и распродать, то к царю обращались с требованием передать власть в руки буржуазии. Владельцы вишневого сада, услыхав слово «продать», начинали говорить об энциклопедическом словаре, где их сад отмечен как достопримечательность. Властелин державы говорил о долге, предписанном ему свыше, – отговорка, прикрывающая привычку к неделанию. Вывод Волконского из общения с императором: «Против собственной природы в обязывающее положение оказался поставлен человек с трагической судьбой и безо всякого трагизма в своей личности»[76].

Допустим, и директор театров, и боевой генерал, и барон, говорившие о безволии монарха, оболгали царя, но есть немало свидетельств, что царь был не столько тверд, сколько упрям, и чем дальше, тем настойчивее он избегал неприятных ему докладов. Английский историк российского происхождения Доминик Ливен, из петербуржского ответвления влиятельного семейства, опубликовал книгу о Николае. Историка нельзя назвать апологетом последнего царя, но книга сочувственная, даже сострадательная, о судьбе человека, негодного для роли, которая ему выпала. У Ливена приведено впечатление министра, отвечавшего за снабжение армии. Министр старался довести до сведения самодержавного властителя, каковы перспективы на урожай и проблемы с полевыми работами, но царь прерывал его (перевожу с английского): «В состоянии монарха сделались видны особенности, вызванные несчастиями его царствования и трудностями, с какими он сталкивался в управлении страной при начале войны. Словно невротик, сохраняющий равновесие до тех пор, пока не затронуто нечто болезненное, Император, совершенно очевидно изнуренный под грузом государственных задач и огромной ответственности, искал умиротворения, предпочитая говорить о вещах попроще и приятнее, чем выслушивать наши доклады о проблемах срочных, сложных и тревожных»[77]. Говорят, те мемуары доверия не заслуживают, есть другие мемуары, рисующие царя совсем иначе. Почему же другие мемуары доверия заслуживают? К тому же «иначе» не опровергает разных мнений, царь, как всякий человек, совмещал в себе несовместимое, а правда проступает в светотени, по законам chiaroscuro.

Другие мемуары я читал, в них виден всё тот же, узнаваемый человек. Чем благожелательнее мемуары, тем отчетливее проступает облик властителя, наделенного безграничной властью, однако избегающего прямо смотреть на вещи. Даже упомянутая мемуаристами склонность царя то ли из скромности, то ли из-за стеснительности не смотреть в глаза собеседнику, дает понять, насколько не на месте находился этот человек. Кто говорит: верили бы в богоизбранность царя, не было бы революции, тот не жил во время, когда стало немыслимо верить в такого царя, не вышедшего 9-го января к народу. Уж почему не вышедшего, но не вышедшего, а выход мог изменить течение событий.

Прочитанное мной о царе за и против рисовало облик, отвечавший школьным представлениям о посредственности на троне Российском. Положим, в школе не говорили нам того, о чём я прочитал в книге моего школьного соученика Эдика Радзинского: царь знал иностранные языки, был заботливым семьянином, а по свидетельству театрального директора, любил балет и балерин, предпочитал пикантные французские водевили, смотреть приезжал без жены. Возможно, царь был человек как человек, даже хороший. Но разве хороший человек был нужен? Нужен был великий человек, способный изменить ход событий, как изменил Наполеон на мосту Арколе. Такой человек нашелся – не того умонастроения. Ленинский возглас «Есть такая партия!» – Арколе нашей истории.

«Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа».

Краткий курс истории ВКП(б).

На выходные я ехал в Замоскворечье. Дед Вася, если не лежал на диване, то писал, сидя за печкой. Вдруг, выйдя из-за печки, начинал метаться по комнате. Вслух и про себя спорил с прежними политическими врагами, упрекая их в том, что программу по крестьянскому вопросу они украли. Втемяшился мне в башку большевистский грабеж! Уже в университетские годы преподавательница марксизма говорит: «Вы, кажется, такой человек, который способен сказать, что программу по крестьянскому вопросу большевики заимствовали у эсеров». Не такой я человек, чтобы такое сказать, но я наслушался, как украли, и в моих словах проступала эманация сведений, таившихся у меня в голове.

В комнате у Деда Васи стоял киот, уже без икон. Вместо образов Баба Настя поместила туда вырезанную из газеты фотографию Ленина. «Ленина я уважаю», – говорила бабушка, и в её голосе слышался отголосок настроения крестьян, отличавших Ленина от большевиков, когда землю дали. А потом отняли. «Большевикам верить нельзя!» – сдавленным голосом, бегая из угла в угол и рассекая воздух руками, хрипел Дед Вася, лишний раз самому себе доказывая сокровенную мысль. Наливаясь кровью и становясь красным, он, обращавшийся к массам с балкона Моссовета, бился как в клетке и, уставясь кровавыми глазами на вырезку из газеты, что-то бормотал. У меня в голове вертелась басня, которую читали в школе: «Дайте чуточку додраться».

«На собрании присутствуют более 2000 человек. Председательствует эсер Урнов, не принадлежащий по своим политическим настроениям к левому крылу партии, почти подошедшему к большевизму».

С. Мельгунов. Как большевики захватили власть. Октябрьский переворот 1917 года, Париж, 1953, стр. 301.

Со временем, получив доступ в спецхран, я нашёл подтверждение семейным рассказам. Читать «закрытые» книги, где они упомянуты, ни тот, ни другой дед не имели возможности, изданы за границей, но я эти книги читал и понял из прочитанного, что же я слышал в детстве, повторенное не один раз.

Вспоминая, как в 17-м году он ушёл, Дед Вася говорил, что это было после межпартийного заседания, на котором представитель большевиков Смидович заплакал: не избежать крови! Зная строки Маяковского о невозможности представить себе «плачущего большевика», я запомнил слёзы и фамилию прослезившегося, но лишь впоследствии вычитал, что это было совещание Комитета Общественного спасения накануне боев в Москве. Про слезы в книге не говорилось, но был назван представитель большевиков, о котором я узнал от деда, назывались и другие имена, какие я тоже от деда слышал, и нельзя вообразить, сколько бы дед добавил подробностей, попадись ему та же книга.

Литературу, скопившуюся у него в революционные годы, Дед Вася во избежание неприятностей, прямо говоря, обыска, сдал в Музей Революции. Справка о получении материалов сохранилась, подписана директором Музея, известным конспиратором Мицкевичем. Дед Борис ничего не сдавал и не выбрасывал, у него на полках во втором ряду стояли книги, вышедшие в годы трех революций, некоторые издания я носил от деда к деду, они между собой не знались. Отнес Деду Васе стенограмму Государственного совещания, в котором он участвовал, а мне разъяснил, что совещались по поводу путча, каким угрожал Корнилов, и Московский гарнизон сказал против генерала-бонапартиста решающее слово. Это слово мой дедушка отчасти приписывал себе, чему я верил не совсем, потому что имени деда в стенограмме найти не смог, но в книгах, вышедших уже в годы гласности прочел: Московский Совет солдатских депутатов поддержки Корнилову действительно не оказал, и среди членов Совета значился Дед Вася.

Если Дед Вася внушал мне даже слишком настойчиво, что он был эсер, то Дед Борис не упоминал партии, в которой он состоял. Я об этом не расспрашивал и не нашел ответа в бумагах. Слышал от него, что был он членом марксистского кружка, руководил кружком впоследствии репрессированный Александр Васильевич Шотман, Штокман в «Тихом Доне». Знаком дед был с Плехановым и знал всю группу «Освобождения труда».

Сказать Дед Борис мне сказал: «В Швейцарии я познакомился с Лениным и мог бы квартировать с ним вместе, однако я отказался, потому что там поселилась одна сволочь». Кто же это? Из писем Марии Максимовны знаю, что дед недолюбливал Войтинского, в то время близкого Ленину человека[78]. Ещё ближе был ставший, как известно, ленинским секретарем Бонч-Бруевич. Но с «Бончем» (так его называли) у деда поддерживались хорошие отношения. Самого «Бонча» я не видал, видел портреты русских писателей, отпечатанные на сепии, это из Литературного Музея, которым Бонч на закате жизни заведовал, а портреты подарил моей матери, когда она училась в гимназии. Был в Женеве среди дедовых знакомых большевик Куклин, основатель библиотеки для русских, которой пользовался Ленин. Куклину доверил дед свои бумаги. Что за бумаги, в письмах не открывается, из переписки следует, что дед в то время собирался писать книгу о казачестве. Почему вдруг казачество – из тех ситуаций, когда проблема историческая затрагивает частное лицо, затрагивает физически.

На деда бросился казак, сабля в руках, и чуть не зарубил. Случилось это в Ростове-на-Дону, когда дед сотрудничал в газете «Донская речь». За революционера принял? Нет, за русского. Почему же бросился? Отчего беспричинная злоба? Задавшись вопросом, дед стал проблему изучать и выяснил: правительство сеяло разлад между крестьянством и казачеством из-за земли, – та самая проблема, за изучение которой попал в немилость собеседник Пушкина, казачий историк Сухоруков. Дед свой замысел написать книгу обсуждал с представителем казачества в Думе Седельниковым. «Воображаю, как вы обрадовались друг другу!» – ироническое восклицание из письма Марии Максимовны отражает заинтересованность деда своим исследованием: проблема коснулась его небезболезненно. Проблема представляла опасность и с политической стороны. В сознании властей гнездилось недоверие к дончакам: преданно служили престолу, но неумиравшие традиции казачьей вольности продолжали настораживать царское правительство, настороженность унаследовала советская власть[79].

В одном из писем Мария Максимовна спрашивает будущего мужа: «Вы, кажется собирались сжечь свои материалы?» Материалы сожжены не были, но весь тираж книги «Земельный вопрос у казаков», как только она в 1909 году вышла, был уничтожен по распоряжению цензуры. У деда сохранились считанные экземпляры, один из которых после его кончины я передал в Ленинку, как у нас говорили, теперь – Российская государственная библиотека. О существовании такой книги, понятно, никто не знал, лишь в недавнее время название стало попадаться в примечаниях.

Из Женевы подготовительные материалы вывезла Мария Максимовна, бумаги переправить ей помогла сестра Войтинского, хозяйка артистического салона, М. М. была хорошо знакома с Войтинскими (ей от матери Войтинского достались теплые ботинки). Бумаги принял прадед Никита. Принял с ворчанием – по его письмам видно, до чего же старый машинист был недоволен: «Сколько горя, сколько хлопот, сколько забот составляешь ты мне своей жизнью. Плоды твои мне очень не по вкусу». Его не раз «таскал» околоточный, но семейного сплочения старик не нарушил. Опасную посылку принял и сообщил: «В комнате (значит, не на чердаке – Д. У) поместил ящик Марии Максимовне (sic!) с инструментами». «Инструменты», я думаю, и были бумаги. Часть бумаг сохранилась, папка называется «Казаки», выписки по земельному вопросу и позволили деду сделать вывод, что казачество видит в русском крестьянстве врага. Кому из интересующихся казачеством ни предлагал я заглянуть в дедовы бумаги, отказывались, словно страшась коснуться незаживающей раны, страшились во времена царские, советские, страшатся и в постсоветские времена. Ведь и среди американцев живет убеждение, что лишь одного рода индеец является хорошим.

Рассказы дедов, к сожалению, я слышал, когда был слишком молод, не готов их слушать, и со мной им не давали наговориться. «Он же может что-нибудь сболтнуть!» – предостерегал своего отца мой отец. Мать своего отца тоже просила помалкивать. Старикам из первых рук известно было нечто такое, о чём забыть нельзя, однако и вспоминать не следовало.

Дед Борис, возможно, был посвящен в тайну немецких денег. Он говорил, и не раз: «Я знал Кескюлу!» Кто такой Кескюла, я прочел недавно: связной с немецкими банками. Дед знал и Парвуса, теперь его называют «купцом русской революции». Если бы я знал об этом тогда! Но всё, что я слышал от деда: дать пощечину эсеру Чернову ему помешал толстяк по имени Парвус[80]. А кто же являлся той сволочью и помешал деду поселиться вместе с Лениным, так и не скажу.

Как на Ленина готовилось покушение, было известно Деду Васе. Хотя после Октября он из эсеров вышел, и сами эсеры в печати отрицали свою причастность к покушению, они же, как бывшие собратья по партии, делились с дедом своими секретами, так что он знал – готовили. Нигде в прочитанном о покушении на Ленина я ни разу не встречал названного дедом заговорщика, из квартиры которого Каплан пошла на соседний завод стрелять в Ильича. А заговорщик, уже незадолго до своего ареста и гибели, по старой памяти заходил к деду на Якиманку, и мой отец заговорщика помнил: богатырь в красной рубахе. Не разглашал известной ему истории покушения Дед Вася потому, что брат заговорщика стал академиком, и дед не хотел ему навредить. Академик пережил деда, который, скрывая ему известное, унёс с собой правду. Хитроумно история выкраивает различные судьбы: одному брату выпадает покушаться на основателя советского государства, другой становится Героем социалистического труда. Проходя мимо дома с мемориальной доской в честь учёного, я шёл и вопрошал: «Когда же, наконец, когда?». И вот уже после смерти деда повёл меня отец к дому на Серпуховской, откуда Каплан отправилась на завод Михельсона, но там и улицы прежней не было. Прямо по Юнгу, знаменательное совпадение: дом был снесён моим тестем, инженером-строителем Василием Михайловичем Палиевским, он руководил реконструкцией района.

Делились с Дедом Васей и дореволюционные противники, объединившиеся против общего послереволюционного врага. Большевик Муралов отказал эсеру в просьбе за сына, но был откровенен с ним, объясняя причину отказа: борьба наверху. Бывал у деда его бывший vis-a-vis Председатель Совета рабочих депутатов, большевик Хинчук, который в отличие от Муралова вроде бы пошел в гору и был назначен первым советским послом в Германию. Однако тоже висел на ниточке, всё же успел, прежде чем его взяли, рассказать деду об официальном визите к Гитлеру. Встреча продолжалась двадцать минут, и, не закрывая рта, говорил фюрер. Что говорил, мне сказано не было, но не дали советскому представителю слова вставить – не хотели слушать.

О пытках в ОГПУ Дед Вася узнал от зятя Свердлова. Идёт мой дед по Малой Дмитровке и видит человека ему знакомого, но до неузнаваемости изменившегося. «Пытают, сволочи», – объяснил встречный метаморфозу, в результате которой стал на себя непохож. Дед Вася пояснял: «До тестя не успели добраться, досталось зятю». Рассказ повторялся, и я запомнил, когда и где это было: год 26-й, возле нашей булочной и небольшой церкви, которую в мое время занимало Цирковое Училище, переехавшее потом в старый манеж на Ямской, где станет работать моя мать. Рассказ о пытках производил на меня особое впечатление как очередное, по Юнгу, significant coincidence: на Малой Дмитровке, чуть дальше, на той же стороне улицы находился РК Комсомола Свердловского Района. Сколько раз я туда ходил, и в памяти стучало: «Пытали, и кого? Зятя того, чьим именем назван наш район!»

Рассказывал Дед Вася далеко не всё, что было ему известно, а бумаге доверять и вовсе не доверял. Его сын, мой отец, уже был отовсюду исключен и, опасаясь обыска, разрезал фотографии, на которых оказался запечатлен с не теми лицами, и увечил книги, вырывал титульные листы с компрометирующими дарственными надписями. У меня на глазах он вырвал шмуцтитул книги Юлия Айхенвальда с дарственной надписью деду, вырвал, однако не решился уничтожить, много лет позднее я вырванный лист вклеил обратно в «Легенду о Белинском».

С не теми, в основном с иностранцами, отец имел дело по службе, но пойди рассказывай, найдут вину, уж если начали искать. План! Отчитывались поквартально. «В конце квартала и не знаешь, кого бы ещё взять», – в послесталинское время доверился отцу завкадрами Полиграфического Института, бывший работник КГБ. Таково было время, и если не пережившие того времени всё же ищут оправдания или осуждения творившемуся, не там ищут. Ищут в документах, а документы причин не отражают, причиной была атмосфера того времени, воздух, каким мы дышали.

Приведу инцидент. Попал я в Больницу Академии Наук, а в больнице – в палату, где лежал публикатор по фамилии Крамаров. «Я, говорит, печатал материалы вашего деда о Циолковском». Дед, говорю, и Ленина знал. В письмах из Лозанны бабушка спрашивает «Как дело Ленина?… Чем кончилось дело Ленина?… Кончилось ли?..». Письма я обнаружил, разбирая дедовы бумаги, а что за «дело», так и не знал до тех пор, пока не вышел последний том ленинских сочинений с хроникой жизни Ильича. Он, оказывается, попал под суд после того, как полиция конфисковала сборник его статей.

При имени Ленина старик-публикатор словно помолодел, встрепенулся и говорит: «Это же надо опубликовать! Знаете, в соседней палате лежит историк большевизма, академик Кедров. Он ко мне обязательно заглянет, а вы ему об этом и расскажите». Кедров заглядывает, Крамаров ему сообщает, что у этого молодого научного сотрудника есть семейные письма, в которых упоминается Ленин. Однако изучающий большевиков будто и не слышит. Не взглянув на меня, продолжает говорить о своём. Крамаров опять намекает, Кедров всё не реагирует. Лишь собравшись уходить и по-прежнему не глядя в мою сторону, бросает никому и никуда: «Такие документы надо сдавать государству». В контакт с нарушителем историк большевизма вступить не решился, но о грозившей неприятности предупредил: скрывать у себя касающееся вождей запрещалось.

Разбирая бумаги Деда Бориса и раскрыв папку с надписью «Мои мемуары», я обнаружил, что она пуста, хотя вспомнить мог столько, что хватило бы на десятки, если не сотни, папок. О Троцком сказал: «Хорошо знал». Но что можно было в сталинское время рассказать о Троцком советскому школьнику? Дед всё же добавил: «Он был человеком неимоверного самомнения и безграничного честолюбия». В автомобиле ему, по словам деда, на сидение подкладывали подушку: «Чтобы все видели: едет Троцкий!»

Вместе с Троцким дед выпускал «Русскую газету». Название газете дал прежний издатель, монархист-черносотенец. Скрываясь за спиной черносотенца, Троцкий стал реальным издателем, а дед исполнял обязанности редактора. Солженицын в повествовании «Ленин в Цюрихе» упоминает «Русскую газету» иронически, а Троцкий в «Истории моей жизни» называет газету «хорошей», но, к счастью, не называет редактора. Подшивка газеты у меня сохранилась: дед печатался под псевдонимом, под литерами и полным именем. Когда я стал интересоваться советской историей, деда на свете уже не было, мать мне рассказала: она видела у него пачку писем Троцкого. До середины 20-х годов дед держал их при себе как охранную грамоту, и если где задерживали, тут же, будто пропуск, вынимал пачку из внутреннего кармана пиджака – и путь свободен.

В те же времена коннозаводчика Бутовича спасали картины иппические (от hippique – лошадиный (фр.)), его вместе с картинами оберегала жена Троцкого, руководившая музеями. С Троцким Бутович имел связи давние, отец Троцкого, управитель имениями, водил дружбу с отцом Бутовича, столбовым дворянином Херсонской губернии. Сразу после падения Троцкого Бутовича и взяли, но спешили не власти, политику ему «пришили» расходившиеся с ним в подборе конских кровей, они-то власти и подталкивали. Деда Бориса выручали письма Троцкого, пока тот не выступил на заводе «Авиаприбор». Началась в открытую внутрипартийная борьба, и письма стало лучше не показывать. Как же редактор «Русской газеты» уцелел, если коннозаводчика забрали? Из семейных тайн, что хранили от самих себя: modus vivendi, способ выживания.

Мой отец вздрогнул, когда историк, сослуживец по Институту, его спросил: «Ваш отец был эсер?» (Спрашивал Зайончковский, на которого сейчас нередко ссылается Спицын в своем курсе Российской истории).

«…Пытался всевозможными средствами расширить своё образование».

Из автобиографии Деда Васи.

О себе я в детстве слышал: «Это мальчик из старинной культурной семьи». Не был я мальчиком из старинной культурной семьи, моя семья едва научилась грамоте, но стала, как на дрожжах, подниматься. Быстро поднимались и цивилизовались, входя в многослойную культурную среду. Приходившие из низов, словно сказочный Иванушка, погружались в «живую воду». Молодой Дед Борис на фотографии у токарного станка выглядит персонажем из романа «Мать», через десять лет, на фотографии рядом с И. И. Сикорским, – персонаж «Трёх сестер». На семейной фотографии молодой Дед Вася – из чеховских «Мужиков», а на фотографии с Керенским – штабист из Куприна. Генерал Верховский, при Керенском ставший Главнокомандующим, вспоминая Деда Васю, рассказывает: «человек от земли» хорошо владел речью, а записных ораторов тогда водилось предостаточно.

У нас сохранилась выписка от 21-го мая 1914 года. Правление Народного Университета им. Шанявского удостоверяет, что Дед Вася выдержал «проверочные испытания». Приходилось мне читать, будто в Шанявском экзаменов не было, но проверочные испытания дед прошел после того, как прослушал семнадцать курсов, в том числе, по экономике, статистике, истории отечественной и мировой, а также книжному делу. Сохранилось и удостоверение Кооперативных курсов, пройденных дедом при том же Университете, курсы вели С. Н. Прокопович и А. В. Чаянов, а по библиографии – бог и царь книжного дела, «батько Боднарский» (так его называл В. И. Безъязычный, сослуживец отца по МГПИ и кладезь библиографических сведений).

Дед Борис после учения в Петербургской Артиллерийской школе и окончания Инженерного колледжа в Констанце начал писать об успехах воздухоплавания в журнале «Современный мир», который издавала бывшая жена Куприна. На почве интереса к народившейся авиации дед сошелся и с Куприным, и с Леонидом Андреевым, и с Василием Каменским. Из его рассказов помню: Куприн с Андреевым подрались в ресторане. «Куприн запихнул Андреева за диван, – говорил дед, повторяя. – За диван».

С Василием Каменским мне удалось деду устроить встречу. Был я знаком с художником, сыном поэта-авиатора, познакомился через Ваську (Народный артист России Василий Ливанов, дружим со школьных лет), а у деда хранилась книга стихов Каменского с дарственной надписью 1911 года. Встречу я устроил, но с дедом не пошел, не было душевных сил, я раньше посещал Каменского и видел, что человек воздуха парализован, утратил речь, птиц рисует, как ребенок, сделать деду надпись на книге, вышедшей в 1954 году не смог. Дед, вернувшись домой после визита, сам написал: «Получено от Каменского». И не рассказывал ничего.

Писательский прилив поднял инженера, как лодку, и повлек в литературные волны. Сохранилось дедово письмо с перечислением сотрудников редакции «Современного мира», в письме – список лиц, считавшихся цветом интеллигенции. Дед, по-моему, сам удивлялся, как он попал под одну обложку с большими именами, но, судя по письму, ему эта близость льстила. В письме на бланке журнала «Новости воздухоплавания», обращаясь к жене, дед расписывает: «Я отправился в числе других литераторов……

Куда же? На похороны народника Николая Анненского. «Новоявившийся инженер» пишет с чувством причастности к пишущей среде: «Прибыли мы на Финляндский вокзал, встретили его, а затем отправились пешком через весь Петербург на Волково поле с похоронной процессией. Мы – т. е. вся редакция “Современного мира”, несколько членов “Технического Общества” А кроме нас было огромное количество литераторов и общественных деятелей: вся редакция “Русского богатства”, “Речи”, Родичев, Милюков, Короленко, Семевский, Фальборк – да всех не перечислишь. Было человек 300 – и всё это была “отборная” публика, так что обыкновенной публики совсем не было. Встретил я массу старых знакомых – потом расскажу тебе».

Автор из рабочих подтянулся, печатаясь на страницах журнала, где печатались Плеханов, Потапенко, Серафимович и Сологуб. «Современный мир», наследник «Божьего мира» и предшественник «Нового мира», у меня сохранился как панорама предреволюционной российской беллетристики и публицистики. А недавно судьба позаботилась мне вручить для сравнения советских времен «Новый мир». В магазин русской книги в Сан-Франциско родственники скончавшегося советского литературоведа, в свое время выехавшего, принесли за ненадобностью несколько потрепанных номеров, хозяйка магазина предложила мне их забрать, и если любители животных подбирают брошенных кошек и бездомных собак, я присвоил номера основного советского литературно-художественного печатного органа, имевшего миллионные тиражи. Читаю и убеждаюсь: на уровне созревшей советской культуры даже высшего ранга писательские перья спотыкаются и скрежещут, плохо пишут.

«Слога нет», как у Достоевского самокритически жалуется Макар Девушкин. То же снижение было видно на переходе от дворянской к разночинной литературе, но разночинцы наследовали дворянам, а советские писатели, исключая нескольких полубуржуазных попутчиков, шли следом за обученными пролетариями, литераторский профессионализм неуклонно снижался. «Нужна большая традиция, чтобы выработались нормы литературного вкуса», – говорил Генри Джеймс.

«Старые знакомые», упомянутые, но неназванные в дедовом письме, надо понимать, не вполне удобоназываемые из «политических», ведь похороны народника – политическая демонстрация, но бланк – воздухоплавательный, и семейная переписка тех лет полна летательными именами и новостями. Дед отходил от политики – числился на службе Воздушного флота, принимал участие в создании моторостроительного завода в Запорожье. Когда запорожское АО «МОТОР СИЧ», выпускающее самолетные и ракетные двигатели, праздновало свое столетие, руководителем предприятия было сказано: «Б. Н. Воробьев по праву считается основателем конструкторской службы завода»[81].

Это – во время Первой мировой войны, а где находился дед в день Октябрьского переворота, он и не вспоминал. Кое-что узнал я от матери.

«Что за ветер в степи Молдаванской, Как гудит под ногами земля…»

Из песен Вертинского времен эмиграции.

По вечерам мать на пианино наигрывала песенки Вертинского и сама себе подпевала. Отец не одобрял этого репертуара, но до скандалов не доходило, отец смирился после того, как «Бег», кинофильм по Булгакову, вызвал у матери слезы.

Сильные переживания ей напомнил слабый фильм, в котором хорошо хороший актер сыграл тип генерала Слащова. В мемуарах бело-советского генерала я прочел о том, что моя мать семилетней девочкой видела и отчасти испытала: «Одесса эвакуировалась в кошмарной обстановке распада» (из книги «Белый Крым»)

Передо мной Одесса в моем детстве предстала старинными открытками с адресами на Линиях, а годы спустя въехал я в приморский город на белом коне: помогал наезднику Александру Федоровичу Щельцыну готовить светлосерого рысака по кличке «Бравый» к побитию рекорда: одесская дорожка до трех-пяти секунд резвее московской, туда ездили за рекордами, улучшение на осьмую секунды хорошо оплачивалось, за две-три секунды давали тысячи. Увы, рекорд остался непобит[82]. Зато в свободное время ходил я по старым адресам и сами собой в памяти повторялись строки Аполлона Григорьева:

Я не был в городе твоем.

Но по твоим рассказам в нем

Я жил как будто годы, годы…

Адреса были Стенбок-Ферморов, с ними Воробьевы соседствовали. Великосветская семья успела уехать и побросала нарядные почтовые открытки: дворцы, рыцари, дамы, кошки со стеклянными глазами. Мальчишкой я разглядывал открытки, будто слушая музыку «Сказок Венского леса». Вроде волшебного фонаря, не потускневшие со временем картинки служили мне источником живых видений, передо мной проходили сцены из навсегда ушедшей благоустроенной жизни, прерванной революцией и войной.

«А я носил фуражку Стенбок-Фермора», – признался мне Александр Федорович. Граф Стенбок-Фермор занимался лошадьми, знался с Бутовичем. Каким образом фуражка херсонского аристократа оказалась на голове московского наездника, я не расспрашивал. Из тех деликатных вопросов, какие в советские времена не задавали подобно тому, как в Америке не полагается спрашивать, откуда у вас деньги.

Если после революции стартером на бегах стал граф, то я застал стартером тоже из бывших – террориста по фамилии Розенберг. К старту меня нередко посылали «с колесом» – запасным, на случай, когда кому проедут по колесам, и шине – конец. Перед заездом, на подходе к старту, террорист предупреждал наездников, чтобы не хитрили, не выкидывали номеров, не шли фальшпейсом, а мастера отвечали ему ироническими улыбками, дескать, учи ученых. В пределах своего мира это были боги, сошедшие на беговую дорожку, а все прочие – в презрении.

Одесские открытки я разглядывать разглядывал, но не обращал внимания ни кем написано, ни что написано. Потом об открытках забыл, и попались они мне на глаза много лет спустя, когда я уже стал сотрудником Института Мировой литературы и находился в атмосфере беспрерывных разговоров о писателях, в том числе о Чехове. Тут я осознал, что среди открыток есть адресованные Фанни Карловне Татариновой. Это имя я встречал в примечаниях к чеховским сочинениям и стал расспрашивать научных сотрудников. Да, сказали, крымская меценатка, во время гастролей Художественного театра устроила у себя ужин с Чеховым и Горьким, а потом посетила Чехова на московской квартире за четыре месяца до его последнего отъезда на лечение. Был вопрос, на который всезнающие сотрудники ответа не имели: почему отправленные «Дорогой Фанни Карловне» открытки и, судя по штемпелям, ею полученные, опять оказались в одесской квартире отправителей. Отказалась эмигрировать и вернула открытки? Видно, предпочла заграничной жизни существование в чеховской атмосфере – преподавала музыку в Студии Станиславского. Театральная студия, подобно ипподрому, тоже служила прибежищем обитателей утерянного мира. Сюжет для рассказа «Меценатка». Наставница моего ближайшего друга, вторым браком вышедшая за сотрудника ОГПУ, обозначила готовую фабулу: «От миллионера к революционеру». Сколько сюжетов, соединяющих частное с общественным, вроде «Невесты» и «Дамы с собачкой»! Написать некому. Писать – писали, и ещё напишут, но не так, чтобы над страницей возникала ушедшая жизнь.

«Кресло создано для того, чтобы, сидя в нем, передавать, что, рассказчик считает, драгоценно для новых поколений».

«Дедушкино кресло».

Когда у Деда Васи появились признаки предсмертного ракового заболевания, ожидать, что он примется за мемуары, было нельзя. Мы с Братом Сашкой записали на магнитофоне рассказ деда. Летом 1917 года на собрании интеллигенции, устроенном Горьким в Большом Театре, дед как Председатель солдатских депутатов велел открыть царскую ложу, и гимнастерки (дед говорил «тужурки») появились на царских местах.

Уцелела ли лента, где она, не знаю, запись была сделана на допотопном устройстве, магнитофонной приставке, которую я выпросил у Витьки Муравьева, вместе, за одну команду, играли в волейбол, а отец его занимал пост заместителя Министра легкой промышленности, у них дома были образцы домашних приспособлений, ещё и не пошедших в производство. Витька доверил мне приставку. Помню, как дед, когда мы записывали, произносил слова. Конечно, не мог я слышать его голос деревенской поры, а сравнение бы показало, каков был скачок, с тех пор он прослушал выдающихся профессоров и стал митинговым оратором. Когда же я услышал звукозапись толстовской речи, мне показалось, будто я слышу деда: одно и то же время, похожи интонации, выговор, гласные и согласные. С получением образования взлетали, словно воздушный шар с обрезанными стропами: диплом открывал путь в среду просвещенную, среда и обрабатывала. Дед Борис и Дед Вася, вчерашний рабочий и недавний крестьянин, – глядел я, как они скользят пером, и в голове у меня вертелись слова из чеховского рассказа о писателе: «Ну, ты и насобачился!»

Когда Дед Борис учился в Инженерном Колледже на берегу Боденского озера, то жил, как положено студентам, впроголодь: своей невесте, учившейся в Париже на зубного врача, письма не на что было послать – писал открытки и просил прощения, что долго не откликался. С дипломом заимел он свой автомобиль и свой журнал. Ко времени моего рождения уже ничего, кроме умения обращаться с инструментами, у деда не выдавало рабочего. На шведском письменном столе в два этажа сияла параферналия умственного труда, которую я постепенно осваивал: визитные карточки, фирменные бланки для писем, чернильницы, поражавшие своими размерами и напоминавшие драгоценный слиток, всевозможные перья, ручки, массивное пресс-папье, им продолжали пользоваться, ведь писали чернилами, а для взвешивания писем – весы, на которых я определял, сколько потянут мои «рукописи», и уже не действующий Underwood, на котором я пытался печатать, но машинка когда-то сломалась и осталась неисправленной.

Разителен контраст между дедами и прадедами. Прабабушка Прасковья, со стороны Бабы Насти, – другая эпоха, времена «Поликушки». Со стороны Деда Бориса сравнительная мера подъёма – письма прадеда-машиниста, старательно выведенные малограмотным пером и начертанные фонетически. Прадед писал, как произносил, слагая поэмы в прозе. Пишет, пусть малограмотный, но полный переживаний и размышлений мастеровой. Привожу так, как написано: «Начну хотя ажитье бытье. Жизнь мая удивительная, пасмотреть садной стороны на жизнь, кажется такъ и следует жить, апасмотришь съдругой стораны Ну Истановишься въ недоумеши. Человеку, темъ неменея пожилому, чувствовать себя въ недоуменш!» Такой же душевной полноты посланий не нашел я у его сына-инженера, оставившего горы исписанной бумаги, включая наброски автобиографического романа, в котором он фигурирует под «птичьей» фамилией – Щеглов.

В последний раз Деда Бориса я видел в больнице. Из Англии, куда меня послали конюхом, я привез ему газетную вырезку с фотографией, которая у него была в оригинале, он её показывал мне множество раз: дирижабль Графа Цеппелина в огне – последний рейс воздушного корабля. Под фотографией – заметка, где упоминался первый навигатор дирижабля Гуго Эккенер. Дед, конечно, знал его. «Гуго отыскался!» – произнёс он, но что таилось за этим возгласом, я не успел спросить – дед меня уже не узнавал.

Недавнюю образованность принять за наследственную культурность оказалось возможно в мое время из-за снижения требовательности. У матери моего друга я спросил, можно ли хорошо ей знакомого деятеля советского искусства считать интеллигентным человеком. Она задумалась: «Как тебе сказать…». Потом спохватилась: «По нынешним временам конечно!».

Оказался я свидетелем, как конник-ветеран Тюляев рассматривал заокеанского рысака, каких не видел с дореволюционных времен. Асигкрит Иванович стоял, как стоят перед полотнами Леонардо, потому что действительно другое. Спросил у Грошева, кто же такой Тюляев, и всезнающий мастер призовой езды ответил: «Знает лошадь». Оценить, что видел знаток, можно зная столько, сколько знал он.

Один раз я слышал свободную речь. В городе Горьком с лекцией выступал седовласый лектор, лекция научно-популярная, не помню о чём. Не могу забыть, как лектор говорил, без бумажки, но будто по-писанному, речь являла чудесное сочленение мыслей и слов. Кое-кто из моих университетских наставников, например, Роман, владели речью, но все же несравнимо с тем, что я услышал. Наши наставники, люди строгого времени, прежде чем сказать, все-таки вынуждены были думать о том, как бы не ляпнуть лишнего. В речи их чувствовалась заминка, вроде песчинок в колесах механизма. А уж мы из-за неразработанности речевого аппарата и бедности лексикона искали слова. Горьковский лектор говорил, будто владел bel canto. После лекции я попытался у местных узнать, откуда у них взялся такой Цицерон. Знать его они знали: научный сотрудник из «ящика», однако, кажется, не сознавали, что у них чудом сохранилась давно исчезнувшая особь, устами лектора говорила целая среда, один из тех златоустов, каких ещё Достоевскому слушать стало невмоготу. Позднее, за границей, окружным путем я доискался, кого же я слышал. Оказалось, сподвижник Владимира Ипатьева. Химик Ипатьев стал невозвращенцем, а его сотрудник того же умственного разряда остался в России, его я и слышал. Так изъяснялась среда, выродившаяся до чеховского Гаева. А в мои времена краснобайство, уже осмеянное Чеховым, звучало утраченным искусством живого слова: античный обломок, уцелевшая частица классики. Но живи я в чеховские времена, был бы пресыщен велеречивостью и, пожалуй, попросил, как молодой персонаж «Вишневого сада»: «Дядечка, не нужно!».

Революционный перелом перемолотил зрелую и уже подгнившую культуру. То был кризис, равный уничтожению ренессансного искусства Реформацией, остались обломки, стали складывать остатки и возрождать, как Античность. Распространялась грамотность. Не признающие общенародную грамотность достижением советской власти спорят с пеной у рта, так спорят, если отрицают факт. Оплошали с упитанностью и устроенностью, насытили не хлебом. Доступность грамоты расширилась, уровень понизился: способных без скрипа сочетать слова в мое время надо было поискать даже среди профессионалов писания. Мысль леонтьевская: распространение – не развитие. Образованность и культуру можно сравнить с одеждой и кожей, одежда – благоприобретенное и внешнее, кожа – присущее от рождения. Реальный Маугли не смог бы говорить, ребенок, едва явившись на свет, начинает поглощать непосредственное окружение. Дважды я был в Индии, и оба раза в газетах попадались сообщения о детях, найденных в джунглях среди диких зверей. Найденыши были неспособны ходить на двух ногах, не могли говорить, хотя у них, конечно, имелись задатки языка и прямой походки, но задатки уже не поддавались развитию, кости не разгибались. Попадались мне интеллигенты прежнего калибра, однако тронутые нравами позднейшего времени.

Друг мой Буба в телефонных разговорах прерывает меня внушениями, порицая за неправильные ударения и вульгаризмы. Но ведь он был вышколен обездоленными из бывших, а я с малых лет подвергался влиянию двора при доме № 6. Конечно, наседали на меня деды и родители, но я переживал конфликт отцов и детей, к тому же в обратном порядке: старшие прогрессировали, а на мою долю выпал романтический регресс. Положим, к правильной речи всех нас приучало радио, но на меня влияла ещё и конюшня. Конники изумительно владели специальным жаргоном, о таком богатстве и гибкости языка в своей области можно было только мечтать, но это если речь шла о лошадях, а между людьми… Мой выговор огрубел, словарь засорился, уже не вытравишь.

«Недовольство становилось сильнее там, где больше всего было произведено улучшений. Это может показаться парадоксом, но история полна подобных парадоксов».

Алексис де Токвиль. Старый режим и революция (1856).

Когда я открываю книгу Алексиса де Токвиля, мне кажется, я читаю про своих дедов, которые повторили парадокс Великой Французской революции: кто поднялся до революции, те и совершили революцию. О прошлом у дедов сожаления не было. Жалеть не могли того, что разрушали. Не слышал я от них причитаний, слышных теперь: «Что сделали с Россией!». В той России они жили, не принимали и современности. Если определять состояние их духа одним словом, я бы выбрал озадаченность. Свидетели и участники переворотов, жертвы политических передряг, думали, будто жизнь впереди, придет время всё обдумать и рассказать, но папка с надписью «Мои мемуары» оказалась пуста: не дождались дозволенности. Инертность тоже была, мемуары – близость конца, а хотелось пожить. Современники войн, участники революций, свидетели политических процессов, жертвы чисток, доносов и проработок – у них существование размеренное так и не началось. Выпали им исторические события, встречи с выдающимися личностями, социальное продвижение от патриархальной пашни до штурма неба, многообразные международные впечатления, мировой опыт, накопленный и непрерывно обдумываемый. От изобилия остались крохи и те пропали по большей части втуне, хотя у них в окружении пишущих уже выработалось умение владеть пером.

С тех пор, как мое время сделалось для меня предметом воспоминаний, стал я понимать их, проживших почти полжизни до революции. Не испытав изжитости образа жизни, тех же чувств не поймёшь. Вышедшим из низов жилось всё лучше, но тем яснее понимали: так жить невыносимо. Росло их благополучие, но то была уже сплошная ложь, прежде всего самим себе. Самообман, сплошной и всеобщий самообман, о чём писал их любимый Чехов: «Виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно». Из простых уже при жизни поднявшийся к мировой славе писатель подчеркивал: все мы – других нет, все виноваты в попрании свободы, отсталости и бедности. По Герцену: людей можно освободить настолько, сколько есть у них свободы внутренней. Чехов находил, что современники самовлюбленно зашорены. По Юнгу, единицы являются сознательными современниками; Брукс Адамс считал: не меньше трех поколений требуется, чтобы образовалось понимание происходившего. Комментаторы Библии утверждают: предсказания пророков – воспоминания о прошлом, обращенные в будущее. Современность понимается задним числом, когда ничего изменить нельзя.

«На вдумывание мало у нас было способных».

Сергей Атава-Терпигорев. «Оскудение».

«Читал “Оскудение” Атавы-Терпигорева, жестоко-верные очерки», – Вернадский записал в интимном дневнике. На Крымском побережье, в ожидании английского корабля, собираясь эмигрировать, ученый запоздало читает оправдавшийся прогноз, соглашается и сам же, судя по тому же дневнику, строит воздушные замки, создавая в своем воображении исследовательские институты, которые будто бы ждут его за рубежом. И это ученый, которого при советской власти станут называть великим! Не удалось ему проверить большие ожидания. Правительство Великобритании, напуганное ростом рабочего движения у себя в стране, не принимало российских беженцев, сочувствующих Белому движению. И по неясным до сих пор мотивам баварский, правивший в Англии Дом Ганноверов отказался вывезти своих, царствовавших в России кровных родственников. Их на станцию Александровскую придется доставлять моему двоюродному деду, местному жителю, специалисту по обезвреживанию неразорвавшихся террористических бомб, пиротехнику, унтер-офицеру…

На раздумья способны, а на вдумывание – нет. Самовнушение универсально, всюду и всегда старались и стараются убедить себя в желательной версии совершающегося. Сергей Атава-Терпигорев написал об этом целую книгу в ту пору, когда Чехов начинал свой литературный путь, а затем со свойственной ему краткостью свёл проблему недомыслия к одной реплике: русским людям русским языком говорят, а они то ли не понимают, то ли не хотят понимать. Рассуждают о цели в жизни, о любви и о желаемом будущем – думают увидеть небо в алмазах и собираются насадить новый сад, и это в то время, когда уже очевидна иллюзорность подобных надежд, ясна неспособность к усилиям и повально убеждение в тщетности всяких усилий. Чехов, по свидетельству Ковалевского, о вырубке приусадебных садов думал иначе, чем это с надрывом (неотразимо) представил Художественный театр.

«Устои расшатаны до основания», – пишет в «тюремных тетрадях», как называл он свои воспоминания, коннозаводчик Бутович, сверстник моих дедов, которые сами пели «… до основания, а затем…». В свое ли время слышал мемуарист только появившийся перевод «Интернационала» или же строка пришла ему на ум задним числом, когда он уже сидел в коммунистической тюрьме, во всяком случае, богатейший помещик, прекрасно владевший пером, воспроизвёл настроение предреволюционного времени и удостоверил именно то, что представлено в чеховской пьесе: современники чувствовали нарастание катастрофы и в то же время гнали от себя мысль об этом, отказываясь понимать происходящее. «Я слышал раскаты приближавшейся революции, с ужасом думая, что ждет в ближайшем будущем нас и Россию», – признает Бутович. Подобно персонажам «Вишнёвого сада», заставляя свою жизнь подражать чеховскому искусству, он решил посоветоваться с деловым человеком – управляющим своего конзавода. Честный и толковый, тот, словно играя ту же пьесу, ответил не хуже чеховского Лопахина, и не репликой, а целым монологом. Обитатели имения с вишневым садом перевели разговор на другое, когда разбогатевший сын крепостного им посоветовал имение распродать под дачные участки. А коннозаводчик, как чеховский Гаев, и слышать не хотел, что ему говорил им же вызванный на откровенность управляющий. Нелепая ситуация не сцена из пьесы, не страница из романа, а зарисовка с натуры, сделанная инициатором разговора и запечатленная его талантливым пером.

Управляющий высказывал выношенное убеждение: продать завод, деньги перевести за границу, всю обстановку дома, включая коллекцию конных картин, сейчас же упаковать и отправить в Москву или Петербург. «Спешите, пока не поздно. События надвигаются. Революция неизбежна!» – закончил свою речь советчик, находившийся, по словам Бутовича, «в постоянном общении с крестьянами, водился с деревенской интеллигенцией, часто бывал в городе, знал настроения мелкого купечества, мещанства и торгового люда». Иначе говоря, надежный источник сведений, нужных тому, кто нуждался в совете. А как воспринял совет вызвавший знающего человека на откровенный разговор? Хотя советчик в сущности подтвердил опасения вопрошавшего, тот с ним не согласился и стал ему доказывать, что революция невозможна, что восстание будет подавлено, словом, всё «сойдет благополучно». И это говорил барин, заметивший, что крестьяне перестали ему кланяться. «Легкомыслие русского человека просто уму непостижимо», – запоздалую оценку своему поведению дал узник советской тюрьмы, подтвердивший суждение Отавы-Терпигорева из книги «Оскудение», которую прочитал ученый, питавший несбыточные надежды.

Точно такой же предреволюционный разговор воссоздал в мемуарах сокамерник Бутовича, Олег Васильевич Волков. Это – беседа его отца, директора банка, с юрисконсультом. Директор выслушал советы стряпчего: сдать дела, свои деньги перевести за границу, а самому эмигрировать. И ничего не предпринял. Не сказал: будь, что будет, я родину не покину, нет, банкир подобно коннозаводчику просто не внял реальности, что называется, выводов не сделал.

Непредвзятым свидетельствам вторит, вплоть до слов, диалог, состоявшийся за две недели до начала революции 1917 г. после доклада председателя Государственной Думы – царю. Закончив читать доклад, председатель предостерег императора: «Не пройдет и трех недель с этого дня, как вспыхнет революция, которая сметет вас, и вы уже царствовать не будете. Я предупреждаю вас, государь». Какой же последовал ответ? «Ну, бог даст»[83]. Председатель, известно, способен был присочинить, но не выдумал же он своих предчувствий, дошло до нас немало свидетельств о предрасположенности последнего царя к мистическому квиетизму, упованиям на судьбу, неделанию того, что правителю, облеченному властью и наделенному чувством долга, делать необходимо. Сила обломовской инертности властвовала над русскими людьми. Теперь им, пожалуй, поставят ничегонеделание в заслугу, как ставят самому Обломову. Спицын в своем курсе говорит, что поведение Ильи Ильича чересчур политизировали, слишком уж во всем видели классовую борьбу. А в поведении барина, которого, словно дитятю, одевали и носки ему натягивали, классовая природа явления не сказывалась?

В том и корень проблемы: не любовь к отеческим гробам удерживала. В ответ на угрозы судьбы, которые на нынешнем англорусском языке называют вызовами, – авось да небось. Выдающийся ученый не попал в Англию и не продолжил своих исследований так, как он о том мечтал, коннозаводчик лишился своих лошадей и конных картин, царь прежде трехнедельного срока перестал царствовать, ещё через неделю он – арестант Временного Правительства, и Дядя Миша повезет его на станцию Александровскую, чтобы отправить в Сибирь, через год Романовы – узники и жертвы коммунистического режима. И они достойны канонизации? Сменяя членов своей семьи на престоле российском, они отказывались понять происходящее. Николай I оставил без внимания доклад Начальника Императорской канцелярии об угрожающей революции. Николай II не внял предостережению Председателя Думы о том же. Упрямство – фамильная черта, на которую прямо указывала близкая и посторонняя Романовым – императрица-датчанка Мария Федоровна, чьи бумаги были изданы Сабашниковами. Романовы, устроившие ради удовлетворения своих амбиций Смутное Время, триста лет правили Россией и довели до революции.

Упрямство похоже на целеустремленность, но целеустремленность созидательна, упрямство гибельно. Лесков несовместимость воплотил в «Железной воле». «Линник, поддержи», – Седов стремится к полюсу, и к вершине мира в конце концов доходят. А последний царь толковал за перекуром с Клоповым, пока не постигла его мученическая участь. Говорят, собеседник, ставший доверенным лицом царя, давал ему дельные советы, которые тот использовал. Не слушая Столыпина, Менделеева или хотя бы Эмиля Лесгафта, царь слушал Клопова! Когда я слышу или читаю об этом, у меня в голове начинаются памороки. Кто и когда говорит и даже пишет, мало того – печатает, и того мало: напечатанное читают и называют «глубоким анализом»? Говорящие, пишущие, читающие и обнаруживающие глубину, видно, «Короля Лира» давно не перечитывали, а то и вовсе не читали. Иначе как объяснить необъяснимое нераспознание затеи, известной с незапамятных времен, когда всевластные владыки держали при себе шутов, которые бы им правду говорили? У царя – неофициальный советник, у царицы – народный целитель, и шаманско-первобытный способ правления и врачевания принимается всерьез в Двадцать первом веке, судя по названию издательства, выпустившего книгу в полтыщу страниц с иллюстрациями и без настоящего понимания происходившего[84]. Власть не делала того, что должна была делать, а если и делала, всего, что только предпринималось высшей властью и правительством, требовалось больше, во много раз больше, прежде всего энергии, вулканической энергии вопреки революционной волне.

Николай Александрович Романов, вступая на престол, прочитал речь, написанную для него стражем порядка. Советчик, воплощение всего, что учило застою и резиньяции, не переводил – пересказывал даже Эмерсона, пересказывал так, чтобы из либертарианца получился пиетист. Монарху, им же индокринированному, советчик доносил о неудовольствии, которое сам и спровоцировал. Ждали реформ, а сказанное молодым царем не своими словами вызвало волнение тупой косностью, словно произносивший по написанному не имел представления о происходившем в его царстве. Знакомо? От молодого властителя хотели обновления, но из старческой рукой написанной речи узнали, что нечего и думать о «несбыточных мечтаниях».

За всю историю страны, кроме Петра и Ленина иного от властей никогда и не слышали, преобладал способ царствования, определенный Пушкиным – «лежа на боку». Настроение рубежа XIX–XX веков: всеобщее недомыслие и всеобщее напряжение. «Натянутость отношений» – говорил Чернышевский сразу после отмены крепостного права и земельной реформы, не устранившей тех проблем, что разламывали страну. «Всё наше государственное устройство требует коренной реформы снизу доверху». Кто это написал? Военный министр Д. А. Милютин. Где? В дневнике 1879-го года. В том же году два месяца спустя в своем дневнике председатель совета министров П. А. Валуев написал: «Чувствуются, что почва колеблется, зданию угрожает падение; но обыватели как будто не замечают этого, а хозяева смутно чувствуют недоброе, но скрывают внутреннюю тревогу». Просто предвосхищение чеховских пьес. Ощущение натянутости проходит через всю пореформенную эпоху. Достоевский признавал: «Всё напряжено, того гляди лопнет». Доктор Маковицкий записал слова Толстого: «Будет революция». Можно составить антологию из таких признаний, и нельзя составить список мер, которые бы предлагались, чтобы избежать революции. Меры следовало принимать в момент общенационального триумфа – в одна тысяча восемьсот четырнадцатом, но не были приняты и в девятьсот четырнадцатом. Меры принимались главным образом ради того, чтобы держать и не пущать.

«Трудно найти более талантливых людей, чем русские, но столь же трудно найти и другой народ, которому так не повезло в истории. Все прошлое русского народа – мучительно и наполнено страданиями, и в настоящее время никто не может сказать, когда придет конец этим страданиям. Ни во время московского царства, ни тогда, когда власть была у царей, о народе никто не думал. О нем не думал никто и никогда. Головы ломали только над тем, как бы укрепить власть. В результате у нас оказалась пустота». Это – мнение барона Врангеля, сын которого возглавил и пустил под откос Белое движение. «Наймит французов, обманывал массы старым лозунгом ”отечества”», – сказано о нем генералом Слащевым. А барон-отец, не знавший письма Пушкина к Чаадаеву, кажется, письмо цитировал, произнося слово мучительно, однако ломал голову не над тем, над чем надо бы ломать: безответственность высших сословий. Понимали происходившее и помалкивали.

Всё это есть и было повсюду: универсально. У нас доходило до гротеска, до излишеств, задерживалось дольше положенного, образованность вызывала подозрение как подрывная сила: изучать и знать – расшатывать устои. Запрещали всё – и либерализм Сперанского, и мракобесие Жозефа де Местра. «У нас все не на своем месте», – записал Вяземский. Когда в 61-м году я впервые оказался на Западе, меня поразило соответствие между использованием и названием вещей: в дом входишь через парадную дверь, а у нас «Вход за углом». Перед падением Советского Союза Москва была запружена знающими людьми, которым применить свои знания было не к чему, кроме расшатывания status quo, а среди расшатываюших усердствовали представители партийно-правительственной и культурной элиты. Здравомыслящему и лояльному советскому человеку притулиться было негде.

Ах, да, всему причина жидомасонский заговор! Вы попробуйте создать коммунистический заговор в Америке, на вас первый же лавочник донесет, а не то пристрелит на месте[85]. Возьмите Американскую Войну за Независимость: политическая активность и не вождей, а простых колонистов, которые ещё и подгоняли вождей. Генри Адамс как историк отметил: едва сложившиеся Соединенные Штаты опередили государства Европы на сто лет, сбросив многовековые путы сословных разграничений. Въевшийся в американское сознание запанибратский демократизм меня коробил каждый раз, когда студенты говорили просто «Джек» (о Джеке Лондоне) и даже всего лишь «Билл» – о Вильяме Шекспире. Их, молодежь, только с вожжей спусти, они тебя, вместо профессора, «Митей» назовут.

Примерно треть поселенцев стояли за независимость, зависимость не позволяла им делать дело, торговать и производить, и они действовали политически. Поднявшие революционную войну заокеанские колонисты – современники Пугачева, тому энергии было не занимать, но на него обрушилась вся мощь Российской Империи, чтобы движение остановить, а надо бы погонять и погонять – гнать крепостное право.

Для меня символ умелой власти и как надо управлять – езда Вильяма на Романисте. Вильям Кейтон, выступавший на Московском ипподроме и считавшийся «королем призовой езды», на сбоистом рысаке сделал по дистанции семнадцать перехватов, не давая резвому, но нестойкому жеребцу сбиться с рыси. Наездник не сдерживал готового сфальшивить ходом коня, а высылал, как бы нес его на вожжах и выиграл Большой Всероссийский приз 1914 г. Даже Бутович, патриот и противник метизации (прилива американской крови к орловцам), говорил: «Талант, как у Кейтона». У нас были свои наездники талантливейшие, у них не хватало выдержки и системы. Открывший Крепыша Василий Яковлев спился с круга, Иван Барышников страдал обжорством, и король русских рысаков Крепыш, переданный Барышникову в езду, тащил лишний вес, а ведь сам Кейтон о Барышникове держался высокого мнения. Это я своими ушами слышал – рассказал «Джимми», родившийся в России сын Кейтона, тоже наездник, внешне – копия отца, только пониже ростом.

Сейчас, словно при Екатерине Великой, видят в бунтах разбой, в призывах народных вожаков отсутствие конструктивных предложений. «Революция врывается, как смерч», – писал Карлейль. «Revolution comes in a storm» переводили поэтично и неточно: «Революция приходит опоясанная бурей». Не «опоясанная», революция и есть буря, сметающая всё на своем пути. Карлейль считал: единственное средство избежать революции – не доводить до революции, иначе – не жалуйтесь. Когда Бенкендорф докладывал Николаю I о революционной угрозе, юный Лермонтов писал исторический роман о том, как его пензенские родственники и соседи, которых вздернул Пугачев, довели до бунта, и Пушкин в «Истории Пугачевского бунта» составил, по его словам, «список дворян, которых перевешал Пугачев». Уцелевшие выводов не сделали. Сейчас говорят, будто Пугачев и тем более Разин главным образом грабили. А кого они грабили, те не грабили? Уверенные в своих правах и привилегиях пытались раз и навсегда захлопнуть за собою дверь, ведущую наверх, раз они через ту дверь уже вошли. «Революция – синтез всех движений», – с этими словами анархиста Прудона соглашался реакционер Константин Леонтьев и добавлял от себя: Неудержимо стремятся. Расходясь по вопросу «Что делать?», российские либералы и консерваторы сходились в понимании происходящего: идёт к взрыву и развалу. Поток непреодолимый, источник потока – состояние общества. Даже Илья Ильич Обломов был непрочь нарушить вековой порядок и чем-нибудь заняться, если ему подскажут – чем. Великий Князь Кирилл ходил с красным бантом. Революционный процесс вовлек Россию сверху донизу. Допустим (нам предлагают думать), на русских людей нашла одурь и масоны мутили. Нас, советских, тоже мутили, пережили развал, а до развала жили с чувством «Так дальше жить нельзя».

Назревающая революция – надвигающаяся буря, со школьной скамьи нам метафора стала известна по классике. Нам преподавали неотвратимость революции, но не рассказывали о том, что отвратимость была возможна, если бы кто-то оказался способен на вдумывание. Лишь революционная партия знала, что делать, и действовала.

Наша классика, на каком уровне ни возьми, отражает неотвратимость краха, если читать, а не вычитывать, выдумывая. «Всё переворотилось и только укладывается» – напишет Толстой о пореформенной России, однако – не укладывалось, и вместо «укладывается» писатель скажет: «Будет революция». Литографически отпечатанное анонимное письмо Толстому с требованием одуматься и прекратить пропаганду своих воззрений, подливающих масла в разгорающийся революционный пожар, я обнаружил среди бумаг Деда Бориса с его пометой: «Распространялось по редакциям» – в начале 1900-х годов. Показал я письмо Громовой-Опульской. Лидия Дмитриевна говорит: «Интересно, но не знаю, куда поместить».

Не знаю было сказано всезнающим специалистом эпохи веры, что ныне обозначается словом догматизм, тот догматизм отличался большими знаниями. Лидия Дмитриевна всё знала по первоисточникам, отдала жизнь изучению текстов Толстого, Достоевского и Чехова. Когда в Библиотеке Конгресса оказался я рядом с ней, не знавшей иностранных языков, то почувствовал себя несмышленышем. На днях искал толстовскую цитату – как провалилась! И спросить не у кого, уже не было на свете Лидии Дмитриевны.

Мы застали их, обладателей систематической учености времени веры. Так, подразумевая обязательные убеждения, внедряемые под натиском Веры Степановны Нечаевой, определил научную атмосферу Борис Викторович Томашевский[86]. Власти у Нечаевой не было, но подобно Нечкиной и Панкратовой среди историков, она в литературоведении являла тип ученого, поддавшегося конъюнктуре и требующего того же от других. Для Томашевского – младшая, для нас – старшая, Вера Степановна, способная и знающая, ещё в конце 20-х стала признанным специалистом по русской литературе XIX века, особенно по Белинскому и Достоевскому, однако она же сделалась в своей специальности авторитетом напористым. У Лидии Дмитриевны не было агрессивности, но для неё же не существовало исключаемого догматикой веры. Знать – знала, однако обстоятельства заставляли сглаживать острые углы. Не могла найти места для обвинительной критики Толстого. Мы с ней и с американцами затевали совместный проект «Толстой и Америка», наши руководящие авторитеты решили, что исключим из проекта… что? Религиозные проблемы – в проекте о Толстом! Зачем исключать? Чтобы не поднимать вопроса о преследовании сектантов. Всё то же неделание – исключать и не поднимать…

Критика Толстого началась с революцией и не утихла после революции – «Из глубины», сборник веховских авторов, ставших эмигрантами. Со временем прочёл я книжку профессора Котсовского «Толстой, Достоевский и революция» (Нью-Йорк, 1955), повторяются те же претензии: этих-то двоих и следует винить за развал России. А кого не винить? Слабость в предреволюционное время олицетворял Император. На стекле одного из окон Зимнего Дворца сохранилась вырезанная им надпись: «Смотрел в окно. Nicky». Смотрел в окно, однако уклонялся от необходимости смотреть собеседнику в глаза, когда собеседник докладывает о тревожном или плачевном положении дел, и – на происходящее. Гниль гнездилась везде: в том, что современники называли юродством Толстого (их мы тоже застали пожимавших плечами, когда они упоминали о «причудах» великого писателя), в безыдейности Чехова, что он сам признавал, в безжизненности Блока, им самим осознаваемой, в радениях у Вячеслава Иванова, интеллектуальной импотенции Мережковского, в умничаньи в самом деле умной, но больше кривлявшейся Зинаиды Гиппиус: нет, нет, и нет! Распутинщина – вульгарное выражение той же ненормальности. Стилизаторы Кузмин и Клюев готовы были это за собой признать, и Розанов вертелся вокруг Распутина. «Как, братишка, ни толкуй, а Россией правит…» – сообщил мне Дед Вася солдатско-матросскую поговорку своего времени. Вот что чувствовали простые люди: у них есть требования к власти, а власти нет! Теперь говорят: преувеличено! И даже – искажено. Если в самом деле преувеличено и искажено, то почему появлялись такие преувеличения и такие искажения? Царица-немка ведет переписку с родственниками во время войны, с немцами – это ли не гротескное преувеличение в самой реальности? О чем бы царица ни переписывалась – это ли не искаженное представление о долге?

«Надо было веровать, веру иметь!» – говорят. Про веру и церковь стоит почитать Розанова, его мнение: дух отлетел, казенщина. Положим, Майский тогда же, ещё меньшевиком, в падении веры винил русскую литературу. Как будто догматическая вера и государственная церковь мало компрометировали сами себя![87]

Сейчас раздаются призывы отречься от нашей классики, либо подвергнуть её перетолкованию и читать совсем не то, что обычно читали: взять и деполитизировать барское ничегонеделание. Сопротивление литературе, что со временем стала классикой, началось когда ставшее классикой было текущей словесностью. Если нельзя было отрицать высоких достоинств новейших произведений, как «Мертвые души» или пьесы Островского, их старались нейтрализовать положительным истолкованием. Ап. Григорьев обещал объяснить, почему «Гроза» не осуждение «темного царства». Последователен оказался лишь реакционер Константин Леонтьев. Он утверждал, что лучшее в русской литературе ниже российской действительности, а люди, как граф Вронский, по мнению Леонтьева, нужнее России, чем великий писатель, создавший эту фигуру. Причем, Леонтьев не уклонялся от выводов и последствий, неизбежных при его логике: кровь – так кровь, война бодрит и оздоровляет (а теперь на него ссылаются как радетеля русской культуры!) Если Вронский сражался не в интересах своей страны, то Леонтьев, участник проигранной Крымской войны, призывал воевать Стамбул, то есть настаивал на военной авантюре, которая обернулась бы последствиями ещё более катастрофическими. Запад, преследуя свои интересы, извлекал для себя выгоду даже из поражений, Россия и после победы не использовала своих преимуществ.

Леонтьевские мысли о соотношении литературы и действительности подхватил Розанов. У нас на глазах розановское проклятие русской литературе, не умевшей ценить Россию, переросло в предложение удалить классику как болезненный нарыв на теле нации. После книги В. Ф. Иванова «Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней», вышедшей в 1934-м в Харбине и переизданной у нас в 90-х годах, принялись думать, будто наши великие писатели были врагами своего народа, а их произведения – пасквили на Россию. Книга Иванова – публицистика на историческую, несомненно злободневную тему, подобна ересям, что укрепляют верующих в борьбе за веру: автор же опровергает самого себя.

Из книги следует, что путь России – это непрерывное отклонение от своей самобытности под напором чуждых сил. От подобных проблем нельзя отмахиваться, как поступали во времена веры, цензуры и догматизма, но разве не формировались все страны и нации под напором чуждых сил? Даже Китай, веками служивший символом застывшей самобытности, менялся под нажимом извне. А кто и когда отклонился от самобытного пути у нас? Собравшийся эмигрировать в Англию творец российской государственности Иван IV, он же Грозный? Возможно, и уехал бы, согласись английская королева принять его предложение руки и сердца.

«Все разрушительные силы объединяются против православия и самодержавия», – сквозная идея Иванова. А помещичьи крестьяне со времен отмены Юрьева дня не объединялись против самодержавия?

Лишь внешние силы вызвали в православии раскол, который Иванов называет величайшим несчастьем России?

Умолчаний в книге Иванова полно, умалчивается о том, что мешает ему провести любимую мысль. Если в идиллической картине безмятежного супружества Императора Павла не названа фаворитка, то не упомянуто, что Пушкин продолжал называть великим вольнодумца-масона Вольтера. Не упомянут и тот последний личный доклад Родзянко царю, когда председатель Думы решился высказать императору предостережение, зато говорится: «Родзянко шлет в Ставку ложную информацию», а что за информация не сказано. Очевидно, депеша о начале революции. Сообщение о начале революции Иванов, возможно, счел ложью, поскольку сообщать было преждевременно – ещё не начался штурм Зимнего Дворца, хотя стоило взглянуть в окно и посмотреть, что происходит на столичных улицах.

Взявший на себя роль главнокомандующего царь, по утверждению Иванова, не проявлял ни малодушия, ни растерянности. Надо думать, имеется в виду хладнокровие, с каким царь положил в карман телеграмму о Цусимском разгроме и продолжил в игру теннис или отложил в сторону телеграмму о падении Порт-Артура и продолжал завтракать. Или за отсутствие малодушия и растерянности принять упование государя на волю Божью?

По Иванову, врагами России являлись выдающиеся русские люди, сбитые с толку масонами. Однако даже исключения, сделанные Ивановым, и те не подкрепляют его тезиса. Крупнейшее вроде бы исключение – Пушкин. Но о Пушкина разбиваются все построения, предвзято воздвигнутые ради любимой мысли. Пушкина не склонить к одному лагерю, он, говоря словами Данте, сам своя партия. Между тем Иванов, говоря о Пушкине, не сводит вместе все хорошо известное. Он не отрицает, что с молодости поэт был соучастником вредных сил, однако не упоминает о том, что Пушкин до конца своих дней чтил бунтовщиков-декабристов как духовных братьев и оставался сторонником Петровских реформ, проделанных, согласно Иванову, в интересах масонов.

Свою любимую мысль Иванов провести торопится, у него для исследования многослойных ситуаций мало документации, источники вторичны, для изучения не оказывается ни времени, ни печатного пространства. Масон Кутузов хотел, согласно Иванову, проиграть брату-масону Бородино: «битва проходила без участия Кутузова, он ничем не руководил, ничем не распоряжался, все делалось другими, помимо его»[88]. Сказанное о полководце, которого считают спасителем Отечества, это – допущения, и возникли допущения не на пустом месте, о чем говорит уклончивое отношение к славе Кутузова такого современника, как Пушкин, и его же не однажды самим подчеркнутое преклонение перед Барклаем, который, согласно мнениям, приведенным Ивановым, и явился победителем Наполеона. Однако Пушкин поспешил корректировать свое мнение о Кутузове и его «мудром деятельном бездействии». Затем Кутузовское кажущееся неделание как фактор моральной победы оправдал потомок участников битвы – Толстой, чьи предки с обеих сторон, отцовской и материнской, на поле Бородина сражались, и сражались с отличием. Видимую кутузовскую пассивность создатель «Войны и мира» сделал аргументом в своей философии истории. Сопоставление пушкинской сдержанности в оценке Светлейшего с толстовским оправданием его было бы достаточно для исследования того же объема, что и обзорная книга о пагубном воздействии масонства на Россию. Между тем у Иванова в книге ни одного доказательства влияния масонов на Кутузова, а его допущения историк счел недоказанными, одно из допущений – «до смешного легковесным»[89].

Где Иванов ушел от вопроса о Пушкине, там авторы другого направления подхватывают: «Пушкин по духу был и оставался масоном, не оформляя принадлежности к Ордену в силу тяжелых политических обстоятельств тогдашней России»[90]. Если в самом деле разберутся в (допустим) масонской символике пушкинских произведений, то, я думаю, получат результат, который получают авторы, занятые изучением рубежа XVIII–XIX веков: лучшими умами тогда написанное, несомненно написано в духе масонства, но и масонство было в духе времени. Не одни же масоны пропагандировали права человека[91]. Не союзники Иванову даже славянофилы: насквозь пропитаны чуждым влиянием, которое и внушило им идею самобытности. Ведь сколько раз было сказано: славянофильство – наизнанку вывернутое западничество. Если «Недоросль» и «Горе от ума», согласно Иванову, пасквили на Россию («Мертвые души» им лицемерно не упоминаются[92]), то почему же не появилось талантливых апологий?[93] Разоблачающий лучших людей России как её наихудших врагов не отрицает, что Фонвизин, Грибоедов и даже «космополит Герцен», люди «огромного таланта». Что же их заставило тратить свои таланты на пасквили?[94]

Классика, от Фонвизина до Чехова, не укладывается ни в неоконсервативную историософию, ни в прогрессизм. Остается либо послушаться новейших наследников гоголевского истязателя, Отца Матвея, и отречься от русской классики, либо прочесть, что в классике написано. Классики не поносили и не прославляли России, они выражали истину о стране и народе: говоря могучая, имели в виду мощь, говоря бессильная, подразумевали бессилие. Это нерасторжимое сочетание получило множество воплощений неотразимой истинности. Классика – полное представление, что же мы есть такое, если вспомнить вопрос Чаадаева. В том и состоит творческое отличие русских классиков от русофобов современности, не давших ничего, кроме тенденциозности, выражаемой произведениями, лишенными художественной объективности, все у них плоско, одномерно и бесталанно.

Читая в книге Иванова и во многих других патриотического уклона книгах, что нам не давали жить нашим самобытным укладом, хотел бы я задать авторам таких книг вопрос: уверены ли превозносящие самобытность авторы, что русские люди были довольны своим укладом? Мой отец, спасаясь от коллективизации и покидая деревню, порты топтал. Это – мальчишкой. Но даже Ап. Григорьев, почвенник, предупреждал духовных собратьев, славянофилов: «Русский быт уже не так глядит…».

Оказался я однажды восприемником поразительного признания. Под Москвой в селе Михайловском, где мы жили летом, напротив от нас процветало единоличное хозяйство: прочной постройки дом, сад, огород. С хозяином, конечно, мы были знакомы: советский Бирюк. В тот раз стоял он возле своей калитки, ко мне спиной, взгляд его был, очевидно, устремлен на поднимавшиеся вдали городские пятиэтажки. Решил я посмотреть на выражение его лица: наверное, смотрит с презрительной ненавистью на агрессию урбанизма. Подошел, поздоровались. И сосед произнес, словно обрадовался случаю разрядиться от переполняющих его чувств: «Все отдам, хотя бы комнатенку там получить». Что на это сказал бы Константин Леонтьев, имевший обыкновение апеллировать к таким прочным хозяевам, «рассудительным мужикам», в леонтьевских глазах – опора традиционного порядка? Фантазировать не стану, но помню, что Леонтьев сказал, выражая свое основное желание: иметь хорошую комнату.

Мировая линия развития устремлена к униформному комфорту с вкраплениями самобытности, и русские мужики это понимали, но не имели возможности претворить свое понимание в двистительности. Надо было видеть ликование и гордость работников подмосковного конного завода, на территории которого установили будку с телефоном-автоматом. Один за другим конюхи и наездники подходили и звонили друзьям и родственникам: «У нас теперь телефон есть! Те-ле-фон!» Возможности позвонить из автомата радовались работники образцового предприятия, которое посещали вожди нашей страны и главы других государств. Разве что аппарат красной линии, водруженный в служебном кабинете номенклатурного начальника, способен был так поднять настроение. Не фантазирую. Мне рассказывала секретарша моего предшественника на посту главного редактора: нам не полагалось прямой связи с правительством, но стояло два служебных телефона, и, как будто развлекаясь игрой, мой предшественник выдавал за вертушку один из аппаратов.

Прочность государству, говорил Руссо, придает «сближение крайних ступеней», и это цитировал Пушкин. Социальная устойчивость обеспечивается не равенством, которое всегда декларативно – нереально, однако возможна относительная однородность условий существования: телефон у всех, сверху донизу. У важного лица пусть будут десятки телефонов, но аппарат должен быть у каждого, протянул руку и – поговорил. Жилища – хижины и дворцы, но в хижине есть горячая вода и прочие минимальные удобства, отсутствию которых удивился управляющий американского ипподрома, которому на пути в краснодарский конзавод «Восход» захотелось воды со льдом, и он был удивлен, когда ему предложили одной воды.

Иначе, без непременных условий, устойчивости нет и не будет. Ни национальное единство, ни самобытные традиции, ни духовное богатство не удержат, если будет, по Пушкину, продолжаться notre martyre, «наше мученичество».

Если же взглянуть на вершины русской литературы переломного времени: «Братья Карамазовы» – Иван сходит с ума, Митя собирается эмигрировать в Америку, христианский смиренник Алёша должен по замыслу стать террористом; «Смерть Ивана Ильича» – не жизнь, а фальшь (популярнейшее из толстовских произведений в Америке); «Живой труп» – умирание заживо. Последняя, художественно выраженная Толстым истина о наступающем ХХ столетии: «Хаджи-Мурат» – сопротивление человеческой личности авторитарной силе. «Три сестры» и «Дядя Ваня» – поголовный самообман; «Вишнёвый сад» – вам говорят, а вы не понимаете, и если не выручат «величайшего ума люди» из-за рубежа, то, пока не поздно, придется самим уехать за границу. То – вершины, за ними классика малая, но добротная, и все, либералы и консерваторы, говорят об одном и том же: «Жизнь выбита из колеи…» («Гарденины»).

Всё это продиктовано масонами? Таких сотрясений и сдвигов происками не создашь, но способствовать распаду можно. Внешние силы вредили и вредят нам, мешают придерживаться, как говорят теперь, «традиционного русского мировоззрения». Но надо бы это традиционное мировоззрение представить себе и понять. Американские поселенцы, как и русские мужики, что шли за Пугачевым, искали справедливости, одни её получили на Бункер-Хилл, другие получили расправу на Болотном поле.

Чехов, как Шекспир, одаренный сын разорившегося провинциального лавочника, бежавший в столицу и покоривший её, признал, что идейного выхода он не знает. Разве что доктор Чебутыкин у Чехова говорит, и в голосе его, как всякого чеховского персонажа-врача, слышится голос самого автора: «Вот тебе мой совет. Надень шапку, возьми в руки палку и уходи без оглядки». Толстой, хотя и ругал чеховские пьесы, однако совету младшего собрата последовал: ушёл – от проблем. Уход Толстого – итог всеобщего беженства, это уже позднее определил Сергий Булгаков, а Достоевским ещё раньше было сказано: Россия бежит от самой себя. По наущению со стороны? Народ, должно быть, распропагандированный иностранцами, не забывал Стеньку Разина, «Дубинушку» петь учился у зарубежных лазутчиков, пугачевщину, само собой, подстроили иноземные провокаторы. Потемкин намекал на провокаторов, прикрывая свой недосмотр. Что после потемкинских новшеств оставалось? Беспорядок такой, что приходилось его устранять с усилиями, превышавшими время и средства, брошенные на нововведения. Если и были провокаторы, мы же видели, как бывает, когда идёт к развалу: словно для них все приготовлено, чтобы легче было разваливать.

Обломовской пассивности противопоставить могли призыв «Терпите!» Что ж, приходится терпеть, но какое угодно терпение может в конце концов лопнуть. Даже Библейская притча о долготерпении Иова – позднее вкрапление в канонический текст, составлена из разных источников, проповедь сбивчива и, по мнению библейских комментаторов, две части священного текста между собой не согласуются, в Книге Бытия не согласуются два сказания о Сотворении мира: заветы Всевышнего оставляют вопросы открытыми!

Символ нашего исконного уважения к личности обнаружен в «Русской Правде», где за конокрадство положена та же пеня, что и за увечье человеку. Это – цена на словах, на деле разницу между людьми и лошадьми не соблюдали. Если и за лошадь, и за человека во времена Владимира Мономаха брали три гривны, то в Пушкинскую эпоху приговаривали к четвертованию и миловали к повешению. А кем у нас описано, как бьют лошадку по глазам, чтобы вскачь шла? Мой отец в детстве видел, как ударом ножа их сосед выколол лошади глаз и с рыданием бросился ей на шею: зверский взрыв затравленного человеческого существа, выместившего свою уязвленность на безответом животном.

Мне рассказывал наездник, служивший кучером у Ермоловой, как брался он за кнут и гнал в кабак жажду утолить, спустив данное ему сердобольной артисткой на чай. От Некрасовского Саврасушки, служившего хозяину, требовали, чтобы крепче натягивал гужи, а овса не ожидал. Щедринский Коняга получал резку из прелой соломы, а на ноги его поднимали жердями. Не кушала овса и та лошадка, с которой поделился болью сердца чеховский извозчик. Художественные вымыслы? Слогом не поэта – историка определяется: «В большинстве районов Европейской части России земледелие и животноводство переживали к 1860-м годам явный упадок…»[95] При царизме (почитайте Бутовича)[96] и социализме лошадей кормили плохо и просто не кормили, при советской власти на Московский ипподром поступал породистый молодняк, шатавшийся от недокорма и бескормицы. Если держали лошадей в чем жизнь теплилась, то как же людям жилось? Или этого не было? Всё неправда? Были и лошади гладкие, и люди, кому жаловаться не на что, всё было, но всего было мало для огромной страны.

«В 1909 г. летом я с экскурсией народных учителей с образовательной целью ездил за границу и посетил Турцию, Грецию, Италию, Австро-Венгрию».

Из автобиографии Деда Васи.

Предреволюционное время подняло моих крестьянско-рабочих дедов до международного кругозора. Они привезли сохранившиеся у нас гравюры и каталоги галерей Дрездена и Амстердама, Италии, Греции, Турции. Hagia Sophia, «Мадонна» Рафаэля, «Ночной дозор», росписи Микеланджело, Сикстинская капелла, вилла Боргезе, галерея Уффици, Собор Святого Петра, Pieta. Сто лет спустя, мы с женой, ступая по тем же ступеням, смогли неизменное увидеть ценой распада государства, созданного революцией, которой способствовали мои деды, а деды жены – сопротивлялись.

Предок моей супруги служил у Дубельта, тому есть документальное подтверждение: упомянут в дневнике главы Тайной канцелярии. У Толстого тип службиста – Николай Ростов, но Дубельт, ветеран войн и страж порядка, сложнее Ростова.

Кто решится сказать, будто Толстой упростил тип правоверного патриота, если Николай Ростов, не шутя, выражает готовность, если прикажут, рубать своих родственников? Толстой знал непосредственно, как мы уже представить не можем, покорность сословнослужебной преданности, но Николай Ростов показан простоватым, прямо сказать, ограниченным. А Дубельт, как говорил о нем Герцен, похоронил под воинской шинелью множество противоборствующих переживаний и разнохарактерного опыта. Николаю Ростову многое не приходит в голову, Леонтию же Васильевичу – приходит, он всё обдумывает и делает свои выводы. Видит балы и парады, там же видит изнанку, гадость, грязь и говорит: «Срам». За поэтом Пушкиным нужен надзор – в этом уверен. Боготворит царя, подчиняется верховной воле, и он же растерян, не в силах объяснить, почему же русская политика поручается иностранцам, а те действуют против интересов России. Служит беззаветно, однако в душе у него гнездится горечь от сознания, что направленность ума и предрасположенность сердца множества таких, как он, не встречает сочувствия. Дубельт сам себя спрашивает, ибо ему не у кого больше спросить, в чем же тогда заключаются интересы русских людей? О западных нравах и свободах управляющего Третьим Отделением лучше не спрашивать. Дневниковые записи Дубельта – манифест, который сегодня нашел бы массовую поддержку. Из-за исчерпанности больших идей, кто ныне способен серьезно, до самоотвержения, верить в диктатуру, самодержавие, демократию, парламентаризм, в религию? Но людям присуще желание верить, как установил Вильям Джеймс, и на желании спекулируют власти.

Сейчас сильна неприязнь к революции. Снобов, Иванов, не помнящих родства, множество среди поносителей их же собственного советского прошлого, будто отношения к своему прошлому они не имеют. Для литературы это – источник материала для создания отступника. В случае Генри Адамса была поза, о чем написал его младший брат, свидетель придумывания старшим братом личной неудачи, а на самом деле необычайно удачливого, за исключением нехватки жизненной силы и капризов избалованного барчонка. Одним словом, стерильность.

А в чем гнездятся мотивы поведения наших отступников? Нет у революций, по словам Бальзака, ожесточеннее врагов, чем люди, преуспевшие благодаря социальным переворотам. Русская революция вынесла на поверхность семя их породившее, однако Октябрь яростно поносят именно те, кто своим нынешним положением обязан катаклизму Семнадцатого года. На этом я поссорился с небездарным детским писателем, который при советской власти сделался и богатым и знаменитым, но поносил советскую власть так… Подчеркиваю, как поносил – будто не имел никакого отношения к условиям, которые вынянчили его, сына номенклатурного советского чиновника.

С другой стороны, можно, хотя и трудно, себе представить, если взять от противного, до чего были сильны революционные настроения в 17-м году и у тех, кому, вроде моих уже поднявшихся социально дедов, революция и не была нужна. Но едва они поднялись, их захлестнуло следующей социальной волной.

Вращаться колесо истории не перестанет. Будет ли осознана повторяемость настроений? Ленин сомневался в научаемости, следуя Гегелю и считая «оч. умной» его мысль: каждое новое поколение воображает себя уникальным. Мы в плену «политики памяти», как это называют современные западные меморологи, изучающие «парадоксы исторических представлений».

Среди писателей

«Рассвет будет невеселый».

Борис Пильняк. «Повесть непогашенной луны».

Моя мать в молодости дружила с женой Бориса Пильняка, сестрой киноактрисы Наты Вачнадзе. Супруга писателя, по словам матери, превосходила красотой нашу раннюю звезду экрана, а хозяин был на редкость нехорош собой, но по-своему обаятелен. Занимали они целый дом, недалеко от ипподрома, на одной из Тверских-Ямских. Уют, гостеприимство, для матери – друзья, а для соперников так называемые «пильняки», шайка литературных мародёров во главе с лихим атаманом: подчинили себе издательства, захапали всё, что можно было захапать. Пустили Пильняка за границу – обратно приехал на собственном автомобиле. Урод уродом, а какую бабу отхватил! Всё ему одному? Где справедливость? За что боролись? Борцы-противники стоили друг друга, такими их под вымышленными именами представил в «Театральном романе» Михаил Булгаков. Те же писательские фигуры в дневниках цензора Валерьяна Полянского упоминаются под своими именами как хищники, проявляющие поразительную напористость в умении добиваться авансов под ешё не созданные и оставшиеся несозданными шедевры.

Мать бывала на выступлениях Маяковского в Политехническом музее. Она улыбалась, вспоминая дерзкие выходки громогласного поэта. А знавшие его достаточно хорошо говорили без улыбки: «Бандит». Не зря сравнивает себя с Вийоном! Если не писал, иногда удивительно хорошо, то занимался захватом, добиваясь, как и «пильняки», лишней жилплощади, новых изданий своих книг, высоких гонораров и очередных зарубежных поездок, настаивая: «Мне необходимо ездить». Как будто другие нужды в том не испытывали! Кто-то ездил, другим приходилось сидеть дома, кому авансы давали, кому отказывали, кого печатали, прочих отвергали. Построили Дом писателей: сколько же писателей туда не попало! Государственная централизация, усиливаясь, сделала борьбу за существование неотделимой от творческой борьбы.

Зависть дожила до нашего времени, у ветеранов писательского Союза злое чувство вызывали молодые поэты, они то и дело бывали за границей, демонстрируя перед миром нашу творческую свободу.

«Почему Евтух получает командировочных вдвое больше моего?» – жаловался моему отцу поэт его возраста. Как были велики командировочные, не знаю, но число зарубежных поездок Евтушенко я случайно увидел в Отделе кадров Союза писателей. Пришел я туда узнать номер телефона вдовы Бабеля. Номер нужен был библиофилу Хольцману, он финансово поддержал симпозиум по Шолохову и Фолкнеру, с ним наладились связи. Секретарша отошла к шкафу с картотекой, а я остался сидеть у её стола. В течение невольной паузы, шаря глазами по сторонам, я увидел на столе список писателей, выезжавших за границу, когда выезжали и сколько раз. Последней в списке стояла фамилия Евтушенко, за один год, не помню какой, но помню число поездок – 74.

Писательский быт, квартиры, дачи играли литературную роль. Писательские жены – сага столь же увлекательна, как история жен Кремлевских, рассказанная моей однокурсницей Ларисой Васильевой[97]. Вдова двух советских классиков на дискуссии о том, кто из них на кого влиял, заявила: «Я была женой их обоих и могу внести ясность в этот вопрос». Супруги несли службу, переходили от писателя к писателю, являлись источником информации, были участницами сборищ, о которых, важнейшее умалчивая, рассказывают «Исторические хроники». О том ещё будет, что рассказать историкам, если историкам повезет, и они доберутся до документов. Лариса могла бы добавить главу о наших верных спутницах писателей отечественных, а также иностранных, о княгине Кудашевой и баронессе Будберг[98]. Поселок Переделкино требует изучения археологического, там полегли писатели за слоем слой. Дачу, где в 50-х годах покончил собой Фадеев, до него занимали жертвы 30-х годов. Вроде раскопок Трои: сочувствуешь троянцам, а затем, уходя вглубь, узнаешь, скольких же они погребли, пока их не погубили ахейцы.

«Только измываются над трудящей публикой».

Иван Катаев. «Сердце».

В эвакуации моя мать стала своим человеком с остатками семьи Ивана Катаева, из когорты «перевальцев», с которыми в молодые годы мать была дружна. Старики – со стороны Митиной матери Терентьевой, старик Терентьев, тесть Катаева, при нас скончался (первый увиденный мной покойник, меня затрясло, словно я схватился за обнаженный электропровод). Хорошо узнали мы тещу Ивана Катаева, «бабушку Толоконцеву», с большой симпатией изображенную в повести «Сердце».

«Их направили в командировку, там они тяжело заболели, и наш зять умер», – обучая нас иностранному языку, старушка по-французски рассказывала про смертельную болезнь Митиного отца, его матери удалось выжить, но оказалась она оторвана от семьи. Слушая рассказы печальной старушки, моя мать не произносила ни слова, хотя понимала французский, ещё понимала.

Владению иностранным языком у матери была своя мера, в детстве она писала стихи по-французски. После войны шли мы с ней по Тверскому бульвару, и она вдруг бросилась в сторону. «Отчего ты кинулась?» – спрашиваю. «От стыда», – отвечает. Навстречу нам шла тоже старушка, а мать подзабыла язык, какому её учила в гимназии эта старушка, Madame Pommer.

Слушая Митину бабушку, мать не откликалась по другой причине. Почему, объяснила, когда я уже понимал, кто такие «перевальцы». Вспоминая коммунистических почвенников, мать говорила: «Они высказывались». Каждый подписывал себе приговор, рассуждая публично в том духе, как дома откровенничали мои деды, особенно Дед Вася. Иван Катаев дал повод уличить его в протаскивании христианской веры в сочетании с троцкизмом. Почему чисто русские люди, от Ивана Катаева до Андрея Платонова, сочувствовали Троцкому, ответом, мне кажется, может послужить «Дело Тулаева». На Ивана Катаева набросились со всех сторон. То не было «неудовольствием властей», то было неудовольствием людей, своим чередом погибших, но до поры связанных с властью: цепь умерщвления, как в шекспировских хрониках. Власть стравливала и сдерживала, согласно divido, древнейшему правилу: разделяй!

«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю, даже когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр».

Чехов в письме доктору Орлову.

«Мы пауки в банке», – сказал моей матери кинооператор Леонид Косматов. Работала мать на «Мосфильме» у Пудовкина, Косматов был женат на её школьной подруге, отсюда и откровенность. Помнил ли советский деятель искусства, Сталинский лауреат, что «банка с пауками» служила метафорой предреволюционной борьбы в среде интеллигенции – клубок честолюбий и взаимопоедание?

Чеховский ответ, почему он не верит в интеллигенцию, теперь толкуют в противоположном смысле, будто Чехов де хотел сказать о вере в интеллигенцию. Но Чехов предлагал на себя оборотиться, что прямо им сказано в очерке «Наше нищенство»: неспособность к самооценке у интеллигентных людей с их претензиями на понимание. Согласно Чехову, интеллигентные люди самообольщены, не хотят знать, что они не другие (как любят говорить теперь), а такие же и даже хуже в меру претензий.

«Уличное нищенство – это только маленькая частность большого общего. Нужно бороться не с ним, а с производящей причиною», – пишет Чехов, поднявшийся в интеллигенты и увидевший: «… Сознание, что это можно, всякого просящего и берущего спасает от стыда и неловкого чувства»[99]. Так уж и всякого? Судить гуртом Чехов отказывался, по-докторски присматривался к личностям из любой среды и не находил критического самосознания. А Пржевальский, которого Чехов ставил необычайно высоко? Это – посмертно, в некрологе. Ни о ком Чехов не говорил так, как говорил восторженно о японских чиновниках. «Значит, надо бы Россию заселить японцами?» – в наших спорах возражал Вадим. Дело не в том, чтобы переспорить, а чтобы действительно ответить на такой вопрос. С ответом на такой вопрос медлил создатель «Американской трагедии», понимавший в людях, и что всякие люди есть такие, какие они есть.

Не при Сталине взаимопожирание началось, при нём сложилось в систему, и, как сказал бы Дефо, благородному человеку стало нетрудно сделаться мерзавцем. Когда мы стали литераторами, многие считались антисталинистами, но вели себя как сталинисты, не зная других приёмов спора, кроме закулисных интриг.

На Страстном бульваре и Большой Якиманке

«…Темный силуэт Пушкина и огонек над воротами Страстного монастыря».

Чехов.

«Якиманка совсем пустая, светлая от домов и солнца».

Иван Шмелев.

У ворот Страстного монастыря я бывал в досознательном состоянии – в коляске, Пушкинскую площадь помню уже пустой, как только выйдешь из нашего парадного в доме шесть на Страстном, фигура Пушкина возвышалась на горизонте.

Шмелев не осознал символического соседства с Аполлоном Григорьевым, но Чехова помнил со своих ранних лет, жили на параллельных улицах, Большой Якиманке и Малой Полянке, соседи в трех минутах ходьбы друг от друга. Шмелев видел и описал свадебный скандал, послуживший Чехову сюжетом для рассказа и одноактной пьесы. Дом, где жил Чехов, в наше время существовал в первозданном состоянии и не считался памятником. Мимо этого дома, если я бывал у Деда Васи с Бабой Настей, мы проходили, направляясь на площадь Калужскую. Площадь стала Октябрьской, началось строительство второго павильона метро, с выходом на Якиманку, и чеховский дом был снесен вместе с рядом стоявшей церковью, освободившееся пространство отошло к Французскому Посольству.

Там успел побывать де Голль, и Брату Сашке удалось его увидать: колеблемый ветром старик шагнул в толпу с протянутыми руками. Это был символ его политики – сблизиться с нами, но «Ье fin de Gaullism! – услышал я в Париже на исходе 70-х. – Конец Голлизму!» Значит: «Глобализм!» (а сейчас ещё раз – национализм).

Шла ещё не антисталинская, но уже послесталинская пора, промежуток, о котором не помнят, либо вспоминать не хотят: имя Сталина перестали произносить, будто его никогда и не было. Пошли разговоры, какие раньше сочли бы за безумие или провокацию: «Ленин политических противников не арестовывал, разрешая им улизнуть за границу, как было с меньшевиком Мартовым». Спустя лет тридцать подразумеваемое сравнение со сталинским режимом приспешники Горбачёва припишут ему, словно его собственное смелое суждение, но люди моего поколения должны помнить: на исходе сталинских времен о том заговорили вовсю и, возможно, разговоры были спровоцированы, нас, должно быть, проверяли на лояльность. Так эти разговоры воспринимал мой отец, в сталинские годы исключенный за потерю политической бдительности. Стараясь бдительности больше не терять, отец обсуждал вслух с родственниками, они заходили к нам на Страстной бульвар, и я не мог их беседы не слышать: у нас была одна комната.

Нехватка жилой площади сделала меня с ранних лет свидетелем разговоров взрослых. Смысла речей не понимал и не вслушивался, но что-то всё же оседало в сознании.

Процессы тридцать седьмого проходили за углом от нас, вниз по Большой Дмитровке (бывш. Пушкинской), среди подсудимых оказались знакомые. С Бухариным Дед Вася до Октября пикировался в цирке, на митинге (о том было в газетах), лицом к лицу встретился с ним на Ильинке уже в советские годы. Не поздоровались, пошёл дед дальше, вдруг чувствует, будто его толкнули в спину, остановился, обернулся – Бухарин, тоже обернувшись, смотрит на него. Постояли, разошлись, опять, словно по команде, обернулись и разошлись окончательно. О нечаянной встрече у меня был случай рассказать по телефону вдове Бухарина А. М. Лариной-Лурье. Позвонил ей после того, как в журнале «Вопросы литературы» опубликовали мы статью Леонида Лиходеева о речи Бухарина на Первом Съезде писателей. Анна Михайловна меня выслушала и воскликнула: «Этого не могло быть!» Энергия в её голосе чувствовалась такая, будто она опровергала злостную ложь. А что такого невероятного? Шел по улице, встретил знакомого, ни слова друг другу не сказали и разошлись. Яростное неприятие чего бы то ни было им неизвестного проявляют вдовы, дети, биографы, держатели пакета сведений, и сколько в том пакете недосказанного и придуманного! Они отвергают ими не обработанное в должном духе: вдруг разрушит ревностно оберегаемую легенду? Каждый отстаивает свою версию, не допуская критической проверки.

Что сказал бы мой дедушка, доживи он до выхода Чуевских бесед с Молотовым, который о Бухарине между прочим говорит: «Его тянуло к эсерам». Возможно, в тех беседах дед нашел бы причины правки, которую Бухарин учинил его письму в «Правду». Письмо было о выходе из эсеровской партии, к заявлению о выходе дед счел нужным добавить объяснение своему разрыву с эсерами, а Бухарин объяснение вычеркнул. «Зачем вычеркнул?» – дед сам себя спрашивал. Расхождение Бухарин вычеркнул, оставил: вышел, и всё, словно не хотел компрометировать эсеровских установок.

Процессы, наверное, у нас в семье обсуждались, политические пересуды могли служить моей колыбельной песней, но слышать что-либо сознательно я был неспособен. Слова «черный ворон» помню. Видел и мрачный фургон, с воем проезжал у нас под окнами. Читая воспоминания узников, которых везли в том фургоне, понимаю, что мы жили на маршруте от Бутырской тюрьмы к НКВД.

«Черный ворон ездил без сирены, крадучись», – читая мою рукопись, говорит моя жена. Её семья страшилась ареста после войны как находившиеся в плену, я же помню времена довоенные, это после войны милицейские машины в самом деле примолкли, а до войны, оповещая о захваченных врагах, давали о себе знать пронзительным сигналом. Тогда же я ждал, как чуда, кавалерии, ряды одномастных коней каждый год проходили на парад прямо у нас под окнами: белые, рыжие, гнедые.

«Ешь кашу, ешь! Начнется война, каши не получишь», – слышал от старших, они не пугали войной, говорили спокойно, словно предупреждали о наступлении следующего дня, и предупреждение, в особенности интонацию, вспоминал, когда переводил Чарльза Сноу: «К середине 30-х годов всякий сознательный человек понимал неизбежность войны»[100]. Песню «Если завтра война» пели, вроде меня, по-детски, не сознавали, о чем поют. Вскоре мать стала будить меня глухой ночью под грозный и мерный голос радио: «Граждане, воздушная тревога», и мы спускались в бомбоубежище возле нашего дома или же шли в метро на станцию Площадь Революции.

Взрывом оказалось повреждено Художественное Училище 905го года, и мать утратила свой диплом, который не успела получить на руки, что сказалось на всей её дальнейшей профессиональной судьбе. Разорвалась бомба и через улицу, на углу Чехова (Малой Дмитровки), в точности там, где Дед Вася встретился с попавшим под пытки зятем Свердлова. Упала бомба в Замоскворечье, на Большой Полянке, где мы с женой много лет спустя, рядом с «падением бомбы», получим квартиру в новом доме, дом снесут к приезду Никсона (был за разрядку и получил импичмент).

В светлый майский день тот же голос провозгласил «Победа!», и меня осенила мысль, заставляющая и сейчас краснеть: «Уроки отменят!» И отменили уроки, и грянул победный салют. Ждали, что по Тверской (бывш. ул. Горького) от Белорусского вокзала до Мавзолея будет расстелен красный ковер, по нему пойдет маршал Жуков, у Спасских ворот Кремля его встретит Сталин. Несбывшиеся слухи выражали необычайный подъём, в День Победы пришло освобождение от гнетущего ужаса.

Люди помоложе, что не помнят войны, случается, поздравляют с «победой над фашизмом». Нет, никто не говорил «Победа над…» Была ПОБЕДА, не чувство торжества, а немыслимое облегчение.

Даже на параде, когда к подножию Мавзолея бросали гитлеровские знамена, триумфаторства не чувствовалось, вынесли страхов, страданий и тягот столько, что не торжествовалось. Торжествовать стали, когда подзабылось, что празднуют, а в победный день не помню, чтобы кто-нибудь произнес враги или немцы. Всю войну, конечно, немцы, немцы, немцы. Для меня и, я думаю, для большинства переживших войну, что фашисты, что немцы, хотя в те же годы у нас справляли юбилеи Гете и Шиллера, мой отец выступал с докладом о немцах, нашей культурой усвоенных. Об отцовских лекциях я вспоминаю, когда читаю или слышу, как на Западе говорят о русской культуре, будто ни Толстой, ни Достоевский, ни Чайковский к русской культуре не принадлежат, Россия это сталинизм и ГУЛАГ.

Во время войны немцев и фашистов не различали. Сейчас подросли полагающие, что нашим солдатам надо было сначала разобраться, в кого они стреляют, в обыкновенных немцев или же в нацистов. Полагающие могли бы сверить свои соображения с книгами непредвзятых свидетелей, зарубежных писателей, видевших нашу страну времен войны. Взять Эрскина Колдуэла, его «Дорогу на Смоленск», американцу было ясно: война есть война, враги есть враги.

Слова нацисты не помню, в моем восприятии это определение послевоенное, обозначающее одну черту гитлеризма – расизм. Для нас немцы-фашисты – угрожавшие уничтожением нам, советским людям. Тогда же возродилось понятие русские люди, оба понятия мое поколение воспринимало в единстве. Мое поколение формировалось в условиях советского национализма, мы жили с мыслью «А как же иначе?» Нерасторжимость русского и советского выражала картина в полстены – послевоенный сталинский тост «За великий русский народ!». Мой отец, у которого чувства политические были напряжены до отказа, тут же отметил сугубо русский оттенок в адресе тоста. Но я, разглядывая вместе с родителями монументальное полотно на ежегодной выставке советского искусства в Третьяковской галерее, и внимания не обратил на то, что художник – украинец, художник для меня был советским.

Между врагами различия, если и существовали, то для тех, кто испытали различие на себе, как семья моей жены, они побывали под немцем в оккупации и в плену у нацистов. В трудовом лагере на австрийской территории в Зеербахе тестя моего гоняли как подопытного на минные поля: подорвется или не подорвется, заставляли камень на каменоломне дробить, били, если не усердствовал. Тещу (с высшим образованием, незаконченным из-за войны) как существо низшее третировала немка, у которой она служила домработницей и кроме того стирала немецким солдатам белье. Мой шурин, двенадцати лет, работал на лесопилке, ободрал руки, шрамы и сейчас видны. О нём же руководство лагеря проявило заботу, ему, малолетнему узнику трудового лагеря, выдали добротную, малоношенную кожаную куртку на меху, должно быть, сняли с малолетнего узника концлагеря, согласно порядку, Jedem das Seine, каждому своё.

Тёща рассказывала о своеобразии бомбежек. Падали бомбы одинаково на них, но бомбили по-разному. Все по-своему – англичане, американцы и наши. Бомбежки английские усилились, когда все немецкие пушки противовоздушной обороны переместились на Восточный фронт, против нас, англичане получили возможность бомбить без помех, где им угодно.

О послевоенной «сталинской оттепели» говорят по аналогии с послаблениями середины 1950-х годов после антисталинского доклада Хрущева. Нет, чувство было другое. «Оттепель», вызванная хрущевским разоблачением «культа личности», – разрыв с прошлым, а после войны от Сталина не отрекались. Меньше говорили и даже не говорили вовсе о международном коммунистическом движении, то была инерция военного союзничества со странами Запада, их, быть может, и капиталистическими перестали называть. Сын Рузвельта в мемуарах рассказывает, как его отец и Сталин взаимно избегали слов империализм и тоталитаризм.

В политическую пропаганду я не вслушиваться, мое сознание было далеко от подобных определений. Отец был работником ВОКСа, и я часто слышал слова союзники и дружба. Отец рассказывал, как на приеме он переводил речь американского посла Гарримана, а совсем недавно в дневнике Гарримана тех времен я прочитал его мнение о Сталине, который при встрече ему показался «умнее и крупнее», чем Рузвельт и Черчилль. Судя по тому, что теперь, особенно о Черчилле, пишут английские и американские историки, демистифицируя его легендарный облик, впечатление американского дипломата становится тем убедительнее. Если бы Мэри, жена Дика Френсиса, писала с подсказки мужа не скаковые, а политические романы, она бы обрисовала такую фигуру, помещаемую у неё в сердцевину почти каждого сюжета: творящий зло, даже когда творит добро (из американских авторов так представил Черчилля консерватор, журналист, советник и спичрайтер президентов Пэт Бьюкенен).

Тогда я этого не читал, и никто из нас ещё не видел и не слышал снятой на кинопленку и найденной несколько лет тому назад просоциалистической речи Рузвельта, однако ветер времени дул в наши паруса, и рядом с именем Сталина мы произносили имя Рузвельта[101]. Историк-англичанин признает: Запад не смог бы уплатить человеческую цену за победу во Второй Мировой войне, а советские люди заплатили. Вывод? Есть бесспорно установленный факт. А вывод за нами.

У нас с женой воспоминания военных времен расходятся, когда мы говорим о «втором фронте», открытие которого, как известно, задерживалось союзниками до последних полутора лет войны. «Когда же? Когда?!» – так вспоминает она, малолетний узник. Разговоры о «втором фронте» и я помню, однако без нетерпения.

Трудно себе представить, до чего сильно было вызванное войной чувство сплочённости между союзниками. Конечно, не имели мы понятия о скрытой истории войны, не рассекреченной до конца по сию пору. О сотрудничестве тоже всего не знали. Лишь после войны и то не сразу в американскую печать попали сведения о связи между конструкторским бюро Александра Яковлева с американской авиафирмой «Республика». Во главе фирмы стоял эмигрант-патриот, русско-французский инженер полугрузинского происхождения Александр Картвели, создатель штурмовиков, решивших исход воздушных боев над Тихим океаном. Несколько таких машин, «Громобоев», оказывается, были отправлены Яковлеву. Поразительный перст судьбы: в музее «Республики» на Лонг-Айленде я увидел фотографию и удивился, откуда здесь портрет Яковлева? А это Картвели, с Яковлевым одно лицо. В послевоенном американском художественном фильме «На небе ровной дороги нет» один авиаконструктор сделан похожим на Картвели, другой на Сикорского: авиация у американцев оказалась связана с российскими выходцами. Среди них инженер «Грегор», грузин Григорашвили, до революции работавший там же, где работал мой дед, у Щетинина, в Америке Грегор стал сотрудником фирмы Райта.

Соучастие военных времен теперь подсчитывают в процентах и говорят «Мало!», однако нынешние подсчеты и тогдашние представления не совпадают, это и есть расхождение во времени. Пережившие войну, я думаю, не забыли материального присутствия американцев: вездеходы «Виллис», грузовики «Студебеккер», самолеты «Дуглас». Один вид тех машин успокаивал и вселял надежду. Песня английского бомбардировщика звучала заодно с нашими песнями военных лет.

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы к своей подлетаем земле…

На «Дугласе» мы с матерью летели из Омска в Магнитогорск. Нас двое, самолет пустой, казалось, это всамделишное действо по книге «Из пушки на луну». Болтанка, неведомая нынешним пассажирам. Мне болтанка была нипочем, мать мутило, полет походил на езду по ухабам: не лайнер, плывущий над облаками. «Дуглас» трясло, как телегу, проваливался в ямы воздушные, для нынешних небесных кораблей их нет[102].

Американские машины и вещи стали у нас приметой повседневности, их названия вошли в наш язык. Житейским символом союзничества служили банки свиной тушенки. Как ценилась у нас эта пищевая «валюта», показано в кинофильме Григория Чухрая «Баллада о солдате», тушенка мелькает и в «Ивановом детстве» Андрея Тарковского, хотя там банка поменьше, были консервы меньшего размера, но прямоугольные с ключиком, чтобы открывать, у Тарковского, возможно, вынужденная неточность.

Какой процент в хозяйстве составлял заокеанский деликатес, мы понятия не имели, золотом блестевшие банки – это были дары судьбы, их получали по карточкам. Содержимое распространяло аромат, круживший голову, поглощалось постепенно: жир, мясо и желе с картошкой! И банки не выбрасывались, шли в обиход. Счёт на проценты относится к другому времени, намного позже войны. В 1960-х годах впервые командированный в Америку, решил я проделать герценский опыт, хотел вернуться к вкусовым ощущениям давних времен и ради военных воспоминаний попробовать spam – тушенку. Однако найти ту, что производилась, оказывается, специально для нас, не смог, а сегодня, возможно, мы и не стали бы такую тушенку есть.

«Америку», журнал двух форматов, крупного и карманного, вместе с газетой «Британский союзник» отец приносил с работы, эту иностранную печать на русском языке я читал: нападок по нашему адресу там не было, и американцы, и англичане судили о себе. До решительного перелома в ходе войны английский издатель Фредерик Варбург придерживал выпуск оруэллианского «Скотного двора»[103]. Дома антисоветских книг я не видал, увидел в Университете, когда приехала первая английская студенческая делегация и привезла биографию Джорджа Оруэлла, о котором мы понятия не имели. Понятие имел Алик Парфенов, уже аспирант. «Смотри, что они привезли», – говорит, и я посмотрел: общеобразовательные брошюрки, одна – о Шекспире, другая о каком-то Оруэлле.

Мы о многом, вошедшем в мировой оборот, не имели понятия. Один из английских студентов нам сообщил, что он специализируется в антропологии, и мы потащили его в Музей Анучина, по соседству с нашим факультетом. Ходил он ходил по залу, рассматривая черепа, и спрашивает: «Зачем вы меня сюда привели?» Но разве он не антрополог? А он специалист по культурной антропологии, о которой мы не знали. Промежуточность положения культурной антропологи среди других научных дисциплин, занимающихся изучением человека и его природно-социального окружения, мешала признанию культурной антропологии как особой области исследования. Кембриджский студент, которому мы показывали Музей им. Д. Н. Анучина, ничего не знал о традиционной антропологии и узнавать не собирался. Что говорить о студенте, когда классиков культурной антропологии Маргарет Мид и Леви Стросса упрекали и упрекают в дилетантизме и ненадежности полученных ими результатов. Установлено, что «данные» Маргарет Мид о верованиях и обычаях аборигенов тихоокеанских островов сфабрикованы, суждения Леви Стросса о мифологии, скорее, поэтичны, чем научны.

Осведомленность Алика, несравненная с моей политической невинностью, не защитила его от стрелы Амура, пущенной с английской стороны изучавшей русский язык студенткой из Кембриджа, и Алика сочли нужным срочно, как можно дальше, вывести из зоны обстрела. Если бы нас спросили, мы, я думаю, затруднились бы ответить, была ли это политическая провокация или невольное влечение сердец между нашим видным молодцем и очаровательной англичаночкой. Годы и годы спустя, референтом ИМЛИ, иду в библиотеке по коридору, узкому, не могу обойти движущуюся впереди меня женскую фигуру, однако по некоторым признакам узнаю, и чуть было не вскрикнул: «Дебора!» В следующую секунду подумал и воздержался: обветшавшее напоминание о прежней миловидности. Встреча нанесла бы нам взаимную рану.

Утро у нас дома начиналось с того, что отец слушал по радио новости на английском. Дружественные голоса не глушили, не было и мысли о том, чтобы мешать союзникам. Отец мог принимать зарубежные передачи, потому что разрешили пользоваться радиоприемниками. С началом войны мы свои приемники были обязаны сдать, мера экстраординарная, противошпионская. Война закончилась, пошли мы с отцом в хранилище у Петровских ворот и получили наш приемник. Но отечественный трансмиттер не улавливал коротковолновых передач, тогда отцу на работе выдали американский аппарат, и отец стал слушать «Голос Америки» и БиБиСи.

Другой приметой довоенной и послевоенной преемственности было получение по подписке очередного тома сочинений Пушкина. Памятник, стоявший рядом с нами, в начале Тверского бульвара, служил нам ориентиром. Привязной аэростат, нависший над Пушкиным, война. Пушкинская курчавая голова на фоне чистого неба, всё возвращалось на свои места. Шеститомные пушкинские сочинения перестали выходить с началом войны, издание прервалось на четвертом томе, после войны вышел пятый том, отец достал из ящика письменного стола старую квитанцию, я отправился в магазин Подписных изданий на Кузнецком (или ещё в проезде Художественного театра), и пятый том получил: жизнь входила в привычную колею.

Нет сомнения, промелькнула полоса особая, выжидательная: куда двигаться дальше? Ответ пришёл с началом войны «холодной». Согласно шефу советского шпионажа, генералу Судоплатову, политическая конфронтация вместо боевого союзничества началась после того, как преданный нам осведомитель, сотрудник Британского Посольства в Вашингтоне, Дональд Маклин, сообщил, что послевоенная, предлагаемая Западом помощь означает наш отказ от репараций и финансовую зависимость. Годы спустя дочь Маклина Линда и мы с женой шли по Нью-Йорку. Познакомились через Великановых, Сашу и Розу, они и представили нас Линде. Ни моя жена, ни сама Линда в нашем знакомстве, кажется, не видели ничего особенного, но они моложе, а в моих глазах наша прогулка выглядела сюрреалистически. Представьте: по Москве разгуливает дочь Гузенко[104]. В Нью-Йорке остановить бы, допустим, агента ЦРУ: «Знаете, кто это? Дочь Маклина!» Впрочем, смотря каких лет агент, иной ответил бы недоуменным пожатием плечей, ведь и у нас едва ли помнят о перебежчике, который выдал нашу агентуру, любого из его многочисленных потомков, пожалуй, облобызали: что прошлое вспоминать? Давай помиримся!

Есть полагающие, что следует помириться, но это не значит забыть. Так поступают многие американцы, хотя их же философ предупреждал: «Кто забывает о прошлом, тот обречен на его повторение». Правда, Сантаяна, который предупреждал, большую часть жизни провел за границей, наблюдая своих соотечественников со стороны. Если бы не евреи, которым их вера не предписывает любить врагов, то при христианском всепрощении стерлось бы из общей памяти, кто был кто в годы войны.

Для людей моего поколения нет слова страшнее предательства, и кто сегодня по молодости лет и на досуге этим словом играет, находится от прошлого на безопасном расстоянии, прошлое для несовременника в самом деле – слова. Понятие о предательстве релятивизировано. Спрашивают, кто был прав, а кто виноват, кого предал и ради чего. Смотрю на годы рождения: какого возраста люди спрашивают. Вопросы обозначают принадлежность к другим временам. В годы гласности, делая немыслимую умственную спираль, изображали борцами за правое дело коллаборационистов, они де боролись со сталинской тиранией. О тирании карателей, вернее, тех, кто ими командовал, и не думают, а кто думают, те говорят: «А что такого? Победил бы Гитлер, жили бы не хуже». Так говорят те, кого история ничему не учит, или знающие историю по источникам, подбираемым выборочно ради любимой мысли. В разладе с временем память у наших молодых авторов: о войне судят с моральной точки зрения, что честно и нечестно, а схватка шла на взаимоуничтожение, противники друг для друга были нелюди.

В фильме моей сверстницы Джеммы Фирсовой о её супруге – кинодокументалисте Микоше, запечатлевшем военное время, в уста его, лауреата трех Сталинских премий, вложены, так сказать, раздумья над схваткой – мысли о «нелепости войны» и о сходстве Сталина с Гитлером. Нельзя отрицать возможности подобных размышлений – под занавес, когда в сознании ветерана-документалиста уже сказывалось влияние вольномыслящей супруги, но едва ли нечто подобное приходило в голову сталинскому лауреату, когда посланный в Америку представлять советскую культуру, он вальсировал на балу с первой красавицей Голливуда Лоретой Янг.

Какие мысли в такой момент могли роиться в сознании советского человека с умом и совестью, представляю по своему отцу: при всем старании исполнить служебный долг предвидел неизбежность возмездия за относительную устроенность при всеобщей разрухе, наказание за безопасность рядом с бесчисленными потерями и поголовной бедностью. «Уж слишком вы чистенький!» – приходилось слышать отцу от благожелателей. И удар последовал. Утешением за потерю неплохо оплачиваемой службы стал вынужденный, в поисках средств существования, возврат к занятию, какому мешала ответственная должность. Отец перестал трястись над корректурами и терзаться, выправляя чужие рукописи, он стал сам писать – переводить. Несчастье помогло перейти от службы – к творчеству. Тоже мучительный труд, но удовлетворение приносила присущая отцу способность подать зарубежного автора так, чтобы в хорошем русском переводе он оставался иностранцем (выучка Ольги Петровны Холмской).

В том же фильме Микоши кадры из фронтовых съемок: с криком «За Родину! За Сталина!» идут в атаку и падают убитыми советские солдаты. Судя по тексту за кадром, вмонтированном позднее выпускницей ВГИКа, зря идут и ни за что умирают. Так, по замыслу, должны думать оставшиеся в живых благодаря павшим. О войне создательница фильма, помнила, вероятно, не меньше, чем помню я, поэтому её картина, созданная методом ретроспективной обработки памяти, меня озадачила. Если нельзя придерживаться прежних взглядов, считая их односторонними, то и радикальная ревизия неправомерна. Когда победа становится поражением, каратель – освободителем, вожди народных восстаний – ворами и разбойниками, а колониальная экспансия – хозяйственным освоением, такой пересмотр au rebour, наоборот, гарантирует противоположную односторонность, едва историческое колесо повернется.

«В современном информационном мире изучать историю можно только историографически».

Е. Ю. Спицын. Полный курс истории России (2018).

К проблемам, обсуждаемым сегодня, возвращает меня семейная переписка столетней давности, когда бабушка в Лозанне слушала лекции Парето, а дедушка в Финляндии печатался в местной леворадикальной «Народной газете». Бабушка запрашивала дедушку, что думает он о новой брошюре Каутского, где сказано, что, следуя Марксу, «социализм можно построить только на основе крупного промышленного производства», а Ленин, вроде бы соглашаясь и с Марксом и с Каутским, тем не менее напечатал статью, в которой смеялся над меньшевиками и эсерами, рассуждавшими «о невозможности построения социализма из мелкого крестьянского производства», то есть на уровне тогдашнего экономического развития России.

Своевременного дедушкиного ответа среди уцелевших писем я не нашел, но обнаружил позднейшую отмычку в книге Сидорова, Аркадия Лавровича, одного из учеников Покровского. К тому времени ответ на спорный вопрос о возможности построения социализма сделался догмой, и ученику пришлось стать противником учителя, потому что учитель «поддерживал немарксистскую концепцию об экономической незрелости страны для социалистического переустройства».

Что же немарксистского в представлении о незрелости России?[105] Стал я дальше вычитывать о том, как полемика шла в рамках проблемы узко-специальной – мера финансовой зависимости России от иностранного капитала. Но, как разъяснил Сидоров, «академический вопрос о характере империализма в России связывался с вопросом ленинской теории о возможности победы социализма в одной стране и о “зрелости” русского капитализма в плане создания предпосылок для такого строительства»[106].

У Ленина, как нас учили ещё со школьной скамьи, была теория о возможности социалистической революции в отсталой стране. Ленин признавал, что страна действительно отсталая, зато капитализм развит, пусть неравномерно, с феодальными пережитками, но тут и возможен революционный прорыв, который будет подхвачен в других, высокоразвитых странах, те страны пойдут во главе мирового движения к социализму, а Россия, уступив им лидерство, пойдет за ними.

В самооправдание собственной поспешности Ленин уже задним числом сослался на авторитет Наполеона: «Надо ввязаться в бой, а там видно будет». На студенческой скамье у нас начали возникать (открыто невысказываемые) сомнения, уместно ли было стороннику научного социализма ссылаться на авторитет международного авантюриста? К тому же Наполеон такого не писал, говорил ли, тоже не доискались, возможно, в голове держал (есть у него сходные суждения), и это дорого ему обошлось, особенно под Москвой. Но такова теория ленинская: «Ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидали такие детали развития (с точки зрения мировой истории это, несомненно, детали), как Брестский мир или нэп и т. п. И в настоящее время уже нет сомнений, что в основном мы одержали победу». А теория о строительстве социализма в одной отдельно взятой стране была не у Ленина. Мы знали, у кого была такая теория! Знал и Сидоров, он рассказывает, как ему пришлось совершить существенную натяжку при расчете российских финансов.

Покровский дал ему совет поработать в архивах, хотя сам изысканиями не занимался. Ученик, превзойдя учителя, провел изыскательскую работу и получил цифры, которые показывали, что Россия перед революцией оставалась вассалом западных стран. Однако, ради оправдания строительства социализма в одной отдельно взятой стране, требовалось подтвердить теорию о зрелости русского капитализма, и пришлось Сидорову отрицать самого себя: меру зависимости он назвал преувеличенной.

Человеческую меру дореволюционной зависимости русских предпринимателей от западных сил я нашел, когда мы с женой готовили для Сабашниковых издание мемуаров коннозаводчика Бутовича. Его близкий друг, крупный российский капиталист (упоминаемый Спицыным), являлся со-директором русско-французского банка, этот полуфранцузский банк, как установил Сидоров, держал в своих руках российские железные дороги. Друг Бутовича был убежденным патриотом, он противился приливу американской крови отечественным рысакам, но, заседая в правлении полурусского банка, и вполовину не управлял. К нему и любовницей, выражаясь слогом шекспировским, подпущена была француженка, непривлекательная, однако обладавшая, по словам Бутовича, скрытыми достоинствами. Финансист-патриот из правления фактически французского банка в конце концов вышел. Удалось ли ему освободиться от чар француженки, Бутович не сообщает, зато описывает красочным пером свои встречи с финансовыми «королями», петербургскими и зарубежными. Короли совместно проделывали денежные операции, повторившиеся во времена распада Советского Союза, когда продавали страну на вынос[107]. Дважды за двадцатый век великая наша держава становилась зависимой.

Курс Спицына, который я читаю и слушаю в чтении автора, построен в соответствии со значением термина историография: разноречие специальных мнений. И ради историографии я читаю не только Спицына, но и советские книги о предреволюционных временах. Будто читаешь о временах нынешних: мы – должники Запада, с кем воюем, для тех производим оружие на своих заводах, финансовый капитал не служит стране, нищающий народ требует перемен, под нажимом протестов происходит переназначение высших чиновников, но ни в коем случае не перемена гиблого политического курса, цены на предметы потребления растут, взяточничество распространяется до такой степени, что глава департамента вынужден давать взятки своим подчиненным, иначе дело не двинется и распоряжения останутся невыполненными[108]. Знакомо?

Однако, по мнению постсоветских историков, советские историки не заметили или ничего не знали о «просвещенной бюрократии», которая, действуя в недрах царского правительства, старалась вывести страну на путь прогрессивного развития. Это я прочел у Пыжикова Александра Владимировича, а Спицын ему доверяет и на него ссылается[109]. Герой книги Пыжикова «Взлет над пропастью» – министр финансов Коковцов, сменивший Витте, он у Пыжикова называется «представителем интеллектуальной модернизационной элиты». Но в двенадцатитомной «Истории СССР», под редакцией члена ЦК КПСС Б. Н. Пономарева, Коковцов представлен не более чем усердным бюрократом, находившимся в зависимости от зарубежных банкиров. Не предлагаю выбирать между Пономаревым и Пыжиковым, но опровергает ли Пыжиков тезис советских коллег о колониальной зависимости страны? Оперирует он процентами зависимости, по его мнению, незначительными, однако советские авторы, тот же Сидоров, а также Дякин (на него и Пыжиков и Спицын ссылаются), и ещё Маевский (на него ссылок я не нашел), установили, что при каких угодно процентах иностранные партнеры продолжали занимать главенствующее и даже командное положение в российских финансах и российской промышленности. Так ли это? Без ответа на такой вопрос трудно говорить о взлете.

Согласно Пыжикову, у начал осторожно-органического прогресса стоял Бунге, тот самый министр финансов при Александре III, что обнадежил крестьян обещанием выкупа земли к 1931 году, и как раз к тому времени большевики землю обобществили, и опять не осуществились ожидания крестьян, которые стали колхозниками.

А кому следовали передовые дореволюционные бюрократы? Пыжиков сообщает, что «просвещенная, модернизирующая царская бюрократия» питалась идеями немецкой исторической школы, адепты которой «резко и последовательно критиковали Маркса, чьи взгляды вдохновляли на насильственные действия», а у исторических историков «в отличие от марксизма, речь шла о гармоничном сочетании частной инициативы и потребностей общества, то есть акцент делался на социальной стороне экономического развития»[110].

Прошу прощения, но в этом пункте Александр Владимирович мне напоминает Александра Николаевича, то есть Яковлева, который винил Маркса в разрушении России. Но не стану отвлекаться, приведу, что удалось прочесть в одном из томов трехтомной «Истории русской экономической мысли». Трехтомник вышел во времена брежневские и, возможно, авторы – из тех, кого Пыжиков называет «брежневской челядью», чего не знаю – не знаю, но читаю сказанное авторами трехтомника: «Широкое распространение в России получила так называемая [немецкая] историческая школа вульгарной политической экономии… Истинное назначение её состояло в том, чтобы оправдывать капиталистическую эксплуатацию…»[111] Так что же, сочетание или эксплуатация?

Из тех, кого Пыжиков называет «интеллектуальной модернизационной элитой», у меня есть некоторое представление о Ковалевском и о Тимашеве, известных социологах. О Ковалевском я читал у Сказкина. Чехов дружил с Ковалевским, называл его живым, интересным, большим человеком. Важно свидетельство Ковалевского «об отношении [Чехова] к русской действительности»: «Предстоящая рубка “Вишневого сада” его не беспокоила… Он желал видеть Россию свободной, чуждой всякой национальной вражды, а крестьянство – уравненным в правах с прочими сословиями… он сознательно стремился к лучшему будущему и ждал его близкого наступления». Ковалевский, как следует из его книги, написанной им по-английски и опубликованной в Америке, тоже был устремлен к лучшему будущему, однако предупреждал: надо учитывать, насколько нескоро дела делаются в России, и не предвидел скорого наступления перемен. Россия, по его мнению, нуждалась в дальнейшем развитии местного самоуправления, намеченного реформами Александра II, а бюрократия, многолетняя и многослойная, не поддающаяся модернизации, препятствовала дальнейшему движению, «стремясь сохранить свою власть и удержать Россию от дальнейшего развития»[112].

Тимашев был представлен на нашей выставке в Колледже Нассау, о нем я соответственно начитался, он упрекал Ковалевского за эволюционизм. Тогда, как и теперь, далеко не все, отрицавшие эволюционизм, имели (имеют) надежное и непредвзятое представление об эволюционизме, будь даже это такой авторитет, как Тимашев. Он же вообще отрицал единый принцип развития, а раз нет единого принципа, то, на мой взгляд, никакого принципа нет, есть поиск «пятого угла» – уход от проблемы. Тимашев, мне кажется, социалист-книжник, бездна бесплодной учености, чеховская «Скучная история»: изобилие знаний и ответ «Не знаю» на запросы жизни.

Кому же верить? Называемое постсоветскими историками «просвещенной бюрократией» у советских историков называлось «сращиванием банков с государственным аппаратом». Выбирать между просвещенной бюрократией и сращиванием банков не предлагаю, но надо бы рассмотреть подробнее это сращивание, что мне сделать не под силу. Знаю лишь, что уроки исторической школы, у которой учились прогрессивные бюрократы, советские историки называли ложью и лицемерием в интересах финансистов. Постсоветские историки предпочитают говорить об «интересах страны», но разве в стране у всех одни и те же интересы? Дякин в 1957-м году формулировал так: «Вынужденный, с одной стороны, делать шаги в сторону превращения в буржуазную монархию, а с другой – стремящийся сохранить в первую очередь классовые интересы помещиков, царизм лавировал между обоими эксплуататорскими классами». Тогда же у Маевского было указано, что зависимость российской промышленности от иностранного капитала составляла свыше шестидесяти процентов. Процент завышен? Но Маевский проверил статистику и убедился: «В экономических отношениях России с союзниками проглядывали явные отношения неравенства, отношения господства и подчинения».

Учитывая результат взаимодействия различных сил, то есть потрясений 17-го года, всё-таки хотелось бы уточнить, о чем идет речь. В советское время говорилось про «оправдание капиталистической эксплуатации», а в постсоветскую пору говорят о «гармоничном сочетании». Получается, советские историки находили эксплуатацию там, где постсоветские нашли сочетание. А все-таки каков вышел результат? В семнадцатом году модернизирующая царская бюрократия, совершавшая взлет над пропастью, приземлилась на другом берегу, а все остальные остались в пропасти, откуда их большевики вытаскивали – как могли, если сказать словами из песни о победе в Отечественной Войне.

Сейчас доказывают, что к 1913 году мы превзошли всех и могли бы победить в Первой Мировой войне. Полагаются на французского статистика Эдмона Тери. Почему не полагаться? Но Терри, полагаясь на Коковцова, составлял обзор России с целью уговорить свое правительство не заставлять российского министра кредиты выпрашивать, а видеть в русских надежных должников-союзников. Уговаривал ради того, чтобы Россия, боже упаси, не прекратила воевать – в интересах монополий. Эти интересы, среди прочего, при избытке чугуна и высоком уровне сталелитейного производства, выражались в ружьях без пуль и оставляли солдат без сапог. Вывод советских историков: монополии довели страну до катастрофического состояния. Неправда? Допустим, не вся правда. Что ж, добавьте и доскажите ради полноты истинной картины.

У нас ко множеству фактов доступа не было, а теперь, при обилии фактов, появились возможности восстановить прошлое, дописывая историю – не переписывая. Прежняя односторонность основана на фактах, далеко не всех фактах, тем не менее, фактах, добавим ещё, сколько сможем, фактов, сложим всё вместе. А то у современных экспертов слишком заметно желание, о котором некогда говорил Джон Стюарт Милль: «Подхватить с пол идеи и скорее бежать на улицу, чтобы там доставить ей торжество».

По словам из аннотации к «Российской Истории» Спицына, появилось немало искателей успеха у постсоветской публики, они называют себя историками, однако не имеют ничего общего с научной интерпретацией фактов. Действительно, свобода сплетен не свобода мысли, и языка не хватает. Не принимать же за язык псевдонаучный жаргон, куда ещё и англицизмов понапихано.

У называющих себя историками сведения приводятся по непроверенным источникам, выдержки из романов цитируются как документы, мифы принимаются за факты, зарубежным деятелям приписываются высказывания, каких те не делали, во вражеские уста вкладываются целые речи, каких вражеские уста не произносили (произносили речи ещё свирепее, но свирепых речей не принимают во внимание), заметна склонность обтесать и сгладить классовые конфликты, непонятно – почему и зачем сглаживать, выворачивая наизнанку в угоду очередной конъюнктуре и упрекая раньше искажавших историю. Если советские историки своими изысканиями должны были подкрепить (обслужить) теорию о возможности построить социализм в отдельно взятой стране, и это всем нам было ясно, то неясно, какую теорию обслуживают постсоветские историки или хотя бы называющие себя историками. А без теории нельзя – не бывает. Преобладание публицистического элемента над научным анализом стало заметно сразу, как только советские историки с кончиной Сталина вздохнули свободнее[113]. При нынешней свободе обнаружат прежде неучтенный факт и ради сенсации перечеркивают прежние воззрения. У нас рынок, как и на Западе, требует сенсаций, читаешь в газетах и с экрана телевизора слышишь нечто рассчитанное на некритическое сознание, которое не обратится к серьезным работам, не сопоставит одни серьезные работы с другими серьезными работами.

Конечно, придет время, остынут личные страсти, о сталинской эпохе напишут книги, какие тот же Покровский, его учитель Ключевский, дед нашего Ю. Б. Виппера, называемого ЮрБором, Роберт Виппер и Зимин написали о временах Ивана Грозного. По направлению такие книги начали появляться, но дает себя знать крикливость во «всей правде»: какая вся правда? Опомнитесь! Вопрос остается, о чем же шла речь, когда спорили, – о готовности России к революции или же о способности построить социализм? Ленин по-наполеоновски совершил бланкистский переворот и затем начал строительство социализма, который достраивал Сталин согласно выдвинутой им теории о построении в одной стране. Что смог, то и построил, как бы это ни называть. Их противники тоже оказались правы, что не умаляет достижений сталинизма, колоссальных достижений. Однако, согласно народной мудрости, что посеешь, то и пожнешь. Чего достичь не удалось, того не удалось, и случилось с нашей советской страной то, что случилось, в конечном счете. Как в сказке про трех поросят: построенное из камней устояло, а из прутиков и соломы – разлетелось.

Были горячие головы, готовые последовать за Троцким ради проведения марксистской перманентной революции в троцкистском варианте. Марксистская перманентность происходит по законам истории, троцкистская проделывается в ручном режиме. Напомню словами самого Троцкого, что это значило, что предвещало. Ради ясности лишние слова уберу, оставлю тезисы, в чем состоит «перманентный характер социалистической революции, как таковой»: «В течение неопределенно долгого времени и в постоянной внутренней борьбе перестраиваются все социальные отношения… Общество непрерывно линяет… Один этап преобразования непосредственно вытекает из другого… Процесс развертывается через столкновения разных групп перестраивающегося общества… Взрывы гражданской войны и внешних войн чередуются с периодами реформ… Революции хозяйства, техники, знания, семьи, быта, нравов, развертываются в сложном взаимодействии друг с другом, не давая обществу достигнуть равновесия».

Таков путь, пройденный, например, Францией, где чередование внешних и гражданских войн с периодами реформ продолжалось почти сто лет от штурма Бастилии в 1789 году до Парижской коммуны 1871 года, результатом явилось равновесие до сих пор поддерживаемое – Третья (по счету) Республика. В России, не знавшей революций до начала ХХ века, нашлись головы и силы противостоять воплощению троцкистского варианта нескорого будущего. Сам Троцкий, владевший пером, противостояние сил описал, и эти выдержки показывают, что у Троцкого были основания упрекать Сталина в политическом плагиате: «Борьба, начавшаяся с искусственного оживления исторических воспоминаний и с фальсификации отдаленного прошлого, привела к полной перестройке миросозерцания правящего слоя революции… Эта переоценка ценностей производилась под влиянием социальных потребностей советской бюрократии, которая становилась все более консервативной, стремилась к национальному порядку, и требовала, чтобы уже совершенная революция, обеспечившая за бюрократией привилегированные позиции, была признана достаточной для мирного построения социализма… Бюрократия глубочайшим образом сознает связь своих материальных и идейных позиций с теорией национального социализма. Это ярче всего выражается именно сейчас, несмотря на то, или благодаря тому, что сталинский аппарат, под натиском противоречий, которых он не предвидел, изо всех сил забирает влево и наносит довольно суровые удары своим вчерашним правым вдохновителям… Сталинская бюрократия обнаруживает чисто тактический характер левого поворота при сохранении национал-реформистских стратегических основ».

Революционная политика – всё та же политика, разница заключается в том, кто будет революционную политику проводить. Результат революции, признанной достаточной, осуществился три четверти века спустя: партийно-государственный аппарат, выстоявший в борьбе с внешним врагом, распался под натиском внутренних противоречий, несмотря на грандиозные победы и колоссальные достижения пришел к поражению. Суть в нерасторжимом сочетании: победы-достижения-коллапс. Такова проблема нашего развития: неприемлемость западного пути, который ведет к устойчивому результату ценой, какую даже русскому народу не под силу заплатить, а с другой стороны, чуждые социализму, не говоря о коммунизме, потребности советской бюрократии, унаследованные и усугубленные постсоветской бюрократией.

Ни ленинским, ни сталинским противникам не посчастливилось увидать осуществления своей правоты, но хотя бы со значительной задержкой все-таки сбылось, о чем они предупреждали и что предсказывали. Социализм ста лет не продержался по тем причинам, о которых противники говорили: недостаточная развитость капиталистической основы, незрелость рабочего класса и превращение сельского населения в подобие колониальных рабов. Революция-гражданская-война-реставрация – обычный цикл соблюдается не всегда и не везде, но соблюдается. Американцы после победы своей революции отсрочили гражданскую войну на семьдесят пять лет, мы за такой же срок, совершив революцию, выдержав войну гражданскую и мировую, дожили до реставрации.

В сталинские годы страна избавилась от полуколониального положения, но было бы лицемерием или неведением забывать, что это было достигнуто ценой перманентного дефицита, отсутствия водопровода в деревнях и горячей воды в провинциальных городах, чего у нас нет до сих пор, и ни крестьяне, ни рабочие не вышли на улицы защитить образ жизни, каким они жили. Обогатившаяся псевдо-советская верхушка начала пилить сук, на котором сама же держалась, а народ, проявляя ребяческую доверчивость, осмеянную ещё Аристофаном, вышел поддержать псевдосоветскую власть, не замечая, что власть подрывает себя – в своих интересах. Адепты самовлюбленца Шумпетера совершили творческий слом, что по-нашему означает ломать – не делать.

У железного занавеса

«Железный занавес это, пожалуй, самый заметный и значительный термин времен холодной войны».

Майкл Корт. Справочник по холодной войне, Нью-Йорк: Изд-во Колумбийского Университета, 1998.

На исходе войны моя мать работала в Художественных мастерских Большого театра, в числе прочих поручений красила, обновляя, советский герб над сценой. К матери я приходил после уроков, в театральной проходной приходилось и слезу пустить, чтобы разрешили пройти – было строго. Сидел в сумрачном пустом зрительном зале, на сцене репетировали балет «Раймонда» – музыка Глазунова, любимца Маленкова. Был ли выбор репертуара предвидением обозримого будущего, то есть правления Маленкова, нельзя сказать, мне было не до балета, звуки музыки усиливали чувство голода, казалось, конца этому не будет, хотя то были наши танцевальные звезды, однако уж очень хотелось есть, и я ждал, когда же мать спустится с колосников, можно будет идти вниз, в буфет, днём работал как рабочая столовая, по талонам выдавали обед.

Из разговоров в столовой я узнал, что на ночь в Большом во все зеркало сцены опускается противопожарный железный щит. Тогда же первый поджигатель войны, как стали называть Черчилля, заговорил о железном занавесе, но мне и в голову не пришло, что это предохранительный заслон, о котором я услышал в буфете Большого. Много лет спустя, когда я уже работал в Институте мировой литературы, мне удалось прочитать «По большевистской России», книгу пацифистки леди Сноуден, она побывала у нас в 1921 году с делегацией Красного Креста. В её книге, вышедшей в 1923 г., попалась фраза: «Мы оказались за железным занавесом». Прочёл я в спецхране и Розанова, его «Апокалипсис нашего времени», вышедший в 1918-м. У Розанова символом России, не понимающей происходящего, служил Большой театр и чистая публика партера. Пока эта публика (иронизировал Розанов) наслаждалась музыкой, пением и танцами, из гардероба стащили шубы, «и со скрежетом и грохотом опустился железный занавес русской истории». Могла ли леди Сноуден прочесть Розанова? Ответ пришел ещё немало лет спустя.

«Русские люди мне нравятся».

Джон Бойнтон Пристли.

«Был такой писатель Пристли».

Константин Симонов (при жизни Пристли).

Начало холодной войны сразу дало о себе знать у нас дома. С Пристли, который во время войны вёл на БиБиСи просоветские передачи и за послевоенный визит которого в СССР отвечал мой отец, было разорвано (разрыв, похоронив Пристли заживо, спровоцировал Константин Симонов), журнал «Америка» и газета «Британский союзник» исчезли, «Песенку английского бомбардировщика», которая в исполнении Леонида Утесова звучала чуть ли не каждый день по радио, перестали передавать.

Вину за послевоенную конфронтацию никто среди американских и английских историков сейчас целиком на нас не возлагает. Консервативных убеждений британец Альфред Джон Тейлор упрекает своих соотечественников и за горячую войну. В самом деле, главы ведущих западных держав выражали намерение стравить нас с немцами[114]. Звучат австралийские, прочерчиллевские, нарочито антисталинские голоса, и я хорошо себе представляю их положение по аналогии с нашей пропагандой, ничего другого, вне зависимости от фактов, они говорить не могут. Но есть уровень предвзятости, до которого мы не опускались. У нас было общепризнано, что союзники тоже воевали.

Некоторые зарубежные голоса до сих пор продолжают сообщать о намерении Сталина (очевидно, на радостях выжившего из ума) принимать Парад Победы верхом на коне. Это пишут называющие себя историками, не сочли они нужным проверить, как возникла нелепая легенда – была вписана литобработчиком в издание мемуаров Жукова, вышедшее после смерти полководца. О чем думал литобработчик, занимавший в Союзе писателей заметное место, кто знает, но источником ему будто бы послужил сын Сталина. Лишним доказательством придуманности этой версии служит приведенный в псевдомемуарах разговор, будто бы состоявшийся между Жуковым и Василием Сталиным. О намерении престарелого вождя научиться верховой езде они говорят не языком конников, это – Жуков, окончивший Кавалерийское училище, и Василий Иосифович, занимавшийся конным спортом с юношеских лет.

А сам Сталин? Шестидесятисемилетний, перенесший инсульт и инфаркт, сухорукий инвалид, не ездивший верхом, будто бы решил взобраться в седло и гарцевать перед рядами войск и бескрайней толпой зрителей, причем, не на полудохлой кляче, а на полукровном жеребце. Желающим верить в подобную нелепость, видно, в голову не приходит: маршал сдавал парад генералиссимусу, а если бы генералиссимус, верхом или пешком, парад принимал, кому бы он парад сдавал? В первом, прижизненном издании мемуаров Жукова рассказывается о предложении генералитета парад принимать, и принимать верхом, никому иному, а Сталину. В том же издании говорится, что предложение оказалось отклонено вождем: «Стар!».

Жуков, долго не имевший практики верховой езды, и тот был неуверен, сумеет ли усидеть! Слышал я об этом от свидетеля, Павла Алексеевича Туркина, ветфельдшера, служившего в кавалерийском спецэксадроне, которым командовал берейтор, полковник Череда. Под руководством полковника «точили» коней к параду. Светлосерый Кумир и вороной Полюс были выезжены так, что на них и ребенок бы усидел, но полковник доложил высшему начальству: если маршал ни разу не сядет в седло, спецэскадрон будет вынужден снять с себя ответственность. Маршал, нашедший пятнадцать минут провести в спецэскадроне, спросил полковника: «Думаете, усижу?». Усидел, хотя с непривычки несколько висел на поводьях.

Через океан

«Если судьба позволит мне возвратиться когда-нибудь на родину, я расскажу об этом путешествии, хотя мне никто не поверит».

«Путешествие Гулливера в Страну Игогогов».

Возле лошади оказался я в начале войны, оказался и – напугался. Случилось это на подмосковной станции Удельная, откуда были видны вспышки залпов из орудий противовоздушный обороны, боялся же я не залпов, а лошади. «Чернушка» была моей любимой игрушкой, но с настоящими лошадьми я и рядом не бывал, кавалерию видел из окна, в зоопарке детей катали на пони, и вдруг передо мной оказалась не игрушечная лошадка, которую веревочками запрягал ракетчик, и не пони, которым правил большой мальчишка (и я ему завидовал), а черный, огромный конь, содержался при школе, где работала сестра Тети Жени – тоже учительница.

Уже после войны – дружба с Ванюшкой Барановым, сыном колхозного конюха, он научил меня ездить верхом, без седла, потом был я принят в конно-спортивную школу по рекомендации летчика-лошадника Михаила Михайловича Громова, его просил об этом Дед Борис. Получил я разряд, попал на Московский конный завод благодаря Ваське – у него дача рядом с конзаводом. Писать о лошадях и не думал. Дядя Юра, физик, наделенный, кроме того, способностями певца и юмориста, защищал меня от родительских попреков, что я «пропадаю на конюшне». Дядя знал по себе profession manque, горечь неиспользованного шанса, и предсказывал, что лошади послужат мне источником вдохновения. Но я стремился в конюшню, чтобы забыть о книгах. Мучали меня головные боли, а как в конюшню войдешь, так сразу в мозгах светлело: самолечение по рецепту графа Альфьери (которому в езде подражал Пушкин) и графа Орлова. Когда от государственных дел графа Алексея Григорьевича отставили и стала его угнетать ипохондрия, он вывел свою породу рысаков, а взявшись за вожжи ни о чем, кроме лошадей, думать не станешь: на вожжах кипят, подхватят, возьмут на унос и расшибут вдребезги.

Писать я попробовал благодаря настояниям Димки Жукова и по указанию охраны дочери Брежнева. Дмитрий Анатольевич Жуков, отец зампреда, писатель в основном исторический, мы с ним вместе принимали участие в заседаниях Общества Охраны памятников, когда же мы с ним отдыхали, он послушал мои устные лошадиные истории и говорит: «Хватит воздух колебать, пиши!». А Галина Леонидовна работала в Агентстве «Новости», у нас с ней были общие знакомые, они просили показать им лошадей. Поехали на конный завод, по дороге я рассказывал, что знал о лошадях, и в конце поездки охранники, сопровождавшие Первую дочь страны, велят: «Всё, о чем вы языком мололи, изложите в письменном виде».

Однако в лошадиную литературу не протиснешься, находится «на страшной высоте Парнаса» – измерение Пушкина. Уровень этого рода литературы, увенчанной именами Толстого и Свифта, мало того, недосягаемо высок, классики были убежденными конниками. Толстой не слезал с седла до самого бегства из дома, коня и вели за ним, когда он вернулся уже в гробу. Конь пережил хозяина, а как только пал, похоронили в том же Старом Заказе, писателя положили напротив оврага, а коня – в овраге. Свифт прекрасно держался в седле и ему предлагали поступить в кавалерию. Предложению он не последовал, но «Путешествия Гулливера» обдумывал, говорят, верхом.

Следом за великими идут большие таланты на небольшие дела: пишущие о лошадях знатоки, такие, как дочь лесничего Ольга Перовская и писатель Лев Брандт, он и жил на конзаводе, Еланском, ходил у конников под кличкой «Еланский немец». И конечно, писатель-ковбой Виль Джемс. Книгам этих литературно одаренных авторов конный профессионализм придает неповторимый аромат. Не имеющие сил очеловечить лошадей, на что способны лишь литературные гиганты, знатоки заразительно описывают им прекрасно известное – человеческое чувство лошади.

«Чубарый» Ольги Перовской, по-моему, лучшая лошадиная история советского времени. Мое мнение нынешние читатели, к сожалению, лишены возможности проверить: рассказ не переиздают[115]. Хорошая книжка «Декрет 2-й» Брандта испорчена переименованием в «Браслета» – дамская безделушка вместо приметы послереволюционных лет. О «Дымке» Виля Джемса мне на Интернете попался отзыв: «Лучше ничего не читал». Очевидное преувеличение, но книга редкостная. Автор, чех по происхождению, трансформировался в американского ковбоя и писал о лошадях так, что у Хемингуэя вызывал зависть.

Мне посчастливилось знать американского издателя, наследственного, его отец напечатал «Дымку», а Виль Джемс, создатель книги, он же иллюстратор, приходил к ним домой. «Каким он был»?» – я спросил. Ответ: «Простой ковбой, жевал табак, плевал прямо на пол». В «Дымке» все это есть – опоэтизировано, конечно, не плевки на пол, но пот ковбойского труда, жизнь заодно с животным, без всякой слюнтявой любви к лошади.

Жаль, у нас испортили обложкой последнее переиздание прекрасного перевода «Дымки», сделанного Гершензоном, творцом русского «Братца Кролика». В первом издании перевода 30-х годов сохранили авторские иллюстрации и обложку, а в условиях свободы иллюстратор, видно, хотел показать себя и нарисовал, пусть лихо, но вопреки духу повести озлобленную лошадиную морду: присоветский классицизм сменился постсоветским барокко. Типичная черта безыдейного времени – измышление вместо мысли. Виль Джемс, когда рисовал необъезженного дичка, и то не видел в нем злобы. Найти повествовательную лазейку помогли мне попреки конников. Мастера призовой езды полагали, что я не только лошадью управлять неспособен, но и подмести конюшню, как следует, не умею. «Ни рук, ни головы у тебя нет, только язык привешен», – говорили волшебники вожжей. Тут и открылся прием: устами профана.

Первые мои попытки в жанре иппическом показал я матери моего друга. Судья безжалостный на этот раз не смеялась, не разносила, пощадила одну-две фразы, от сих и до сих, не дальше абзаца, всё прочее – за борт. У читателей успех выпал на мою долю, когда в текст прокралась опечатка: вместо «поднимаю хлыст» напечатали «поднимаю хвост», а читатели подумали, что так и надо, что это из языка конников.

Преимущество оказалось источником неудобства: попал я в никуда, вне жанра. Конники говорили: «Как может писать о лошадях, кто ничего в лошадях не понимает?» А литераторы игнорировали: «Ну, раз про лошадей, это не литература». Меня бы сразу затоптали, если бы не редактор Миша Лаврик, благодаря которому увидели свет одна за другой две мои книжки «По словам лошади» и «Железный посыл». Миша обладал гипнотической способностью внушения, умел убедить в том, чего не было и быть не могло, он уверил издательское начальство, будто среди конников я считаюсь авторитетом литературным. Конное начальство мне действительно благоволило: хотя рук не имеется, зато язык привешен да ещё иностранный. «Лошадям переводите?» – обращались ко мне остроумные люди. Иностранный язык ипподрому стал нужен по мере развития зарубежных связей, иногда надобился и лошадям.

Привели американского рысака, директор ипподрома говорит: «Пойди скажи ему по-ихнему, а то наши с ним по-матушке, он и в толк не берет»[116]. Допустили меня к езде на призы, сажали на «безногих», у которых ноги есть, но резвости в ногах нет. С трибун кричали: «Хватит темнить!» Публика думала, будто я нарочно приезжаю последним, чтобы в один прекрасный день рвануть на удар. По конным заводам странствовал переводчиком, сопровождая иностранцев-конников. Как бы в награду за службу мне доверили сесть на козлы, и с ветврачем Шашириным Евгением Вячеславовичем мы зимой 1968–1969 гг. на грузовом океанском корабле доставили в США тройку, государственный подарок железнодорожному магнату Сайрусу Итону, который протянул нам руку и стал налаживать деловые отношения. Не стану отвлекаться к подробностям рейса, о том – книжка «Кони в океане» («Советская Россия», 1983), с которой связан, к сожалению, болезненный конфликт. На меня обиделась вдова доктора, моего друга и спутника. Описать его я, как мог, описал, но… не назвал по имени. Почему – не мог и не могу ответить сам себе: рука не поворачивалась. Сгладила столкновение Ада Перепелицкая – редактор. Выписала обиженной вдове гонорар за фотографии, сделанные доктором и вошедшие в книжку иллюстрациями.

«…Государь был в Роттердаме, где заметил он статую Эразма».

Из Пушкинской «Истории Петра».

Из Мурманска шли через Балтику, нас крепко качало, даже тревожились за лошадей, держали их в стойлах, обитых кожей. Первая стоянка в Антверпене – нас на берег не выпустили, не удалось увидеть «Ночной дозор», о картине я слышал рассказы Деда Бориса: входишь в затемненный зал и на тебя… идут люди.

В Роттердаме выпустили. В дневнике у меня записано: «Ходили по городу. Эразма не видно». От лошадей отлучиться надолго нельзя, до статуи так и не добрались, зато успели в музее посмотреть на череп гуманиста – вместилище мозгов, которыми ворочал ум, создавший «Похвалу глупости» – начало самосознания Нового времени. Не критика глупости – предмет ниже критики, как говорил гуманист, а глупость ума, себя оглупляющего и себя же обманывающего, – ума ученого, ума писательского, ума государственного, ума грубо-безбожного и ума лицемерно-набожного.

Затем – Ле Гавр, который доктор называл «Лягавром». Следующая стоянка была уже за океаном в Монреале, а в Америку нас доставили трейлером, привезли на ферму под Кливлендом, в штате Огайо, возле Великих озер.

Моим первым желанием было – увидеть ковбоев, и мы, как по заказу, с рук на руки сдали тройку в точности такому, каким в «Дымке» выведен объездчик Клинт. Нашего ковбоя звали Труман, но друга его звали Клинт, копия рисунка из книжки, а в доме Трумана, как только я вошел, увидел «Дымку».

При первой же запряжке наши рысаки, с настоя, взяли на унос и нас расшибли. Пока не перевернулась пролетка и не постигла меня участь Ипполита, доктор, пассажиром сидевший с ковбоем у меня за спиной, кричал: «Переводи ему! Переводи!» Хотел, чтобы Труман тоже взялся за вожжи и помог мне птицу-тройку удержать. Но пролетка перевернулась и, как у Расина, «запутался в вожжах несчастный Ипполит».

«Розанов неожиданно вдохновил Лоуренса».

«Апокалипсис. В. В. Розанов и Д. Г. Лоуренс» (1956).

Чтобы установить, как в иностранную печать проник «железный занавес», я решил позвонить прямо с конюшни американскому профессору английской литературы, он, Гарри Т. Мур, был знаком с моим отцом через Ричарда Олдингтона. Звонил утром, после уборки. Тут же ответили, но вроде недовольные звонком. «Имел ли Розанов влияние в Англии?» – задал я вопрос. Голос взорвался: «Конечно, имел, но почему об этом надо спрашивать в шесть утра?» – профессор находился в другом поясе, разница между нами в три часа. Объяснил: убираю лошадей, и при слове лошади, как обычно бывает, голос смячился, и получил я нужные сведения.

Между Россией и Англией посредничал Семён Котелянский, свой человек в литературной среде[117]. Заметной фигурой в той среде являлась леди Сноуден. А Котелянский, или Кот, как его называли, на волне помешательства на русских, интереса к нашей классике, вспыхнувшего на исходе XIX века, проталкивал имена и названия, созвучные настроениям английской intelligentsia, в том числе розановский «Апокалипс», перевести который ему помог Д. Г. Лоуренс (и сам заразился Розановым). Книга леди Сноуден вышла, когда её супруг стал членом Британского правительства, и, по-моему, эта книга подсказала Черчиллю пустить «железный занавес» в оборот как символ вражды между прежними союзниками. Его речь американские историки и называют «Речью о железном занавесе».

Наша с Шашириным лошадиная миссия была актом доброй воли, но была и боевой операцией. Противостояние дало о себе знать с первых же вопросов на таможне, не паспортных – политических вопросов. Стали меня спрашивать, знаком ли я с книгой дочери Сталина. От таких вопросов я онемел, не от страха, не ожидал, что станут спрашивать о слишком хорошо мне известном. «Мы с ней работали в одном и том же Институте» – говорю. Тут, мне показалось, смешались таможенные чиновники.

У «Папы Сайруса», как называли старика Итона, нас окружила благожелательность. Возник конфликт лишь из-за различия слов ковбои и конники, спор шел о приемах верховой езды. Мы ездили а I’Angles, у ковбоев – Western: спорт и работа, забава и труд. Конфликт быстро разрешился и завершился дружбой с Труманом Кингсли из Северной Дакоты, который в хозяйстве Итона отвечал за разведение быков, черной шерсти, короткорогих.

С Труманом же связано у меня первое из впечатлений чисто американских – их понятие о времени. «Мы со временем переведем ваших лошадей в стойла получше», – сказал ковбой. Обещание «со временем» прозвучало на мой слух песней слишком знакомой, я про себя удивился: «Куда мы попали? И это Америка?». Отлучился я в туалет, через несколько минут вернулся, чтобы взглянуть, как чувствуют себя наши жеребцы, а их и нет! «Я же сказал, переведем», – объяснил Труман. «Вы же сказали со временем!» – «А несколько минут не время?»

Поразили меня отношения между хозяином и работником, прямо по Гегелю. Пока скотовод работал на хозяина (работал круглые сутки), хозяин слушался работника. Железнодорожному магнату ковбой указывал: «Сделаем, как я решил!» Как только хозяин скончался, на ферме умерло увлечение черными короткорогими, ковбой получил расчёт и вернулся в свою Дакоту.

При всем окружавшем нас у Итона миротворении, держались мы начеку, ни лишнего слова, ни случайного жеста, ни шага непродуманного. Давали интервью для прессы, выступали по местному телевидению. Одно из выступлений шло по программе «Встречи с необычными собеседниками». В очереди из «необычных» были мы поставлены первыми, но подошла передача, и нас попросили пропустить вперед необычного, стоявшего за нами и с виду очень обычного. Он, видите ли, торопится! Подозреваю, потеснить хотят. Что совершил он сверхнеобычного, что мы должны ему очередь уступить? Объясняют: в одиночку под парусом пересек Атлантический океан. Мы с Шашириным пересекли океан на корабле, и нам не нужно долго объяснять, что значит плавание по тем же водам в утлой посудине. Через Атлантику шли словно по озеру, а у Нью-Фаундленда – волны до небес. Такая волна, капитан объяснил, сорвет привязанный на палубе контейнер величиной с вагон и швыряет как спичечный коробок, срывая палубные надстройки, в предыдущем рейсе смыло капитана. Согласились мы пропустить без очереди водоплавающего субъекта.

Внешне ничем не примечательный, быстро, торопясь, рассказал перед камерой, как он ставил паруса и тянул шкоты, когда же перед камерой усадили меня, я ожидал, что и мне станут задавать вопросы специальные – иппические. Мореплаватель говорил о парусах, меня как кучера спросят о зге или о дуге. А спросили, как у нас расценивается политическая линия господина Итона. Такого натиска я не ожидал и говорю: «У нас мистер Итон ценится на более высоком уровне, чем политическое руководство, его уважает наш народ». Ляпнул, а потом ночь не спал: в моих словах наши инстанции могли усмотреть попытку вбить клин между народом и Партией!

Каждое наше слово и каждый наш шаг неисповедимыми путями доходили до Москвы и становились известны ипподромному начальству – это мы с доктором узнали, когда вернулись домой. Но про телепередачу, как ни удивительно, не задали ни одного вопроса, зато добивались, проверяя поступившие к ним сведения, сколько мы позволяли себе лишнего. Мы, если и позволяли, то во имя мира и дружбы! На ферму приходили к нам эмигранты-соотечественники, завязались знакомства.

С тех пор знакомства у меня расширялись по мере того, как мне поручили контактировать уже не по линии Московского ипподрома, а налаживать научные связи под эгидой Института Мировой литературы им. Горького, но американцы затруднялись понять, где же я работаю: к ним попал не критиком – кучером. Письма они адресовали на Ипподром им. Горького. Получил письмо: «Дмитрию. Цена без конверта четыре копейки», – ответ на моё новогоднее поздравление. Товарную спецификацию приняли за обратный адрес, и – дошло!

Сколько у меня было связей, я ощутил, когда связи оборвались, и меня словно штормом выбросило на густо населенный необитаемый остров: участь ветеранов, хотя и холодной войны, одиночество в толпе, описанное Дефо в никем нечитанной третьей части «Робинзона Крузо», где речь идёт о жизни в огромном городе – Лондоне.

Мое время

«Дабы держать свой народ в единстве и преданности, государь не должен тревожиться о том, что его могут счесть жестоким».

Никколо Макиавелли.

Экземпляр книги Макиавелли, который был у нас дома, нёс следы изъятий: предисловие вырезано, на титуле имя автора предисловия вымарано. Эта книга будто бы лежала у Сталина на столике возле кровати. Лежала или не лежала, но как отклик оппозиции на утверждение сталинской власти была выпущена в 1934 г. издательством Academia, которым руководил оппозиционер Каменев. К нам книга попала изуродованной из Иностранки – Библиотеки иностранной литературы, там в молодости работал мой отец, а книги «обезвреживал» его приятель В. С. Рубин. В мое время Владимир Семенович, первый мой наставник по реферированию, состоял консультантом Иностранной Комиссии Союза писателей, с 30-х годов застыла у него в глазах тоска, будто руки ещё не отмыл. Совесть в нём ропщет, оттого и безутешен, сознавая, что прощения ему не будет.

Выражением глаз Рубин напоминал нашего давнего соседа – Лёвки-цыгана старший брат. Говорили про брата: работал палачом, расстреливал. У него в глазах, кроме мрака, виднелось… нет, не зверство, мертвечина, словно и сам был неживой. Жил у нас за стеной, на темной лестнице с ним страшно было встретиться глазами. Говорили, взялся он за такую работу, чтобы свои жилищные условия улучшить. Среди палачей могли быть и мстители, сыновья жертв послереволюционного террора. Ситуация универсальная, Грэм Грин ситуацию описал: «Правда ли, что у вас портсигар из человечьей кожи? – Правда, из кожи того, кто насмерть замучил моего отца».

Жили Левка с братом без родителей, и никто не знал, почему. Помещались они во флигеле, занимали чердачную комнату. Когда Лёвка высовывался из окна, его черно-кудлатая голова торчала из-под самой крыши. А мы, переставая пинать ногами пустую консервную банку, которой за неимением мяча играли в футбол, пытались соблазнить его спуститься, если не хватало у нас вратаря или защитников: каждый хотел быть форвардом, вроде Бескова или Боброва, играть в нападении. Левка в ответ сверкал зубами, улыбаясь, ему во двор выходить было запрещено. К вечеру, после футбола, в который мы гоняли дотемна, жутко было возвращаться домой: входишь в неосвещённое парадное и видишь неживые глаза.

Рубин «казнил» книги: ещё не были созданы книжные тюрьмы с «закрытыми» отделениями, вредное не прятали – обезвреживали. Ножницами и бритвой резал Рубин, изымал титульные листы с не теми именами, удалял неприемлемые абзацы и страницы. На вопросы привык отвечать словно на допросе. Выражался отчётливо, как врач, принимающий участие в консилиуме. Когда я вспоминаю его продуманные рекомендации, в ушах у меня звучат слова из песенки моих друзей: «Слово скажешь – трупом ляжешь», скажешь не то слово. Рубин оказался первым, кого я близко наблюдал и видел, как высказываются люди, отвечающие за свои слова. Сколько себя помню, видел я отца, искавшего нужные слова, но в своем отечестве пророков не бывает, зато у постороннего я сразу обратил внимание на особое отношение к словам: будто за спиной стенка, и не осталось времени сказать «я думаю» или «моё мнение», надо в считанные секунды выпалить отчетливое определение, чтобы отвести от себя удар. Отец, оберегая меня, не советовал усердствовать в поисках чересчур точных наименований, а Рубин привил мне привычку определять. Вызвала у меня головокружение английская пьеса «Оглянись во гневе», мне казалось, герой пьесы, молодой парень, мечущий обличительные речи, это новый Гамлет, протестант, провозвестник наших чувств. В сущности то была ошибка – слепота суждения. Рубин остудил: «Маленький человек заявляет о себе». В голосе авторитетность, в глазах тоска.

Рубин определял в документах закрытых, я же открыто следовал его советам и нередко слышал: «Зачем так говорить?» Как зачем? Так это называется! С нас, филологов, спрос. Роман спуску нам не давал, если не знали мы точных названий. Попробовали бы мы не отличить декаданс от модернизма, неоклассицизм от классицизма! «Пусть нас определяют в отдаленном будущем», – предложил в полемике пожилой поэт. На себе, видно, испытал, как определения превращались в обвинения. Вернадский записал в дневнике: приверженность дарвинизму стала «мерилом политической благонадежности». Это в науках естественных, а в науках «неестественных», как называли гуманитарные дисциплины, мерило – верность реализму. Модернизм превратился в ругательство, кто ругался терминами, а кто утверждал, что, присмотревшись к модернизму, мы увидим, что это вовсе и не модернизм, это подлинный реализм. Современный! Шла сплошная игра словами без зазрения совести и без понимания смысла слов, в результате ареопагитика сделалась неквалифицированной. Раз не может быть модернистом советский поэт, делали вид, будто поэт-модернист отношения к модернизму не имеет. Так о Пастернаке писал Синявский А. Д. (он же Абрам Терц): в стихах поэта – сама природа. Однако Андрей Донатович (мы работали вместе), вероятно, знал: не «природа», а эйдетическая редукция, опосредование сознанием, уроки Марбургской школы, которую поэт прошел в молодости: «И пахнет сырой резедой горизонт». Но попробуй дать определение! Что последовало бы в ответ, причем, со всех сторон, если взять и написать: «Борис Пастернак, псевдоклассицист, испытал воздействие модерниста-протонациста Стефана Георге»?

Мастера противоположного толка, цепляясь за определения как обвинения, выдвигали политические поклепы. Те и другие преуспевали, не проясняя вопроса и пользуясь путаницей, одни говорили о писателе лучшее, но выдуманное, другие говорили худшее, тоже вымышленное. Одни судили, чтобы писателю не навредить, другие – навредить. Одни защищали, другие нападали: ложь во спасение против лжи на уничтожение, произвол в ответ на произвол, произвол определений и оценок.

Сталинская школа фальсификаций была квалифицированной. Сталинские фальсификаторы, уничтожавшие Троцкого, который сам умел фальсифицировать, знали, что фальсифицировали, антисталинская школа моих времен стала страдать либеральным невежеством. В борьбе за свободу выражения воцарилась конъюнктура безнаказанная. Если в средневековых спорах о единосущии выросли горы неясностей, то и в нашем полемическом словаре образовались завалы из кривотолков вокруг понятия партийность. Об этом я бы не смел писать сейчас, если бы не пытался о том писать раньше, и теперь, надеюсь, мне соврать не дадут отказавшиеся печатать мою рецензию, которую пришлось поместить в Приложениях. Мыслящие свободно в пределах корпоративного единомыслия меня упрекали в том, что я защищаю тех, кто некогда кое-кого вытеснил из литературоведения. Было дело, но почему? Шла схватка стенка на стенку, те и другие, сгруппированные по принципу свойства, не допускали несвоих, с переменным успехом свои вытесняли несвоих, однако нынешние свободомыслящие, подобно любым либералам, признают правду о ком угодно, кроме самих себя и своих.

Кривотолки неизбежны, раз предрешен исход спора. Богословам нельзя отрицать существование Творца, нам было запрещено усомниться в том, что литература у нас сплошь советская. Сомневались советологи, нам сомневаться было не позволено. Кем? Негласным сговором литературных деятелей, от которых мы слышали: «Между собой не спорьте, до добра не доведет», – учитывали опыт своей молодости, и те же самые люди свой междусобойный консенсус выдавали за волю властей. Власти, несомненно, выражали свою волю, но смотря по тому, кто им подсказывал, и приняв чью-то сторону, давал директивные указания. Кто же подсказывал? Кто, играя закулисную роль, вырабатывал формулировки, до нас доходившие волей властей? Партаппаратчиков обычно называют строгими блюстителями литературного порядка, но партаппаратчики служили передатчиками писательских настроений. Считается, что партаппаратчики только тем и занимались, что держали и не пущали. Нет, кого держали, а кого пущали. Выбор выглядел необъяснимо-парадоксальным, как выбор осуществлялся, почти ничего неизвестно, а кто пишет так было, пишет, как не было[118].

Давление являлось обоюдным. Разрешали или запрещали сверху, однако снизу, предупреждая нажим инстанций, каждая группировка старалась воздействовать на руководство ради того, чтобы превратить свои пристрастия в официальную политику. Группировки нажимали на верх, верх принимал оргмеры, вызывая нажим других группировок, – так действовала пружина литературной борьбы.

В «Новом литературном обозрении», органе олигархической среды, появился обстоятельный обзор так называемой «русской, или консервативной партии». На мой запрос в редакцию, собираются ли они поместить материал о группировке, которую называли «либеральной», ответа я не получил, и обзор литературной борьбы остался односторонним. Главного редактора журнала, которая была студенткой у моей жены, мы видели по телевидению, она, печатая журнал на средства новой элиты, сменившей прежнюю номенклатуру, убеждает всех в своей непредвзятости.

Когда я приобщился к литературному миру, то увидел, как писательская среда затягивала и обрабатывала присяжных руководителей литературной политики, им нашептывали решения, которые становились волей властей. Связанные с литературным миром (иногда родственными узами) партаппаратчики были опутаны сетями групповых интересов, и сами, наслушавшись, продолжали плести те же сети. От этого симбиоза возникло смешанное потомство партаппаратчиков и протестантов, из бунтарей и запретителей сложилась среда страдавших пустоутробием. В обход закручивания гаек следовали либеральные уловки, отбивая вкус к реальным представлениям. Верить на слово стало нельзя никому: каждому важно не определить, как можно точнее, явление литературы или философии, а лишь бы протащить – в печать.

То же самое происходит и на Западе – цивилизованно. Неудобные проблемы обходят стороной, не говорят, о чем надо бы сказать, либо переименовывают, облекая в обтекаемую словесную формулу. У нас говорили, но – как? В «Библиотеке атеистической литературы» вышел перевод «Золотой ветви» Фрезера, книга, доказывающая необходимость религии, была издана (переиздана с 20-х годов) как антирелигиозная пропаганда. Апологию веры удалось протащить под маской атеизма, и нет числа примерам лжи во спасение. Лифщиц называл это идеологической контрабандой и, конечно, был прав. Как говорилось? «Кого разоблачаешь, того и любишь». Горы псевдоразоблачений нагромождались во имя «любви», то была не любовь, а ложь, вещи не назывались своими именами. Читаешь старые полемики и затрудняешься решить, что ближе к истине: тайная любовь или откровенная ненависть, резавшая правду матку, резавшая грубо, зато по существу. В поисках точных названий я обращаюсь к справочникам самых догматических времен: снимаешь демагогическую накипь и получаешь зерно достоверности, ведь что называлось реакцией, то было реакцией, правое является правым, левое – левым, не взирая на обстоятельства, суть определений остается, меняется отношение к неизменному по существу. Однако обычно и чаще всего, меняя оценку, переименовывают суть, скажем, идеализм перестает быть идеализмом – смысла не доищешься. Меня спросят, правильно ли в таком случае, моего деда заклеймили космополитом. Неправильно, что по отношению к нему добились оргвыводов и административных мер после того, как заклеймили, а он, мой дедушка, вышедший из рабочих инженер, специальное образование получивший за рубежом и затем трудившийся по мере сил на благо своей страны, конечно, был космополитом по культуре и кругозору. Сейчас идёт борьба или, лучше сказать, возня (поскольку к прояснению ситуации никто из противоборствующих не стремится) вокруг ставропольского писателя Ильи Сургучева – был он или не был во время войны коллаборационистом. Сургучев приветствовал нападение Германии на Советский Союз (о том говорят его дневники), ушел в эмиграцию и, оказавшись в оккупированном Париже, сотрудничал с немецкими властями. Можно ли простить ему коллаборационизм? Речь может идти только об этом, и как раз об этом речь не идёт, всевозможные усилия прилагаются к тому, чтобы не называть коллаборационизм коллаборационизмом. А моего деда назвали космополитом, лишили преподавательской должности, не дали защитить диссертации на тему «Генезис русской воздухоплавательной мысли в трудах Менделеева» и, своим чередом, получить профессорское звание, которого, по мнению тех, кто его хорошо знал (среди них был С. П. Королев), дед заслуживал.

В путанице политических понятий, как в переплетении превратных литературных оценок с несправедливыми политическими обвинениями и неоправданными похвалами, образовался узел, который не удастся разрубить, пока не уйдут заинтересованные в запутывании вопроса. Инерция велика, будет действовать долго. Кто получил ученую степень за уход от существа дела, к существу не вернётся. Дожив до другого времени, путаники кожу меняют, мимикрируют, не раскаиваясь, настаивают, что и тогда были правы. Правнуки первокурсников, внимающих самомнящим путаникам, освободятся от скверны – не раньше.

Получая уроки у Рубина, о его палачестве я не знал, о «Государе» не спросил, но уже в ИМЛИ спросил у бывшего Ответственного секретаря издательства Academia Я. Е. Эльсберга. «Невский» – буркнул Яков Ефимыч, отвечая на вопрос и называя реального автора вступительной статьи, подписанной именем Каменева (сам Я. Е. помогал Каменеву писать статьи и примечания к «Былому и думам» в трехтомном издании Academia, а затем всю жизнь занимался Герценом[119]). Невских, удалось установить, было два, оба пали жертвами репрессий, однако Эльсберга уже не было в живых, чтобы уточнить, скрывалась ли за выпуском «Государя» политическая интрига.

Кому удастся отыскать книгу нетронутой, тот, я думаю, в предисловии прочтёт, что эта книга – картина борьбы за власть. Предисловие, подписанное именем Каменева, начинается с наводящего вопроса о том, «кому удалось захватить [советскую] власть». В конце предисловия перечисляются авторитеты, раскрывшие природу всякой власти, первым из раскрывших назван, понятно, Маркс, последним в списке, как практический итог, стоит Сталин. Хорошо бы на контртитуле проверить (я читал текст на Интернете), когда была книга подписана в печать, ведь в том же году, в феврале, «Правда» оповестила о ходе Партийного Съезда, на котором под гром аплодисментов раздавались крики «Да здравствует Сталин!»

Нынешние упреки власти, закрывшей издательство Academia, делаются либо наивными, либо нечестными людьми, называющими самих себя знатоками книжного дела. Знатоки знают: пустили под нож тираж «Бесов» Достоевского, но не знают или делают вид, будто не знают, что дело не в «Бесах», а в тех, кто изданием «Бесов» и сочинений Макиавелли хотел подразнить взявших верх. Но разве среди дразнивших не было Нечаевых и Верховенских, таких же, как и те, которые прикрывали? А думать, будто взявшие верх испугались «Бесов», значит не понимать триумфаторов.

Достоевский злободневнее всех злободневных. В мое время держали его под подозрением, вооружившись перетолкованными словами Ленина, Ильич будто бы назвал Достоевского «скверным». Надо же опуститься до такой фальсификации! Ленин имел в виду скверное подражание скверному у самого Достоевского. Разве такого нет?

Надо бы выяснить, кто внедрял боязнь «Бесов» и распространял страх перед Достоевским, какие и кому из идей Достоевского представлялись опасными. Лермонтовскими стихами на смерть Пушкина оказались возмущены и взбудоражены стоявшие у трона, а не тот, кто сидел на троне.

«Можно ли противостоять легенде? Легенда привлекательнее правды. Люди нам лгут, и мы их слушаем. Зачем противиться и мучить себя видом незаживших ран? Мы сами невольно начинаем лгать. Сначала лжём, чтобы не обидеть и не раздражить тех, кто ждёт от нас ответов на вопросы, затем продолжаем лгать, чтобы не удручать самих себя. И наступает момент, когда мы уже не знаем, что же мы знаем. Легенда торжествует победу над нами».

Жюль Ромен. «Люди доброй воли» (1939).

«Какая счастливая жизнь!» – читаю в своём дневнике школьных лет. Написано в то время, когда у деда-космополита «зарезана» диссертация, потерявший политическую бдительность и отовсюду исключённый отец, как «негр», переводит за других – его не печатают, мать-художница, оставшаяся без диплома, выполняет работы малярные, под нашими окнами маячат фигуры в черных пальто, на лестничной площадке нищий, с разметавшимися волосами старик играет «Тоску по родине», хорошо играет, за душу берет, но, видно, кроме лестницы, другой площадки подыскать не мог. Тогда же сделавший старика персонажем писатель Андрей Платонов в пяти минутах ходьбы от нас умирал в матрацной могиле и в литературе не существовал. Но меня теневая сторона времени, хотя я слышал о ней, не касалась психофизически. Возрастной оптимизм!

Этим парадоксом я делился с моей женой, она, чье раннее детство прошло в нацистском трудовом лагере, вспоминает то время, несмотря на страх и голод, как полосу особой доброты: маленькую девочку все окружающие, родные и соотечественники, по возможности, берегли, и такого благорасположения в отношении к себе она больше никогда не видала, а в жизни главное – сила переживаний («Шильонский узник» Байрона).

Когда кончилась война, её семье после освобождения из лагеря предлагали ехать в Австралию, они же поехали на родину, на границе должны были их перегрузить из австрийского товарного состава в другой, чтобы отправить в лагерь отечественный, но семью с четырьмя детьми пожалели пограничники, отпустили, правда, без документов, патриоты пересекли границу отечества как бы не существующими.

Добрались до Москвы, старуха, мать семейства, не чаявшая увидеть их живыми, свалилась без чувств, родственники, рискуя собственной свободой, их спрятали, а они, предатели родины, до конца режима ждали наказания. Поэтому моя жена подумала, что я ошибся, вспоминая довоенный вой сирены черного ворона, они всей семьей и без сирены вздрагивали, если похожий на милицейскую машину фургон видели недалеко от их парадного. Тещу по ночам мучили кошмары.

Страшнее криков матери во сне

я с той поры не слышал и не знаю.

Написал стихи младший сын, Михаил, по душе поэт. Все-таки на него, работавшего в «Комсомолке», донес человек доброй воли, друг-сотрудник, с которым Мишка был неосторожно откровенен, и карьера международника оказалась загублена.

Когда моей жене предстоял первый выезд, она сама на себя донесла, обратилась в Иностранный Отдел: что писать? Ей было сказано: «Вы являлись ребенком, сознавать не могли. Пишите в плену не находилась». «Власти не пустили», – так сейчас обычно говорят. Нет, на кого попадешь!

Осознавалось ли противоречие между тем, что я слышал дома и что мы слышали в школе? К двойственному душевному состоянию и привыкать не надо было, с этим родились и выросли, воспринималось, как нечто тебе присущее, носили, по выражению Оскара Уайльда, словно собственный пиджак. Слышал я и оставался невосприимчив к тому, что слышал от старших, хотя доверял им. Разоблачительные речи на меня не действовали, как в раннем детстве оставался глух к требованиям не лазать по крышам. В школу, наслушавшись дома критических речей, шел и вместе со всеми, без задней мысли, кричал «Ура!». У меня и эксцесс просталинского славословия случился. Проходили мы по химии доменный процесс, задали нам сделать сообщение о том, как варят сталь, в химии был я слаб и к своему сочинению «приварил» отрывок из Барбюса о связи имени Сталин и слова сталь. У нас дома была эта книга, я притащил её в школу и на уроке зачитал с полстраницы. Пока читал, меня мучило выражение на лице химички. Она моей декламацией была то ли возмущена, то ли напугана. Оказывается, книга считалась изъятой, химичке это, очевидно, было известно, а я узнал лишь в годы референтуры, получив доступ в спецхран.

Мы с ранних лет жили в состоянии само собой разумеющегося оруэллианского двоедушия, осознавать которое начинали лишь с возрастом. В чем отличие от универсального лицемерия, без которого люди не живут нигде? На Западе неназывание вещей своими именами – сложная система (изначально в конституции и до сего дня рабство заменено своеобразным учреждением), а мы просто знали – низззя!

Испытанное мной в «зеленые годы» я понял, когда много позднее прочел разбор романа «Война и мир» Константином Леонтьевым. Не мог он, толстовский современник, не заметить анахронизм: персонажи 12-го года, Болконский или Безухов, думают и говорят, как люди шестидесятых годов. Испытывают они муки и сомнения в духе позднейшего времени, когда самоугрызения сделались обязательными среди людей мыслящих, послуживших материалом для русского гамлетизма. А Леонтьев предлагал вспомнить «Капитанскую дочку»: от Пугачевского бунта Пушкин находился по времени ещё дальше, чем Толстой от войны с Наполеоном, однако, словно переселившись на шестьдесят с лишком лет назад, воссоздал психику людей «осьмнадцатого столетия», лишенных резиньяции. Петруша Гринев, ставший клевретом бунтовщика, двусмысленность своего положения переживает «не по-гамлетовски». В сталинское время большинство из нас чувствовали и мыслили по-гриневски, и ушел Сталин до наступления нашего гамлетовского возраста.

Случалось, бывал я нонконформистом, но в границах лояльности. Взрослые, окружавшие меня, особенно деды, «дети позитивистского века», стояли за факты, и к этому я привык, загипнотизированный словами, какие слышал от старших: подлинник, первоисточник, оригинал – подтверждаемая правда. Не считаться с фактами для меня всё равно, что сидеть на гвозде. Факты, упрямая вещь, мешают полету той или иной фантазии. Непризнание факта – черта людей, которым факт, как кость, стоит поперек горла и мешает их убеждениям. Отец рассказывал: он выступал оппонентом по защите диссертации и диссертанта поддерживал, однако указал на некоторые неточности, в частности, ссылки на Ленина, когда надо бы ссылаться на тех, на кого сам же Ленин ссылался. Поражен был отец вспышкой яростной злобы, с какой диссертант стал ему возражать: «Мы узнали это от Ленина и будем ссылаться на Ленина!» А мне пришлось от аспирантки услышать: «Я узнала это от Юрия Михайловича Лотмана!». Ошибка аспирантки простительна: Юрий Михайлович не указал, от кого он сам узнал об идее жизненного эксперимента, что в наше время называют творческим поведением[120]. У Юрия Михайловича попадается немало открытий, открытых другими, разве что переименованных, и младшему поколению его поклонников это незаметно. Почему переименований не замечают литературоведы, которым по возрасту полагалось бы замечать переименования? Что спрашивать! Всё, по Ливису, взаимосогласовано в меру единодушия. Несогласных нет!

«Тов. Капица! Все Ваши письма получил.

В письмах много поучительного…»

Сталин, 1946 г.

Борьба с космополитизмом – фон моих школьных лет. У нас в районной библиотеке обсуждали ура-патриотическую книгу «Крылья Родины», популярная история отечественной авиации. Книгу о русских инженерах того же автора, как теперь известно, академик Капица рекомендовал Сталину. Надежный ли источник «Русские инженеры», не знаю. Заметил, что принижен, чтобы возвысить соотечественников, американский инженер Джордж Уистлер. Претензия с моей стороны, каюсь, предвзятая: инженер-американец, отец художника, проложил под Петербургом железнодорожную ветку, по которой водил товарные поезда мой прадед. А «Крылья Родины» видел я у Деда Бориса с пометами «Вранье!» и «Ложь!» На обсуждении выступил и говорю: «Не Можайский первым полетел на планёре, а француз…» Что за француз, не помню, помню – француз.

Председательствующий спрашивает, откуда мне известно. Говорю: от дедушки. «А кто твой дедушка?». Отвечаю. «Мальчик, – говорит председательствующий, – дедушку твоего мы знаем. Иди домой и скажи дедушке, пусть он попробует опубликовать свои мнения». Дед не отрицал отечественных приоритетов, у него была особая записная книжка с именами наших воздухоплавательных пионеров, и почти ни о ком, насколько я могу судить, написать ему не удалось. Дед знал, кто и когда достиг чего раньше всех, но вместо того, чтобы изучать истинных пионеров летания выдумывали «первых».

Так говорил дед, и для меня то был первый пример ненужности правды людям, преследующим свои интересы. Дед видел, кто у нас поднялся в небо раньше других, знал тех, кто строил наши первые аэропланы, был лично знаком с зачинателями отечественной авиации, и это знание мешало тем, кто знал о его мнениях. Деду было известно: летательный аппарат Можайского подпрыгнул. Чего там подпрыгнул! Пиши – полетел. Что видел и знал современник, отличалось от версии, апробированной патриотическими конъюнктурщиками. Требовалось поскорее подтвердить: «Мы были первыми», вот и выдумывали, чтобы развязать языки и руки, свидетель-очевидец мешал: может, и не лжет, но помнит не то, что нужно. Безосновательность обвинений была беспардонной. Некогда дед спорил с Пуришкевичем, который считал финансирование едва народившейся авиации пустой тратой денег, их обмен мнениями тогда же попал в печать, но не читавшие дореволюционных газет и журналов приписали деду согласие с Пуришкевичем и противодействие созданию отечественного воздушного флота.

А председатель – добрый человек! Отправил меня всего лишь к дедушке, ведь мог и до папы с мамой добраться, сам тоже рисковал: хорошо, не донесли, что не пресек антипатриотических высказываний советского школьника. Председательствовал на дискуссии главный редактор журнала «Техника – молодежи» Василий Дмитриевич Захарченко. Впоследствии мы нередко заседали вместе, но ему я не напоминал, что я – мальчик, посланный им к дедушке. Как воспринял бы он напоминание о проявленной им нетвердости в борьбе с космополитизмом? Ведь те же люди старались обличение псевдопатриотической демагогии выдать за выражение безродного космополитизма.

Уже в послесталинские времена мой дедушка сделал на исходе своих дней попытку опубликовать записки, если не обо всем, то хотя бы о летании. Рукопись приняли, но просили снять… по тем же пунктам, что двадцать лет назад вызвали на него донос как лжеученого. А дед скончался. Сорок лет спустя, уже в годы гласности, понёс я ту же рукопись в знакомый мне с детства Музей авиации, думал, они поддержат, поддержать они были готовы, но попросили снять… «Знаете, – говорят, – читал наш Ответственный секретарь…» Секретарь да ещё Ответственный доноса не писал, однако держался версии, защищённой доносом, поэтому лично не был заинтересован в ниспровержении псевдоприоритетов. Ответсекретарь хотел правды, само собой, всей, лишь за вычетом той, что противоречила правде, перенятой им от предшественников. Мне так и было сказано: «Ваш дедушка помнит – капитан Руднев, а у нас значится Сергей Уточкин».

Дед Уточкина знал: «Пиво вместе пили». Но были времена, когда о легендарных личностях чего-то не знали, были и такие времена, когда не хотели знать, а когда и запрещали знать известное. Понимаю, насколько услышанное мной от деда противоречит репутации разностороннего спортсмена, не укладывается в легенду, всю правду, без изъятия, ещё труднее уместить в облике одного и того же человека. Дед говорил, что «Уточкин» – перевод немецкой фамилии, вроде «Унтертаген», а летал Уточкин под кокаином, вкалывал через пиджак и летал по прямой, не умея делать повороты. Работники музея не опровергали дедовых записок, уже не разрешалось запрещать, просто попросили: «Заберите рукопись»[121].

«Никто из писателей не сыграл в моей жизни, в моей собственной судьбе роли столь значительной, как Владимир Дмитриевич Дудинцев».

Главный редактор журнала «Нева».

В той же районной библиотеке обсуждали статью Владимира Померанцева «Об искренности в литературе», очевидно, подражание «Об искренности в критике» Чернышевского. Статья подписанная малоизвестным именем, появилась в «Новом мире» в конце того года, когда умер Сталин. Впервые в советской подцензурной печати прочли (между строк), что наша литература полна лжи. В обсуждении участвовал автор статьи и писатель Владимир Дудинцев, который сказал, что после этой статьи ему стыдно называть себя писателем, и, вероятно, в порядке покаяния, три года спустя, вскоре после доклада Хрущева о культе сталинской личности опубликовал в том же «Новом мире» первый антикультовый роман «Не хлебом единым». Слабость романа и сила произведенного им впечатления – знамение времени. На обсуждении выступал и я, пожилые слушатели в первом ряду сидели с выражением на лицах «Ишь чего захотел!». Если бы меня спросили, чего же я хотел и что пытался сказать, затруднился бы ответить. Хорошо, «Серега» (Бочаров), хотя не выступал, но присутствовал. По его словам, я выкрикивал, что статья неискренняя, говорить надо, называя вещи своими именами, не об искренности, а правдивости. В самом деле: чего захотел!

«Прощай, отец».

Шолохов о смерти Сталина.

Похороны Сталина, как и процессы 37-го, проходили недалеко от нашего дома. Однако в день похорон, думая дойти до Колонного зала в Доме Союзов минут за пятнадцать, едва я высунулся из парадного, подхватил меня людской шквал и, ударив о грузовики, поставленные стеной, забросил обратно в парадное. Дом Союзов – ещё ближе от нашей школы, в Октябрьском зале, где Вышинский обличал врагов народа, мы поздравляли учителей. До школы я добрался дворами, и оказалось, что по случаю траура в школе приготовлен венок, и нас, взявшихся нести венок, пропустили пройти мимо гроба.

После похорон было официально объявлено о создании Сталинского музея, а в школе по распоряжению дирекции мы, само собой, начали собирать материалы для выставки о Сталине. Нанесли фотографии, книги, редкое издание со сталинскими стихами, о которых ничего не знали, и грампластинку со сталинским голосом, которого наше поколение не слышало. Вдруг новое директивное распоряжение: «Не ко времени».

«На другой день о нём перестанут говорить», – Дед Вася сказал. То же самое моя будущая жена слышала от своего отца. Старшие помнили исчезновение мозоливших глаза фигур и забвение непрестанно повторяемых имен. Мой отец рассказывал, как «всюду висели портреты Троцкого», а мое поколение не знало, как он выглядит. Нынешнее незнание, когда всё можно посмотреть, тем не менее проявляется у ревизионистов, пересматривающих приговоры времен, которых они не помнят по молодости. Можно ли было, говорят они, не арестовать Ландау в конце 30-х годов, если он распространял листовки с обвинением Сталина в фашизме? А эта листовка – раскавыченная выдержка из Троцкого. Если бы в листовке не троцкизм сказывался, а в самом деле фашизм, тогда бы и заступничество Капицы не помогло. Но троцкизм в стране уже ликвидировали, физика, тоже по молодости опрометчиво пустившегося в политику, с год подержали и отпустили.

Однако от дедов и отцов приходилось слышать, насколько радикальной им казалась перемена галса государственного корабля после кончины Сталина. «Наконец-то мы на правительственном уровне слышим русскую речь», – сказал Дед Вася, когда глава государства заговорил без акцента. Нерусские «сталинские наркомы» в глазах бывшего сельского учителя выглядели хунтой, захватившей страну (что тоже можно сравнить с нынешней российской олигархией – гротескный элитизм вместо действительного величия). Правильное произношение на твоем языке кажется мелочью, но деды и отцы чувствовали чужой акцент своими боками, а себя – гражданами второго сорта у себя в стране. Я себя нередко чувствовал второсортным. «Мне, – говорю в редакции прямо против наших окон через улицу, – переступить ваш порог труднее, чем автору из Средней Азии!» «Ещё бы!» – услышал я в ответ, а мою рукопись заворачивал сам главный редактор. Так и не знаю, что он имел в виду, мою ли непригодность, или хотел сказать, что ему «задвинутое» положение русских известно.

Сталин ушёл навсегда – мое чувство послесталинских годов, но всё – до поры до времени, минует и возвращается: вернулись и портреты Сталина, и сочинения Троцкого. Троцкого придерживали, чтобы самим выглядеть оригинальнее. Высказывались его словами без кавычек. Сейчас говорят о Сталине языком сталинской эпохи, проклиная и прославляя вождя, так до сих пор ещё пишут о Библии, исходя из библейских мифов.

«То было прекрасное время, то было ужасное время; то был век мудрости, то был век глупости; то была эпоха веры, то была эпоха безверия; то была пора света, то была пора тьмы; мы жили в радости, мы были в отчаянии; нас вдохновляли надежды, нам не на что было надеяться; перед нами открывались райские врата, перед нами разверзалась адская бездна…»

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах».

Чудесное и чудовищное время – диккенсовская, точнее, карлейлевско-диккенсовская формула Французской революции. О сталинской эпохе говорить другими словами – говорить не о том времени. Жили, свидетельствую, словно бродячая кошка Сетона-Томпсона: осторожное существо, затаившись у полотна железной дороги, надеется, что пышущее дымом и огнем, несущееся мимо одноглазое чудовище не заметит её и не раздавит. Люди сталинского времени существовали словно по учению Святого Августина: молись и не спрашивай, спасешься или будешь проклят, ибо неисповедимы пути Господни. Сквозной иррационализм, и постичь сего ни истинная мудрость, ни дьявольская изворотливость ума не в силах – таков дух сталинского времени, чего, мне кажется, не чувствуют нынешние, даже усердные и достаточно объективные исследователи. Искупительным методом, пытаясь кого-то оправдать, а кого-то осудить, нельзя постичь того, что тогда творилось. Страх, в котором держали нас при Сталине, с помощью которого Сталин нами управлял, уже нельзя себе представить, как не ощутить силу средневекового фанатизма, сколько бы мы о Средневековье ни читали. Ещё труднее совместить со страхом радость, что и сегодня можно увидеть на документальной ленте, а мы сами радовались и видели радость вокруг – не в кино. То была реальность: время скромных ожиданий, хотя и те часто не оправдывались.

Помню, как отзывались взрослые на сталинские «Марксизм и вопросы языкознания». Недовольства не было, было смиренное недоумение. «О чём он?!» – таков был глас тех, кто влачили повседневное существование при нехватках самых необходимых продуктов и бытовых вещей, ютились в коммунальных квартирах, обходились без водопровода, часами стояли в очередях, подолгу не видели ни масла, ни мяса, жили на картошке. «Мир перегружен проблемами и разрываем противоречиями, а товарищ Сталин занимается вопросами языкознания», – сказал мой дядя-электрик. Не берусь за Дядю Костю решить, говорил ли он иронически или всерьез, но уверен в одном: советский гражданин, научный работник выразил свою озадаченность: почему вождь считает нужным показать, что озабочен вовсе не тем, чем озабочены все?

Сталинские «Экономические проблемы СССР» озадачили ещё больше. Размеренная, талмудистская манера рассуждать, четкие формулировки. Всё, вероятно, так и есть, с точки зрения марксизма, но разве нам было до высокой теории? Нет забот, кроме уточнения формулировок? Из сталинского текста, не вживаясь в то время, выхватывают несколько фраз о поправках к положениям Маркса и утверждают, будто Сталин отрекался от марксизма, что кажется чрезвычайно важным – теперь. Тогда о том не было слышно ни слова. А по существу говорить об отречении от марксизма могут люди, представления о марксизме не имеющие, но раз они Сталина уважают, им бы не следовало ему навязывать своего неведения. Сталин был сыном позитивистского века. Позитивизм раскритикован и отжил свое, но марксизм вышел из того же источника – эволюционизма, их общая вера – в эмпирические факты, короче, необходимо знать из первоисточника, о чём толкуешь. Чего не знаешь, если на том поймают, не жалуйся! Знаниями манипулируют, манипулировал и Сталин, зная, чем манипулирует. Был он в марксизме начитан, о чем не раз давал оппонентам понять во внутрипартийной полемике.

Веяние послесталинского времени мы почувствовали, когда на первой странице «Правды» прочли: «Не знаю». Отозвался незнанием Булганин, назначенный Министром обороны. Иностранный корреспондент спросил его, одно из первых лиц в государстве, известно ли ему какое-то высказывание Маркса, и Булганин ответил, что высказывание ему не известно. А Юрка Малов, будущий дипломат, уже следивший за политикой, восклицал: «Был бы на его месте Сталин!» По мнению Юрки, Иосиф Виссарионович не только бы разъяснил, как следует понимать данное высказывание, вождь спросил бы корреспондента, а известно ли ему ещё и такое высказывание?

Когда газеты сообщили о сталинском выступлении на Девятнадцатом партийном съезде, мне в тот день вкатили пару. Пришёл домой, отдал отцу на подпись школьный табель, безработный отец говорит: «Сталин выступает, а ты получаешь двойки!» Пристыженный, прочёл я речь… Всё та же сталинская ритмическая проза, но о чём это? Уж так совпало, что, получив двойку, оплошал я в день великого события, но оказался свидетелем тихого разочарования в речи вождя.

Сохранившиеся в истории легендарные речи не производили потрясающего впечатления на современников. Речь Линкольна в Геттисберге на исходе Гражданской войны слушали плохо, восторгались не слышавшие, а прочитавшие речь в газетах, сам же Линкольн остался недоволен своим выступлением, зато теперь его «Геттисбергское обращение» – символ американского самосознания. Радио-речи Черчилля времен Второй Мировой войны тоже слушали плохо, самую известную речь, которую и сейчас вспоминают «Пусть пот и кровь, мы не сложим оружия», продекламировал актер, заменивший премьера по причине и даже ряду причин, их называют по-разному: у Черчилля из вставной челюсти выпал зуб и нарушилась дикция, Черчилль находился в отъезде, был занят, болен… чем? Об одном из его выступлений говорили: «Премьер выступал, кажется, выпимши». Современники не слышат того, чего ожидали услышать, а потомство слышит, чего современники и не ждали услышать. Для исторических речей, как видно, не существует единой аудитории, и мы не прочли, о чем жаждали прочитать.

Сталина долго не слышали, и вот он высказался… Сталинская речь, как его брошюры, лингвистическая и экономическая, не имела отношения к повседневности: свидетельствую – ждавший вместе со всеми, что скажет великий вождь. Историческую речь можно посмотреть и послушать: в Интернете помещена кинохроника, ожившая фотография, которую мы видели на первой странице «Правды». В газете лица слушающих были плохо различимы, теперь их можно рассмотреть и увидеть напряженно-угнетенное выражение глаз. В глазах я вижу тот же вопрос, какой мы обращали к вождю: «О чем он?!» Ведь на съезде Сталина слушали отборные сталинские кадры, несущие на себе бремя советской власти, и что же они слышали? Поэтическое напутствие: несите в мир коммунистическую веру! Обращено даже не к ним. «Речь о задачах международного коммунизма» – стараясь уловить цель сталинских слов, сказал мой отец. А услышать хотели о коммунизме не международном, домашнем! И что же от вождя, великого вождя, который молчал и наконец решил высказаться, услышали они, те самые, что на просторах Родины, в грязи и в бездорожье, бьются за урожай и повышение норм на трудодни? Однако вождь через их головы обращался к лидерам братских коммунистических партий.

Сталинские слова теперь толкуют как предостережение: не думайте, что у них там, на Западе, совершенная демократия и полнейшая свобода, не стройте иллюзий! Что ж, пусть не прямая, а представительная демократия, и республика олигархическая, но разница была едва ли ощутима для людей, которые своим хребтом ощущали, слушая Сталина, расхождение у нас понятий о социалистической демократии и повседневной действительности. Сталинская Конституция, слов нет, составлена образцово, не то, что конституции других стран: там четких определений нет, все расплывчато и двусмысленно, толкуй, кто как хочет и может. А наша конституция прямо и ясно даровала нам все права, однако не помню, чтобы кто-нибудь, хоть раз, воспользовался каждому безоговорочно предоставленным правом демонстраций, свободы слова и совести.

«Демократия – дело трудное», – в 80-х годах при случайной встрече сказала мне Таня Николаева, соученица по МГУ, жена Андрея Михайлова, сказала с упреком, догадываясь, что я не очень сочувствую тому, что у нас водворяется под именем «демократии». Трудность для меня состояла в том, что невозможно верить, заведомо зная – замешано на лжи.

«Человек проходит как хозяин».

«Песня о Родине».

У каждого из моих сверстников множество воспоминаний, у меня выделяются три символа времени. Моему отцу, пока не очутился он в опале, полагался в праздники билет на Красную площадь, он брал меня с собой, видел я и пережил моменты, о которых в Университете мы заговорили на латыни. Ave Caesar…![122]

Одинокая фигурка в большой фуражке возникала на трибуне ленинского Мавзолея и, всматриваясь в гудящую толпу, человечек будто спрашивал: «А что вы тут делаете?» В ответ вздымался такой ураган, что флаги, казалось, начинали трепетать с умноженной силой уже не от ветра, а от восторженного крика. Не сразу, а как бы удостоверившись, что неистовый шквал обращен к нему, человечек неторопливо, словно на замедленной съемке, поднимал руку. Все ликовали, как в песне:

Чтобы ярче заблистали наши лозунги побед,

Чтобы руку поднял Сталин, посылая нам привет.

Устроен был парад и в День танкистов, первый и (думаю) последний. Вот почему думаю: едва колонна грохочущих машин миновала Мавзолей, один танк задымил и загорелся… Вместо белого ангела, как в балете Большого, черный пролетел над толпой. На смену всеобщему восторгу пришел единодушный ужас. Страх объял нас: «Что танкистам за это будет?». Не «Вдруг сгорят?!», нет, дрожь при мысли, как их накажут.

Те же годы. В подмосковном колхозе, где научился я ездить верхом, прыгает возле конюшни грач с перебитым крылом. Мой наставник и сверстник, сын конюха, хочет его отогнать. «Не трожь, – говорит ему тут же стоящий отец-конюх, – вечор мы его сворим». Ментор мой покраснел, смутившись, что я услышал и, уж конечно, понял, в какой они живут нужде.

Университетские годы. Вскоре после смерти Сталина, когда сохранялись прежние порядки, всей группой мы поехали на дачу к одной из студенток готовиться к экзаменам. Дача ведомственная, за высоким забором, всё там же, под Москвой. Решили сделать перерыв, пошёл я побродить в поисках лошадей и у колхозной конюшни разговорился с конюхом. «Как за колючей проволокой живем, – говорит, – паспорта у нас поотнимали, чтобы не разбежались». Иначе было нельзя? Нельзя, но нельзя и забыть: ведь этому труженику обещали, что он будет по своей стране проходить «как хозяин», а «хозяин» оказался подневольным. Это под Москвой, на крышу или на березу забраться, Кремль видать, а что творилось далеко от Москвы, и не спрашивай. Помня о допущенных недопустимостях, нечего оспаривать, что у нас перерождение пережила идея народовластия, а воплощение великой идеи в свою противоположность называется иронией истории.

Со сталинским временем связано у меня ещё одно, совсем раннее воспоминание. Не смейтесь, с детского сада. Стоит мне вспомнить, уж не говоря увидеть детский сад, в моей душе воскресает страх. Плохо со мной обращались воспитатели? Обращались идеально. Обижали сверстники? Ни разу. Чего же я боялся? Неволя! Гнетущее чувство несвободы: привела мама, оставила, и уйти отсюда я неволен. Пятилетний ребенок может то же чувство испытать в любое время, но в наше время страх, вызванный чем угодно, сливался с духом времени.

Из того же времени у меня перед глазами художник Сластников, худой, костистый, разводит длинными руками, похож на черно-белую иллюстрацию. Где Сластников работал, не знаю, но время от времени приходил к нам, показывал свои рисунки, подарил один рисунок матери: ужас войны, этюд экспрессионистический, под Барлаха. Таких рисунков у Сластникова была целая серия, и показывал он их, видно, не одной матери: вскоре он бесследно исчез. А рисунок мать, оказывается, спрятала среди своих набросков, после её смерти я рисунок обнаружил и понял причину исчезновения художника: в то время и ужас войны должен был изображаться в установленных пределах.

Пределы необходимы. Истина бывает неуместна, мы знаем, начиная с Лисабонского землетрясения, то есть полемики Достоевского с Добролюбовым. Как сказал Немирович-Данченко, сказать правду о нашем героическом времени будет возможно не раньше, чем через шестьдесят лет. Хотели правды о войне во время войны? Мечтали о Победе. «Василий Теркин» это выразил: «Хорошо когда кто врет весело и складно». А фильм Довженко «Украина в огне» оказался осужден и закрыт: немыслимо философствовать о природе фашизма, когда идёт с ним схватка не на жизнь, а на смерть. Соблюдать права человека, бросавшего на тебя бомбы, как предлагал Оруэлл, невозможно. Но есть пределы пределов, и если они преступаются, это не требования обстоятельств, а порок конструкции.

Какие бы мотивы ни приводили сегодня стремящиеся определить роль Сталина и, в известном смысле, оправдать его, он действовал как деспот. Определение «деспот» не умаляет роли Сталина, однако окрашивает им совершенное хорошо знакомым нам цветом. Составляя счет жертвам сталинизма, учитывают погибших, но сталинизм тотальное условие существования, все испытывали сталинизм, как не было семьи без шрамов войны. Такова природа явления. Сталинизм – деспотизм, и нечего словами играть. Конечно, всё надо рассматривать конкретно: умный деспотизм лучше глупой демократии. Объяснить деспотизм можно, нельзя определить иначе, кроме как насилие. Особое насилие, безразличное к своим жертвам, деспоту нужны подданные и жертвы, а кто в их число попадет, деспоту всё равно.

В беседе с Эмилем Людвигом Сталин определил свою задачу: укрепление государства, рабочего, социалистического, интернационального. Ужас сталинизма подтвердил: величие болезненно для обыкновенных людей. Величие, насилие и неволя – так мы жили, кто скажет, что в сталинское время не жили с ощущением неволи, отвечу: «Значит, мы с вами жили в разные времена». Чувство несвободы распространилось на мое время, протекавшее при Сталине и под сталинской тенью, растянувшейся и дальше на много лет. Брат Сашка родился сразу после войны, сталинская тень накрыла его, и даже явившийся на свет совсем в другие времена сынишка мой, чувствуя в наших семейных разговорах сталинское присутствие, перетолковал бодрый романс – гимн молодости в старой России, в наше время ту же песню передавали по радио, у мальчика получалось:

Вышива-а-ал-серди-итый-Ста-лин…

Давно «Сердитого» не было, однако по канве им вышитой давались непререкаемые установки. И вот, в пору горбачевского-ельцинского развала, упразднившего всякие скрепы, Сашка говорит: «Пусть прежнее упразднено ценой обмана, я чувствую себя свободным. Предложи прежнее вернуть, ни за что!». Со словами брата я согласен (довели до тошноты), но необходимо сознавать обман. Со временем пусть постараются доказательно объяснить, почему, вместо реформы устроили грабёж государственного имущества и в результате развал страны, и это при «командной системе». Кто же стал разрушительно командовать, когда все хотели перемен, понимая, что дальше так жить нельзя? Но кто и чего хотел? Сойди Горбачев с кремлевских высот, вдохнови примером опрощения и поведи за собой народ, за ним бы двинулась вся громада, однако у манипулятора, видно, было нечто иное на уме.

Мы с женой оказались за границей в положении Плиния, наблюдавшего извержение Везувия из лодки на воде. Всё, что до меня дошло из первых рук: большому кровопролитию помешал генерал Исаков – остановил танки (уйдя на пенсию, Николай Васильевич возглавил Всероссийское Общество рысистого коннозаводства, но Запад его всё равно страшился – не дали генералу посетить Международный Рысистый Конгресс). Сашка, уже отец семейства, испытал шоковую терапию, и когда приехал в Америку на конференцию, а я стал его расспрашивать, отвечал неохотно. Тогда задал я прямой вопрос: интересует ли его подоплека перестройки? Сашка ответил: «Меня интересует, как выжить с тремя детьми». Перестройка оставила его, научного сотрудника исследовательского института, с нищенской зарплатой, и ту не выплачивали. Какую получили мы свободу, ответ получен: правление капиталистов. Говорят, так устроено ради симметрии, чтобы находить общий язык с богатыми во всем мире.

Отрубленная голова и сломанная челюсть

«Это была величайшая революция из всех до тех пор пережитых человечеством».

Энгельс об Эпохе Возрождения.

«Потрясение этого века».

Подзаголовок книги Sputnik. The Shock of the Century by Paul Dickson (2001).

После смерти деда-воздухоплавателя, которого Главный Конструктор не забывал поздравить с каждой юбилейной датой, остались редкие книги о межпланетных сообщениях. Несколько книг были отправлены в Королевские Подлипки по почте, но исключительно редкие (их не имела даже Ленинская Библиотека) хотел я передать с рук на руки, если не прямо Главному, то кому-то из его ближайших сотрудников. Но пока после смерти деда разбирали мы его книги и бумаги, Королев скоропостижно скончался.

Погиб из-за челюсти, некогда сломанной на допросе. «Для того, чтобы дать наркоз, нужно было было ввести трубку, а Королев не мог широко открыть рот». Написано биографом и доверенным лицом Королева Ярославом Головановым, другом моих школьных лет, капитаном нашей ребячьей футбольной команды. Ярошка обладал обаянием лидера, властвовал, не распоряжаясь, а располагая к себе. Не удивляюсь, что он сумел заслужить доверие человека, который побывал «у жизни в лапах». Дочь Королева, Наталья Сергеевна, как следует из её телевизионных выступлениий, с Ярошкой согласна: её отцу челюсть сломали, а разжать не решились[123].

Сломанная челюсть покорителя космоса встанет в ряд символов советского времени, вроде отрубленной головы Томаса Мора. Казнь мыслителя-гуманиста, которому на эшафоте пришлось подбадривать оробевшего палача, – эмблема Ренессанса, эпохи открытия человека. Прецедент отдаленный, тем яснее то время видится нам в цельности. Сегодня читаю: при Сталине был у нас Ренессанс. Возможно, трактат Макиавелли, изданный в переводе, когда в политической борьбе решалось, кто – кого, был намеком на ренессансные времена. «Красный ветер возвращает нас во многих отношениях к эпохе Возрождения», – писал Троцкий уже за рубежом, и даже там его писание сочли нужным прервать, что было вполне в ренессансном духе[124]. Но что мы возрождали? Какие времена и нравы? Ивана Грозного? Петра Великого?

«Возврат к 18 и даже 17 веку», – мнение историка Д. П. Кончаловского (1872–1952). Его книгу «Пути России», вспоминая своего двоюродного деда, Андрон Кончаловский называет «великой». Мемуары Андрона (мы с ним были в отношениях приятельских) я читал как хронику своего современника: одно за другим имена общих знакомых, но как историософия книга его деда – вторична: веховский неоконсерватизм. Идею Бердяева двоюродный дед Андрона выразил своими словами: «Деятельность большевиков лежит целиком в русле русской истории». Так, почти слово в слово, рассуждал Бердяев. Автор «Путей России» признал: «Не вышло ни одного настоящего идейного протеста против большевизма». (Надо бы это учесть тем, кто сегодня пытается возродить идеи, витавшие в атмосфере предреволюционной России, идей либо не было, либо идеи были бесплодными.) Подобно Бердяеву, Кончаловский полагал: «Ни в Советской России, ни среди зарубежных русских за тридцать два года (написано в 1949 г. – Д. У) существования советского режима такой идеи не появилось». Какую же идею предлагал Кончаловский? Опять-таки подобно Бердяеву, христианскую, словно ни он, ни Бердяев не помнили, какова была вера, закованная в омертвевшую догматику церковности. Конечно, если за новообращение принять поход бывших партийцев к Патриарху в переделкинскую «Каноссу», и признать за «вновь родившихся» членов КПСС, что носили у сердца красную книжечку, а теперь, осеняя себя крестным знамением, со свечой стоят, и если массовая ханжеская набожность есть вера истинная, то можно бердяевско-кончаловскую идею считать осуществившейся[125].

Однако, называя сталинское время нашим Ренессансом, имеют в виду не возрождение, а пышный расцвет. Словоупотребление удивило бы педантов исторической терминологии, но нам понятно, что хотят сказать, только хорошо бы пережитый нами промышленно-культурный подъем определять не дискретно – с одной стороны, с другой стороны, а целиком, жили, как во всякие времена, не частично, а неразрывно: Октябрьская революция-ленинизм-сталинизм-террор-ГУЛАГ-победа в Мировой-и-Отечественной-войне-сверхдержава-застой-перестройка-распад. Не значит, что победа и подрыв под видом реформы заслуживают одинаковой оценки, но они взаимообусловлены причинно-следственно, как обусловлены, это еще предстоит понять. А пока подходят с одной стороны – с другой стороны.

Мой брат Андрей, современник, свидетель и участник политических событий, о которых он пишет в своей книге, и пишет со знанием дела, разделяет надвое основного виновника совершившегося: Горбачев I и Горбачев II. Первый проводил политику советскую, второй – антисоветскую[126]. А я вспоминаю разговор с Окинклосом, американским писателем. Говорили мы о генерале Арнольде. По льду под пулями Арнольд вел своих солдат в одной из решающих революционных битв, а потом оказалось, что он перекинулся на сторону англичан. Наш с Окинклосом врезавшийся в мою память разговор был обменом репликами.

Окинклосс: Он – предатель!

Я: Позвольте, он стал предателем, потому что…

Окинклосс: Он – предатель!

Я: Его сделали предателем, недооценив его за…

Окинклосс: Он – предатель!

Нам с Окинклосом надо было идти на заседание последней встречи американских и советских писателей, и мы не договорили, стал ли герой предателем или же был предателем по натуре. Даже консерватор Константин Леонтьев, для которого анафемой служили слова равенство, демократия и свобода, в молодости был либералом. Но мы мало знаем, и только с его слов, каким либералом он был, значит, не вполне понимаем его яростный консерватизм. Ставший предателем генерал, возможно, и был предателем, даже совершая героические поступки. Нерасторжимость порока и добродетели провозглашал ещё Святой Августин, но продвинулись в постижении вопреки и благодаря совсем немного. Гегель устранил «и», а дальше?

Меня с началом работы в ИМЛИ, когда открылись ресурсы московских библиотек, потрясла как откровение статья академика-медиевиста Косминского «Являлась ли эпоха феодализма временем упадка экономики»[127]. Оказалось, не была или, точнее, была или не была, но понятие упадок не подходит. После того, что я прочёл у Косминского, время в моем представлении пошло вспять. У автора статьи не было простого ответа на вопрос, но была убедительно описана проблема. К прочитанному, мне казалось, можно было отнести характеристику, какую сам же Косминский дал одному из своих учителей: «… Долго и тщательно подготовляет свое исследование, производит длинные и точные вычисления, собирает огромную массу доказательств – и только тогда решается сделать очень осторожный, даже нерешительный вывод… Каждому шагу предшествовала колоссальная работа. Зато нам почти никогда не приходится проверять, мы можем вполне положиться на выводы и спокойно их повторять». Если хотеть не концепуцию сляпать и не мысль любимую протащить, а получить представление о времени, не полное и не окончательное, но всё же в основных чертах надежное, нужна такая работа. Советской истории подобного уровня, насколько я знаю, ещё не существует. Нет ответов объемных, охватывающих природу произошедшего.

Скажем, исследуя российскую колонизацию, академик Любавский Матвей Кузьмич пользовался понятием расселение, но коллеги-историки, затеявшие «дело академиков», усмотрели в том порочное смягчение имперской агрессивности и стали добиваться исключения Матвея Кузьмича из академиков, советские власти коллег поддержали, и Матвей Кузьмич очутился принудительно в краях, которые раньше по своей воле пытливо обследовал. Постсоветские историки, вместо завоевания, колонизации и расселения усматривают в миграции взаимовыгодное освоение, вражды будто бы не было.

А ведь что было, то было, но у нас пока не находится слов охватить бывшее целиком. Шел процесс мировой и возникали проблемы всё те же. На «незанятой земле» оказывались люди, занимавшие незанятую землю уже много лет и даже веков, поэтому заселение, так же как огораживания и секуляризация, сопровождались экстрадицией, деприватизацией и экстерминацией. По ходу процесса, где не мешала мелочная цензура, появлялись разоблачительные сочинения, подобные книге «Архипелаг ГУЛАГ», разве что лучше написанные. В США это – «Столетие бесчестья» (1881) Элен Хант Джексон, государственной чиновницы, составившей обстоятельный отчет о том, как поселенцы нарушали один за другим договоры с индейцами, если же аборигены сопротивлялись, уничтожали их: обычная практика колонизаторов, различие если и бывало, то количественное, не в методах, а в масштабах.

Американской честной контролерше показалось недостаточно документальной хроники. Помня о воздействии на ход политических событий «Хижины дяди Тома», возбудившей, по легенде, Гражданскую войну, контролерша тоже написала роман, хороший роман, но время оказалось неподходящим. Отчет увидел свет, когда «всё уже произошло» (сказано в предисловии к переизданию книги), а роман «Рамона», хотя успех имел, но фурора не вызвал[128]. Впоследствии был экранизирован неоднократно, в том числе, с Лоретой Янг. В новом кинофильме мексиканца Алехандро Инарриту «Пришелец с того света» геноцид индейцев изображен, и в статье о фильме геноцид назван геноцидом: «Так была создана нация» (The New York Times, December 25, 2015, p. C14).

Мы, расширяя границы Империи, будто бы обошлись без широкомасштабного геноцида и без тотальной экстерминации, но всё же нельзя забывать и об относительно скромных подвигах наших конкистадоров, а также о нашей национальной особенности: неосвоение. Покоряя туземцев, обходились в силу обломовской инертности без делового использования захватываемых земель. «Крымский поход был бесполезен для России», – отметил Пушкин о результатах стремления Петра «идти в Крым». Завоеванные Азов и Очаков за невозможностью удержать их были разрушены. И это при царе-реформаторе! Придет время – продадим Аляску и даже денег, положенных по договору, не получим.

У нас дома была книга «Против исторических концепций Покровского». Начал я в эту книгу заглядывать, когда ещё мало что понимал. Уже в старших классах стал кое-что понимать, но, пытаясь читать ту же книгу, не мог понять, почему же были против Покровского, если в нашем учебнике несколько другими словами говорится то же самое. Сейчас читаю академическую многотомную «Историю СССР», вышедшую в 1966-1971-м году, издания 6070-х годов, на каждом шагу, пусть без ссылки, Покровский. Сейчас Покровского опять взялись уничтожать, пользуясь поводом, лишний раз лягнуть его источник – Маркса. Призывают Покровского к ответу за «склонность к социологизму» и за «преувеличение роли торгового капитала». Чем плоха «склонность к социологизму», не совсем понимаю, преувеличение «торгового капитала», допустим, ошибка, но все-таки не преступление. Упреки Покровскому мне и тогда казались зашифрованными – часто бывало в наших дискуссиях так зашифровано, что и не поймешь, о чем спорят.

Теперь пытаются писать историю заново, будто что было, того и не было. Раньше охвату любого явления мешало низззя, с приходом свободы спешат высказаться, на советское время льют потоки грязи, либо идеализируют, забвение или незнание того, что же действительно было. Прошлое нужно пересматривать, но отречься от него невозможно: современность есть следствие проклинаемого или превозносимого прошлого. О том, что было, никак нельзя сказать, что того не было, но и было сказать надо так, чтобы былое оказалось восстановлено в наивозмножной полноте.

Не было уничтожения генетики говорят, не упоминая про сессию ВАСХНИЛ, а если упоминают, то, как видно, не понимают о чем шла речь и в чем заключалась борьба[129]. Лысенко занимался эпигенетикой – около-генетикой, а разгромлена была генетика молекулярная, собственно та наука, которая и получила название генетика – изучение генов, носителей наследственности. «В настоящее время существует две генетики – старая и новая. Они резко противоположны в своих исходных положениях», – сказано в статье «Генетика» в томе Большой Советской энциклопедии, подписанном к печати в феврале 1952 года, на исходе сталинского времени. Автор статьи – Т. Д. Лысенко. Насколько новая генетика являлась наукой, не моего ума дело. Во всяком случае, основоположником новой генетики в статье назван Мичурин, а его продолжателем стал автор статьи. Насколько противоположны две генетики, становится ясно из помещенной в том же томе статьи «Ген», начинается статья с определения, что такое ген: «Мифическая элементарная единица наследственности».

На Сессии сторонники «старой генетики», с…ы дети, изучавшие «мифическую элементарную единицу», держались до последнего и, кажется, брали верх, но были сражены и повергнуты в прах ссылкой на авторитет непререкаемый – на Сталина. Так и не выяснено, почему же Сталин, про себя смеявшийся над лысенковщиной, о чем говорят его пометы на полях доклада Лысенко, счел нужным поддержать его. Во всяком случае, без ссылки на вождя Лысенко не смог бы перебороть этих с…х детей, которые его уличали в неосведомленности и даже непонимании генетической терминологии. Трофиму Денисовичу оставалось театрально распахнуть окна и с ворвавшимся ветром в закрытой ученой атмосфере как спасительный сигнал прозвучало сталинское имя.

Еще не существовало телевидения и никто не видел, что происходило на Сессии, но теперь все виртуально присутствуют на самых высоких собраниях и представляют себе, насколько общение с высшей властью напоминает игру в одни ворота: нельзя переспросить, нельзя возразить.

Почти одолевший Лысенко профессор Жуковский пал духом и, словно падая на колени, стал молитвенно убеждать противника, что больше никогда-никогда спорить с ним не будет: все это есть в тогда же опубликованной стенограмме[130]. Говорили, будто ученый, признавая позор своего поражения, думал о дочери, по другим сведениям – заботился об учениках.

Последствия разгрома известны: генетику, разработка которой продолжалась за рубежом, у нас со временем пришлось восстанавливать – отстали на десятилетия, а были среди советских генетиков ученые, едва не опередившие Уотсона с Криком.

Со свободой началось вулканическое извержение фактов, и постсоветские историки попали, можно сказать, в пушкинское положение не знающих, что и думать, как это осознал поэт, допущенный к секретным архивам Петра. Но на историков не находится Дантеса, чтобы избавить их от исполнения непосильной обязанности писать историю, которая бы прежние представления увязала с открывшимся и продолжающим открываться. Упрощая себе задачу, нынешние историки поносят советских предшественников, впрочем, и превозносят, делают это выборочно, кого поносят, а кого превозносят, но выбор оказывается необоснованным. Знающие предшественники не ошибались, они были односторонними. Покровский преувеличивал роль торгового капитала, но разве торговый капитал не играл значительной роли? Говорят, Маркс, а за ним и советские историки всё сводили к классовой борьбе. У Маркса устами Энгельса сведение специально оговорено: в конечном счете, дальше сказано – ещё нужна большая работа, которая, однако, сделана не была и остается несделанной.

Трудно смотреть на современность с рассудительным спокойствием, как сказал Чернышевский. Итоги текущих событий в отличие от «давнишних происшествий» неведомы. А не зная итогов, не имея представления о том, куда и к чему шло или идёт, невозможно судить ни о прошлом, ни о будущем. Историкам ориентиром всегда служит уже известный результат, историю рассматривают, приняв нечто за устойчивый итог. Дореволюционным историкам итогом служила Российская Империя, дореволюционные историки изучали, как Империя создавалась, не допуская, что Империя потерпит крах, соответственно дореволюционные историки не замечали всего того, что к этому краху, то есть революции, вело. Для советских историков отправным пунктом был конец старой России, итогом – «Союз нерушимый республик свободных». Изучая прошлое, советские историки обращали внимание на признаки кризиса и упадка царизма, а с другой стороны, исходя из торжества социализма, не замечали признаков постепенного разложения советского строя. Последняя из фундаментальных советских историй, двенадцатитомная «История СССР», неполна – нет приближения неизбежного конца[131].

Постсоветское время только началось, направление и цель ещё не определились, мы сейчас в освещении отечественной истории получаем либо эмпирическую описательность, либо нигилистический ревизионизм, который вовсе отрицает прошлое: ничего и не было! Ни Киевской Руси, ни Монгольского ига, ни победы над Наполеоном, ни над Гитлером.

Тут же – полумистицизм: предлагают, по примеру нашего последнего царя уповать на веру, и не упоминают, насколько не помогли благие упования Николаю Александровичу Романову.

«Мы изучаем Библию», – услышал я от соседа-американца, который ведет религиозный кружок. Спросил у него: «Изучаете или проповедуете?» Ответ: «То и другое». Это – совмещение несовместимого, поэтому дальше вести разговор с руководителем полусектантского кружка было бесполезно, но меня подмывает спросить историков-соотечественников: «Веруете или изучаете?» Верить можно во что угодно, но изучающему и претендующему на знание негоже говорить, что религиозный раскол не имел экономической подоплеки и классовой природы, а нечто в этом роде приходится слышать от называющих себя историками и даже несовсем отрекшихся от исторического материализма.

Ослабление умственных скреп, вызванное распадом Советского Союза, перекраивание, переписывание и переименование общепринятого, напоминает мне происходившее в 1950-60-х годах за рубежом. В ту пору, начиная мою службу в ИМЛИ референтом и читая английскую прессу, я видел последствия упразднения Британской Империи, у британцев это вызвало шок. Вызвало и взрыв суверенитетов, а с ним своевольное освобождение от принятых понятий. Английских писателей ирландского, шотландского и уэльского происхождения стали называть писателями ирландскими, шотландскими и уэльскими, хотя ни один из хорошо известных поэтов-ирландцев или валлицев не писал ни на ирландском, ни на валлийском. Писали с оттенками локальной стилизации, как Роберт Бернс, гордость Шотландии, но, судя по языку, не шотландский поэт, если сравнить его с бардами, творившими на своем языке, малоизвестном за пределами Шотландии[132]. Что сказали бы шотландцы Вальтер Скотт и Стивенсон, если бы узнали, что они – шотландские писатели? И что сказал бы Джеймс Джойс, узнав что он – ирландский писатель, тот, который писал: «Я не буду служить тому, во что я больше не верю, как бы это ни называлось, моя семья, моя страна или моя церковь»? В Индии я увидел, как Киплинга, английского писателя с индийской подкладкой, пинают по всей стране из города в город, из штата в штат, и на мои недоуменные вопросы получал один и тот же ответ: «Не наш». В Таиланде, сын мне рассказал, съездив в научную командировку, не хотят помнить Джозефа Конрада, приходившего в Бангкок под флагом той же Империи. с тем же отвержением, неагрессивно выраженном, пришлось столкнуться на Кубе, кубинцам было трудно представить себе, насколько в литературном мире они существуют как место жительства американца Хемингуэя. Отвержение – реакция на века притеснений, но это не восстановление правды, а водворение очередного мифа, будто во власти современных людей отрешиться от своих исторических корней.

В Америке сейчас дошло до драки, увечий и даже смертей в спорах о памятниках героям Американской Гражданской войны Севера и Юга. Вместо того чтобы мордовать друг друга, обсудили бы и выяснили, кому и чему поставлены памятники. У нас споры о том, ставить ли памятник Ивану Грозному, кипят впустую, нет надежно определяемого представления об Иване IV. Одни превозносят творца державы, другие – поносят изверга человечества, между тем изверг державу и сотворил, однако определений, охватывающих эту фигуру в целом, нет. Словесные формулы для усложнившихся исторических представлений пока не выработаны, есть с одной стороны – с другой стороны, но ведь стороны действовали не попеременно, а вместе. Половинчатый памятник, вроде раскрашенной надвое партийно-государственной головы, возможно, и годится стоять надгробием, но это торопливое обозначение, а не скульптурное воплощение того, что было сотворено по воле той головы. Глядя на Медного Всадника, не ограничиваются же разглядыванием конского хвоста, а потом – вздернутой лошадиной морды. Скульптор-итальянец, следуя своей богатой монументальной наследственности, воссоздал сложившуюся память о Петре, что, с подсказки Вяземского, понял и выразил Пушкин: вздыбленная над бездной страна. Однако описать ту же фигуру в целости не удается даже беспристрастным историкам. А писать иначе – и языка нет.

Так отнялся язык у физиков, когда им открылся мир с квантовой точки зрения и поколебалось представление о причинно-следственных связях. «Материя исчезла» – стали говорить. Кто стал говорить? «Кто не нашел правильного языка, чтобы очертить сложившуюся ситуацию, и в печати стали появляться неверные утверждения, вызванные восторгом перед новыми открытиями, это и создавало всевозможную путаницу»[133].

С квантовой физикой материя не исчезла, не исчезли ни объективность, ни реальность, но об окружающем мире стало известно столько, что перестало умещаться в прежних определениях. Брат Сашка, астрофизик, мне говорил, что у него под грузом новейших астрономических сведений ум за разум заходит и бросает в мистику. Сейчас то же самое можно услышать от физика того же поколения Игоря Острецова[134]. Но физики, если им не хватает слов, прибегают к языку математиков, пользуются символам, у гуманитариев, кроме слов, других описательных средств нет, а новые исторические представления требуют обогащения языка.

«Но какова ирония истории!»

Энгельс – Каутскому.

Помните черного мальчика в кинофильме «Цирк»? Фильм завершается «Песней о Родине» – «Широка страна моя родная…» Вместе с матерью того мальчика, Джима Паттерсона, художницей Верой Араловой, моя мать была студенткой в Училище 905 года. Отец Джима, американец-негр, приехал к нам в 30-х годах, погиб на фронте. Младший брат Джима попал под машину, к счастью, уцелел. И вот встретилась моя мать с подругой, спрашивает, как жизнь, та говорит: «Ночью прислушаюсь – ребята мои дышат, и хорошо». Жили они не хуже и даже лучше многих, художница хорошо выразила, что это была за жизнь: нечеловеческого напряжения и невероятного богатства человеческих чувств.

Ирония истории сказалась в том, что после развала Советского Союза русский советский поэт-полунегр вернулся на землю своих отцов. Двойная ирония: и там не прижился. Письмо от Джима я получил в 1999 году, мы готовились к Пушкинскому юбилею, с тех пор ничего от него не слышал. Услышал о нём от руководителя Фонда Русско-Американского культурного сотрудничества Александра Петровича Потёмкина: у него побывал Джим, невесел и неприкаян. Но ведь пишущему всё полезно, а русской поэзии африканская кровь не чужда. Полурусский, афро-американский поэт, быть может, найдёт силы описать свой переход от энтузиазма к духовной энтропии.

Житейские уроки истории

Мой дом родной

«…То было деяние Господне, ни в древней, ни в новой истории от возвращения иудеев из плена Вавилонского не бывало такой реставрации».

Дневниковая запись англичанина в 1660 г.

Королевский коновал, мистер Форбс, у которого летом 1955 года я был переводчиком, говорит под впечатлением от череды гробниц Архангельского собора: «У вас опять может быть царь!» Нет, говорю, не может: у нас революция была! Англичанин покачал головой: «У нас, как вы знаете, тоже была, а потом была реставрация…». У вас – не у нас. Мы идём другим путём – помню свою неспособность думать иначе.

Тринадцать лет спустя, вскоре после полувекового юбилея Октября, в конце 60-х, побывал я впервые за океаном и в Канаде встретил Александра Андреевича Ливена, из семьи потомственных министров, послов и военных стратегов, но, главное, бывшего владельца моего дома на Страстном. Вернувшись, о встрече рассказал соседке, их бывшей экономке. А старушка вспомнила, как ей пророчила старуха-графиня, «Бабушка Ливен», запечатленная на полотне Серовым. Отправляясь в эмиграцию, Бабушка кастеляншу предупредила: «Ничего у вас не получится!». Соседка говорила едва слышно, она не боялась (то было время развязавшихся языков), она произносила вслух повторяемое про себя, как бы проверяя предсказание графини. Рассказ я записал, записывая, испытывал чувство двойственное: «Не получится»? Как будто у них получилось! Ошиблась Бабушка! И тут же спрашивал себя, неужели невозможное возможно?

Разуверило меня отношение бывших владельцев к своим утратам. Супруга Александра Андреевича, Елена, урожденная Буткевич, приезжала в Москву, мы увиделись с ней. Показал ей мой домродной, принадлежавший её мужу. Даже не один, а два дома, и номер шесть, и номер восемь, на котором, со стороны нашего двора, красовался вензель L. Вот, говорю, всё ваше. Елена бросила коротко: «Ничего себе домик!». Законная наследница не стала рассматривать, что у них было, а принятое мной за небрежение выражало чувство невозвратности. Александр Андреевич не приезжал, но мы переписывались, преимущественно о лошадях, он приходился родственником Стаховичам, из семьи, где зародился сюжет «Холстомера»[135]. Своей утраченной недвижимости А. А. не упоминал, а ведь едва не дожил до времени, когда мог бы приехать, прийти на Страстной бульвар, зайти во двор дома 6, указать на вензель и потребовать назад мой дом. Но судя по письмам, ему и в голову не приходила мечта вернуть свое. Немыслимые мысли я тоже отгонял, а теперь из головы не выходят и предостережение мистера Форбса, и предсказание Бабушки Ливен.

На Шипке неспокойно

«То был поворот к национальному самосознанию».

Олег Михайлов

Олег, постарше меня, соученик по Университету, входил в делегацию, посланную в семидесятых годах на заседания Советско-Болгарского Клуба творческой молодёжи. Заседания проходили в Болгарии, советские участники встречи, вернувшись домой, выпустили сборник «Шипка»; и сборник, и книги – в основном исторические романы, которые написал Олег – вдохновлены болгарскими впечатлениями. За той делегацией последовали другие, в одну из делегаций и я попал. Клуб был учреждением замечательным с одним недостатком – возрастным ограничением. Других ограничений не было. Одному из молодых болгарских басов, что прошли выучку в Италии, в ответ на вопрос, можно ли в присутствии членов Политбюро исполнить песню «Жили двенадцать разбойников», Тодор Живков ответил: «Можно, всё можно». И по всем правилам bel canto прозвучало: «Вдруг у ррразбой-ника лю-ютого со-весть Господь про-бу-удил!!!». Всё же свободой советские участники Клуба перепользовались, в наши инстанции поступил донос с болгарской стороны, а нам в назидание дали его прочитать. Советские участники Клуба, отмечал информатор, выражают взгляды не советской, а старорежимной интеллигенции. Доносчик не клеветал. Сам я, когда назначили меня в сопредседатели Клуба, то и дело ошибался, говоря Русско-Болгарский, вместо Советско-Болгарский, и меня поправляли, чтобы устранить оттенок национализма.

Наши встречи в Болгарии, как и Новгородская конференция Общества охраны памятников, были началом поворота, нашего поворота к проклятому прошлому. Болгария явилась открытием России, которой мы себе не представляли, как некогда Вальтер Скотт открыл Шотландию через немецкие переводы шотландских баллад, а славянофилы поняли Россию под влиянием немецкого идеализма и с подсказки повидавшего нашу страну Гакстгаузена. Можно, конечно, утверждать, что органический взгляд на культуру у нас и зародился: Гердер жил в Риге, когда Рижская губерния являлась частью Российской Империи, в Риге был поставлен его бюст, там были изданы его труды и положено начало представлению о народности – органическом единстве национальной культуры.

Для нас посредницей послужила Болгария. Имена и названия, со школьной скамьи знакомые, но мало что нам говорившие, заиграли красками: Скобелев, Гурко, Шипка… В Москве нашим отправным пунктом был памятник Павшим под Плевною, возле ЦК Комсомола. С детских лет, рассматривая памятник, я себя спрашивал: что за Плевна? Но взглянул иначе на тот же малый мавзолей после того, как по всей Болгарии повидали мы русских костей – саркофаги с останками наших солдат времен Русско-Турецкой войны. А когда смотрели мы на поле под Плевной, дрожь пробирала: равнина, открытая обстрелу, и по ней генерал Скобелев восемнадцать раз водил солдат в атаку.

Говорят, Сталин с Жуковым не щадили солдат. А сколько Александр II и его полководцы положили солдат не за Россию? Перед поездкой мне главный редактор журнала «Вокруг Света» А. В. Никонов, с которым меня познакомил Толя Ланщиков, предлагал для них написать. «О болгарах трудно писать», – говорю. «О нас писать еще труднее», – заметил Анатолий Васильевич.

В самом деле, как писать, если нельзя писать по существу, называя вещи своими именами? Автор поопытнее, возможно, нашел бы способ высказаться, но я не мог ума приложить, как сказать основное: мы дали болгарам, чего сами не имели, свободу и конституцию. Двинули освобожденных впереди себя, а сами остались без конституции. «Война за Болгарию 1877–1878 гг. […] была формой обороны русского феодализма от буржуазного строя, надвигавшегося на него в образе “Европы”. В этом смысле война была проиграна, – пришлось согласиться на превращение последних углов, где мог найти себе убежище “славянский дух”, Сербии и Болгарии, в буржуазные государства шаблонного типа, с конституцией, свободой печати и тому подобными “дурачествами”, употребляя счастливое выражение одного из советников Александра II»[136].

Это я прочитал у Покровского много позже, а болгарские участники Клуба нам говорили, уважая и недоумевая: вассалы стали свободнее сеньора! Со времен вступления в 1814 г. в Париж, очередной неразвязанный узел нашей истории – благодаря нашему жертвенному триумфу все пошли вперед, а мы остались на месте и ещё попятились. Надо было слушать о болгарах Константина Леонтьева и не проливать русскую кровь за чужую свободу, либо, хотя и не по Леонтьеву, освободиться от пут феодализма и самим принять конституцию. Окраины Российской Империи, Польша и Прибалтика, сделались либеральнее Петербургской и Центральной России. Что же горевать о развале социалистического лагеря? Как управлять венграми или чехами, сколько бы ради них ни положили советские люди своих жизней, если у них раньше и задолго, отменили крепостничество? Мы для них являлись игом, освободительным, но все-таки игом. Выхода у нас не было? Не было. Остается осознавать: что посеяли, то и пожали.

Мы не исключение, так у всех, разве что компромиссы разные, и каждый народ расплачивается за действия неизбежные и обреченные на неудачу. Наши беседы с болгарами на заседаниях Клуба были очень дружескими, а устремления разнонаправлены. Мой визави, сопредседатель Клуба, архитектор и русофил Костя Мрянков сказал: «Все хотят вашу культуру, никто не хочет вашего образа жизни». Болгары смотрели на Запад, они всегда смотрели на Запад. Об этом писал Леонтьев, об этом нас предупреждали в ЦК КПСС: в двух Мировых войнах Болгария оказалась не на нашей стороне. «Болгары не сделали ни одного выстрела в русских», – оправдывались наши балканские друзья. Секретарь Болгарского Комсомола меня спросил: «Знаете, сколько у нас памятников благодарности русским?» Это – саркофаги с костями солдат. Я не знал: триста тридцать семь (337). А где саркофаги теперь? Помню лицо и голос умного функционера, сообщившего о мере признательности. О чем говорило выражение его лица и тон речи? Выражали недоумение: как же так, столько жертв вами принесено, ваши жертвы признаны и почитаемы, но у вас движения нет в ту сторону, куда идёт мир, и вы ставите нас (их, болгарских функционеров) в невыносимо-нелепое положение?! Помню и свое незнание, что ответить и что думать. Болгары удивлялись: «Как вы не понимаете? Мы европейские мещане!». Они читали Леонтьева, когда мы ещё не читали.

Камень преткновения

Камень преткновения (библейск.) – препятствие на пути решения проблемы.

«Энциклопедия крылатых слов».

Читаю столетней давности письма Марии Максимовны, мной неузнанной бабушки, и все та же коллизия Россия и Европа предстает передо мной в семейном кругу. Пишет бабушка своему будущему супругу, моему деду, пишет о чувствах, но пишет и о вечной несовместимости: мы и они. Шлет письма из Лозанны, описывает чистоту и порядок, не отрицает свободы, которая, однако, оказывается тесна для неё, приехавшей из царства тирании и мракобесия: «В Лозанне я чувствовала сильную потребность в людях». Так из письма в письмо: там тирания, тут свобода, а бабушке не живется.

Эти семейные документы – приватные комментарии читателя герценских «Концов и начал» и написанных после разговоров с Герценом «Зимних размышлений о летних впечатлениях» Достоевского. Не могу сказать, соотносила ли бабушка в двадцать три года свои переживания с размышлениями писателей, ею прочитанных (книги сохранились), или же она безотчетно вторила им. Но всё те же раскалывающие голову впечатления, о них сообщает живущая за границей соотечественница русских классиков, российская интеллигентка космополитического воспитания, не впадает ни в консерватизм, ни в мракобесие, а просто не знает, что и думать.

Апория

«Апория (греч.) – непреодолимое противоречие.

Словарь иностранных слов.

Михаил Жванецкий, с которым я оказался в одном самолете, вез после своего первого посещения Америки каламбур, облетевший эстраду и страну: «Жизнь у них, а люди у нас!» Наблюдательный острослов повидал устроенный быт и, возвращаясь к домашнему б-б-б-беспорядку, убедился в неразрешимости противоречия.

Мотив мировой, блуждающий сюжет: сухость, та самая, что Пушкин хотел бы увидеть своими глазами, но, оказавшись «невыездным», судил по рассказам друзей, подолгу живших за рубежом, и рассудочному порядку противополагал notre martyre, наше мученичество. На ПЕН-КЛУБе познакомился я с Хан Суин, англокитайской писательницей (сотрудничала с Оруэллом в БиБиСи), прочитал два её романа: невозможность сделать выбор между формальным порядком Запада и неостывшей человечиной остального мира. «Вы теплые», – сказала нам с женой американка, прожившая с мужем шестьдесят лет, как мы могли видеть, без теплоты. Они приглашали нас по выходным на обед или ужин, и каждый раз мы приезжали позже назначенного срока, минут на десять-пятнадцать опаздывая, и наконец услышали: «В следующий раз можете не приезжать». Хозяева чувствовали себя оскорбленными, а мы… мы не чувствовали себя виноватыми. «Работаем по двойному времени, американскому и русскому», – услышал я в IREXe, организации по научному обмену: они приспособились к нашим опозданиям. Подобную ситуацию взял сюжетом Питер Устинов в послевоенной комедии «Любовь четырех полковников», полковники, американский, английский. французский и русский – им приходится приспосабливаться к особенностям друг друга. Начинается комедия с опоздания нашего полковника.

Всё квантуется, и человечности всем и каждому отпускается в известную меру, у одних душевные силы уходят на соблюдение сроков, у других за счет несоблюдения сроков накапливается избыток теплоты.

Однажды на Старой Калужской дороге, на сорок девятой версте, я видел своими глазами: осенняя ночь, идёт дождь, у дороги лежит пьяный, под него ручейком течёт вода, а он поёт «Мы с тобой два берега у одной рее-ки-и-и!» Едва поворачивающийся язык выговаривает, что на душе у человека, который, лежа в канаве, рвется к звездам.

А вот картина из опыта моей жены: после окончания Московского Университета она работала переводчицей в Интуристе, с англичанами приехала в колхоз. В деревне ни души, все на работе, попался им колхозник, коллективным трудом не занятый. У него спросили, нельзя ли посмотреть, как он живет. Неколлективный колхозник тут же предложил следовать за ним. Но на дверях его собственного дома висел амбарный замок, предусмотрительно оставленный супружницей гостеприимного, но не достойного доверия хозяина. Иностранцы скисли, однако хозяин и без ключа нашел выход – принес из сарая топор, изрубил дверь и пригласил гостей в свое жилище. При виде такой способности к самосокрушению, англичане отказывались верить своим собственным глазам, как это описано у Конрада в романе «На взгляд Запада». В том же романе незъяснимы, на взгляд западного наблюдателя, поступки русского кучера: запил и сорвал революционную конспирацию, а как только протрезвел, со стыда повесился. Ещё один персонаж, студент, объясняет собеседнице свой уход в терроризм: «Сударыня, я был одержим!»

Хватило на благоустройство людей Запада, однако у нас оснований задаваться перед ними нет, мы порядка у себя пока не навели и поэтому не знаем, насколько неисчерпаемы ресурсы нашей душевности. А каков порядок на Западе, это ещё Шаляпин с Рахманиновым в эмиграции почувствовали: природа кажется упорядоченной и даже искусственной. Теодор Драйзер побывал у нас, повидал нашу жизнь, имел дело с неразберихой, тратой времени впустую, но, присмотревшись к людям, задал самому себе вопрос: займутся они (мы) делом и – станут похожи на нас (американцев)? Создатель «Американской трагедии» и трилогии о Каупервуде не ответил на вопрос, заданный самому себе, но счел нашей привлекательной чертой склонность «бросить работу и поговорить о тайнах бытия». Действительно, мы говорили: «Если выпивка мешает работе, брось… работу!!!»

Родные арабески

«…В каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ».

Марш Военно-Воздушных сил.

Когда начались налеты на Москву, дед-воздухоплаватель решил, что для нас с матерью безопасным убежищем будет подмосковный засекреченный авиазавод. В первую же ночь немцы стали бомбить секретное предприятие, и если попадается мне война, вспоминаю: уханье взрывов, трясется земля, вспышки, мать положила меня на пол и накрыла своим телом. Рядом с мамой не боялся, чувствовал, как она дрожит, я – нет. Вспышки, озарявшие комнату, напоминали кино – «Огни большого города». Мы с Марусей несколько раз смотрели. Вместо гуляния на свежем воздухе шли от нашего дома прямо через площадь в «Центральный». Взрывы, от которых тряслась земля, у меня смешались с раскатами хохота, от которого дрожали стены кинотеатра.

«Бутылка кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд».

«Герой нашего времени».

На конном заводе в горах Кавказа дали мне лошадь под седлом, вместе с табунщиками я поднялся к утесу, на одном из этюдов запечатленному Лермонтовым. Табунщики разъехались по своим участкам, спускаться вниз мне предстояло в одиночестве, к тому же в сумерках, и я опасался потерять дорогу. На удачу нашелся попутчик – домой собрался закончивший смену. Это был тип толстовский из «Казаков». Рослый, сухощавый, широкоплечий, он ещё как бы раздался в плечах, когда накинул бурку. Мы тронулись. Вожатый мой пустил свою лошадь крупной рысью, всё прибавляя и прибавляя. Спускались с гор, на нас опускалась темнота. Гнали по ущелью. Слева вздымался обрыв, уходящий в небо, и справа обрыв уходящий в небо. Сверху звезды. Луны не было. Я держался следом за черным пологом бурки, слегка вздымавшейся над крупом передового коня. Неслись минут сорок. «Пошли вечерять», – сказал мой ведущий, когда мы достигли цели и расседлали лошадей, почти не вспотевших, хорошо втянутых.

Приглашение вызвало у меня в памяти цитату из «Героя нашего времени». Мы ещё в школе, поедая на большой перемене свои бублики (каждому бублик, бесплатно), потешались над аристократической привередливостью Печорина: попутчикам, вынужденным из-за непогоды остановиться в горах, пришлось за ужином удовольствоваться всего лишь фазаном и кахетинским. У меня же от приглашения табунщика разыгралось воображение, в мечтах рисовалась трапеза в лермонтовском роде. Появилась дочь хозяина, девушка лет семнадцати (местная Бэла), было, кому сготовить ужин, но, видно, готовить было нечего. Какое там кахетинское! Что за жаркое? Хлеба не было! Девушка принесла небольшой арбуз. Табунщик разрезал арбуз, четвертинку, прежде чем предложить мне, зажимал в широкой ладони и с яростью, да, с яростью ударял кулаком по столу. Стол сотрясался, из арбуза, словно выбитые зубы, разом выскакивали черные косточки. Получил я две четвертинки, он взял две других. В горах табунщики питались лапшой, это я уже знал, а вот какова оказалась вечерняя трапеза труженика, который провёл день в седле.

Бывал я и на праздничных пирах. В 60-х годах в горах Киргизии мы с табунщиками «убрали» за один вечер барана. Но в будни даже в Грузии, кроме банки килек, в доме у научного сотрудника, пригласившего меня зайти к нему, не оказалось больше ничего.

«Родина слышит, Родина знает,

Где в облаках её сын пролетает»

Песня Долматовского и Шостаковича, которую пел, приземляясь, Гагарин.

Когда полетел Гагарин, восторженное было настроение, однако это настроение сам же Гагарин испортил. Во время торжества на Красной площади мы огромной толпой стояли напротив от площади, на углу Горького, возле «Националя», готовые разделить восторг непосредственно-зримого, ощутимо-живого, выпавшего на долю советского человека триумфа. А Гагарин возьми и скажи, что в полете он думал о Коммунистической Партии. «Больше ему не о чем было подумать», – с горечью сказал голос возле меня. Реплика обозначала нарастающий, безнадежный разрыв с официозом, шли годы, разрыв увеличивался, оказалось достаточно искры, чтобы горючая смесь вспыхнула, и на ту же улицу выйдут тысячи лояльных в отношении к советской власти людей, которые чувствовали себя обманутыми и обойденными.

После церемонии я пошёл в Институт, там никого не было, кроме вахтера Дяди Феди Купченкова. Свою фамилию Дядя Федя читал каждый день на мемориальной доске в память погибших во время войны, в списке павших значился его сын. Сказал я Дяде Феде, что встречал Гагарина. А вахтер сообщил, что Гагарин земляк ему, он тоже из Гжатска. Говорю, и мой отец из гжатского уезда, на кафедре работает в Полиграфическом Институте. «Еще бы! – отозвался Дядя Федя. – Из наших голодных краев куды не закинет, хошь на кафедру, хошь в космос».

В те же годы прибыл директор американского ипподрома выбрать нашего рысака для Приза Организации Объединенных Наций. В автомобиле директора нашего ипподрома мы ехали от Бегов по Тверской (бывш. Горького). Красный свет застал нас в наших краях, возле Пушкинской. Рядом в черной «Волге» остановились Юрий Гагарин и Герман Титов – на расстоянии протянутой руки. Через дорогу, за площадью, виден был наш старый дом на Страстном. Там, у Деда Бориса видел я книгу «Утро космической эры» с дарственной надписью этих двух первопроходцев космоса…

Дали зеленый. «Волга» с космонавтами рванулась по направлению к Кремлю. А попутчик мой, вижу, внимания не обратил на сидевших в соседнем автомобиле. Говорю ему: «Рядом с нами были Гагарин и Титов». Гримаса возмущения исказила лицо моего спутника: «Почему же ты мне раньше не сказал? Я бы дома деньги брал, чтобы позволить на меня посмотреть!».

«Старь новину держит».

Из выступления О. В. Волкова.

Новгородская Конференция «Тысячелетние корни русской культуры». Участвуют вместе с нами академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, певец Иван Семенович Козловский и писатель Олег Васильевич Волков. Председательствует Секретарь Горкома Кузьменко. Присутствие партийца символизировало отношение власти к нашему начинанию: нельзя запретить и невозможно без присмотра оставить националистический консерватизм. Секретарь после конференции скончался от инфаркта, но конференция прошла образцово: нас принимали, словно иностранцев, в собственной стране.

Иду на завтрак. Столовая белоснежная. У дверей пораженный чистотой и порядком стоит местный житель и смотрит на ослепительное чудо крахмальных скатертей и столовых салфеток. Зрит невиданную благоустроенность. В его сон наяву вторгается привратник. «Ты куда? – страж заветных дверей гонит задержавшегося. – Тут по специальному назначению!» Новгородский житель сжимается и обращает к привратнику мольбу: «Мне бы только посмотреть! Я же не претендую!» Лихачев и Козловский подходят к дверям. С тех пор у меня в ушах: «Я же не претендую!» Из тех мгновений, когда советолог Симмонс говорил и повторял: «Русские люди, эти русские люди!»

«На льдине Папанин смастерил самогонный аппарат, с помощью которого из двух литров коньяка получал литр спирта».

Игорь Осипчук. «Факты».

«Я хочу, чтобы всем было хорошо!» – ответ полярника на вопрос, почему он с благожелательной готовностью согласился выступить у нас в ИМЛИ. Выступление не состоялось ни по его, ни по моей вине, но остались в моей памяти интонация и слова, определившие принцип коллективного выживания, на себе Папаниным проверенный после того, как Иван Дмитриевич, в прошлом рабочий, матрос, комиссар, девять месяцев с тремя попутчиками провел среди белых медведей на дрейфующей льдине.

«Которая беднота, может, и получила дворцы, а Ивану Савичу дворца, между прочим, не досталось».

Из рассказов Михаила Зощенко.

Происшествие в манере Зощенко, хотя вы едва ли мне поверите, если я расскажу, как в меня, между прочим, стрельнули. Попали, надо отметить, в голову.

Иду по Ленинскому проспекту, кажется, до сих пор не переименованному, а я помню проспект как Большую Калужскую улицу. Конец 60-х, уже стал я человеком семейным. Со Страстного бульвара, где я родился и вырос, перебрался я в Замоскворечье, к тетке, последнему могиканину из наших в тех краях, там же стали жить мы с женой и сыном. С Большой Якиманки по Большой Калужской ходил я поблизости в Редакционно-Издательский Совет Академии Наук и тем же путем возвращался. Шагал по краю тротуара или прямо по мостовой, чтобы не сталкиваться с прохожими.

И вот иду я себе иду, никого не толкаю, однако чувствую, что-то коснулось моих волос, у самого темени, будто клюнуло в голову. Продолжаю идти. Возле Комитета мер и весов останавливает меня дворник и сообщает: «У тебя спина в кровище». Сочувственный глаз усмотрел яркую полосу, струившуюся по моим волосам на светлый плащ.

Городская больница тут же, через проспект. Пересек я проспект и по-прежнему ничего не чувствуя, задержался перед памятником хирургу Спассо-Кукоцкому: он Деда Васю осматривал. Пошёл дальше, зашёл в Неотложную помощь. Сделали мне рентген. Оказалось, у меня в голове засела пуля. Врачи позвонили моей жене и говорят: «Ваш муж будет парализован ниже пояса». Услыхав это, я даже не успел лишиться чувств и установить, что там произошло на другом конце телефонной связи, как мне говорят: «Сделаем ради проверки ещё один снимок под другим углом». Под другим углом установили: пуля застряла между кожей и черепом. Даже вынимать не требуется: «Пусть закапсулируется». Прежде чем отпустить меня домой, рентгенолог произнес речь. «Этого так оставлять нельзя!» – говорил врач, просветивший мою голову насквозь под всевозможными углами. Глядел на меня требовательно, словно я сам был виноват. «По направлению вхождения пули, легко определить, откуда стреляли», – продолжал врач. Стреляли, по его словам, из дома хорошо известного, особого, квартируют там «высокие люди», как я понял, вроде того небожителя, который удивлялся ненасытности советских граждан, хватающих, что ни выбросят.

Обещая сообщить в милицию о «факте выстрела», врач взглянул на меня ещё требовательнее: «Надо спросить с тех, кто стрелял». Не какой-то молодой болван, который стрелял, а кто за ним стоял, вот с кого надо спрашивать. Врач сдержал обещание, сообщил. На другой день вызвали меня в милицию: «Вы видели, откуда был произведен выстрел?» Как же я мог видеть: стреляли в спину! Судя по выражению лица следователя, мой ответ удовлетворил его, определять, откуда вылетела пуля, он, видно, и не собирался. Больше меня не вызывали. Прошло времени сколько нужно, чтобы пуля обросла моей плотью, и стало целесообразно её удалить. Удалили в ЦЕКУБУ, академической клинике, где некогда Михаил Гершензон и Вячеслав Иванов вели послереволюционную «переписку из двух углов».

Классические предшественники, хворая в едва установившихся советских условиях, испытали потребность обдумать метафизику истории. А я на полувековом рубеже тех же условий почувствовал физически, на собственной шкуре, разрыв между словом и делом – дознанием и наказанием, точнее, отсутствием того и другого. О том, что у нас существуют люди, живущие поверх закона, я имел представление. Позднее узнал: явление универсально-повсеместное, для такого странного явления в цивилизованных странах существует термин afluenza, богатопатология. В состоятельной семье ребенок с ранних лет оказывается избалован до того, что неспособен отвечать за свои действия: сбил кого-то автомобилем элитной марки, а как за это спросить с него? Установить «афлуенцу» суд может, а засудить жертву богатопатологии невозможно: ведь жертва дурного воспитания не сознает, что творит. Кого же привлекать к ответственности?

Спросили бы меня! Помня внушение врача, просветившего мои мозги, я бы сразу сказал – родителей. В самом деле, не иначе, некий Митрофанушка, получивший в подарок от любвеобильного, высокопоставленного папы ружье с оптическим прицелом, смотрел в окно с верхотуры, среди копошащихся внизу голов приглянулась ему моя башка, и лично ничего против меня не имея, а так, от нечего делать баххх!!! Шарахнул. Почему, хотя бы из чувства превосходства, не стрельнуть, если можно стрельнуть?

Больнее пули поразил меня взгляд у стража закона, когда он услышал: «Не видел». Следователь, судя по глазам, тоже знал, откуда стреляли, но, в отличие от врача, его успокоила моя нежажда возмездия.

В отличие от Тома Сойера, пулю я на шею себе не повесил. Спрятал в ящике письменного стола, а при переезде с Якиманки на Полянку, в новый дом, не уследил, и пуля куда-то задевалась. Но рентгеновские пленки уцелели, и на негативе ясно видно, что опасаться паралича ниже пояса было в самом деле нечего: между пулей и моим черепом отчетливо видно едва заметное расстояние. Повезло мне, между прочим.

«…Всё волки мерещатся – пуганая ворона куста боится».

«Волки и овцы».

Включили меня в программу телевизионной передачи, вроде круглого стола, за которым каждый должен был рассказать нечто интересное, передавали нас в прямом эфире – видео ещё не появилось. Решил я говорить об интересе Шекспира к лошадям. Моя очередь выступать была за публицистом, Александром Яновым, который вскоре после этой передачи выехал как еврей и диссидент, преследуемый за религиозные верования и политические взгляды. Речь его по сути была близка Раисе Максимовне Горбачёвой. Кто читал её диссертацию, те рассказывали, что диссертантка, философ-социолог, проводила мысль «о новых чертах быта колхозного крестьянства», и заключалась новизна в желательности роспуска колхозов. В ту пору об этом нельзя было всем и каждому говорить прямо, поэтому мой предшественник по передаче рассуждал на несомненно занимательный сюжет, двигаясь окольным путем, и в то же время было вполне понятно, куда он гнул. А мне из-за кулис шепнули: «Молчите!».

Так я и промолчал до конца передачи. «Что же ты молчал, как идиот?» – предъявили претензии мои знакомые. Их репутация пострадала, успели они раззвонить, что знают человека, который «будет выступать по телевизору». Предшественник мой, наговоривший, хотя и обиняками, но доходчиво об упразднении колхозов, готов был принять вину на себя, он сказал: «Возможно, я превысил свой лимит времени». Нет, не превысил, и не в его выступлении было дело. Истинную причину снятия моей речи объяснил режиссер передачи. В последнюю минуту начальство пересмотрело программу круглого стола: «Ставить Шекспира в один ряд с лошадьми политически рискованно».

«Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт».

Стих Архилоха. Перевод В. Вересаева.

Не всегда лошади меня вывозили. В постсоветскую пору с лошадьми попал я впросак. Предложили мне что-нибудь свое переиздать. Отнес им «Похищение белого коня», повесть, некогда вышедшую в «Московском рабочем». Нет, говорят, устарело, нет к вашей тематике интереса. Что же, думаю, пришлось им против шерсти? Повесть выдержала два издания в двух разных издательствах и даже выпущена (без моего ведома) «звуковой книгой». Лазарь Карелин, из писателей-фронтовиков, писал на повесть внутреннюю рецензию для «Московского рабочего». Навел критику и в то же время обратил внимание на персонажа второстепенного, но, как он выразился, «фигуру зловещую». То был тип нашего раннего компрадора, напористо пробиравшегося вперед и наверх – народившийся энтузиаст рыночной экономики.

С такими типами я соприкоснулся в начале 70-х годов через Трумана Кингсли. Труман, по поручению Папы Сайруса, должен был продать бычков работникам Внешторга. Дело не сладилось, им предложены были лучшие, а они старались взять худших, чтобы разницу в цене прикарманить.

Отвечая на предложение чего-нибудь переиздать, я не рассчитал: власть-то оказалась в руках у компрадоров или компрадорам сочувствующим, может быть, зависящим от компрадоров как спонсоров. От имени главного редактора частного издательства, предложившего мне творческое сотрудничество, так и сказали: «Вы написали давно, а теперь читать неинтересно». «Давно», очевидно, означало те времена, когда обогащение за счет грабежа государственного имущества считалось преступлением.

«Лица».

Евгений Замятин.

…Столкнулся я лицом к лицу с Михаилом Андреевичем Сусловым, даже не столкнулся – встретился глазами. Шел я по улице, а он проезжал в черном лимузине. Произошло это недалеко от ИМЛИ, в Столовом переулке, одной из узких арбатских артерий, машина двигалась едва-едва, и я случайно попал в поле зрения серого кардинала нашего руководства. Глаза пронзили стекло автомобиля.

Лысенко видел я там, где видел многих достопримечательных личностей, на конюшне. Мы с Трофимом Денисовичем встретились глазами, и мне показалось, будто даже стена у меня за спиной оказалась обожжена горящим взглядом. А Костя Скрябин, знавший о делах и людях Академии из первых рук, сказал: «Лысенко – фанатик». Да, Савонарола советской науки.

Встретился я глазами и с Андроповым, опять же вблизи лошадей. На Московский конный завод, вокруг которого располагались правительственные дачи, вела узкая асфальтированная дорога. Асфальтирована, само собой, прекрасно, однако ехать по ней надо было осторожно, дорога извилистая, гладкое ущелье. В тех же краях у кого-то украли машину, воры дали газ и врезались в ворота дачи Шверника, там их и взяли.

Это была та самая дорога, по которой Бабель, снимавший избу в соседней деревне, ходил к Горькому в Горки 10, а прежде чем предстать перед Алексей-Максимычем домогался внимания уборщицы. По той же дороге отступали войска Наполеона, и когда дорогу в очередной раз ремонтировали, выкопали порядочно солдатских черепов, строители разложили их по обочине, и даже стало боязно той дорогой ходить. Но я шагал на конный завод летним сияющим днем. Сверху медленно спускался черный лимузин. Иногда нам везло, правительственные шофёры нас, бывало, подхватывали, и нам удавалось, не ожидая автобуса, быстро добраться до станции Жаворонки или Перхушково, а то и до Москвы. Однажды повезло Брату Сашке, и он потом говорил: «Заберешься в такую машину и меняется взгляд на мир».

В тот раз автомобиль двигался мне навстречу. Смотрю: на заднем сидении расположился довольный жизнью пассажир. Почему довольный? О том говорило выражение его лица: то ли его радовала чудесная погода, то ли размягчило одиночество, а быть может, вносила облегчение удаленность от забот. Не исключено, ехал он к соседу по даче или же от соседа, и встреча обещала быть или была неформальной. На нём рубашка с короткими рукавами и расстегнутым воротом, что подчеркивало благодушную расслабленность. Проезжала машина так близко от меня, что и присматриваться было нечего: Андропов! Взгляд правительственного пассажира скользнул по моей фигуре. Если глаза Суслова и Лысенко пронзили и прожгли меня, то андроповские погладили. Взгляд откинувшегося на заднем сидении роскошного автомобиля приглашал разделить с ним чувство комфорта, глаза говорили: «Не правда ли, как сказал наш поэт, и жизнь хороша, и жить хорошо?» Жгли глазами фанатики, погладил – прагматик, приспособленец, родоначальник развинчивания, после него пришли перевертыши.

Их приход не причина, а признак распада, если вспомнить, что говорил Гиббон о падении Римской Империи. Не могу похвастаться, будто прочел его многотомный труд, но в личной библиотеке Горького, получив доступ к полному (тоже, мне показалось, не особенно читанному) комплекту, вычитал: писать свой труд Гиббон закончил в один год с началом распада Империи Британской и отпадения американских колоний, удержать которые у англичан не было ни сил, ни политической воли. Так и у римлян распространение христианских добродетелей началось, когда древнеримские доблести и без того ослабли.

Партия, правившая вместо советов, продолжая называться Коммунистической, воплощала сплошное лицемерие, под прикрытием которого набирала силу преступность. Перерожденцы, приспособленцы и просто проходимцы, с партийными билетами в кармане, успевшие сделать советские карьеры, в своих интересах торопили распад. Не нашлось им способных противостоять, не оказалось наделенных коммунистическими доблестями. Один облеченный властью партиец, представляя собой зрелище невиданное, плакал, наблюдая происходящее. Если у кого и были доблести, то уже не той выделки, в меру готовности умереть в борьбе.

Вадим иронически пел и эту песню: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это!» И после паузы ставил деконструирующий вопрос: «Если все умрем, кто же будет жить при Советах?» Признак выхолощенности призыва, который представлялся некогда само собой разумеющимся. «Историю дряхлеющего порядка нельзя не рассматривать как длительное самоубийство, подобное жизни человека, который, поднявшись на самый верх высоченной лестницы, выдергивает у себя из-под ног опору, что его же поддерживала» (Ипполит Тэн. «Старый порядок»).

Страницы истории

«Время правления Сталина – позорная страница нашей истории».

Сергей Караганов на Валдайском Форуме 2013 г.

Отец Сергея, кинокритик Александр Васильевич Караганов, был приятелем моего отца, они вместе состояли в аспирантуре ИФЛИ, одновременно защитились и продвинулись, были назначены на ответственные должности, работали в ВОКСе, претерпели, оказались исключены и сняты, со временем восстановлены. Разговорам с Александром Васильевичем уделил несколько страниц в «Русском дневнике» Джон Стейнбек, он вместе с фотографом Робертом Капа приехал после войны посмотреть, как советские люди возвращаются к мирной жизни. Два американца стали гостями ВОКСа, и в своей книге Стейнбек отдал должное организатору визита Караганову-старшему. Американский писатель оценил чувство ответственности, которое сказывалось в словах и делах советского представителя, его всестороннюю осведомленность, добротный английский, здравый смысл, верность своему слову, выдержку и уравновешенность, особенно на фоне склочной стычки, которую на глазах у гостя затеяли советские писатели[137]. Словом, с Карагановым-сыном, хотя мы и незнакомы, есть у нас связь. Но между нашими отцами – шесть лет, разница небольшая, они люди одной формации, а между мной и Сергеем – шестнадцать, перерыв во времени сказывается. При Сталине Сергей лишь успел родиться, что, я думаю, и позволяет ему клеймить героическое время. Не имея живого опыта сталинских лет, он в суждениях о сталинизме столь же не затрудняется, как мы в школьные годы обличали самодержавие.

Сергей, как и я, наследственно получил возможность применить в меру способностей свои знания. Близко его знающие говорят, что его мечтой было стать министром иностранных дел. Министром Сергей ещё не стал, но занял исключительное положение в стране и в мире. Политолог-международник, он представляет Россию во влиятельнейших организациях вроде Трехсторонней Комиссии. Его отечественные политические противники (они же, по-моему, и завистники) ставят ему в упрек даже чаадаевский «череп голый», но, говоря серьезно, пребывание в сферах закулисной власти, должно быть, научило Сергея обмениваться мнениями, выражая уважение сторонникам и противникам. На вершинах дипломатии конфликтуют в пределах приличия, стараясь, как говорит Бальзак, «избегать и правды, и лжи». У Сергея, в меру международной вежливости, поворачивается язык сказать о моем времени позор. Что о сталинском времени слышал он от своего отца, не знаю, мой отец слова позор не произносил, рассказывал о разговоре с Пристли. Приехавший по линии ВОКСа сразу после войны английский писатель обратил внимание на неполадки в гостинице и говорит: «Русские вечно не доделывают». Отец ответил вопросом: «Война тоже недоделана?» Пристли промолчал.

Мы уже слышим, как сталинское время называют нашим Ренессансом, имея в виду расцвет, то же время отличалось жестокостью, рано или поздно выработается определение, охватывающее разом основные черты времени, как случалось со всеми временами. Даже Темные Века светлели, оставаясь Темными в представлении тех, кто, пересматривая прошлое, соблюдает принцип дополнительности – открывая новое, не забывает старого, стараясь охватить эпоху в целости. Пока желающие похоронить сталинское время говорят – позор, а кто возвеличивает, те ограничиваются оговоркой: «Да, был тридцать седьмой год, но…» Нет, братцы, сталинское время было тем, чем оно было, каждый час, каждый день, из года в год, от начала и до конца, великое время, как и все великие времена, о которых мы читали, а сталинское время пережили. Прежнее нам подается опосредованно, в обработке, неизбежно неполностью, а пережитое переживали целиком, вот и не знаешь, что и думать. В сторону Сталина у меня после его кончины не поворачивалась голова и даже десталинизация казалась недостаточной. Годы и перемены научили – наслушался в Отделе зарубежной литературы ИМЛИ. Не называя, но подразумевая Сталина, ученые сотрудники сопоставляли les grandes hommes (великих людей) разных времен и народов.

Стал я понимать научные дебаты не сразу, годы заставили соображать: Сталина отрицать всё равно, что отрицать… кого? На лекциях мы донимали Романа вопросами о Шекспире, который изобразил Ричарда III как протодиктатора сталинистского типа, но это не во всем соответствует фактам. Роман отвечал: «Обычная практика ренессансных правящих дворов». Значит, ничуть не хуже многих. Теперь исторические личности, казалось бы раз и навсегда заклейменные как злодеи, и вовсе подвергаются пересмотру: они и злодеи, но не только злодеи. Атилла уже не только варвар, хотя и варвар, разумеется. Кровавый Тамерлан – военный стратег и строитель империи, конечно, кровавый. Чингисхану поставлен памятник в полсотню метров высотой, и на вопрос, можно ли увековечивать изверга рода человеческого, монголы отвечают: «Другого великого у нас нет» – изверг-великий. Не тиран или отец, а тиран-отец, как Сталин, с которым прощался Шолохов, знавший, как это бывает: тиранят, спасая, когда свободомыслящие готовы тебя загубить.

Великий не значит хороший: великие цели за пределами нравственности. Раскольникова загрызла совесть, потому, что у него не оказалось сил для великих свершений. Разговоры о «слезе ребенка», будто бы недопустимой цене прогресса, есть ханжеское умствование вдохновителя отцеубийства. История морали не знает, для достижения цели и выполнения великой задачи объединения державы или проведения реформ история выдвигает первого ей попавшегося, способного достичь исторической цели, прочие черты и способности той же личности значения не имеют в масштабах исторических, у истории не допросишься всего, идеальных сочетаний не бывает.

При Наполеоне, образцовом гранд’оме, Франция пережила героические времена, окруженные ореолом легендарности, говорит Бальзак, который наполеонистом не был, но художественно охватил явление и воссоздал представление о наполеонизме, представление идеологическое, самообманное. Какой силы самообман! Все сердца, даже полные вражды к Императору, говорит Бальзак, обращали к Бонапарту горячие мольбы о воскрешении Франции. Скептический современник, будущий вдохновитель Достоевского, Поль де Кок, вблизи, из театральной ложи, разглядывал Наполеона, пришедшего с Марией-Луизой в Гранд-Опера. Французский популярный писатель остался под большим впечатлением… от супруги: блистательная и властная дама, а супруг – так себе, вобравший голову в плечи, желтоватый толстячок при жене. Мы повидали и толстячков и сухопарых при женах, а то и просто при «бабах», но то другая типология, макбетовская – слабаки с претензиями. Наполеон – толстячок при жене. А при армии?… Устами ветерана Бальзак описал впечатление, какое производил «малютка-капрал», когда вёл за собой армию. «Он чадо божье и солдату был в отцы дан» – это совмещающий правду и вымысел рассказ старого солдата из романа Бальзака «Сельский врач». Глава называется «Наполеон народа» и отражает идеологическую реальность, которую подверг демистификации Толстой. Всё вместе, мистификация с демистификацией, выражает истину о таком историческом явлении, как Наполеон. Век Наполеона не был долог, однако наполеонизм – представление долгоживучее и реальное. Ни Пушкин, ни Лермонтов с верой в Наполеона не расстались. Соблюдая колорит времени, Толстой сделал наполеонистом второго из двух своих основных персонажей – князя Андрея Болконского. Русский князь шел в бой за родину как наполеонист, а разочарование в своем герое испытывает, готовясь проститься с жизнью.

Позднейшие разоблачения не в силах упразднить могущественного мгновения, когда понятие о национальной славе стало массово-осязаемым. Чувство торжества распространялось не только на победы, но и поражения под наполеоновскими знаменами, ибо то были поражения со славой. Понятие о славе умерло столетие спустя в сознании поколения, прошедшего Первую мировую войну и названного потерянным. До тех пор какая угодно демистификация не разрушала наполеоновского мифа, понятие о славе, говорит Бальзак, останется с Наполеоном. Франция Второй Империи, когда племянник пытался подражать дяде, была трагикомическим воспроизведением трагедии уходящего в прошлое величия (нам это представить себе нетрудно – постсоветская Россия похожа на Вторую Империю, которой правил Луи-Наполеон).

С наполеоновских времен французская нация подобных чувств больше не испытывала. Совершали французы эпохальные научные открытия, возникали у них влиятельные направления в искусстве и литературе, покоряли мир парижские моды, вроде наших сапогов, что пришли к нам через Париж вместе с bistro, – не возрождалось величия, поэтому Наполеон незабываем. Совершал ли он ошибки? Совершал и преступления. Лояльность не позволила его спутнику в Московской кампании, Анри Бейлю, то есть Стендалю, рассказать, что тот видел своими глазами в походах или же когда глядел на горящую Москву, сидя в Гагаринском дворце за нашим Нарышкинским сквером.

Поражение Наполеон потерпел, как всякий великий, не в силах перебороть рутинный порядок вещей, ему оказывала сопротивление глубинная политика своего времени, о чем Бальзак повествовал в романе «Темное дело», а Эмиль Людвиг в биографической книге собрал мнения самого Наполеона: он мечтал о создании международного Европейского Союза, но враждебные силы держались за старый, националистический порядок.

Сталин – какую из наполеоновских целей он не осуществил и каких чувств не вызвал? Покорение мира, создание державы, триумфальные победы, обожание старой гвардией… Спросят: какой ценой? Наполеоновской! Наполеон роиг la Gloire, ради Славы, что считалось достойной целью, шел «на преступную трату целых поколений» (Герцен).

…Спят усачи-гренадеры —

В равнине, где Эльба шумит,

Под снегом холодной России,

Под знойным песком пирамид.

Сталин, в русской традиции, расходовал человеческие ресурсы бессчетно, кажется, следуя де Кюстину: «Русский народ ни к чему неспособен, кроме покорения мира. Никакой другой целью нельзя объяснить безмерные жертвы, приносимые государством и обществом. Очевидно, народ пожертвовал своей свободой во имя победы» (в переводе книга выпущена Издательством политкаторжан в 1930 году). Прочитал и принял решение? Идеи приходят по-разному. Идея – не цитата закавыченная, идея подобно цветочной пыльце или вредному вирусу носится в воздухе времени.

Мы работали в ИМЛИ с племянником Тютчева Кириллом Васильевичем Пигаревым, книжку которого, вышедшую в «Московском рабочем» в 1942 г., Сталин, как считается, прочел и вдохновился примером кутузовского арьергардного демарша. Вот что рассказывали в Институте.

В первые годы войны пришел Кирилл Васильевич на работу, а секретарши передают ему номер телефона, по которому его просили позвонить. Занялся усидчивый сотрудник институтскими делами и позвонить забыл. Вспомнил уже на улице, но домашнего телефона у него не было, стал звонить из будки автомата. Набрал номер, трубку подняли и предупредили: «С вами будет говорить товарищ Сталин». Пигарев хотел возмутиться, уверенный, что его разыгрывают, но в трубке раздался знакомый голос с грузинским акцентом. Вождь поздравил автора с выходом своевременной книжки, а между тем у будки выстроилась нетерпеливая очередь, начали стучать. Пигарев пробовал объяснить, с кем у него разговор, тогда его принялись тащить из будки как наглеца и лгуна, несчастный крикнул в трубку: «Товарищ Сталин, меня прерывают, я из автомата говорю». «У вас нет своего телефона?» – прозвучал насмешливый вопрос и раздался сигнал отбоя. Когда в полубреду Пигарев добрался домой, у него уже был установлен телефон. Насколько я знал Кирилла Васильевича, могу подтвердить: хотя и племянник поэта, он не был наделен воображением (вопреки любимой мысли чересчур патриотов кропотливо установил, что «Прощай, немытая Россия» – строки Лермонтовские).

Чаявшие величия «глядели в Наполеоны», «двуногих тварей миллионы» служили им «орудием»: к великой цели шли ценой великих жертв, так стали думать, едва сложился теоретический взгляд на историю. И раньше шли, но со времен Наполеона шли сознательно, как говорил Роман, концептуально. Таков был наполеоновский алгоритм, возведенный в философию истории Гегелем: прогресс безжалостен; великий человек наполеоновского типа ценой жертв меняет ход истории, перенаправляя течение событий. В начале подъема к власти Наполеону удалось изменить ход сражения на мосту Арколе. С тех пор у каждого Наполеона должен быть свой Арколе, свой Тулон, своё солнце Аустерлица. Даже Чичиков, аферист, подобно Бонапарту едва не победивший фортуну, пусть всего лишь в пределах губернии, это великий человек местного масштаба (не глупее Горбачева). На вопрос чиновников, не является ли Чичиков Наполеоном, следует утвердительный ответ Ноздрева. Все признаки величия: человек чужой, но совершающий небывалое и поражающее всех.

Не своя страна служила великим людям плацдармом для великого дела, мирового господства, и каждый «чужак» показывал себя патриотом и даже националистом страны, что досталась ему во власть. Корсиканец Буонапарте говорил по-французски с акцентом, но следил за тем, чтобы Кодекс под его именем был написан на французском точеной правильности, какой позавидуют не только французские писатели. С каким акцентом говорил по-русски Сталин! Но писал, сам писал – не спичрайтеры: «Вопросы ленинизма» – литературный русский язык, подчас поэтический. Не был славнейший из французов французом, Сталин – русским, неясной национальности австрийский гражданин Гитлер, типологически тоже «великий человек». Гражданином Германии Гитлер не был до 1931 года, но при нем Германия стала диктовать миру. Писал с чужой помощью, по-немецки говорил с акцентом австрийским, ещё и с ошибками, но речами завораживал. Толпы одураченных его слушали? Американский литературный критик Кеннет Берк, которого американцы называют «американским Шкловским», в конце 30-х годов опубликовал обширный отклик на английский перевод Mein Kampf, стараясь показать, насколько книга эффективна. Нацизму критик не симпатизировал, но измерил притягательную силу призыва того, кто ведет за собой целый народ опозоренный и обедневший.

Ту же силу мы с Михайловым Сашей (Александром Викторовичем) увидели на семинаре в Рабочей Школе под Мюнхеном, где нам показали нацистскую кинохронику, не ту, что обычно показывают – ликующие массы, нет, избранная аудитория, умные лица внимают фюреру. Такие лица, как у Гадамера: нам Рабочая Школа предоставила возможность поехать в Гейдельбрг к философу. Смотрели мы на экран и видели: перед серьезной аудиторией кривляется клоун, плохой клоун, а судя по глазам слушателей, видят они не клоуна. Идеология! Прошедшие кантианскую школу сидели в клетке некритического сознания. Им было не до критики суждения. Грабительские условия Версальского договора довели их до такого унижения и упадка, что им оставалось верить истеричному демагогу, обещавшему национальное возрождение, и этого немцы не забывают[138]. Сталин, в противовес троцкисткому краснобайству, цедил слова и, казалось, дело говорил.

Речь Сталина слышал сын веховского кормчего, биолог-генетик Гершензон Сергей Михайлович. Сторонник четвериковской школы, он мог бы открыть «двойную спираль» на тридцать лет раньше, чем это было сделано, но не открыл из-за условий сталинского времени, так что к Сталину генетик, подобно коннозаводчику-помещику-переводчику Метальникову, питал сильнейшую «любовь». Спрашиваю, какое же впечатление он вынес от сталинской речи? Отвечает: «Ошеломляющее». Не обыватель сболтнул, определил ученый. Сильным, пусть не столь восторженным, было, судя по интимному дневнику, и впечатление Вернадского. Что же поражало даже искушенных слушателей? Направление национальное вместо заклания страны на алтаре мировой революции. Другого выразителя национальной идеи не нашлось.

Первым, от кого я услышал рассуждения в таком духе, был Петр Палиевский. Помню, как Петька это сказал, тихим голосом, будто между прочим, словно неуверенный, нужно ли провозглашать или же попридержать истину: «Сталин должен был остановить революцию». Остановка вроде торможения на полном ходу вызвала шок у лояльнейших советских людей и толкнула к троцкизму таких русских писателей, как Иван Катаев и Андрей Платонов, но история, идя по своим законам, не остановилась – тема «Дела Тулаева», автор – потомственный революционер с международным опытом, он понимал, что так должно быть, и одновременно не знал, что и думать.

Помню и свое состояние, тем более что в то самое время меня «сватали» ехать на Кубу со съемочной группой фильма Soy Cuba, а Эмка Мандель говорит: «Зачем это тебе нужно?» Что бы увидеть революцию, говорю. Эмка: «Увидишь контрреволюцию». Операция не состоялась, ни революции, ни контреволюции в тот раз я не увидел, на Кубе оказался через десять лет. Увидел то и другое, как положено, когда Боги жаждут, революцию с контрреволюцией. Революция сказывалась молодостью, начальниками становились мальчишки, как это знали мы из преданий о нашей революции, тут же и контрреволюция, молодые люди успевали исчезнуть, о них говорили приватно: «Отправлен на Остров Юности», значит на место действия «Острова сокровищ», переименованный и превращенный в исправительный лагерь.

Свое состояние согласия с тем, что я услышал от Петьки, и неспособность услышанное усвоить я испытал, как удар по мозгам, после которого долго не приходил в чувство. Всё же мне повезло: в МГУ и в ИМЛИ непосредственно передо мной шли даровитые студенты/сотрудники постарше и зрелее меня. Проблемы, какие я ещё не осознавал, они уже осознали и даже успели написать о них, и я получил если не ответы, то отчетливое обозначение проблем.

Под рубрикой «Сталинская Эпоха» будут в веках различимы, я думаю, красный флаг над германским Рейхстагом и советский спутник в небе. А в современности, как написал поэт советских времен:

… [У] мертвых, безгласных

Есть отрада одна:

Мы за родину пали,

Но она – спасена.

Полагать, будто история вынесет Сталину тот же приговор, что выносят жертвы сталинизма и разоблачители культа личности, означает, мне кажется, недальновидное представление о том, как судит история. Жалобы жертв сталинизма оправданы, претензии разоблачителей понятны, но в истории состоится суд по другим измерениям. Ещё Вольтер и Дефо в своих сочинениях о Петре уже отдавали предпочтение его величию. Деяния Сталина – обычная в истории практика (словами Романа), аналогичная действиям радикальных реформаторов, осуществлявших пятилетний план, называемый огораживаниями, секуляризацией монастырских имуществ, заселением незанятых земель. Сталинский террор, чтобы решить неразрешимую задачу – строить социализм в отдельно взятой стране, был направлен против не оправдавших себя сил мировой революции: стадиально-закономерное перерождение революционной идеи народовластия, неразвязываемый узел советской истории. Нос вытащил, хвост увяз, как в сказке.

Такие органические узлы неизбежны в истории всякой страны. Об Америке такую книгу написал норвежец Мирдал под названием «Американская дилемма» – расизм. «Стоило ли сталинскими методами создавать великую державу, которая в итоге развалилась?» – донимает нас с женой начитанный американец, а сам, подобно Марку Твену, не знает определенного ответа на вопрос, стоило ли открывать Америку.

Осенью 1991 г. ходил я мимо вашингтонского Исторического Музея, ходил целый семестр, пока преподавал в Американском Университете на другом конце американской столицы. После занятий одну ночь ночевал в благотворительном приюте, а с утра минут сорок шагал по Пенсильванской Авеню в Библиотеку Конгресса. Приближался полтысячный юбилейный год трансатлантического плавания Колумба. Проходя мимо музея, я видел плакаты и щиты с анонсами о грядущем праздновании ОТКРЫТИЯ АМЕРИКИ. И вдруг открытие исчезло! Американцы отменили общенациональное празднование и в дальнейшем перестали пользоваться без оговорок понятием открытие, будто и не было открытия. А оно было! Но какое? Пользуясь старым названием, взять бы и учредить праздник понимания, чем на самом деле было Открытие. Оно ведь было, как была подвигом Великая Отечественная война советского народа, которую тоже, с пылу-жару гласности, старались переоценить до полной дегероизации, а уж Великую Октябрьскую революцию, без оговорок, называют несчастием и преступлением. Если так судить, то придется вычеркнуть из истории едва ли не каждое великое событие, ибо у каждого празднуемого события есть цена, о которой предпочитают не вспоминать, либо цену помнят и оплакивают, забывая праздновать. Темные века – темные, они же время формирования европейской цивилизации Нового времени. «История – дурной сон, от которого я хотел бы очнуться», – признание персонажа в «Улиссе». Синхронность событий несовместимых и связанных причинно-следственно – проблема, и ни Джойс, ни Пруст её повествовательно не освоили, а что написали, то неудобочитаемо.

Заселен Североамериканский полуконтинет по меньшей мере двадцать, а то и сорок тысяч лет тому назад племенами, пришедшими из сибирской Азии. Недавно заговорили о том, что ещё раньше в Новом Свете побывали китайцы. Но, как шутил Чернышевский, про китайцев никто ничего не знает – не знали, когда шутил Чернышевский. Европейцы всего пятьсот лет тому назад обнаружили Америку, когда им надо было осваивать земной шар с Запада: пути с Востока оказались перекрыты пиратами. Раньше считалось, что по ходу европейской колонизации уничтожалось варварство, теперь говорят – гибли местные цивилизации. Про нынешних испанцев ничего не могу сказать – не знаю, но американцами овладело настроение покаянное, возникло целое движение под лозунгом «Забыть Колумба!», и во многих штатах уже не празднуют дня его имени, а студенты мне намекали, что истории учить и ненужно. Какая история, если отменили Открытие Америки?! На мой взгляд со стороны, американцы допускают ошибку. Но стоило ли в самом деле «открывать Америку», если на завоевание европейцами Нового мира смотреть глазами двух процентов коренного населения, избежавшего уничтожения? Из русских авторов на вопрос выразительно ответил Сергей Есенин в своих американских заметках. «Бедный Гайавата!» – воскликнул поэт при виде панорамы Манхэттена. Возглас выражал сочувствие жертвам и признание достигнутого победителями, сострадание соплеменникам Гайаваты и восторг, да, восторг при виде обезоруживающей мощи открывшегося поэту зрелища. История, словно мифическое чудовище, смотрит всеми глазами сразу. Результаты события, делая вывод, знать нельзя, но можно увидеть, как на картине, всё разом, в будущем, когда некое время окажется видно в ретроспективе. При современных средствах сохранения и воспроизведения прошлого невозможны ни забвение, ни идеализация того, что было. Сталин установил варварский режим (определение Лифшица), но, говорят, законность ввел. И законность на деле (не на бумаге) оказалась достаточно варварской, как и внедрение классических форм в искусстве, мое поколение успело испытать внедрение на себе. Но прежде чем Сталин установил варварский режим, варварские обстоятельства призвали к власти Сталина. А затем, после вечно-неблагополучного существования Советского Союза, мы развалились, не устояв против нажима извне и изнутри. США устояли на заре учреждения и не распались при расколе семьдесят два года спустя в отличие от нас, распавшихся на семьдесят пятом году. Не было на американцев сокрушительного внешнего нажима; им даже при взаимоуничтожении во время Гражданской войны позволяли решать внутренний кровавый конфликт без вмешательства извне. Россия их оберегала от английского вторжения. Сын Посла и Секретарь Американского Посольства в Лондоне, Генри Адамс, благодарил российского Императора за невмешательство в американские распри. А если бы во время раздора пошли на американскую республику интервенты со всех сторон?

Сокрушительный нажим на нас или отсутствие такового у них имел неисчислимое множество причин, а рассуждения об альтернативных возможностях выборочны. Истину о великих временах выражает искусство, по Гегелю, непосредственное созерцание истины – «Илиада», «Царь Эдип», «Песнь о Роланде», «Смерть Артура», Шекспировские «Королевские хроники», «Медный всадник», «Повесть о двух городах», «Тихий Дон», «Дело Тулаева». Но понять произведение можно только целиком, в этом сложность постижения художественно выраженной истины. Толстой настаивал: ему пришлось бы от слова и до слова повторить им написанный роман, чтобы выразить, что он хотел сказать. Если это два и даже четыре тома, значит, два или четыре тома. Но открывает истину литература, как литература, искусство художественного слова. Мы получаем образ события, однако образ – не определение. Умственно, да ещё задним числом разрешить такие конфликты невозможно. Трудно осознать неразрывность достижений и преступлений. Можно лишь возблагодарить Всевышнего за то, что не попал под «тяжелозвонкое скаканье» апокалипсического коня. Все-таки отдадим себе отчет: победа в Отечественной войне – позор? Овладение ядерной энергией – позор? «Тихий Дон» – позор? Подъем советской культуры тридцатых-сороковых годов – позор? Какая из эпох выдающегося творчества и великих открытий может быть перечеркнута словом позор?

«А как же мятежи и казни?» Отвечу, заимствуя объяснение у Кожинова. Вадим свои воззрения подытожил в обширной работе «Россия как цивилизация и культура», вышел труд незадолго до его внезапной кончины, а я уж и не упомню, с каких пор слышал от него рассуждения в том же духе. Культурная зрелость, что николаевских, что сталинских времен, наступает по своим законам, культура зреет и вопреки и благодаря стеснительным обстоятельствам. Причинноследственная связь между вопреки и благодаря пока остается для нас непостижимой, но у кого из покровителей искусств времен Возрождения не были руки в крови? А не будь крови, не было бы энергии, какую мы видим и чувствуем в шедеврах Ренессанса.

Об этом сказал американский актер Орсон Уэллс. На съемках фильма «Третий» по сценарию Грэма Грина требовалось заполнить паузу, и в духе Грина актер импровизировал: «Борджия за три десятка лет правления с войной, террором и убийствами произвели Микеланджело, Леонардо, словом, Ренессанс, а швейцарцы с их братской любовью за пятьсот лет демократии дали – что? Часы с кукушкой». Фраза восходит к Джозефу Конраду, служившему Орсону Уэллсу творческим ориентиром, однако не вполне справедлива. В Швейцарии, если оглянуться, по словам Герцена, всё дышит революцией – торжеством среднего сословия, когда оно было революционным, и, по словам Энгельса, «победил Кальвин». Его догма отвечала требованиям самой смелой части тогдашней буржуазии: «Церковный строй Кальвина был насквозь демократичным и республиканским, а уж где царство божие республиканизировано, могли ли там земные царства оставаться верноподданными королей, епископов и феодалов помещиков?… Кальвинизм создал республику в Голландии и сильные республиканские партии в Англии и особенно в Шотландии»[139]. Поправка к словам актера не упраздняет его указания на естественное, по мере движения вправо, вырождение революционной силы до мещанских часов с кукушкой, но кальвинизм, энергия веры, доходившей до изуверства, сделал Слово Божие революционной силой. В этом, мне кажется, непреодолимая для нашего сознания трудность: у нас не находится языка определить времена позора как времена великих достижений и времена великих достижений как времена несмываемого позора, но ведь так было.

Политический диктат нависал над творческими людьми, но творческая сила находит выражение в живых созданиях. Шекспир, считают шекспироведы, тем лучше писал, чем сильнее был нажим: «Король Лир» и «Макбет» созданы в угоду королю. Сталинский патронаж позволил Шолохову закончить «Тихий Дон». Послевоенная истина выразилась в стихотворении Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату» и в песне Матвея Блантера на те же слова. Гражданская война дала роман, Отечественная – стихотворение и песню. «Не много же – всего лишь песня!» – пожалуй, посмеются. А что продолжает жить, скажем, от XVII столетия? Век Мольера, но Мольера сейчас играть не могут даже французы, если играют, то будто Октава Мирбо, у них «Тартюф» и «Дон-Жуан» получаются похожими на театр натурализма. Истинно бессмертны из классики Семнадцатого столетия – Золушка и Кот в сапогах.

Трудно поверить, что жгучие слова стихотворного реквиема, созданного Михаилом Исаковским, были обнародованы в 1946-м. Куда смотрели?! И, правда, спохватились: в сборнике поэта, вскоре изданного в серии «Лауреаты Сталинской премии», стихотворения я уже не нашёл, но сохранил книжечку из «Библиотеки “Огонька”», где оно успело появиться. Признание к стихотворению и песне пришло, мне кажется, гораздо позднее, литературные авторитеты стали превозносить «Враги сожгли родную хату» задним числом. Но созданы и опубликованы были (мягко говоря) неофициозные стихи и потрясающая песня появилась, когда их должны бы запретить. Заслоны прорвала сила творческого духа.

«Война опустошила наши души», – сказал поэт и певец-декламатор (diseur) Булат Окуджава. Он выразил настроение «потерпевших крушение»[140]. Испытано Булатом было достаточно, что и послужило причиной его собственного крушения, в том заключалась его беда, которую он не мог пересилить, поэтому существовал в состоянии истерического отчаяния, которое вызывало у него кухонный скулеж. Но сказать, что Окуджава сказал об опустошенности перенесших войну, не скажешь, если слышал «Темную ночь», как спел эту песню Марк Бернес, «Дороги» в исполнении Ивана Шмелева и «Враги сожгли родную хату» в исполнении Владимира Нечаева, все можно прослушать и проверить, было опустошение или не было, а если было, то у кого и какое.

Вдохновенные песни пели в несчастные времена. Оптимизм этих песен – вздох облегчения. Не пережившие войну не могут услышать в тех же песнях, что слышали современники. Английское «потерянное поколение» не выносило стихов Киплинга: их под чеканные строки гнали на войну. У поколения моего Брата Сашки прекрасные советские песни вызывали непрекрасные переживания времен безыдейности – хрущевщины и брежневщины. Но песни продолжают петь, значит, оптимизм небеспочвенный. «Темную ночь» не споют, как Бернес, с паузами, выражающими ужас нашего положения и веру в то, что «ничего не случится». Поют, конечно, по-своему, все-таки поют. Останутся песни, им, думаю, суждено бессмертие, их будут перетолковывать. Слушатели со всего света через Интернет спрашивают: что за мелодии? А это марш Буденного и марш Военно-Воздушных сил, музыка, способная поднять мертвых. Когда теперь поют «Мы Красная кавалерия», я слушать не могу – не то, но прекрасно, что поют. Современники не узнают примет собственного времени, сохранившихся до другого времени. Платонизированный Ренессансом Аристотель не узнал бы самого себя, так говорили в Отделе Зарубежной литературы.

Тяжесть испытаний и тут же оптимизм, советский оптимизм, патриотизм, советский патриотизм, хорошие кинофильмы, сотни напевных мелодий и запоминающихся слов. Из ничего такое творчество не возникает. Советское будет жить и вызывать всё больший интерес. За семьдесят лет советской истории сложилась культура, проникнутая советским сознанием. Сознание было искажено? Было, но какое сознание не бывало искажено? Однако сознание, то или иное, существовало-таки! Со временем поймут, почему мы развалились. Станет это ясно, как видны через телескоп горы на Луне. Отчетливо. Положим, современных чувств не испытают, чувств горечи или, напротив, злорадного торжества, однако увидят и поймут, чего мы не видим, разве догадываемся. Наше прошлое прояснится людям будущего, и у них образуется свое «наше прошлое». Вернись мы с того Света прочитать, что про нас напишут, себя не узнаем, но кое-что поймем.

«Вы утратили свою оригинальность», – о крахе СССР по-леонтьевски сказал мне в Америке университетский ректор, философ по профессии, по убеждениям консерватор. Такие консерваторы на Западе затрудняются понять, что в их образе жизни может показаться привлекательным людям со стороны.

Советское сознание будут воскрешать, стараясь понять, пусть по-своему, именно советское, оказавшееся в чистом виде столь же недолговечным, как английское пуританство или американское пионерство. Чем дальше, тем пристальнее станут всматриваться в смешение советского добра и зла. Эпоха, оставшаяся в памяти человечества героическими свершениями, научно-техническим достижениями, творениями литературы (всё при Сталине) – у кого повернется язык сказать о такой эпохе позор, при том, что эпоха была кровавой? Алгебраизируйте имя вождя и перечислите, что совершилось при S. Всё совершилось вопреки S? Но даже при Нероне не только травили львами первых христиан.

Если за неимением подходящих слов язык оказывается неспособным повернуться, то признаем: нет слов, но справедливо ли называть позорными времена, когда народная энергия била через край, разумеется, неизбежно и одновременно с боязнью – ничего иного, кроме такой нерасторжимости, не представляю себе как современник, родившийся со Сталинской Конституцией и проживший Сталинский век до конца. Подвигов не совершал, преследованиям не подвергался, но существовал среди совершавших подвиги и подвергавшихся репрессиям, нередко ими оказывались одни и те же люди. Не жившим в то время нерасторжимость представить себе так же немыслимо, как, допустим, ныне живущим увидеть публичную казнь, причем, четвертованием.

«Из чьей-то грязной фиги высосана рабская идеология».

Сергей Абрамов, «Тихий ангел пролетел» (1994).

Тоже Сергей, с ним мы и связаны, и знакомы. Отец Сергея – писатель Александр Иванович Абрамов вместе с моим отцом учились на Курсах иностранных языков. Писать Абрамов начал ещё до революции, у него была литераторская рука, мой отец, почти на десять лет моложе, считал Александра Ивановича своим наставником.

Сергей, как и я, по стопам своего отца пошёл в мир литературы и печати. Показал себя способным организатором журнального дела, с началом гласности основал и возглавил еженедельник «Семья». В то время, когда я и не знал, как тираж затухающего критического журнала «Вопросы литературы» поднять на тысячу экземпляров, у Сергея издание расходилось не тысячами, не десятками и не сотнями тысяч, а миллионами.

Пишет Сергей не как писал его отец. У Абрамова-старшего слог писателя того времени, когда способность писать определялась чеховски, по языку. Абрамов-младший склонен к разговорной стилизации. Имевший успех роман Сергея «Тихий ангел пролетел» написан в жанре историко-альтернативной фантастики: что если бы… Повествуется о том, как во Второй мировой войне побеждает Германия и возникает советско-нацистская держава. Вымысел устремлен в будущее, а я, читая роман, обращал внимание на то, как сказывается отношение Сергея к прошлому.

Роман написан автором, воспоминания которого начинаются не как у меня – не с довоенной и не с военной, а с послевоенной поры. Сергей (р. 1944) войны не застал и это видно по всему, что и как он пишет, пусть фантазируя, о войне. Сказывается не в отношении к фактам, а к духу времени. У него Сталин, как только Гитлер победил, исчезает бесследно, будто его и не было. Но кто помнит, как звучали и что значили эти два имени во время войны, тому подобное исчезновение в голову не придет. Обуздывать творческую фантазию нельзя, хочу лишь сказать, что человек моего возраста и вообразить послевоенное время без Сталина неспособен. В наше время циркулировал анекдот, а политические анекдоты советского времени – острое и точное выражение сути происходившего: «В будущем, оглядываясь на далекое прошлое, историки доискиваются, кто же такой Гитлер? Доискались: мелкий тиран Сталинской эпохи».

Сталинское исчезновение у Сергея выдумано. У него же говорится: «Идеология – коммунизм ли, нацизм ли – не выживет перед натиском Здравой Экономики». Экстраполяция неоправданная. Возможно, в отдаленном будущем люди освободятся от идеологии, но пока, в условиях какой угодно экономики, идеология властвует, и чем рациональнее экономика, тем сильнее идеология. В американской прессе на вопрос, что мешает принятию необходимых экономических мер, обычный ответ: «Идеология!» Олдос Хаксли, переиздавая «Прекрасный новый мир», рассуждал о том, насколько созданная им фантастика оказалась подтверждена реальностью: «Ближайшее будущее, похоже, станет напоминать недавнее прошлое, а в недавнем прошлом стремительные технологические изменения в экономике массового производства и среди большинства неимущего населения произвели экономический и социальный беспорядок. Власть, пытаясь навести порядок, становится всё более централизованной. Возрастает государственный контроль. В будущем, вполне возможно, все правительства в мире сделаются в большей или меньшей степени тоталитарными».

Свои предсказания Олдос Хаксли и Сергей Абрамов сделали, когда им исполнилось по 50 лет. Кому с годами прибавилось проницательности, это истории решать. Со своей стороны замечу: не была наша идеология рабской, гнёт и страх были, а рабского самопредставления (что и называется идеологией) не было. Такова тайна моего времени, и в будущем народившийся талантливый русский писатель сумеет выразить истину, это будет творение не ниже «Дела Тулаева». В романе Виктора Сержа трансформация революции в контрреволюцию заканчивается маршем молодости.

В оценке прошлого важна оптика: как рассматривать. История и современность – несовместимы. Жить в свое время или же обдумывать плоды процесса это всё равно что, плавая, тонуть или же с берега любоваться игрой волн. Мальчишками мы видели, как едва не утонул один из нас. Плескались в хорошо нам знакомой речушке, плескались и думали, будто и он, погружаясь и пытаясь прыгнуть над водой, забавляется.: «Тонет же! То-онет!!!» – крикнули с берега. Мы и не знали, что у берега – омут, затягивает.

Таков символ жизнепостижения: шаг в сторону, и уже всё не то! Любовь к ближнему – иудаизм. Христос учил любить врагов своих. Иначе и говорить не о чем, а забывают разницу даже достаточно начитанные.

Годы учения и учения

На Моховой и Ленинских горах

«В Москве два университета, Старый и Новый…».

«Три сестры».

Реплика из «Трех сестер», прозвучавшая со сцены Московского Художественного театра в 1901 году, явилась мистическим пророчеством для нас, поступивших в МГУ полвека спустя с открытием в 1953 году нового здания на Ленинских горах[141].

Оказывается, когда студентом Московского Университета был Чехов, Старым и Новым назывались два древних здания на Моховой улице. В Новом, где когда-то отпевали Гоголя, в наше время находился спортзал. Что-нибудь в пятьдесят четвертом-пятьдесят пятом году мы играли там на первенство Университета по волейболу. После матча был нам сделан что называется «втык» за отсутствие должной формы, неподобающий внешний вид. «Взгляните на его трусы! – говорил, указывая на меня, судья. – Как будто вылез из кровати!» Мне и в голову не могло прийти, что надо выглядеть. Надо быть, зная кто есть кто и что есть что, называя вещи своими именами, а тебе внушают важность видимости! «И наш “Интернационал” не соответствует подлиннику», – произнёс Санька (С. И. Великовский), капитан команды. Он добавил: «Докопался старик Данилин». Санька писал диплом о революционной французской поэзии, открытие «старика», известного ученого, могло осложнить его планы, а Саньку прочили в аспирантуру.

Мы наш, мы новый мир построим…

Кто был ничем, тот станет всем.

«Интернационал» Э. Потье в переводе А. Коца (1902).

Пока мы после игры переодевались, Санька сообщил нам, коротко говоря, следующее: «Интернационал» изначально был песней эволюционной, а сделалась песня, особенно в нашем переводе, революционной. Стараясь проверить по книжным источникам, что же мы от Саньки тогда услышали, сравниваю, как могу, оригинал с переводом и разницы почти не вижу, но во времена первых послесталинских переоценок легкое дуновение ветерка не в ту сторону производило действие разрушительной бури: оттенки смысла казались сотрясением основ.

Приведу пример из времен куда свободнее, но всё ещё подконтрольных. На заседании Общества Охраны памятников, ставшего политическим клубом, кто-то посмел заметить, что Ленин переиначил выражение Герцена «молодые штурманы будущей бури». Герцен о штурманах-народовольцах говорил с иронией, не веря в них, а Ленин стал говорить всерьез. Чем же было ленинское цитирование, если не передержкой? Наступила напряженная пауза: можно ли дальше вести разговор? Олег Михайлов нашелся и произнёс: «Оказывается, достаточно интонации, чтобы изменить оценку исторического явления». И мы продолжили заседание.

Смятение и грусть видел я на лице у Саньки, словно перенес он потерю. Очевидно, прочел статью или же слышал доклад старика, тот, верно, и указал на расхождения. За такие указания в эпоху сталинского догматизма самому старику сделали бы указание, однако в пору послесталинского потепления попала наша песня песней под вопрос.

Перевод «Интернационала», как лучшие наши переводы, есть создание, горло перехватывает, как вспомнишь: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Но наша мирская молитва год от года утрачивала смысл, песню постепенно забывали. На комсомольских конференциях каждого снабжали словами, а когда появилось телевидение, стало видно: на съезде Партии шевелят губами под фонограмму. Шаг к тому, чтобы совсем перестать петь нашу песню.

«Горбачев принадлежит к тому поколению, чьи университетские годы совпадают с отрезком времени от смерти Сталина в марте 1953 года до осуждения Сталина Никитой Хрущевым на Двадцатом Съезде Коммунистической Партии в феврале 1956-го».

Хедрик Смит. Новые русские, Нью-Йорк: «Рэндом Хаус», 1991.

Не Горбачев и его сверстники принадлежат к тому поколению, а мы, пришедшие в Университет уже после смерти Сталина. Вместе со Стаськой и Женькой, Станиславом Рассадиным и Евгением Мартюхиным, проходил я собеседование в тот день, когда объявили об аресте Берии. После Университета Стаська с Женькой разошлись, мне удалось сохранить отношения с обоими. Стаська стал и остался либералом-шестидесятником, Женька следовал патриоту-почвеннику, нашему преподавателю Н. И. Либану. Николай Иванович так и не получил звания профессора, теперь говорят, что он составил эпоху в истории факультета. А Мартюхина не назвали в числе питомцев факультета.

Разница между студентами старших и младших курсов была заметной. В школе и мы кричали «Да здравствует товарищ Сталин!», но для нас это ничего не значило практически, а горбачевское поколение с именем Сталина делало карьеру: по комсомольской разверстке были, как Горбачев, приняты в Университет и диплом как молодые члены Партии получили до падения «культа личности». Не каждый стриг купоны с изъявления преданности вождю в ожидании, говоря по-гамлетовски, что за лестью последует выгода. «Сталину – ура!» кричали не одни карьеристы, немало было бескорыстного восторга, но кто хочет думать, будто преуспеть можно было не будучи сталинистом, пусть расскажет это кому-нибудь другому.

«Святое место!… Помню я, как сон,

Твои кафедры, залы, коридоры,

Твоих сынов заносчивые споры…»

Лермонтов, студент Университета в 1830–1832 гг.

«Пять лет – с 1953 по 1958 г. – мы провели в исторических стенах на Моховой».

Время, оставшееся с нами. Воспоминания выпускников. Москва: МАКСпресс. 2004 г.

Коридоры и кафедры, опоэтизированные Лермонтовым, усмиряли нашу возрастную гордыню. Заносчивости у нас хватало, спорить – спорили, но присутствие великих теней внушало скромность, носа задирать не смели, понимая, что всё уже сказано и как сказано! После Университета, когда исторические стены остались позади, у некоторых из нас носы задрались, два-три выпускника, кажется, с нетерпением дожидались, когда можно будет выйти из тени великих и самим претендовать на избранность и поклонение.

Вспоминая лекции Ключевского, слушавший его в студенческие годы Покровский сомневался, сможет ли он воскресить многолетней давности впечатление от них. Не вспомнить – воскресить, чтобы получилось не одно воспоминание, а жизнь заговорила вновь. Удастся ли заново пережить прежнее чувство восторга или, напротив, разочарования? Восторг и разочарование в их свежести и непосредственности, едва ли, но можно, мне кажется, установить, говоря языком Карлейля, тогда и теперь, что же было и как помнится. Если не являлся восторг безотчетным, если подточен был иронией, то воспоминание устойчиво и надежно.

Потешались мы, бывало, над нашими наставниками, но, потешаясь, не сомневались: ученые! В факультетском капустнике, который мы разыгрывали под руководством Володи Лакшина, изображал я профессора Д. Д. Благого, и мне говорили, что получилось похоже, но что объект насмешки – человек знающий, ни у меня, ни у зрителей, у него же учившихся, сомнений не возникало. Зачем свои знания хранит про себя? Что от нас утаивает? «Основательно», – недавно услышал я о трудах Дмитрия Дмитриевича. Основательность старомодных догматиков стала заметна на фоне нынешней свободы, когда читаешь, и свободомыслящий автор, кажется, говорит: «А почему не может того быть, раз мне пришло в голову?» Так сказать, подумалось. Мы и смеяться бы не стали над «подумалось». Смеялись сострадательно: зачем знающие кривят душой? Почему большие знания втискивают в узкие схемы? Наш профессор, не было сомнения, всё знает, однако того, что он знает, мы не слышим, потому и смеялись.

Посчастливилось нам застать не нахватавшихся, а знатоков. Начиналось со школы. У нас в 170-й мужской, Свердловского района, учителя по истории и математике были ещё гимназические, по английскому – «дочь Альбиона» (впрочем, Вашингтона). «Вслушайся, – Юрка Малов мне говорит, – какая правильная речь у Сергея Михайловича!» Старик-историк Архангельский, которого мы не слушали, говорил-говорил своей правильной речью, и речь его всё-таки проникала в наши мозги. Никому из нас не приходило в голову коверкать язык. Правильность речи поддерживало радио и, конечно, учителя.

Учителей мы слушали плохо, а что на уроках вытворяли – жуть. «Толкнул столом учителя», – дисциплинарная запись в табеле одного из нас. Толкнувшим был будущий писатель Олег Тихомиров, внук историка-академика М. Н. Тихомирова, чьи книги читаю и перечитываю, но мы и не знали про Олега, чей он внук, среди нас царила уравниловка, «аристократами» считались отпетые дворовые хулиганы, однако на уроках не они безобразничали. Олег за долговязость был прозван «Сныком» (искаж. англ. Snake, змей), у него рано появились признаки костного туберкулеза, он ходил с костылем, сидел в среднем ряду на последней парте. По какому-то случаю весь ряд пустовал, Снык, в одиночестве сидевший у стены, видно, со скуки уперся костылем в стену и, как платформы товарняка, двинул вперед парты. Ударились парты в учительский стол, а за столом сидела «англичанка». Она горестно взмахнула руками. Её не любили? Мы учителей уважали, чувствуя их преданность нам прямо родительскую, но в том же возрасте и родителей не очень слушают. Учившийся с нами до перехода в Художественную школу Василий Ливанов воскресил в книге воспоминаний некоторые наши extravagances во всей живописности[142]. Изобретательность в проделках была, зла не было, если и причиняли учителям душевную боль, то бесцеремонностью юности.

В Университете преподаватели попадались такие, что в своей области обладали сведениями мало сказать исчерпывающими – систематическими, у них узкая специализация покоилась на основе обширной образованности. И Гоголя знали, и Гегеля в системе универсальных представлений. Универсальная ученость была наследием энциклопедической образованности рубежа XIX-ХХ веков. Студенты тех времен даже смеялись над избыточностью знаний профессуры: многие удивляли эрудицией. Возможность системы исчезала с угасанием больших идей, но для знающих продолжала существовать система представлений.

Американский теоретик, ровесник наших профессоров, происхождением австриец, Рене Уэллек, мне рассказывал: просили его высказать мнение о младших коллегах. Вместо ответа, написал он свою научную автобиографию, подразумевая: «Что я могу о них думать, если не учили их тому, чему учили меня?». Говоря с Уэллеком, я внутренне тысячу раз благодарил своих университетских профессоров, начиная с Романа, приучавших нас к мыслительному порядку. Упорядочивать мне, по недостатку знаний, частенько бывало нечего, но я сознавал, что порядок необходим: путать Гоголя с Гегелем не следует. Что настраивало нас на бунтарский лад, так это умолчания. Наша многознающая профессура «ради страха иудейска» либо не учила нас тому, что эти осведомленные люди знали, либо учила так, что понять нельзя, зачем нам всё это вдалбливают. Проделали бы, толкуя о Ювенале, подстановку, какую я недавно увидел в американском переводе ювеналовых «Сатир». Имена государственных деятелей и даже клички скакунов переводчик заменил на имена и клички нашего времени. Мы бы воспламенились! Грубовато, но доходчиво: книжные страницы от подсвета озарились. Значились бы люди и лошади наших дней в древних строках, стал бы и я, не отрываясь, слушать о падении нравов во втором веке от Рождества Христова. Подсказали бы мне, что Эклоги Вергилия следует сравнить с эмигрантскими воспоминаниями о том, как хороши, как свежи были розы до Семнадцатого года. Можно бы и без подстановки подсказать, почему нас касается древность. А то ведь я зевал и спешил как можно скорее всему этому сказать Vale! Читал, «учил», бывало и зубрил, но не приходило мне в голову сопоставить прочитанное с происходившим у меня на глазах. Конечно, я был за правду, знал, что неправды полно, а какая и чья неправда, представлений не было. Кто мог подсказать сопоставление? Кто решился бы произнести имя древнеримского поэта рядом с именем белого эмигранта? Книгу об Иване Грозном написал дед нашего профессора Юрия Борисовича Виппера. Юр-Бор отшатнулся, когда увидел у меня семейную книгу. Чего испугался? Время послесталинское, и я, читая его деда, понятия не имел, что книга одобрена Сталиным.

Не знаю, сознавали или нет сходство древности с нашей современностью мои сокурсники-античники, скажем, Ирина Шталь или Миша Гаспаров. Много и много лет спустя мне как члену Приемной Комиссии Союза писателей выпало рецензировать Мишины сочинения, в основном предисловия к античным классикам, и я, вчитываясь, видел, насколько Миша осторожен в описании отдаленных событий и давних литературных явлений, осторожность не от робости, тщательность ему диктовало чувство научной ответственности, не допускающей поверхностных сопоставлений. Но когда мы с Валентином Непомнящим разыгрывали из Аристофана насмешку над демосом, наше отношение к прошлому походило на разглядывание манекенов на витрине магазина одежды: за непроницаемой преградой видны фигуры на всех нас похожие, но не мы.

На лекциях я часто сидел рядом с Мишей Толмачевым (его сын сейчас заведует зарубежной кафедрой, на которой учились мы). На первой же лекции по курсу Западной литературы, как раз об античности, Миша вытаскивает из портфеля и кладет перед собой толстенную тетрадь в твердом переплете, вроде амбарной книги. Открывает и выводит: «Курс зарубежной литературы». Аж задрожал я от почтения. А в конце лекции смотрю: Миша стал в тетради чертиков рисовать, потом страницу выдрал. К Средним векам тетрадь похудела наполовину, а в Новое Время и вовсе исчезла.

Пришли мы в университет узнать нам интересное – подавляла лавина фактов. Цезари… трибуны… гвельфы с гибеллинами… Orlando Furioso… Orlando Enamorato… переселение народов… падение империй… передвижение гласных… Зачем мне всё это? Злободневности нам не разъясняли, рассказывали без намеков. Теперь, когда вижу в книгах имена своих преподавателей, укусить себя хочется. Найдите ученый фолиант без сноски на профессора Ржигу! А я поистине прослушал его курс по древнерусской литературе. Что помню? Названия сказаний, вроде повести о Кито-врасе или Пет-ре-и-Февро-ни-и, произносимые гнусавым голосом. Средние века читал нам Сказкин. Кому скажешь – не верят. Самому себе не верю. В перерыве подошёл к нему и говорю: «Мне необходимо срочно уйти». Сослался на занятость, а чем был занят, не помню, зато помню, как тот, чьё имя тождественно понятию о мидиевистике, взглянул на меня глазами кролика, испуганно-растерянными. Высший авторитет в своей области растерялся не в силах понять, как же так? Он мне дает знания, а я… занят чем-то ещё! Дослушавшие лекцию до конца рассказывали: видимо, расстроенный уходом не пожелавшим ему внимать студента, Сказкин лекцию дочитал так, что ему устроили овацию. Он и начал неплохо, переселяющиеся народы переселялись перед нашим умственным взором, как живые. Сказкин наделял нас «чувством прошлого» – так в годы студенчества после лекций Ключевского чувствовал себя Чехов. Однако, к чему это знать? Сказали бы: всегда происходило то же самое. Нет, мы живем в небывалые времена. Ах, небывалые, тогда что мне Роланд, влюблен ли он или вне себя от ярости? К чему plusquampefectum, давно прошедшее?

Зачем же я пошёл на филологический факультет? Да разве я пошёл на филологический? Слово филологический не вполне понимал.

Пошёл ради литературы! Как же я всего этого не знал, выйдя из профессорской литературной семьи? Но слушал ли я, что мне внушалось в профессорской литературной семье? Вопрос о выборе моего образования возник ещё в Сталинскую эпоху, когда утратившая диплом мать и оставшийся без работы отец оказались вынуждены вести борьбу за социальное существование. Хорошо помню, как отец, оторвавшись от чужого подстрочника, который он ради заработка превращал в перевод, спросил меня, куда я собираюсь пойти. Говорю: «На филологический». «Вот как? – без энтузиазма отозвался отец. – Значит, ты хочешь пойти по моим стопам».

«Папаша мой не имел никакого понятия, и я с трудом выносил его дурь, а с годами поразился, как же старик поумнел».

Приписывается Марку Твену.

Однажды, уже в постуниверситетские годы, но еще в состоянии зашоренном, получил я поручение: «Займи этого старичка часика на два, из Праги приехал». И в университетские годы приходилось мне бывать переводчиком или сопровождающим, и в ИМЛИ, но в силу моей постоянной занятости поручения мне мешали. И в тот раз я всё еще был занят собой настолько, что не удосужился спросить, кто такой или хотя бы как зовут старичка. Окинул взглядом: благообразный, седовласый, с правильными чертами лица, по-русски говорит без ошибок, хотя с легким акцентом (мы были строги к языку). Взглянул на старикана свысока, и так уж, чтобы время убить, спрашиваю, как нас самих обычно спрашивали: «А специализация у вас какая?»

Старичок, мне показалось, смутился, будто и сам толком не знал, чем занимается. «Литературная теория… знаете ли…» Т-теоретик! Видали мы таких теоретиков! «А труды у вас печатные имеются?» – спрашиваю. Старикашка посмотрел на меня испуганно. «Кое-какие есть, но всё больше по учёным запискам разбросаны» Р-р-разбросаны! Тоже еще приехал, время у меня отнимать! А он продолжает всё с той же робостью: «Есть сборник моих статей, правда, старых. Но если не возражаете, буду рад вам подарить». Старых? Нового уже ничего в голову не приходит? Ну, что ж, возражать я все-таки не стал. Снизошёл. «И надпись вам разрешите сделать?» – папаша спрашивает. Разрешил. А он книгу открыл так, что ни заглавия, ни имени автора я не мог увидеть, а на форзаце принялся писать и все так же робко подает, как бы в неуверенности, приму ли я от него книгу. Я читаю:

«С наилучшими пожеланиями, Ян Мукаржовский».

«Оказал воздействие на литературоведение», – энциклопедии позорят меня, напоминая, кто был в смущении глядевший на меня старичок, один из создателей моей профессии, – «изучал основные принципы построения художественного произведения».

Учены были наши наставники, но, нам казалось, устарели, хотя были моложе, чем я, вспоминающий о них. «Роман», профессор Самарин Роман Михайлович, завкафедрой Зарубежной литературы, ему пятидесяти не было, но мы его считали просто древним. На зачетах и экзаменах Роман не спрашивал о «Гамлете», спрашивал «Что вы ещё прочли о “Гамлете”?» Преподаватели перед студентами не заискивали, Роман нас называл на «Вы», спрашивая как равного перед авторитетом науки. Но что мне уважение, если не спрашивают моего мнения! Наше мнение о «Гамлете» отличалось от мнения студентов, с которыми мне посчастливилось в отдаленном будущем иметь дело, мы «Гамлета» хотя бы читали.

Однако пресекая полёт моей мысли, Роман ставил меня во фрунт. «Я думаю» или «я полагаю» уничтожал, указывая, что я не думаю и не полагаю, а повторяю давно думаемое и полагаемое. За мою точку зрения он выпорол меня публично – по сию пору саднит. Поручили мне приветствовать латиноамериканских писателей, я и говорю: с моей точки зрения, Пабло Неруда – большой поэт, Хорхе Амаду по-моему замечательный прозаик. «Митя высказал свою точку зрения», – отметил Роман, и надо мной потешался весь зал, вспомнить страшно.

Как председатель Научного Студенческого Общества, я вдруг увидел, что наше заседание и учёное собрание, где речь должен держать академик Н. К. Гудзий, совпадают по времени. Снял телефонную трубку и говорю: «Николай Каллиникович, перенесите ваше выступление на другой день, а то у нас народ не соберётся». Звучит у меня в памяти мягкий голос, с оттенком украинизма, объясняющий, что сделать это весьма затруднительно. «Пень трухлявый», – был мой внутренний отклик. Всех их на слом! Места наши заняты! Таким ощущением подстегивалась наша возрастная нетерпимость.

«Это даже я знаю», – сказал мне с упрёком наставник нескольких поколений (включая моего отца) Борис Иванович Пуришев, когда я заваливал экзамен. «И я тоже», – подхватил второй экзаменатор, им был Благой. Один – германист, другой – пушкинист, я же запутался в собственном спецвопросе по Шекспиру. Предложив мне очень благожелательно прийти в другой раз, оба нешекспироведа ещё и похвалили мою письменную работу. «Попадаются интересные наблюдения, – сказал Дмитрий Дмитриевич. – Неправда ли, Борис Иванович?» «Попадаются, попадаются», – поддержал его Пуришев. Вот именно попадаются! Попадались у меня в каждой работе ошибки, при воспоминании о них покрываюсь холодным потом, а по ночам, перед сном, уткнувшись в подушку, краснею. Судорогу видел я на лицах преподавателей, когда язык мой оказывался мне чересчур послушен, совершенно без костей, Гоголя с Гегелем сочетал я так, что на слух людей знающих это действовало словно скрип ногтем по стеклу.

Осенила меня идея, и я её изложил, сдавая зачет ещё одному маститому пушкинисту. В «Евгении Онегине», говорю, хотя пушкинский поэтический роман и считается «энциклопедией русской жизни», пропущен 1812 год: судьба хранила Евгения, как видно, до того бережно, что даже такое национальное испытание, как Отечественная война, его миновало, хотя он современник наполеоновского нашествия на Россию. «Позвольте, молодой человек, – возразил старикан, – а как же “Нет, не пошла Москва моя..”? Про какой это год?». Я не сдался. Это, говорю, факт биографии автора, а не событие в жизни героя. «У Пушкина, – старичина тоже упорствует, – все намеком».

Старовер меня, разумеется, завалил. Из почтенного пушкиниста (на мой взгляд) песок сыпался, но в памяти у меня всё же остались его слова о непрямом выражении, характерном для Пушкина, и чем больше я читал, тем снисходительнее становился в оценке моих учителей, но годы на это ушли, годы.

Знали наши учителя всё на свете, однако опасались выявлять смысл того, что понимали слишком хорошо. Роман однажды при мне взялся размышлять вслух, в духе, я бы сказал, историософском: как шла история и куда шла… Чувствую себя неспособным уследить за его рассуждениями. «Роман Михалыч, – прерываю, – вы русским языком говорите, а я, как персонаж из “Вишнёвого сада”, вас не понимаю». Он: «Дорогой ученик, разве можно ваше образование сравнить с моим?» «А кто мне дал мое образование?» – ляпнул я в ответ. Роман расхохотался.

«Прекрасная вещь образование, но что стоит знать, научиться тому невозможно».

Оскар Уайльд.

«Дорогой ученик, – обычно восклицал Роман, если мы изрекали какую-нибудь чушь, – а историзм! Историзм!» Но никто бы из нас и не сказал, будто Ренессанс начался прямо в ночь с такого-то на такое-то в таком-то году, в эпоху классицизма жили одни классицисты, а некий итальянский поэт родился гуманистом. Однако вовсе не считалось безумием утверждать, и с этим не решался спорить Самарин, будто признавшие советскую власть писатели тут же стали советскими, как старорежимные трамваи, о которых писал лучший, талантливейший поэт нашей эпохи: сегодня дребезжат при царизме и капитализме, завтра уже при социализме. О трамваях – поэтично и правдиво, а писатели в лауреаты режима попадали при плохо скрываемой к нему ненависти. Но если на разработке этого тезиса процветала советология, нам было нельзя о том и помыслить: определения воспринимались как обвинения.

«Низззя!»

Реприза клоуна нашего времени.

«Одной ногой Данте стоял ещё во мраке средневековья, зато другой уже приветствовал зарю Возрождения!» Нечто в том же духе студенты рубежа XIX-ХХ веков слышали от Алексея Веселовского. В мифологию наших времен вошло оговоркой Дживелегова. Мы не застали легендарного лектора, и не могу сказать, говорил ли Алексей Карпович всерьез или с иронией, но смех, некогда вызванный неуклюжей фразой, дошёл до нас, перекатываясь от поколения к поколению.

Насмеявшись, переходили мы к серьезному разговору о том, какая «нога» великого итальянца находилась в прошлом и какая в будущем. Было, однако, совсем не до смеха, едва начинался разговор про домо суа, о самих себе, о советской литературе. Мы как бы разом глупели, забывая что знали, и суждения о тьме веков теряли смысл под солнцем нашего социализма. У нас всякий писатель с краснокожей паспортиной твердо и незыблемо как встал, так и стоял обеими ногами на советской почве. Что узнавали мы из опыта других народов или нашего собственного прошлого, уже не подходило к нашей современности, будто мы и в самом деле должны были сказку сделать былью. Это было хуже чем смешно – абсурдно. Моё поколение застало эти абсурды в окаменелом состоянии, словно завалы посреди дороги, их можно обойти, но устранить уже было нельзя. На вопрос «Почему?» следовал ответ «Известно почему – нельзя», а почему «нельзя», не объясняли. Никто не помнил, как это повелось, с чего началось, почему повторяется некая чепуха. Одно было ясно: не нами заведено, не нам и отменять.

От трудностей, вызванных у нас запретительством, Роман и мы вместе с ним спасались бегством на Запад, разоблачая капитализм, тоже не без ограничений, ибо капитализм начинал напоминать неподсудный социализм.

Лифшиц, и тот не решался обратить аналитическую силу марксизма на государственный строй, что у нас назывался советским, а был ли советским, сомнений не выражал даже Лифшиц.

«Наша наука характеризовалась за тот период времени (грубо говоря, последние 40–50 лет) резкой сменой воззрений на язык…».

Словарь лингвистических терминов О. С. Ахмановой, Москва, «Советская энциклопедия», 1966.

Формировались мы в тени участников научно-идеологической битвы – лингвистической: нас учили недобитые марристы и уцелевшие в схватке с Марром виноградовцы. По ходу схватки, длившейся годы, наши профессора и за решётку попадали, и материалы готовили для Сталина, когда (по рефератам читавшего нам лекции член-корра Р. И. Аванесова) вождь писал свой директивный опус о языке, повергший прежних победителей в прах. Положение крупнейшего специалиста по русскому языку, академика В. В. Виноградова, который был и жертвой своих противников, и орудием их разгрома, – символ ситуации, когда, как на войне, лозунги, во имя которых ведется бойня, только предлог.

Повезло нам, видели, хотя бы изредка, научные авторитеты масштаба Виноградова, это дало нам представление о том, что значит научный авторитет. Попал я на собрание светил филологии, выступал француз Андре Мазон. В «Слове о полку Игореве» он чего-то не понял и стал спрашивать, что слово это означает. Затянулась пауза. Виктор Владимирович, не спеша, чтобы не смущать других, объяснил. Не помню, какое слово, помню данную им глоссу – пластом полегшая трава. «И это он знает!» – воскликнул француз.

Знание, известно, преумножает печаль. Большие знания о языке затрудняют пользование языком: великий лингвист был похож на сороконожку Густава Мейринка, размышляющую, как передвигать лапки. Писал Виноградов, словно затрудняясь писать, а говорить публично, без бумажки, совсем не мог, всегда читал, даже если требовалось произнести краткую речь.

Сильное впечатление я вынес от обстановки, очутившись на заседании в честь Виктора Владимировича. «Наша взяла!» – чувствовалось в атмосфере собрания, где словно на параде присутствовали взявшие верх в драке, которая неизвестно почему и началась. Выходит, отец структурализма Фердинанд де Соссюр прав при всей своей внушенной нам ошибочности: спор с предметом спора связан знаково, чисто символически. Не в языке дело, а в том, чья возьмет! Бойцы соблюдали личную лояльность, зная одно: кто за кого. Оказался я случайно при том, как Самарин и заместитель Виноградова А. И. Ефимов проводили заочный смотр союзникам. О ком-то из бойцов Александр Иванович сказал: «Вполне наш человек, одним плох: своих тоже жрет». «Да, – покачал головой Роман, – лопает, не разбирая».

Между преподавателями шла борьба, кипела и склока, но мы не видели зла ни от кого из них. Не помню предвзятых оценок, не помню, чтобы на студентах, на мне преподаватели вымещали свои предубеждения. Был случай исключительный – оставил ссадину в душе, неутихающее переживание. На семинаре профессора В. В. И. заговорил я о Джойсе, и В. В. другого способа зажать мне рот не нашла, как сообщить по начальству, что я тронулся. Остался бы я без курсовой, а то и без диплома, если бы не Роман. Ему, закафедрой и декану, В. В. доложила, что я свихнулся. Но Роман остался спокоен. Вызвал меня и спрашивает: «”Улисса” прочитали?» Что говорить, читал. Ну, говорит, идите, а то старушка всполошилась.

Среди сражавшихся, тех и других, правоверных и протестантов, были и шуты гороховые, и зачинщики-провокаторы, и безграмотные карьеристы, все промелькнули перед нами. Но если из традиционалистов-охранителей взять таких, как заведующая английской кафедрой Ольга Сергеевна Ахманова, то её оппоненты были слабы, меньше знали. По натуре и породе О. С. была барыня, куражилась над людьми, в том числе над студентами. Но ничего, кроме хорошего, от «Ахманихи» я не видел, хотя и бывал, заодно со всеми, жертвой её настроений. Вот она фордыбачит, ведет себя так, как левая или правая, нога её захочет, но тут же выручает дельным советом, какого ни один добряк-дурак тебе не даст. Злейшие враги Ольги Сергеевны не отрицали её знаний. Попробовали бы они это сделать! Роман Осипович Якобсон приехал в Москву и, выступая на собрании филологов, которое вела Ахманова, прежде всего сказал, что многие из прежних взглядов он оставил в прошлом, иначе, чего доброго, ему бы досталось. В споре с Ахманихой, вместо того чтобы отвечать на её критику, профессор Звегинцев Владимир Андреевич, за которого мы «болели», шеей дергал и вертел головой. У него был тик, но в тот раз, казалось, от полемических ударов. Наши чувства двоились. Жаль было видеть, как бьют хорошего человека, и нельзя было не понимать, что за дело.

Была у Ахманихи пристрастность группового бойца, было всё слишком человеческое, а у кого не было? Но было у Ольги Сергеевны, чего не было у её противников, это мы, даже при нашем возрастном свободолюбии, видели: у дипломированных филологов, неортодоксов, нет того, что есть у Ахмановой, – огромные знания, и нам перепадало.

«Вот, – говорила О. С., признавая мой ответ удовлетворительным, на тройку, – чего можно добиться даже при отсутствии способностей». В нашей группе учились с такими способностями, что Ольга Сергеевна оставила их на кафедре преподавать. А я, чуть ли не последний из её учеников, усвоил достаточно, чтобы учить на чужом языке.

Наша английская группа состояла из окончивших школу золотыми медалистами, в университете произошел ещё один отбор наиболее приспособленных. Новые для нас языки, испанский, французский или латынь, мы начинали изучать одновременно, и мои соученицы уходили от меня вперед, выражаясь ипподромным жаргоном, как от стоячего. Если на беговом кругу среди наездников становилось очевидным мое неумение управлять лошадью, то по сравнению с лингвистически одаренными сверстниками у меня обнаружился недостаток, названия которому я не знал, теперь знаю. В системе американского образования это – дефект ненаучаемости: учишь-учишь, а оно не усваивается. Некоторые слова я смотрел и вынужден снова и снова смотреть в словаре, хотя, знаю, слово встречалось мне тысячу раз. Мозги мои могу сравнить с компьютером, который тебе сообщает: объем исчерпан. Можно сравнить и с кастрюлей: налита до краев, вода кипит и выплескивается. Когда я сам должен был учить, то старался как можно больше говорить и как можно меньше писать на доске, чтобы не опозориться перед студентами. Разговорные неправильности они прощали, а слово напишешь не так – сгоришь от стыда.

У Ахманихи были свои «закидоны», идиосинкразия в обучении языку. Она настаивала на специализации, не признавая обучения языку вообще. Её разграничения:

Английский язык, на котором мы говорим (The English we speak with), значит, речь научных работников.

Английский язык, о котором мы говорим (The English we speak about) – язык английской художественной литературы.

Саша Полторацкий, сын цирковых клоунов, добавил: «Английский язык, без которого мы говорим (The English we speak without)». Хорошая шутка отражает серьезную сторону дела: разборчивость в отношению к языку. Студенческие театральные постановки на английском языке приходилось готовить чуть ли не тайком от О. С. Однако её же строгость настраивала на требовательность, когда мы приступили к пьесам Бернарда Шоу и Оскара Уайльда. В спектакле по комедии «Как важно быть серьезным» дали мне почти бессловесную роль дворецкого, который произносит «Да, сэр» или «Нет, мадам», но до сих пор в ушах у меня голоса моих соучеников Нонны Журавлевой и Андрея Зализняка, блиставших в центральных ролях. На премьеру попал англичанин и поразился их говору. Ведь то были времена недоступности всего иностранного. Учили нас отечественные учителя, и английский, на котором мы говорили, был познан по книгам. В нашем распоряжении находилось единственное техническое пособие – старый патефон и сильно истертая пластинка 1927 года, наговоренная Бернардом Шоу. Зато уж мы внимали и запомнили дребезжащий голос, обозначавший разницу между Spoken English and Broken English, правильной речью и ломаным языком. Говорить неправильно, для нас было немыслимо, и когда я слышу современную речь даже на своем родном языке, я, поверьте, не понимаю, как у людей поворачивается язык. Говорят: «Что из того? Всё меняется». Правильно, ничего не скажешь, меняется, но есть и утраты однажды достигнутого. Никто ни говорить, ни писать не может языком пушкинского времени, но любовной лирики тоже уже не напишут, а что пишут – лучше бы воздержались.

Мерой прогресса в развитии пишущей техники служит мне исчезновение кляксы. Мы в школе писали, как чеховский Ванька Жуков, макая перья в чернильницы. Наилучшей забавой и злобной шуткой было выдрать из тетрадки разворот в две страницы, сделать из них стрелу, кончик намочить в чернилах и запустить бумажный «дрон» по классу, кому-то и шлепнется крупной кляксой на чисто переписанное классное задание. В университете клякс уже не было, пользовались авторучками, но до пишущих машинок было далеко, а дигитальная техника и не маячила за обозримым горизонтом, все, что мы писали в университетские годы, писали от руки.

В испанской группе отличался студент, бойко стрекотавший, казался натуральным испанцем, на него смотрели мы с завистью. С ним вместе учился Игорь Мельчук, отличник, однако от Игоря не слышали ни слова по-испански, будто он и не мог говорить. Я как-то восхитился его соучеником, а Игорь с возмущением выпалил: «У него же язык мадридского мусорщика!»

В присутствии Ольги Сергеевны тем более нельзя было сказать, что кто-то знает английский язык и тем более блестяще владеет английским языком. Такое знание, по-ахмановски, невозможно. Составитель словарей, копируемых в Англии и Америке, Ахманова подвергала англичан экзамену по их же языку, и, бывало, приезжавшие к нам стажироваться ахмановской пытки не выдерживали. Обладая словарным запасом в шестьдесят тысяч слов (больше, чем у Шекспира, уж не говоря о Диккенсе), она, говоря о самых обыденных вещах, использовала вышедшие из употребления речения, и, помню, из её кабинета появляется после проработки британец. «Слава Богу, – вытирает пот со лба, – всего трех слов не знал». Плохо, оказывается, знали они свой язык, к тому же имея слабое представление о теоретических основах лингвистики. С успехом прошедшая ахмановскую выучку моя жена поражалась отсутствию у американских студентов знаний о своем же языке. Находила ошибки у Черчилля! Пытался я возражать: «Это же Черчилль!» Отвечает: «Ничего не могу поделать, так писать нельзя». В мемориальных надписях усматривала ошибки. На памятнике Томасу Пейну надпись выбита в камне, исправить невозможно. На доме, где в Нью-Йорке купил квартиру Рахманинов, ошибку исправили.

Разве языкознание пришло к нам не с Запада? Золотой век академизма там позади, это я услышал от Рене Уэллека, учёного той же формации, что и наши лучшие профессора. «Моя мать – лингвистка», – рассказывает американка моего возраста. Спрашиваю, какого направления: следует ли Блюмфельду или, быть может, Сапиру? Нет, мама на магнитофон записывает речь жителей разных штатов и отмечает отличия. Наследником фундаментальной учёности оказалась прошедшая западную школу наша профессура. Ахманова в Англию не хотела ехать, не говоря уж об Америке, не надеясь услышать там язык, который знала она. «Вы можете понять, что у них нет науки?» – говорила нам Ольга Сергеевна, имея в виду новейшую зарубежную филологию. Как могли мы это понять, если ничему, что нам внушали, не верили? Не верили, потому что от нас что-то скрывали, и в сокрытом таилась, мы думали, правда. Мы не могли себе представить, что попавшее под запрет всего лишь пустое место, ибо ореол запретного сливался в наших глазах с сиянием истины.

Придумывал бы я, не вспоминал, если бы забыл чувство несвободы, зажатости, того не скажи, сего не думай. «Не разрешают! Не дают!» – ощущение было всеобщим, повальным, если взять выражение у Толстого, говорившего о настроениях массовых и неудержимых. Приходилось думать, о чем лучше не думать, думали не о том, как сказать, а как не высказать чего-нибудь. «Я мечтаю всё подчинить математике!» – делился со мной Мельчук, он потом при первой возможности выехал, чтобы осуществить свою мечту об изучении природы языка. Нужно ли было для этого уезжать, много ли Мельчук изучил, не мне судить, но когда Игорь со мной делился своей мечтой, я его понимал. Нельзя не понять: произвол! Сегодня дважды два – четыре, завтра – стеариновая свечка. Можно каяться в криках «Товарищу Сталину, ура!» или чувство угнетённости считать преувеличенным, однако искренность восторженных криков «Ура!» и тягостное ощущение «Душно без счастья и воли!» сомнению подвергаться не могут. Иначе думать о нашем прошлом, значит, не вспоминать, а выдумывать, хотя прежние восторги и запреты выглядят выдуманными.

Ходячие словари и живые энциклопедии окружали нас, но вот энциклопедии и словари, уже не ходячие, а сидячие, обсуждают… И о чём говорят? Как бы чего не вышло. Немыслимая учёность тратится на то, чтобы не проскочило в печать нечто такое, что сказать бы необходимо, но низззя. Кого же боялись? Даже всезнающие, мне казалось, не знали, кого, но угроза висела в воздухе. Обсуждали, как написать о Бодлере, избегая понятия декадент, статью о Ницше отложили, потому что, как ни верти, не обойтись без ницшеанства. Ницшеанство рассматривалось, конечно, критически, но… не протаскивается ли чуждое явление? Давайте лучше не будем.

Анна Аркадьевна Елистратова – воплощение академической выучки и осведомленности. Если нечто написанное мной поступало к ней на отзыв, у меня в душе скребли кошки: «З-замечаний наделает». Зато уж никто не сомневался в моей учености, когда елистратовские замечания оказывались учтены. Такого знатока английской и американской литературы, по-моему, не было ни у англичан, ни у американцев. Однажды я застал её за перечитыванием прозаика позапрошлого столетия, которого и у англичан уже никто не читал. Знала Фолкнера на зубок, когда о нём и слышно ещё не было. И куда же всё это ушло? Первым заданием, которое я получил, когда меня приняли на работу в ИМЛИ, была вычитка с машинки елистратовской рукописи. Как я страдал, мучился, вопрошая судьбу, за что мне такое наказание? О чём это всё? Хорошо бы простить романтикам их реакционность. На что тратилась учёность! Лицо Романа, человека неробкого, стало, однако, бледным до белизны, когда во время одного из заседаний кто-то решился заметить, что русофобию можно вычитать, как это делали нацисты, из Достоевского. И способный в полемике раздавить оппонента, как клопа, Роман замял разговор. Приемлемо было передовое и гуманистическое! Не случай – непрерывное неназывание вещей своими именами и уход от проблем.

Универсально? Мировые процессы не знают границ, дух времени объемлет шар земной и проникает сквозь любые заслоны. «Знаешь, что принесло мне здесь самое большое разочарование? – признался в разговоре со мной один из эмигрантов так называемой «третьей волны». – Британская энциклопедия». Но чтобы подобное разочарование пережить, надо выехать, как бывало у нас со времен Фонвизина. Читая и читая ту же «Британику», ловишь себя на мысли, что искомого не обнаруживаешь, обилие сведений – разумеется, однако по ходу длительного пользования начинаешь замечать манипулирование фактами, отбор, умолчания и отсутствие содержательных объяснений, причем, от издания к изданию – всё хуже.

А у нас, в мои времена, вещи не назывались своими именами, делали вид, будто множества вещей не существует. Теперь я вижу: умалчиваний предостаточно и на Западе. Если меня спросить, что отличает современное Западное мышление, я в меру своего опыта скажу: «Вишневый сад»! – давным-давно признал Бернард Шоу, его «Дом, где разбиваются сердца» – вариация на тему чеховской последней пьесы о нежелании понимать. Бегут от смысла, стараясь не понять происходящее.

Однако на Западе есть всё, хотя иного как бы и не существует: никому не нужно, но если понадобится, можно найти и знающих, и понимающих. У нас не найдешь и не достанешь. Как при Отцах Церкви: проблема воли Божьей не решается, а отрицается само существование проблемы. Читали же мы, что ни организованной преступности, ни проституции у нас нет, проблема свободы разрешена, отчуждение изжито, и о противоречиях социализма заговорили, когда разбираться в противоречиях было поздно.

«Противоречия социализма» – сборник, оказывается, был издан в 1974 году в Ереване задолго до конца нашего социализма. Значит, такими вопросами задавались? Под сурдину и по республикам. Мне удалось в один ереванский литературный сборник втиснуть статью о назывании вещей своими именами[143], однако о «Противоречиях социализма» я и не слышал. Глазам не верил, когда в американском магазине русской книги «Противоречия» отдали мне даром за отсутствием спроса.

«Мы так вам верили, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе».

Михаил Исаковский

Ещё до Двадцатого Съезда, осудившего сталинский культ, на факультете появилось едва заметное объявление о защите на тему «Роль народа в русской литературе», диссертант – Светлана Иосифовна Аллилуева, дочь вождя. Позднее я узнал название её диссертации: «Развитие передовых традиций русского реализма в советском романе». В названии нет народа, но в объявлении был и бросался в глаза народ, потому и обратил я внимание на невзрачную бумажку, приколотую к стене. Самодельная афиша выражала суть диссертации, написанной дочерью диктатора, неточное заглавие соответствовало послесталинским настроениям и предсказывало грядущий сдвиг государственного курса, когда нам скажут: не вожди, а народ играет решающую роль.

Светлана Иосифовна была старше нас, в Университете её не встречал и на защиту, как обычно, в силу моей занятости не пошёл, не до того мне было, не думал, что судьба, сделав нас соучениками в МГУ, сделает и сотрудниками одного и того же учреждения, даже протанцуем мы вместе с ней Новогодний вальс, хотя не уверен, получался ли у меня вальс. Когда Аллилуева выехала и за кордоном опубликовала книгу откровений, Косыгин назвал её неуравновешенной, об этом мы в газетах читали, но в ИМЛИ о неуравновешенности не было и слышно. Не потому, что боялись, а не о чем было говорить. Судя по разговорам, какие у нас состоялись с ней, Светлана Иосифовна была совершенно уравновешенной. Раздавлена судьбой – это совсем другое дело. Манерой держаться напоминала то существо из сказки Киплинга, что крадется вдоль стены и страшится выйти на середину комнаты. Так и вижу её стремящейся проскользнуть по коридору незамеченной. Казалось, боится заявить о себе. Боится от неведения, существует ли она вне гигантской тени, что висит над ней.

Если Генри Адамс, потомок отцов американской демократии, усомнился в «демократической догме», то дочь Сталина отвергла коммунизм. Она бежала от своего наследия, но, душа мятущаяся и заблудшая, замены не нашла. «I don’t live the way I want to» – незадолго до смерти написала она по-английски. – «Живу не так, как хотела бы»[144]. Некрологи, посвященные ей в американской печати, были обширными, с подробным описанием последних лет её жизни: метания, блуждания, уход в степь на американском Среднем Западе, одинокое существование без удобств в потрепанном миниавтобусе, что-то цыганское. В книге она сама говорит о своих индийско-цыганских корнях со стороны матери. Говорит, и достаточно определенно, что покончившая самоубийством мать была-таки подвержена приступам маниакально-депрессивного психоза. Не отвергает она и мнения своего отца, который был убежден, что его жена оборвала свою жизнь, начитавшись «Зеленой шляпы». Читала ли Светлана Иосифовна этот роман? До сих пор пользуется спросом: в ближайшей от меня библиотеке книгу зачитали, пришлось выписать по межбиблиотечному абонементу – книга пришла из другого города.

Предпотерянное поколение – вот о ком эта книга 1923 года. Автор, Тигран Куюмджян, родился в Болгарии, но из страны уехал перед Первой мировой войной и поэтому не попал на фронт, в Англии стал Майклом Арленом. Ради рекламы издательские аннотации, как часто бывает, перетолковывают его книгу, представляя героиню женщиной-вамп, la femme fatale, ненасытная пожирательница мужчин. А красавица в зеленой шляпе и в автоландо Испана-Сюиза славы роковой фемины и не искала.

«Ах, уж эти желания!… Их называют желаниями неизвестно чего. Станет известно когда-нибудь, когда все помрем и всё ныне ещё живое уже будет мертво. Обнаружат в наших желаниях суть, когда всё погибнет, кроме мечтаний, не имеющих названий. Найдут в отживших желаниях не сладости, не сигареты, не кокаин, не опиум и не секс. Не обжорство, не пьянство, не полеты на аэропланах, не боксерские бои и не любовь. Не пленительность чувств, не радость от рождения детей, хотя в том и другом попадаются, как бриллианты, мгновения счастья. Живет в нас тяга к чему-то, тяга, которую мы не можем удовлетворить. К чему, я не знаю, но, знаю, тяга есть. Лучшее, что дает нам жизнь, это способность мечтать о лучшей жизни…»

В таком умонастроении существует эта женщина лет тридцати, свободная от первичных, то есть материальных забот, живет она в мире мужчин, а те на разные лады, однако с неизбежностью обнаруживают свою, ту или иную, несостоятельность. Она доводит мужчин до самоубийства? Они сами до того доходят в поисках – чего? Ответ: «Чистоты». Но что чистота означает, никто не знает. Ведутся бесконечные разговоры, часто непонятно о чем, хотя в разговорах мелькает множество многозначительных слов, неведомо, что означающих: так написано – не наляпано. Атмосфера романа – неизъяснимая тревога. Всё, что остается героине, это в роскошном автомобиле врезаться на большой скорости в столетний дуб, с которым у неё связаны единственные за всю жизнь светлые воспоминания детства. Чтение такой книги, считал Сталин, по свидетельству дочери, довело его жену до самоубийства.

Могла такая книга подтолкнуть к фатальному решению четким описанием нервной взвинченности и развинченности: нехватка внутренних скреп, тип из Дидро, кипящая голова и мыслительное бесплодие – участь баловней судьбы, обделенных дарованием. Судьба дарует им прекрасные условия, но творческими способностями не наделяет. «То ли никого нет дома, то ли не хотят мне открывать» – говорит у Дидро, постукивая себя по лбу, племянник знаменитости. Отец посоветовал мне прочитать «Племянника Рамо» – своевременно! Разграничение усвоил на всю жизнь: при наличии признаков незаурядности – пустота. Несчастное сознание, по Гегелю. Пантеон современной субкультуры полон «племянниками»: метания – успех – катастрофа.

Кроме врачей, никто не имеет оснований определять, что это за недуг. Но если вслушаться, что «племянники» поют, нет, не поют – исторгают из себя, то становится ясно: слова разобщены, нет смысла. Популярность петь неумеющих, поющих невесть о чем, к тому же без мелодии, созвучна состоянию множества невоплотившихся душ – совершенно пустые, отсутствие мыслей и невероятная бедность языка. 670 (шестьсот семьдесят) миллионов прослушали песню «Одинокие девочки» (“Single Ladies”) без мелодии со словами, лишенными смысла, и судя по отзывам, никто из шестисот миллионов «ничего лучше в жизни не слышал[а]». Узость горизонта у тех, кому открыт весь мир. Парадокс Александра Довженко: «Мир мал», – говорят летчики в «Повести пламенных лет». «А когда мы на волах ехали от Николаева до Одессы, мир был велик и весел», – им отвечает старик. Бодлер, постукивая по лбу, отвечал, почему он в плаванье не выйдет на палубу и не посмотрит на мир: «У меня тут мир побольше».

У Светланы Иосифовны не было своей жизни. В каждом, кто входит в мир, видят родителей, но она была Дочерью Сталина. Иначе обратила бы на себя мировое внимание? Этот вопрос, несомненно, приходил ей в голову, но додумывала ли она ответ до конца? Спрашивать себя она спрашивала, однако, судя по её книгам, ответов не хотела, сказывалась вера в собственную избранность, которая, кроме происхождения, как видно, больше ничем не подтверждалась.

Когда стал я сотрудником Отдела теории, то Завотделом, моим непосредственным начальником, был руководитель её диссертации профессор А. С. Мясников. Своему бывшему руководителю Светлана Иосифовна уделила всего один абзац в книге, написанной за границей, где над нею цензура уже не нависала, однако она подвергла себя своей собственной цензуре. Пишет, что Мясников и его труды являли пример того, как в советских условиях «исправлялась история», в том числе, с помощью умолчаний[145]. Да, не упоминали горьковских «Несвоевременных мыслей» и статьи «О крестьянстве», но вопреки тому, что пишет Светлана Иосифовна, послереволюционные расхождения Горького с Лениным не замалчивались даже на школьном уровне. Дед Вася без опасений и оговорок рассказывал мне о том, как на другой день после Октябрьского переворота он ждал и не дождался, что в «Новой жизни» скажет Горький. Мясников, умалчивая, подчинялся общему порядку[146]. Горьковским «серьезным крупным ошибкам», совершенным в 1917-м, уделил он в своей книге внимания столько же, сколько его умолчаниям отвела Светлана Иосифовна, и нет в её книге ни слова о том, что он был её научным руководителем. Значит, исправлять свою собственную историю с помощью умолчаний, она у него научилась.

Вёл ли себя наставник дочери Сталина в прежнее время как сталинист? Нам Мясников рта не затыкал, а мы язык за зубами уже не держали. Затрагивали через литературу проблемы политические, ещё необсуждаемые открыто. Сотрудники Отдела (не о себе говорю) могли бы поспорить о том, как плоско понимает русскую классику антисоветское инакомыслие, но для таких схваток платформы не существовало, а жаль: лоялисты были умнее и образованнее диссидентов. Это проявилось в пору гласности, чем больше языки развязывались, тем крепче прикусывали язык инакомысляшие, которые отныне могли свободно высказываться и столь же свободно им было можно возражать. Интервью с Кожиновым БиБиСи записало на видео и не решилось показывать: беспомощным Вадим не выглядел, и не сам он бахвалился, мне поведал один из лидеров антисоветизма, Уолтер Лакиер. С легкой усмешкой и совершенно серьезно промолвил: «Знающий противник».

Кто кого переспорит, неважно: современное свободолюбие не допускает существования другой точки зрения. В лучшем случае, скажут, что речь противоречива, и всё. Правило нынешних споров: выражать и признавать правду о ком угодно, кроме самих себя и своих единомышленников. В отношении к противникам считается хорошим тоном сперва выразить уважение к тому, в кого собираешься плюнуть, перевирая им сказанное. Есть и проблемы по существу необсуждаемые, потому что доводы altera pars привести нельзя без того, чтобы не подвергнуться упрекам в сталинизме, ждановизме, антисемитизме, а это – самоубийственно.

Между собой мы в Отделе говорили о скромности нашего начальника: редкое недоиспользование некогда исключительного служебного положения. Не то что академиком, Президентом Академии мог сделаться, однако остался кандидатом наук, возможно, не желая вызвать опасную для жизни зависть. С нами Александр Сергеевич делился воспоминаниями о невероятных временах. Война. Он руководит Гослитиздатом. У него в кабинете установлен рупор, из которого время от времени раздается хрипловатый голос с грузинским акцентом: «Пачэму плохо работаете?» – была связь напрямую со сталинским кабинетом. Готовился сборник произведений на военную тему. На фронтисписе решено поместить сталинский живописный портрет. Небо над головой вождя, в зависимости от положения на фронте, должно быть облачным или безоблачным, причём, облака, их окраска и скученность, тоже должны быть дозированы. А портрет, нельзя ли ради подлинности сделать с оригинала? Нет, но привезут шинель. На двадцать минут. И привезли. «Поразил размер, словно сняли со школьника», – говорил Александр Сергеевич, глядя на нас из-за толстых стекол очков, а в глазах его, увеличенных линзами, отражалось с тех пор застывшее изумление: понимаем ли мы, как были они потрясены? Война. Тучи. Требовательный, с тяжелым акцентом, голос из рупора. И мальчишеская шинель, на полчаса снятая с человека, во власти которого страна и, кажется, само небо.

«…Где эта родина, было для него такою же тайной, как и то место, где он находился сейчас. “Которая тут дорога на Расею?” – “Все дороги в Расею ведут”, просто отвечали ему и махали руками вдоль пути, как бы удостоверяя его направление».

Николай Телешов, «Домой» (1906).

Утром, когда у меня сон ещё не отлетел, передали по радио выступление писателя настолько старого, будто его и на свете давно нет: обращается к нам, казалось, из лучшего мира, он видел Тургенева! Сон, можно было подумать, продолжается. А это был голос Николая Телешова. У него в московском доме по средам собирались писательские сходки. На «Среде» за четыре месяца до кончины Чехова, кроме говорившего с нами по радио хозяина дома, присутствовали Леонид Андреев, Бунин, Горький и сам Чехов. Рассказывал Телешов о Бунине, недавно скончавшемся на чужбине.

Ничего подобного мы раньше не слышали. Среди явлений, начавших вдруг, словно оттаявшие звуки Мюнхаузеновой музыки, оживать и возвращаться к нам, была и эмиграция. Созданное русскими писателями за рубежом задерживалось искусственно, с устранением препон началось их возрождение, «поштучно» вводили в наш оборот имена, сопровождая присказкой «там оскудели их таланты». Написанные в эмиграции «Кадеты» Куприна, конечно, не «Поединок», но разговоры об «оскудении» воспринимались как наше обычное reservatio mentalis, лицемерная оговорка, означающая что-то иное. С гласностью ударятся в другую крайность: таланты в эмиграции процветали. Этому пытался противостоять Петр Проскурин, автор романов о партийцах, обратившихся к богоискательству. Проскурин настаивал, будто дома писали не хуже. Резон в его доводах был. Нынешние сожаления о том, что уехали и сейчас уезжают лучшие, пристрастное преувеличение. Из моих соучеников не уехал ни один, кто был признан выдающимся ученым-филологом[147]. Но, разумеется, за рубежом писали глаже и привлекали как запретный плод, хотя, за отсутствием идей, кроме идеализации утраченного и ностальгии, эмиграция ничего чрезвычайного не создала.

Читал я книги эмиграции сначала запоем, дорвавшись, но чем дальше, тем заметнее пыл мой ослабевал. За редчайшими исключениями – воспоминания Сергея Волконского и статьи Ивана Ильина – зарубежная русская литература – это мемуары чеховского Гаева и беллетристика заблаговременно уехавшего Тригорина. «Если б знать, где соломки подстелить» – «ахи» и «охи» вдруг спохватившихся: «Не хватило понимания… Не было сознания…» У кого не было и кому не хватило? Читатели-современники Чехова! Вам же русским языком – и чистейшим языком, без ломания! – было сказано: все вы – Дымовы и дяди Вани, не жалуйтесь, у вас один выбор, либо опомниться, либо отправляться куда подальше на все четыре стороны, либо намылить веревку и повеситься на первом столбе! Оказались неспособны на вдумывание, по словам Атавы-Терпигорева, сказавшего это ещё в девятнадцатом веке, на подступах к революционной разрухе. Иван Шмелев сына в Гражданскую войну потерял, и потеря из его души исторгла… благолепие: написано лампадным маслом, если заимствовать метафору у Горького. Из русских писателей, формировавшееся уже за границей, так называемое «незамеченное поколение» Гайто Газданова и Бориса Поплавского вызвало большие ожидания там и тогда, а в особенности потом, когда их открыли у нас, но ожидания не оправдались: вторичность и худосочие, нет значительной творческой энергии. Не было идеи и энергии и у тех, кто склонялся к нацизму, оказались творчески несостоятельными. Набоков, самого себя назвавший именем райской птицы, – антитворчество. По описанию Олега Васильевича Волкова, учившегося вместе с ним в гимназии, Набоков был нарциссом[148]. Притягательность нарциссизма и сплотила вокруг него бездну поклонников, которые видят себя в предмете обожания.

Не написали за границей русские того, что обязаны были написать – о себе. Заодно с прочими силами, они и доводили до революции, из эмигрантов-литераторов никто не взял на себя обязанность о том рассказать с подробностью, достойной толстовской традиции исповедальной прозы. Себя жалели и щадили. Вместо самопознания – самолюбование. Пыталась кое-что признать Тыркова-Вильямс, но лишь между прочим. Остальные, даже Иван Ильин, – это задним числом спохватившиеся и до конца не опомнившиеся. К чему у нас идёт, отразилось в классике девятнадцатого века; к чему и почему пришло, литература эмиграции не сумела осознать и воссоздать, кроме отдельных покаянных выкриков, какие привел Дмитрий Горбов в обзоре эмигрантской литературы 20-х годов, слишком нейтральном, если не сочувственном, ему это припомнили, когда он попал в проработку и притих. Таким я его и увидел, сначала внимания не обратил, сухонький, щупленький человечек старался быть незамеченным, но рядом воскликнули: «Это же Горбов!».

Чтение Ивана Ильина произвело на меня воздействие ошеломляющее, но я несколько отрезвел: где же он раньше был? Сегодня его одни превозносят, другие поносят. По-моему, ни те, ни другие не представляют себе, что это было за фигура. Имею в виду личную черту – злобность, неизменно упоминаемую в дореволюционных мнениях о нем. Упреки ему в сочувствии фашизму, однако, неразборчивы. Стоит только перечислить имена, выражавших интерес к нацизму, тех, кого за это анафеме не предают. «Фашизм – сложное явление», – писал Ильин. Прежде всего – не только гитлеризм, взявший верх над прочими фашиствующими и нацистскими направлениями. Муссолини – фашизм без антисемитизма. Франко – о нем Инна Тертерян, испанист, признанный испанцами, говорила, что диктатура каудильо была достаточно терпимой: единый памятник жертвам Гражданской войны воздвигал. В Германии среди нацистов были братья Штрассеры, был Отмар Шпанн – не гитлеристы, они и претерпели при фюрере. В Англии – Мозли. Его послевоенный спор с оппонентами помещен в интернет, можно посмотреть, послушать и составить о нем свое мнение. Ильина из Третьего Рейха в конце концов попросили, и он переехал в Швейцарию. Готовился я расспросить его секретаря и биографа – Н. П. Полторацкого, константинопольского русского, жившего в США.

С Николаем Петровичем мы переписывались, я предлагал ему в журнале «Вопросы литературы» взять на себя редактирование материалов русской эмиграции. Н. П. ответил: «Преждевременно», подразумевая, что поговорим, когда он приедет в Москву, но до Москвы он не доехал, в Ленинграде постиг его инфаркт, скончался на лестнице, когда поднимался на Исакий.

На совещании в журнале «Иностранная литература» я пропустил мимо ушей разговоры об «оскудении таланта» у Бунина, не поверил, принялся читать, и мое впечатление меня самого озадачило. Для моего поколения Бунин – Гайавата. Бунинский перевод хранился у нас дома среди самых драгоценных книг, издание, вышедшее в год Революции и тогда же подаренное моей четырехлетней матери её матерью, моей бабкой. Гражданская война их захватила на Юге, где дед строил завод авиадвигателей. Читал я и перечитывал, точнее, разглядывал дарственную надпись на книге, которую они не бросили, когда метались на месте боёв, известных мне из песни про матроса Железняка: «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…» (недалеко авиазавод). Владельцем яхты, на которой собирались плыть из Одессы в Стамбул, был дедов однофамилец, состоятельный энтузиаст авиации. Но разыгрался страшный шторм и побег отложили.

В надписи на «Песне о Гайавате» мне виделся призыв к примирению, посланный в пору разлада и разрухи: «Помиритеся, о дети, будьте братьями друг другу!». Тогда я не знал, что это было в замысле создателя: создано во время Гражданской войны в Америке. Стало мне это известно уже в университете, когда я овладел английским настолько, что мог читать поэму Лонгфелло в оригинале и даже пытался написать о «Гайавате», но знаний у меня не хватало, и Роман пресек полёт моей мысли.

Перевод я, подобно моим сверстникам, знал наизусть. С годами услышал от Симмонса: перевод Бунина поставил поэму Лонгфелло выше, чем значилась она в Америке, а русским Симмонс владел хорошо. Он же просил меня помочь ему в разрешении литературной загадки: его озадачил Бальмонт. В свои аспирантские годы, в Париже, слышал Симмонс лекцию поэта-эмигранта, после лекции представился, а русский поэт, услыхав американец, тут же спросил: «Какой по-вашему лучший перевод из вашей поэзии на русский язык?» Назвал Симмонс «Песнь о Гайавате», а Бальмонт выпалил: «Это я перевёл». «Что он этим хотел сказать?» – не переставал Симмонс спрашивать себя и стал спрашивать меня.

Загадкой был я поражен не меньше Симмонса, но если американский ученый оставался в недоумении сорок лет, то мне не потребовалось и четырех дней, чтобы загадку разрешить. Разгадка поступила из первоисточника, от дочери Бальмонта, Нины Константиновны Бруни, с её детьми Марьяной и Василием мы были друзья. Нина Константиновна, дочь одного из вождей русского символизма, дети её, Бруни по отцу, приходились правнуками главе русского академизма, отождествляемого с консерватизмом и косностью. Мы друзей спрашивали, а не стыдно ли им такого родства, они отвечали: «Мы гордимся тем, что наш предок гнал из Академии передвижников». Против передвижников нас это не настраивало, однако давало пример независимости суждений, когда для таких суждений требовалась независимость и смелость.

Дом Бруней, как их называли, был от меня в двух шагах и даже звонить им предварительно не требовалось. В свободную минуту, под утро (бодрствовали мы по ночам), заглянул, и сорокалетний секрет оказался раскрыт: английского языка Бунин не знал, Бальмонт сделал для него подстрочник, а затем обиделся на Бунина за то, что тот не поделился с ним, не славой, а денежной премией, которой был удостоен перевод. Что слышал, то слышал, ничего больше сказать не могу, если в опровержение приведут свидетельства о знании Буниным английского[149]. Знание иностранного языка растяжимо – это я усвоил под гнетом Ахманихи. Своим-то языком едва владеешь!

«Каждое слово ищу в лексиконе», – Бунин сообщает брату, принимаясь за перевод поэмы Лонгфелло. Пушкин сначала читал Шекспира и Вальтера Скотта во французских переводах, за английский взялся позднее, собрание шекспировских сочинений в оригинале, которое я видел среди книг его библиотеки, осталось неразрезанным. Толстой, когда оказался в Лондоне, по его собственному признанию, плохо знал английский и поэтому ему не понравилась глава из «Домби и сына» в чтении самого Диккенса. Владимир Набоков, обученный английскому с детства и уже признанный американским писателем, не расставался с Вебстером, толковым словарем. «Говорит на шести языках и на всех по-русски», – шутили о Романе Якобсоне. Не могу судить, как Максим Ковалевский знал французский, но английский в его книге – доморощенный, подтвердила моя жена, замечающая ошибки у Черчилля.

Подстрочник в переводе «Песни о Гайавате» не просматривается. Если и был подстрочник, то Бунин им, кажется, не пользовался, творил поверх буквализма, выражая дух оригинала. Создавая «Песнь о Гайвате» по-русски, Бунин совершил чудо. Но читать Бунина, не переводчика, а писателя, оказался я не в силах: не находил в его прозе той же естественности языка, что поражала в переводе «Песни о Гайавате».

Поделился сомнениями с Петром Палиевским, он и его сверстники уже имели ответы на вопросы, какие я едва начал себе задавать. Петька привел слова Чехова: «Написано напряженной рукой». Это сказал о Бунине писатель, чей русский сравнивали с пеньем птиц. В наше время напряженной рукой написана моднейшая литература, привлекающая читателя «интеллектуальной взвинченностью», как выразился почитатель гения искусственности и натуги – Набокова. Затрудненность пришла на смену удобочитаемости. После Чехова пролегла полоса косноязычия. Брюсовский «Огненный ангел» был среди книг у Деда Бориса (там есть о летании), и я не раз и не два принимался, однако не мог прочитать больше страницы этого романа, из которого, по-моему, стилистически вышел Набоков. Сейчас, проверяя себя, читаю повести Брюсова и убеждаюсь: неживая речь, слова не текут, старательно выисканы и приставлены друг к другу. Персонажи вроде механических дровосеков Псевдо-изумрудного царства[150].

Бунина читать начал я с его литературного «возвращения на родину», начал и бросил: фальшь! Начинал и снова пробовал читать, стараясь себя проверить: быть может, впечатление временное?

Оскудел ли в отрыве от Родины талант Бунина, сказать я не мог – не читал написанного в эмиграции, но в том, уже классическом, что я читал, таланта и не было. «Главное в Бунине – словесное мастерство», – написал Владислав Ходасевич. Истинное мастерство незаметно, а у Бунина видно, как он старается, и нет таланта. Проверяя свое впечатление, снова брался я и за «Суходол», и за «Деревню», и за «Антоновские яблоки» – нет и нет. «Подражание человеческим переживаниям», – прочел я у Горбова, когда сам добрался до эмиграции. «Митина любовь» и «Жизнь Арсеньева», уж не говоря о «Темных аллеях», – написано той же напряженнойрукой и, вдобавок, текущей от вожделения слюной. Искусно, да искусственно.

Неприятие Бунина нажило мне врагов, вызывало недоумение, насмешки, и я делал новые попытки вчитаться, но впечатление оставалось неизменным: проза вычурная, выдуманная, в нашей классике крупнейший пример чего в нашем веке предостаточно – умелого подобия литературы, посягательство на творчество с умением без дарования.

«[Степан] Скиталец – воробей, однако живой воробей», – указывал Чехов на поэта малого, но слагающего вирши ненапряженной рукой. Не отрицаю усилий литературных орлов, пытавшихся подняться на высоты, недоступные воробьям, но принимать усилия за достижения тоже, по-моему, не следует. А это делают, совершая ошибку, которую американские литературные теоретики называли «завышением замысла» (intentional fallacy), что писатель задумал, то и написал. О, нет, путь усеян неосуществленными замыслами, а если и осуществленными, то – неудачно.

Послушал я выступление Телешова и решил: «Надо притащить старика к нам на факультет. Пусть выскажется». Не могу сказать точно, когда это было. В Москве у меня хранится телешовский текст, рукой Телешова на машинописи начертано: «Спасибо за память», без даты, но, должно быть, когда избрали меня председателем НСО.

Пошли мы к Телешову с «Мишкой-Яковлевым». Это был фотограф, жил в одном дворе с Генкой Гладковым, моим другом со школьных лет, будущим композитором и Заслуженным деятелем искусств, творец мелодии «Ничего на свете лучше нету…». Анна Нетребко призналась, что в минуту жизни трудную напевает эту песню, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Генка – воплощенная одаренность, у нас в классе безоговорочно считался первым учеником, отличные отметки получал без усилия. Борец с успеваемостью, я сидел прямо за ним, и если давали контрольную по арифметике, то мне нужно было попросить его чуть отодвинуться в сторону, чтобы всё у него «сдуть», зрение у меня было телескопическое, а с точными науками – нелады с тех времен, когда Димка Арнольд объяснял мне таблицу умножения. Генка отодвигался, и я получал в точности такую же оценку, что и он. Иногда контрольную мне возвращали прежде чем ему, разумеется, с Отлично, а Генка говорил: «И я могу надеяться!»[151].

Мишка-Яковлев был значительно старше нас, но иначе, как Мишка-Яковлев, мы его не называли. У него был магнитофон и был Мишка-Яковлев другом Твардовского, нам помочь согласился потому, что, оказалось, Бунин – любимый писатель создателя «Василия Теркина». По принципу неродства? Ведь Твардовский непретенциозен. Но и Шекспир завидовал «ученому поэту».

Пришли мы в дом у Покровских ворот. В этих стенах время стояло на месте! Ничего не изменилось. «Всё по-прежнему, та же гитара…» Положим, рояль, но всё, как было, когда по средам собирались Бунин, Куприн, Иван Шмелев… На рояле играл Рахманинов, пел – Шаляпин. Просить Телешова приехать в университет было немыслимо. Увидели мы с Мишкой-Яковлевым, до чего же старый писатель стар и слаб, вылезти из своей скорлупы ему было нельзя. Мишка-Яковлев попросил разрешения сфотографировать ветерана. У Николая Дмитриевича были короткие торчком седые волосы, их и причесывать бы не надо. Однако, передвигаясь не без труда, он подошёл к большому зеркалу прихорошиться. Взглянул на себя и махнул рукой, жест человека, который усмотрел, до чего же он стар, словно раньше того и не сознавал.

Николай Дмитриевич не отказался прочитать своё выступление, и записали мы его на Мишки-Яковлевский магнитофон. У Телешова был московский выговор тех времен, когда Ольга Осиповна Садовская потрясала публику своим исполнением старух Островского. Речь старого писателя-москвича звучала странно на наш слух – парадокс «настоящей вещи». Много лет спустя, оказался я поражен русским говором на Толстовской ферме под Нью-Йорком. Тамошние обитатели, сверстники ХХ века, меня оглушили, как оглушает тишина после шума городского. Казалось, не говорят, а шепчут, четко выговаривая слова. Не так говорят, как я говорю, я рядом с ними орал: разница между звуками скрипки и пилы. Есть на Интернете интервью Керенского, беседует с ним сотрудник «Радио Канады» Александр Андреевич Ливен. Он же взял интервью у нас, когда мы с Шашириным, сопровождая лошадей, сделали на пути в Америку остановку в Монреале (прямые маршруты были отменены Рейганом). Услышав знакомый голос, я опять вздрогнул при звуках музыки русской речи рубежа веков. Чехов писал, когда так говорили его читатели. По сравнению с Ливеном, Керенский интонационно резок и грубоват, речь лишена legato.

Телешов читал о Бунине и, мне казалось, с усилием произносил слово «был». Читал старик, как не состоялось возвращение Бунина и не вышел сборник его рассказов. Даже сильнейшая тоска по Родине не заставила его вернуться, хотя зазывали – власти. Телешов излагал цепь событий: набор рассыпали, потому что Бунин не согласился с предложенным составом, который сделал не он сам. Кто же делал состав? Кто составлял, точнее, составляли, целая цепь мнений, распутать которую может изучение документов, чтобы узнать, не они ли, составители, не хотели возвращения Бунина? Всё та же глубинная политика, неофициальный саботаж, сопротивление всему, что затрагивает личные интересы влиятельных, угнездившихся в системе лиц. Было и есть такое сопротивление в литературе: придерживают и придерживали существующие книги, пока сами не выскажутся на ту же тему. Сторонники гласности, провозглашая свободу слова, спешили тиснуть под своим именем, что они у Троцкого вычитали, не ссылаясь на Троцкого. То же проделывали с Курциусом, да кого ни возьми из авторитетов замалчиваемых, умолчаниями пользовались не имеющие своих идей.

От дочери Шаляпина я слышал, почему участники Телешовских «сред» не вернулись из эмиграции на родину, в том числе, её отец. «Боялись», – одним-единственным словом ответила Ирина Федоровна. Был я у неё от Общества Охраны памятников, пришёл по кляузному делу, от дела мы отвлеклись, зато наслушался.

Устроился я между двух шаляпинских роялей, которые занимали почти все пространство небольшой комнаты. Ирина Федоровна говорила, что после смерти Горького исчезли гарантии, что не тронут. Кто же мог тронуть? Отрекались же в Большом от Шаляпина. Приятно было тем, кто отрекались, с ним снова встретиться и уступить ему свои партии? Интриг и зависти в театральной среде предостаточно было и прежде, и не был Шаляпин робок в закулисной борьбе, но годы и силы уже не те.

Невозвращение эмигрантов-патриотов сейчас списывают на волю властей, но советская власть брала на работу оставшихся в России буржуазных спецов, лишь бы согласились пойти. А химик Владимир Ипатьев, исключенный как невозвращенец из академиков, страдал ностальгией до того мучительной, что приходил в Советское Посольство и просился обратно, однако (в мемуарах свидетельствует Громыко) не пустили. Кто? Бывший в советское время консулом Александр Петрович Потемкин мне говорил, что посольство само не решало, запрашивали Москву. Значит, учли мнение тех, которые исключили и не желали снова встретиться с ими же исключенным.

Конструктор Борис Луцкой – его не пускали по непонятным причинам, так говорил Дед Борис. До Первой Мировой войны Луцкой работал в Германии у Даймлера, с началом войны был немцами арестован, отсидел в Шпандау, после войны его выпустили и стал он проситься, нет, рваться на родину. В середине 20-х годов, дед приехал в Германию, а друг-конструктор хотел продемонстрировать вездеход, изобретенный им за время заключения специально для отечественного бездорожья. Долго не могли они под Берлином найти бездорожья, но все-таки отыскали кочковатое поле и понеслись, а визы, которой Луцкой добивался, он так и не получил. Советская власть не нуждалась в конструкторе, имевшем европейское имя? Со мной, по возрасту и по условиям времени, дед не мог говорить о причинах отказа, но коренились причины, как дед намекал, не в руководящих инстанциях, а в болотной трясине личных пристрастий. Уже после смерти деда я написал А. С. Яковлеву: не виделся ли он с Луцким, когда ездил к Мессершмиту? Пришел ответ: «Не виделся». Так отвечают, когда разговаривать с тобой не хотят.

Совсем недавно историк техники, кудесник поиска, биограф Луцкого установил, что Луцкой приезжал в родные края под Бердянском, а Бердянск находился под махновщиной[152]. Это посещение едва ли прошло бесследно и могло доставить Луцкому репутацию «махрового монархиста», пускай махновщина не монархизм, однако и к монархистам у советской власти отношение было избирательным, если бывшие монархисты выражали готовность с ненавистной им властью сотрудничать, а тут, видите ли, визы не дали какому-то монархисту, хотя бы и махровому! И кто определял его махровость? В городе Горьком в 50-х годах я познакомился с престарелым членом Союза русского народа, местные знали, что он был черносотенцем, и ему же советская власть дала персональную пенсию, понятно, не за то, что был он черносотенцем, а за то, что стал передовым работником на заводе «Красное Сормово». Так что, если Луцкого заклеймили и не пустили в Советскую Россию, то остается выяснить, кто и по каким мотивам не пустил. Ярлычки монархист-октябрист, правое-левое, передовое-отсталое срывать нельзя, если не как попало навешены, – суть их скажется в словах и поступках того, на кого они были навешаны, но ярлычками личность не исчерпывается, о всяком надо судить и по обстоятельствам, и по делам его.

Поблагодарили мы с Мишкой-Яковлевым Телешова. Помня, как Куприн гордился тем, что видел человека, видевшего Пушкина, у патриарха-писателя, который видел Тургенева и пожал руку Толстому, я попросил оставить свой автограф на машинописи его речи о Бунине, и припустились мы восвояси. Стал я готовить заседание, объявление вывесил. Народ собрался. Но у факультетского магнитофона другая скорость: получался уже не голос, пусть и столетнего старика, а стон допотопного чудовища. Мишка-Яковлев, как назло, куда-то уехал. Потом рассказывал: Твардовский заглядывает к нему из редакции «Нового мира» (это – рядом) и просит поставить ту же звукозапись.

Книги и кони

«И видны за полверсты,

Чтоб тебе не сбиться…»

Александр Твардовский, «Теркин на том свете».

«Нельзя ли Александру Трифоновичу на дачу устроить навоза?» – от имени своего друга-поэта спрашивает меня Мишка-Яковлев, наслышанный о моих связях в конном мире. Рядом с Твардовским оказывался не раз, при нем в «Новом мире» печатался», он нам с отцом прислал «Теркина на том свете», а познакомиться – не познакомились.

Когда появился «Василий Теркин», я испытал чувство, похожее на аффект, о котором рассказывает трубач из джаза Глена Миллера. Сыграли они в первый раз In the Mood («Под настроение») и «почувствовали, что-то произошло». Что за мелодия и откуда она, давно забыто, а мелодия звучит до сих пор как позывные, в рекламе, в программе «Классическое кино». Станут ли «Василия Теркина» читать, как мы читали, но чувство у нас было, как у трубача: что-то свершилось. И в первом издании поэмы с иллюстрациями Верейского с титульного листа шагал в жизнь солдат подобно тому, как множество знакомых нам персонажей покидали пределы переплета. Нескольких строк из «Книги про бойца» достаточно для бессмертия: «Хорошо, когда кто врет весело и складно».

Просьбу поэта, переданную через нашего общего друга, воспринял я как послание из вечности. С такой же или похожей просьбой, краснея, ко мне обращались многие современники. Анна Аркадьевна Елистратова, вся пунцовая, просит: «Нельзя ли достать немного овса и клочок сенца для моей внучки, точнее, для ее хомячка?» Зверек был снабжен фуражом так, что и лошадь не смогла бы столько съесть. А насчет навоза отвечал я в духе Шерлока Холмса: «Проще простого! Проще простого!» На самом деле детектив этих слов не произносит, но легенда приписала их ему, а уж после «Элементарно, Ватсон, элементарно», как произнес друг мой Васька, не поверить в эти слова невозможно.

Но вдумаемся: сено, овёс, навоз (!) дефицит в России. Мой тесть-строитель имел обыкновение говорить, что перебои с песком начнутся в пустыне, если там установить нашу систему: порок конструкции! Порок не в социализме, а в том, что наш так называемый «социализм» оказался построен на основе неразвитого капитализма, как говорил князь-коммунист Мирский. Вроде как топить сырыми дровами. Врожденные и неустранимые пороки имеются у всякой системы, вопрос лишь в том, насколько отдельные недостатки сказываются на деятельности всей системы. Пороки капитализма выражаются не в постоянных нехватках, а в избыточности.

Об этом слышали мы со школьной скамьи, но увидеть надо своими глазами, что читали в книгах, в том числе, американских, увидеть и поверить: да, порок избыточности. Почему так происходит, объяснил Бухарин, и объяснение стоило ему жизни: «И тут и там диспропорция между производством и потреблением, но у нас это соотношение взято «навыворот» (там – перепроизводство, здесь – товарный голод; там – спрос со стороны масс гораздо меньше предложения, здесь – этот спрос больше предложения); и тут и там идёт вложение огромных сумм “капитала”, которое связано со специфическими кризисами (при капитализме) и “затруднениями” (у нас)»[153].

Конные связи, мир ипподрома – мои «пампасы», возврат к почве, поиск корней. У Деда Бориса сохранялся «Вестник русской конницы». Почему вдруг конницы? Там печатались сведения о летании – едва народившейся авиации, ещё не имевшей собственного печатного пристанища. Кавалеристы поддержали ранних авиаторов, призовые наездники предоставили первым летчикам беговую дорожку для взлета, и эта близость продолжала сохраняться, воплощаясь в людях – легендарный летчик Громов, державший лошадь при себе даже во время войны (и давший мне рекомендацию в конно-спортивную школу «Труд», бывший «Пищевик»)), сын Сталина, перестроивший ангар в конюшню и манеж для всадников ВВС, Степан Микоян, ездивший в «Пищевике» (его отзыв решил судьбу моей книжки «Железный посыл»), Александр Щербаков…

От него ко мне перешел высококровный буденновец Зверобой, по прозвищу «Зверь»: бил передними копытами, не давая на него садиться, а если удавалось вскарабкаться в седло, зубами старался стащить на землю. Александр Александрович, летчик-испытатель, ездил на нем ездил, а потом стал опасаться, что Зверь его как-нибудь покалечит, а ему совсем ничего оставалось долетать до пенсии. Подыскали замену – доброезжего коня, но у того оказался порок сердца, и от инфаркта жеребец пал, Щербакову про ту смерть ни слова не дали знать, опасались, как бы его самого удар не хватил прямо перед почетной выслугой.

Совершил я регрессивный возврат и к журналу «Русский спорт». Там было о летании, у деда комплекты хранились ради самолетов (колесами напоминавшие беговые качалки), а я в «Русский спорт» погрузился ради бегов и скачек, оттуда черпал сведения о подвигах и поражениях Крепыша, насмотрелся и начитался до того, что чувствовал себя свидетелем исторического Интернационального приза 12-го года, о чем в журнале сообщалось по свежим следам, а я сообщения запоминал дословно.

После конно-спортивной школы попал на ипподром, расположенный забор в забор рядом с московским аэродромом, от которого осталось название станции метро «Аэропортовская», а тогда старое летное поле по-прежнему использовалось по назначению, и рысаки к самолетам привыкли, даже ушами не поводили, когда у них над головами «Дугласы» шли на посадку. Аэропорт пришлось переводить во Внуково с появлением туполевских реактивных гигантов.

На ипподроме я бы погиб, если бы интересовался тем, ради чего немало людей ходит на бега, – игрой в «тотошку». Василий Гроссман полагал, что игра явилась одним из фатальных факторов в судьбе Бабеля.

Тотализатора для меня не существовало, и даже мафия знала: не играю. Когда «Тиграныч» (М.Т. Калантар), директор ипподрома, давая мне допуск на конюшню, предупредил: «Не играть!», я даже удивился: зачем? Призовая конюшня явилась в моих глазах символом порядка. Это был осколок Regime Ancien, старого режима. Все стояло на своих местах. Все решал класс. Порода! Уходил я из библиотеки на бега – над курсовой мне казалось невозможным работать так, как мне позволялиработать рысаков. В нашей писанине столько произвола! Лопату лопатой не назовешь! А на кругу показывает столб: финишный столб выглядел в моих глазах осью мироздания, незыблемым и безошибочным мерилом.

Московский ипподром оставался заповедным, почти не тронутым уголком былого. Что ни конюшня, то обиталище призраков и преданий. На беговой дорожке блистали ветераны «из бывших». Пожалуй, и сейчас, в пору реставрации, не найдется учреждения, где бы в той же скученности работали родовитые и титулованные сотрудники. А в ту пору, кроме национализированной конюшни, куда было деваться обездоленным владельцам частных конных заводов? Эспер Родзевич, гроза всех и каждого даже среди мастеров, – сын пензенского губернатора; боевитый Ивашкин – из Бибиковых; тренер чемпиона Всесоюзной Выставки, несравненного резвача «Улова» – дворянин Семичев, так и прозванный Барином; любимый публикой победитель всех традиционных призов Ратомский, хотя и незаконнорожденный, но сын родовитого шляхтича; наездничьего сердца не потерявший старик Стасенко – ездил у расстрелянного Великого Князя Дмитрия Константиновича; вернулся из эмиграции прославленный до революции Ляпунов. На конюшню Грошева, где я числился практикантом, заглядывал Лежнев, это ему раньше принадлежала знаменитая Елань, ставшая государственным племенным рассадником под номером 31, там жил Еланский немец Лев Брандт, автор «Декрета 2-го».

«Наш владелец пришел», – конюхи перешептывались с приходом Лежнева, что не было сервилизмом: они убирали лошадей породных линий, не оборвавшихся с революцией, и если лежневские лошади выигрывали, то всем насчитывались призовые проценты, связь органическая. Мастера призовой езды ещё не сменили традиционного одеяния: косоворотка, высокие сапоги, картуз, они оставались всё теми же…

Подражал я в детстве летчикам, пользуясь новейшими старыми семейно-музейными экспонатами, а вступив на беговой круг, вырядился a la Russe. Сапоги керзовые из Военторга, на голове подобие картуза, походившего на штрудел молочника Тевье, соорудил из летчицкой фуражки сосед, а косовортку сшила жена кучера. «Зачем ты напялил национальный костюм?» – знакомые, встречая меня на улице, выражали изумление вроде того, что описано Герценом: славянофилы, одевшиеся по-народному, у мужиков вызывали усмешку.

Мои всезнающие профессора, Роман с Юр-Бором, ведая точные названия всех вещей, в моей тяге на конюшню усмотрели романтизм, то есть неоконсерватизм. «У вас и внешность реакционного немецкого романтика», – говорил мне Юрий Борисович со свойственным ему ученым педантизмом в употреблении терминов. Хотя среди немецких романтиков, кроме круглолицего Клейста (не мой тип), конников не было, но зато волосы у меня, как у Гофмана, нередко стояли дыбом.

По утрам я отправлялся на конюшню с учебником английского языка, чтобы времени не терять. Учебник обнаружили на кипе сена и говорят: «Это еще кто тут иностранными языками владеет?» А на другой день – к директору! Едва я вошел в кабинет, уставленный конными скульптурами Лансере, Тиграныч притворил поплотнее дверь и доверительным тоном обращается ко мне: «Англичанин к нам собирается. Прошу тебя переводить. С Интуристом связываться не хочу: ни одного слова через забор ипподрома не должно перелететь!» Происходило это, когда железный занавес едва начал подниматься и чуть ли не все иностранное отождествлялось с вредным и враждебным. Но поехали Хрущев с Булганиным в Англию, захватив в подарок завзятой лошаднице, королеве, двух коней – ахалтекинца и карабаха. Кто этих жеребцов, рыжего и буланого, с золотым отливом, не видел, тот, как выражался Тиграныч, не имеет представления о том, что следует понимать под словом лошадь. Королева, известная каменной непроницаемостью, как их увидела, изменилась в лице, и мировая атмосфера потеплела.

Об этом рассказывал профессор И. Ф. Бобылев, зоотехник, сопровождавший подарочных жеребцов. В конном мире Игорь Федорович со временем занял второе место, после Герцога Эдинбургского, супруга королевы, и по рекомендации Бобылева была принята в Ассоциацию любителей верховой езды первая женщина – Элизабет Виндзор. Председатель Ассоциации, принц-консорт, рекомендовать свою дражайшую половину не мог, но его заместитель, советский представитель, повел борьбу за женское равноправие, и вопреки традиции, которую, не допуская дам, сохраняли веками, королева оказалась принята. После этого Елизавета Вторая, кругом обязанная Бобылеву, уж не знала, чем Игоря Федоровича отблагодарить, что для него сделать, и Бобылев играл роль неофициального дипломатического посредника. Чуть возникала международная напряженность, брался за телефон: «Это Букингемский дворец? Попрошу к телефону Её Величество!» Секретаршей у королевы была правнучка Толстого. С нею Игорь Федорович нашёл общий язык. Если Толстая поднимала трубку, ему стоило сказать: «Таня, это я»[154].

Подарочных жеребцов, кроме Бобылева, сопровождал Главный ветврач Московского Ипподрома Стогов. Но кто же мог подумать, что прямо из сердца вырвавшиеся слова примут за официальное приглашение? «Приезжайте! И не таких лошадей увидите!» – обещал королевскому коновалу советский конный доктор, и не успели оглянуться, из Лондона прямо на Московский ипподром поступает телеграмма:

«ВЫЛЕТАЮ ВСТРЕЧАЙТЕ УВАЖЕНИЕМ ФОРБС».

Ничего себе фокус! Нашему лошадиному лекарю было велено срочно заболеть. Опасались, что гость захочет нанести ему ответный визит на дому, а Главный конный врач обитал в перестроенной старой конюшне. Когда же мистер Форбс прилетел, и мы с ним стали приватно обсуждать возможность у нас Реставрации (что я решительно отвергал), но когда явились мы с ним на ипподром в директорскую ложу, каждый из начальства тащил его в ресторан «Бега», где, наливая ему стакан коньяка, говорил – мне: «Переведи поточнее». Переводить приходилось одни и те же слова: «Плохого про меня не пишите!» Страх той поры: иностранец уедет, а там напишет про тебя такое, что тебе крышка. В конце бегового дня английский гость, подозревая меня в умышленной неточности перевода, лепетал: «П-поч-чему я должен п-писать? Р-разве я п-писатель? Я н-не п-писатель». А написал-таки! Наше гостеприимство его и вдохновило.

Статья была опубликована в журнале «Голос гончих». Тиграныч, плотно притворив дверь своего кабинета, велел мне переводить с листа, но скрывать было нечего: статья состояла из восторгов. «Молодец! Благодарю!» – было сказано мне, словно статью я сам же и написал. «Если меня в министерство вызовут, – продолжал Тиграныч, – вместе пойдем, и ты им точно так же всё переведи», будто из того же текста можно было извлечь совсем не то, что в нем содержалось. Но кто жил тогда, тому объяснять не надо, как бывало, как всё толковали в своих интересах!

На конюшню Грошева в тот же день на директорском бланке поступила деловая записка: «Подателя сего (т. е. меня) к езде допускать в любое время дня и (подчеркнуто) суток». Из-за экзаменов, я не успел воспользоваться щедрой льготой – на конюшне оказался неделю спустя. Первое, что я услыхал от Грошева: «Тиграныч застрелился».

Что могло довести директора до страшного конца? Слышал, что его собирались сослать в Китай развивать там коневодство. Ему пришлось восстанавливать после пожара трибуны ипподрома, а предыдущего директора, при котором случился пожар, уже посадили. Но утрата архитектурного памятника «старой Москвы» воспринималась как потеря для всей Москвы, и восстановление было под особым надзором, ползли слухи: «Сожгли – скрывали жульничество с тотализатором, а теперь наживаются на ремонте!»

Был директор, согласно нравам времени, диктатором в своем царстве. Но был, как и наш Великий Диктатор, отцом родным всем и каждому. Жило среди конников такое предание. У Тиграныча была манера на каждый телефонный звонок отвечать резко и властно: «Я!» Позвонил он на конюшню по внутреннему, и вдруг слышит в трубке: «Я!» Рявкнул директор в ответ: «Кто это, так твою так, я?» Трубку поднял конюх и, что называется ради понта, брякнул. Вспылил Тиграныч, но не обиделся, воспринял как выражение доверительного к себе расположения всякого конюха. Был он знаток, понимал в лошадях, понимал и людей, что жили ради лошадей.

Однажды преемник Калантара на директорском посту, Долматов, при котором остался я в чине толмача, ждал звонка из-за границы, а ждать в те технически патриархальные времена приходилось долго, и новый директор предался воспоминаниям: «Раз мы с Тигранычем поехали к бабам…» Сделал паузу, строго взглянул на меня и решил не продолжать. Но воспоминания все же, видно, овладевали им, он со вздохом добавил: «Хорошие были бабы», – больше ни слова.

Понятно, они себе позволяли. А Долматова тоже устранили. Оба оказались ранними жертвами уже начавшего распадаться режима, которому полностью принадлежали и верно служили. С режимом разделяли достижения и горести. Достоинства и пороки режима были им присущи. Но у них и пороки шли в дело. Какое? Борьба за породу, и двумя выдающимися специалистами своего дела пожертвовали ради выживания и выгоды те, кто спешил разоблачить преступления режима как дело не их рук.

Когда пересуды о гибели Тиграныча все тянулись, мне было сказано: «К тебе вопросов нет». Сказал это главный редактор журнала «Коневодство и конный спорт», где я начал сотрудничать. То же самое редактор повторил, когда низложили Долматова. Имел редактор сведения верные: близкого к чекистам Бабеля сопровождал на бега… Редактор дал мне понять: был я неопасен тем, кто убрал и Тиграныча, и Долматова. Кто? Тиграныч в предсмертном письме их перечислил поименно, требуя, чтобы они не приходили на его похороны. Долматов не успел таких инструкций оставить, скончался скоропостижно, но я знал не пришедших на его похороны ближайших сотрудников.

С гибелью Тиграныча записка, выданная им, оказалась окружена ореолом нетленности. После ухода Грошева на пенсию, его конюшню, где я продолжал числиться, принял Саввич, наездник Петр Саввич Гриценко, он аттестовал меня так: «Ему ещё при покойнику было разрешено за вожжи держаться день и ночь». А бывалые игроки удивлялись, почему же я ещё не озолотел. Саввич «мертвые петли» умел вить, через доверенных лиц делал ставки на себя самого и выигрывал, но никто из посторонних не знал, когда выиграет. А я? Саввич знал, на каких условиях «покойник» разрешил мне держаться за вожжи, и за все годы не услышал я от мастера ни слова об игре. И когда я попал в малину, где обсуждались секреты, один из тотошников обеспокоился: «Что же это мы при нем? Начальству донесет!» – «Не играет» – успокоили человека.

Когда же Мишка-Яковлев от имени своего друга, Твардовского, обратился ко мне с просьбой, я тотчас пошел к завхозу, при котором застрелился Калантар. Свидетель гибели директора, единственный из непосредственного окружения преданный друг, Борис Васильевич Чернецов, рассказывал: они хорошо сидели и отдыхали в том директорском кабинете, где дня за два до того переводил я статью из «Голоса гончих». Немного им не хватило. Чернецов посылает. Тут его вызвали к телефону в его кабинет, на том же этаже. «Навоза, мать их, просили!» – так просила у Чернецова вся Москва, если требовалось удобрять участок. Начался и затянулся разговор по мере выработки делового соглашения. Вдруг дверь настежь – на пороге Тиграныч: «Где же твои сатрапы?» – «А я, – рассказывал Чернецов, – ему в ответ рукой махнул. Дай договорить!» Хлопнула дверь. И вскоре грохнул выстрел. Из ружья. Прежде чем хлопнуть дверью, Калантар, говорят, крикнул: «Я пошел к Мишталю!» Мог это услышать единственный свидетель? Борис Васильевич был глуховат и к тому же занят разговором. Думаю, контаминация ипподромных сказаний.

Георгий Мишталь, в просторечии Жора, выдающийся всадник, довел себя до инфаркта и смерти потнением, выпариванием лишнего веса. Друг его, мастер спорта Игорь Коврига бросился под электричку, считая себя причиной гибели прекрасной амазонки, в которую был влюблен. Звали ее Римма Леута, она упала и разбилась, преодолевая препятствие. Входила Римма в команду ВВС, учрежденную Василием Сталиным. Василий занимался конным спортом с детских лет, когда же на плечах у него появились генеральские погоны, стал патроном конников. Однако верховая езда уже мало его интересовала, у него развилась алкогольная эпилепсия: если садился в седло, то у него начиналось головокружение. Угарная обстановка окружала сына вождя. Собаку у конюшни пристрелил: «Ты на кого гавкаешь?»

По свидетельству наездника-троечника Кузьмича, который до посвящения в кучера был правительственным охранником, отец-вождь разгула не поощрял и стал генерала-сынка, как мальчишку, отчитывать, а тот ему (в передаче Кузьмича): «Батя, зачем переживаешь? Ведь ты же хозяин страны!» В ответ вождь взорвался: «Но я порядков не нарушаю!» – Кузьмич показывал жесты возмущенного властелина.

Между тем Мишталь на коне Радамес успешно брал барьеры и стал чемпионом, погиб же он из-за немилосердного выпаривания. А вес набирал вынужденно: его вместе с Ковригой Василий Сталин сделал своими фаворитами, проще говоря, собутыльниками. После застолий и перед скачкой – парная. Сейчас уже не скажу, сколько тогда, в последний раз, Жоре пришлось сбросить, но его соконюшенники вспоминали об этом с выражением ужаса в глазах, и кончилось самоубийственное потнение разрывом сердца.

А когда Римма убилась, Коврига, прежде чем броситься под электричку на Сходне, где находилась конбаза, звонил Калантару, звонил не раз и не два, наконец крикнул: «Идёт электричка, а я иду к Мишталю!». Крикнул ли Тиграныч то же самое? Намерением «пойти к Мишталю», он, чувствуя безвыходность, возможно, с кем-то поделился, а по законам мифотворчества, его признание оказалось перемещено в момент самоубийства.

«Сколько твоему Трифонычу требуется навоза? Машины две-три? – спросил Чернецов. – А где у него дача?». Авторучкой, что и тогда была у него в руках, записал адрес в блокноте, который лежал перед ним, когда в соседнем кабинете раздался выстрел.

Доклад и оттепель

«Доклад являлся важным этапом хрущёвской оттепели».

Из политического справочника.

Весной пятьдесят шестого стал нам известен хрущевский доклад о культе личности Сталина. Секретную брошюру не распространяли, а привозили и увозили. После публичного оглашения она исчезала, как в пушкинской сказке, «вдруг пропала, будто вовсе не бывала». Среди других студентов мне поручили читать вслух на общем собрании. Читали мы с трибуны каждый минут десять. Пока читал я свою порцию, осознавал, что многое из читаемого уже слышал. «Они там думают, что у нас тут тюремный барак», – говорил дед-эсер, подразумевая: так думают на Западе. Доступа к западной информации он не имел, дружеских «голосов» ещё не слушали, у него и приемника не было.

Сталина разоблачали по-сталински, «методом козла отпушения», как сказала Наталия Ивановна Седова, вдова Троцкого, значит, сваливая на других, что теперь сталинские апологеты пытаются приписать неведению вождя, о том что его именем творилось. Но и «козлы» были не без вины.

Слышал я Берию. Раньше видел его, поблескивающего очками, на праздновании 8-го марта в Большом, видел высокую молодую блондинку с мальчиком от него. Она жила на Горького, 8, в одном доме с моим соучеником по школе, будущим драматургом Володей Бурыличевым, отец его, Секретарь Московского Комитета Партии, погиб при невыясненных обстоятельствах. В Университете до нас дошло предание о Таньке К., окончившей на год раньше нас. Её за непосещаемость и неуспеваемость хотели исключить из Комсомола, на Бюро исключить исключили, но деканат водворил обратно, опять взялись исключать, а Танька по-дружески говорит: «Ребята, вы со мной ничего не сделаете, я живу с Лаврентием Павловичем Берия». Состоявшая в Бюро Инна Тертерян, старше нас на курс, рассказывая, воспроизвела выражение на лицах пытавшихся исключить неуязвимую неуспевающую, не удивление и не возмущение – остолбенение. У меня в памяти звучит голос Берии на сталинской панихиде: «Кто не слэп…». «Берия вышел из доверия», – такую запели песню, когда мы услышали о вредной деятельности Лаврентия-Палыча. Теперь известно: он явился предвестником перестройки, предложив проделать, что совершит Горбачев: наказать виновных из своих, высших эшелонов власти. «А судьи кто?» Горбачеву ответить удалось, главным образом, я думаю, потому что он выражался до того невразумительно, что нельзя было понять, чего он хочет, а потом уже было поздно.

Следующее предложение по десталинизации поступило от Молотова. Так говорил мне отец, сам он ещё оставался в опале, ему рассказали знакомые редакторы. Пробный шар, пущенный Молотовым, – это забытый поворотный пункт послесталинских времен. Даже сам Молотов, беседуя с Чуевым, о своём выступлении не вспомнил, может быть, и не хотел вспоминать, а Феликс, собеседник дотошный, видно, о том совещании не знал и не спросил об очередном подступе к десталинизации. Собрали редакторов всё там же, в помещении разоблачительных процессов, в Доме Союзов, выступил перед ними старейший из руководителей Партии и говорит, дескать, понаделали вы множество непростительных ошибок, тексты искажали, правду от советских читателей скрывали. А издательские работники (руководящие работники) про себя думают: по какому же щучьему велению совершались ошибки? Искажали, что говорить, скрывали, не без этого, но кто в самом деле виноват в том, что мы искажали и скрывали? С подчинённых «козлов» спросить за грехи начальства, таков был молотовский, в духе самого Сталина, вариант отречения от сталинского наследия, и не одни редакторы оказались, надо полагать, поставлены о том в известность. Иначе почему же Молотов с политического горизонта исчез? Столкнулся я с ним годы спустя на Тверском бульваре: прогуливался, частично реабилитированный, и об руку с ним возвращенная из лагеря супруга. Исторического старика не узнавали, либо узнавать не хотели, не обращали на него внимания. Родилась легенда: в плохую погоду идёт Молотов по улице, останавливается машина, сидящий за рулем говорит: «Вячеслав Михайлович, пожалуйста, садитесь, я вас подвезу». Поехали, едут. Молотов у великодушного водителя спрашивает его имя-отчество. «Озеров я, Вячеслав Михайлович, Николай Озеров, футбольные репортажи веду», – отвечает водитель. Молотов восхищается: «Что вы говорите?! Сейчас приду домой, расскажу, мне же никто не поверит». Крупица достоверности: популярность радиокомментатора и безвестность второго после Сталина лица в государстве.

Хрущев переложил всю вину на покойника – никому из сталинистов не сделалось обидно. Вину предложила поделить Светлана Иосифовна: валят всё на её папашу! «Больной человек», – сказал о ней Косыгин. Кому нужно саморазоблачение? Практика универсальная: «вращающаяся дверь», через которую входят, выходят и снова входят люди того же круга.

«Оттепель» (Илья Эренбург).

«Тля» (Иван Шевцов).

«Не хлебом единым» (Владимир Дудинцев).

«Секретарь обкома» (Всеволод Кочетов).

Прочитанный нами текст создал из нас единый фронт сочувствующих жертвам «большого террора». Студенты старше нас, не считая двух-трех исключений, не стремились подрывать порядок, в который уже успели врасти. Мои сокурсники высказывались радикальнее старшекурсников, и были наказаны способами, напоминавшими едва отошедшее сталинское время. «Мы хотим понять, почему на тридцать девятом году советской власти рабочему человеку плохо живется в нашей стране», – рассуждавший в таком духе мой сокурсник, с которым мы вместе отвечали за лекционную работу, погиб при невыясненных обстоятельствах. Другой, говоривший «Нам непонятно, и мы требуем ответа», получил разъяснение в традиционной, восходящей к царским временам форме: был отдан в солдаты, мы из летних военных лагерей вернулись, он так и остался в армии. Третий не спрашивал, а предлагал меры по преобразованию системы. Сделано это было в докладной Правительству. Предложения моего сокурсника сводились к двум пунктам: власть Советам и социализм, совсем не то, о чем тридцать лет спустя заговорил старшекурсник с другого факультета, сам ставший правительством и провозгласивший перестройку, – очередное извращение идей и понятий. «Больше социализма» у него означало как можно меньше, а у моего сокурсника всё было взято из книжек, по которым нас учили. Власть советская? Дадим власть Советам. Социализм? От каждого по способностям, каждому по труду! За углом, у юристов, правоверный (на словах) сторонник псевдосоветского режима, Михаил Горбачев, продвигаясь по комсомольско-партийной лестнице, успел получить диплом, а инициатива моего соученика была наказана. Один из самых способных студентов на нашем курсе, Валентин Недзвецкий (да узнает история это имя), предлагавший установить в Советском Союзе советскую власть, был задержан в аспирантском продвижении.

Виктор Петелин, вот кто высказался против социалистического реализма. Писания Абрама Терца-Андрея Синявского, которого считают первым сотрясателем основ нашего канона, и появились позднее, и по сравнению с разгромной петелинской речью, которую я прекрасно помню, Андрей Донатович издал апологетический лепет[155]. Виктор, в отличие от Андрея, доказывал, что реализм у нас не социалистический. Попало ему или нет, я не знаю (он был из редких смельчаков старшего курса), но на лицах у слушавших его, в особенности Василия Ивановича Кулешова, ещё совсем молодого преподавателя, который вёл собрание, выражалось ошеломление. Как унять словно с цепи сорвавшегося критикана и затушить этот пожар?[156]

Уже знакомый мне писатель Владимир Дудинцев, и тот дрогнул на обсуждении своего подвергшегося принципиальной критике романа «Не хлебом единым». Слушал он наших ораторов: они, отправляясь от его романа как повода, крушили псевдосоветскую действительность в традициях русской революционно-демократической критики, которая шла дальше литературы. Слушал-слушал Дудинцев, взял слово и начал нас осаживать. «Ребята, – говорит, – тормозить надо, вовремя тормозить!» А Константин Симонов и вовсе тягу дал. Придрался к слову, которое ему показалось неуместным: «Позвольте на записки, где подчеркнуто честно, не отвечать», и ушёл от острых вопросов.

В наших сердцах, по студенческой традиции тех стен, «горел огонь любви к истине». Наши сборища по своему накалу напоминали о революционных временах и проходили в той же Ленинско-Богословской аудитории, где некогда митинговали наши деды. Дед-эсер рассказывал, как в марте семнадцатого, предчувствуя поражение в дебатах, старый террорист-каторжанин шепнул ему на ухо: «Давай перережем ненаших». Говоря о ненаших, человек начитанный цитировал Герцена, а меры предлагал по нечаевскому катехизису. Там мы и дебатировали. Народу до отказа, не лекции – все места заняты и в проходах полно, плечом к плечу, между нами чуть ли не повис слепой. Росточка невысокого, его стиснули, он до пола едва достает и не ропщет, полувисит и слушает. «Стучи в барабан и не бойся!» – цитируя Гейне и ударяя о трибуну кулачком, взывал Гриня Ратгауз, внук поэта, сочинявшего слова для романсов Чайковского, и, хотя Гриню нам ставили в пример как будущего ученого, он не попал в аспирантуру. Неприятности обрушились на Гриню после бегства за границу его друга Алика.

С Аликом, первым невозвращенцем Александром Дольбергом, я был всего лишь знаком, но как-то после занятий он предложил мне пройтись. От Моховой до Пушкинской всю дорогу говорил Алик, говорил намеками, из которых я ни одного не понял. Лишь впоследствии осознал, что был выбран для предотъездной исповеди, воспринять которую оказался неспособен. Когда же стал я референтом и получил доступ в спецхран, попалась мне в зарубежной печати фотография Алика. Имя тоже, быть может, попадалось, но – псевдоним. Увидев знакомые черты, стал я себя спрашивать, зачем же будущий дефектор доверительно со мной говорил? Если задумал он побег, сообщник оказался бы обузой. Если рекрутировал, не от своего же лица! О его намерениях были осведомлены? Что же такое был на самом деле его неожиданное невозвращенство и дальнейшая антисоветская деятельность? Зубатовщина советского времени остается целиной, хотя в книге А. В. Островского «Солженицын. Прощание с мифом» среди провокаторов и называются лидеры диссидентского движения. Допущение невероятное? Бунтарство французских студентов 1960-х годов, как стало известно, направлялось подстрекателями. Дошла до меня книга, где сказано, что Алик был двойным агентом. Источник не считается надежным, но покаянные письма Алика работодателям из «Радио-Свобода» приводятся facsimile и verbatim[157].

Истинные герои, мои сокурсники, бескорыстные протестанты, забыты и остались вовсе неизвестными: боролись за принципы – не за место под солнцем. На волне антисталинизма вперед вышли деятели горбачевской складки, и власть остается у них в руках, меняются фигуры, но того же покроя, люди практические или, как теперь говорят, прагматики.

«Они были другие» – стало принято их отличать. Нет, по складу сознания они были в точности такие же, как и те, с кем они боролись, не за истину боролись, а за власть. Преуспев как сталинисты, продвинулись как антисталинисты, а в годы перестройки выступили на авансцену как антикоммунисты и, наконец, неохристиане и буддисты. Это они, обещая «больше социализма», исподволь устраивали для себя капитализм. Призывая вернуться к Ленину, передергивали ленинские высказывания, вкладывая в его слова смысл противоположный тому, что у него на самом деле имелось в виду. Отрекаясь от марксизма, которого никогда по-настоящему не знали, они принялись за расхищение государственной собственности, словно иллюстрируя главы «Капитала», где показано: прежде накопления было ограбление. Они следовали морали «готтентотской», теперь говорят двойной, но смысл один: себе разрешай, запрещая другим. Ложь, взяточничество, непотизм сходили им с рук, ибо они (кто же ещё?) само благородство. Обладатели лицемерного честного сознания, довольного собой, они совершали «подлость из честности»[158]. Они справляли именины и на Антона, и на Онуфрия, и моему рассудку не поддается, как же им не приходил на память гоголевский образец их поведения. Если бы запечатлеть на пленке, что говорили они в разные времена, то мы бы услышали голоса разных людей, но они, плывшие по течению перевертыши, считались и продолжают считаться борцами за правду.

Начало разобщения

«…Трагедию удалось прояснить».

Виталий Шенталинский. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. Москва, «Парус», 1995.

Наше антидогматическое единство начало распадаться и антисталинский фронт стал крошиться, когда взялись мы допытываться, как и почему произошло всё, что с нами произошло на протяжении советской истории, уложившейся в пределы всего-навсего одной человеческой жизни: отцы наши видели рождение и дожили до конца Советской России. И начались у нас поиски ответа на первый (так считается) русский вопрос «Кто виноват?» (второй – «Что делать?»). «Тут, – говорил Герцен, задавший вопрос № 1, – люди стали расходиться». Узнавали мы всё больше и больше, и всё меньше и меньше мученики 30-х годов становились похожими на невинных жертвенных агнцев.

Пожилой художник, поклонник моих годившихся ему в дочери соучениц (они меня с ним и познакомили), рассказывал, как на него наставлял пистолет новатор-авангардист Татлин, носивший при себе оружие аргументом спора об искусстве. Михаил Лифшиц напомнил о методах, какими пытался пользоваться в полемике Всеволод Мейерхольд, больше пытался, чем пользовался, но-таки пробовал заключить в тюрьму своих творческих противников и предлагал расстреливать врагов народа на сцене своего театра. Мойры из НКВД и применили к нему те же методы. От Бориса Николаевича Ливанова, а также от скульптора Ильи Львовича Слонима услышал я в сущности одно и то же: их общий друг «Изя», Исаак Бабель, прежде чем попасть под расстрел, сам стоял с револьвером в руках у людей за спиной. Ещё один их общий друг «Володя», Владимир Маяковский – жертва рапповских нападок, но профессор С. Б. Бернштейн в разговоре с моим отцом не нашёл для поэта другой дефиниции, как бандит. Разве поэт не сравнивал себя со стихотворцем-преступником? Сравнивал метафорически, однако ни у Вийона, ни у Маяковского правонарушения не были позой, не декоративный «Гарольдов плащ» – цинизм у них не был напускным. Считавшийся свидетелем беспристрастным ученый-филолог, зная название всем вещам, определил Маяковского как человеческий тип.

Точные оценки не отменяли нападок, но проблема осложнялась. Кушать людей нехорошо, с этим согласны все, а ведь, послушать антропологов, и людоедство непростое явление[159]. Нам о том толковал Роман, рассказывая о заре реализма со ссылкой на «Робинзона Крузо», где представлена людоедская логика: врага лучше съесть, иначе слопают тебя. Лифшиц рассказывал: обвинили тебя в троцкизме, и если не ответить им так, чтобы смело их могучим ураганом, то не жалуйся – костей не соберешь. «Это маратовская литература, – мрачно говорил Михаил Александрович, – и я сам отдал дань той литературе».

«Он же почти не нюхал пороха!» – услышал я о Тухачевском. Рассказывал его соученик по Военной Академии, бывший штаб-ротмистр. Мне из рассказов семейных было известно, как тиран Тамбова и непокоритель Варшавы дрогнул и бежал, услыхав предостережение, переданное ему юной моей матерью. Было ей лет пятнадцать, её просила, умоляла соседка спуститься вниз, и под лестницей (место нам было известно, на той же площадке потом жила киноактриса Муза Крепкогорская) будет стоять мужчина, видный собой, и надо ему сообщить, что нынче ничего не получится: на побывку вернулся муж-командир. В самом деле, под лестницей, стоит. Опасаясь передать поручение не тому, кому следует, не теряя, как её просили, ни секунды, мать выпаливает: «Тухачевский?» Видный собой чуть слышным голосом прошептал: «А что?» И после срочного, чрезвычайного донесения тут же исчез, словно его под лестницей и не было.

Обладавший о Тухачевском сокровенным знанием штаб-ротмистр оказался вытеснен из Красной армии и был вынужден взяться за искусство. Стал он графиком особого жанра, рисовал… деньги. Познакомил меня с ним тоже художник-гравер, сослуживец отца. Знал гравер о моих интересах иппических. «Бегите скорее, – говорит, – его отец, призовой наездник, ездил на Холстомере». Чтобы в самом деле ездить на рысаке, послужившем моделью для «несравненного пегого мерина», надо быть по меньше мере двухсот лет от роду, однако в легенде должна содержаться крупица истины, и я побежал. Прибегаю – ездил старик на одном из Холстомеров, названных в честь рысака из толстовской повести, но об историческом Холстомере, помимо уже известного, не мог сообщить ничего. Зато сын, офицер-художник, озадачил меня замечанием о легендарном красном полководце, которого уже начали оплакивать как величайшую потерю для наших вооруженных сил. Рассказы ротмистра я записал. Ещё в дореволюционные времена является он к любовнице, а у неё в соседней комнате кто-то уже сидит. «Жид?! – разглядел ротмистр (при оружии). – Сейчас зарублю!» – «Нельзя, – говорит любовница, – это Вейльбель». – «Зарррублю!!!» – «Говорят тебе, Вейльбель!» – «Что за Вейльбель?» – крикнул и опомнился: банк!

Штаб-ротмистр, он же художник, был одержим идеей омоложения, ему было за семьдесят, мускулистый и подтянутый. Мы с ним зашли на почту, он спрашивает у шеренги почтальонш: «Кто из нас двоих моложе?» Отвечают, как по команде: «Вы!» Он бросил на меня взгляд жилистого петуха, как бы желая сказать: «Что говорю, то – правда». На прощание без фанфаронства ещё раз проговорил, возвращаясь к началу беседы о его со-курсанте: «Что же его возвеличивают? Ведь пороха почти не нюхал».

Осведомленные современники могли бы к своим устным рассказам поставить эпиграф из Эдгара По: “All in the wrong” («Всё не так»). «На том диванчике то Володя, то Изя у меня отлёживались», – сказал Илья Львович, желая подчеркнуть житейской подробностью, до чего он близко знал тех, о ком говорил. Говорил без осуждения и без восторга. Кто виноват? Жили за счёт режима и оказались жертвами режима.

Илья Львович, муж Татьяны Максимовны Литвиновой, мы с ней готовили к печати перевод романа об Американской революции[160]. Пользуясь случаем, я спросил у дочери Наркома, как идёт у нас управление страной. «Столбом стоит мат», – сказала Т. М. Красочная подробность, однако, не означает, будто матерились дураки. Рассказала Татьяна Максимовна и о попытке отказаться от одной из двух машин, дежуривших у подъезда их дома. Отпустила машину, и ей попало. Раздался звонок из правительственного гаража. «Не ваше дело!» – было сказано дочери Наркома. Две машины требовались не Наркому, а двум водителям. Для Татьяны Максимовны, а с её слов и для меня, то был первый признак давления снизу вверх. О том же услышал и от Кузьмича, наездника, который за вожжи взялся, уйдя на пенсию, а до этого управлял личной охраной Маленкова. У него Маленков просил, как о любезности, не охранять мать-старушку – пугалась вооруженных людей. А у Кузьмича под началом семнадцать человек, всем надо назначить объект для наблюдения. Ну, отдал Кузьмич распоряжение службу нести, а на глаза бабушке не попадаться.

Низовой напор нарисовала в своей книге и Светлана Аллилуева. Дочь Сталина рассказывает, как в их семью внедрились надзиратели, с которыми даже диктатору было не справиться: вели себя напористо в борьбе за место. «Система» – озаглавил свои мемуары академик Г. А. Арбатов, мой шеф, сопредседатель Комиссии гуманитарных наук. Слугой системы Георгий Аркадьевич изобразил себя, а в Иностранном Отделе Академии ему дали прозвище Барин.

Советско-Американская, так называемая Двусторонняя Комиссия, была создана в семидесятых годах, статус у Комиссии был высок, правительственный. Состояла Комиссия из Подкомиссий по антропологии, географии, истории… и т. д. Комиссию и Подкомисии возглавляли сопредседатели с той и другой стороны. Первым нашим сопредседателем стал академик Иноземцев Николай Николаевич. С ним я, назначенный координатором Подкомиссии по литературоведению, заседал недолго. Внезапно Николай Николаевич скончался. Говорили, будто ему грозят неприятности: из-за границы вывез гарнитур (строгие были времена!). Подозревали самоубийство. Но на последнем заседании видно было: сдает у человека сердце, капли пота по лицу, похоже, «после вчерашнего». Сменил Иноземцева Барин.

У всех академиков были прозвища, отражавшие их отличительные свойства. Не имел клички академик Сидоров, зато супругу его звали «Сидоровой Козой», кого угодно задерет, добиваясь своего. А Барин с хозяйским размахом пользовался системой. Ему как начальнику преподнес я свою книжку о Пейне. Георгий Аркадьевич улыбнулся, как улыбаются грустно, если им встретилось давно знакомое лицо. «Ведь я, – говорит, – хотел написать о нем… в молодости». Что же помешало?

Выскажу догадку на основе свидетельства косвенного. Хорошо мне знакомый редактор рассказывал, какие он испытывал трудности с изданием у нас ещё одного американского классика Германа Мелвилла. Трудность заключалась в том, что Мелвилл, как и Пейн, был американским патриотом, но патриотом особым, верил в универсальное предназначение Америки, однако верил не так, как принято верить у нас, считавшим, что предназначение принадлежит нам. Редактор обратился за советом к Арбатову, тот совет не высказал – написал, и редактор показал мне текст, взвешенно и хорошо изложено.

А написать о Пейне – значило рассказать, как перебравшийся в Америку англичанин, сподвижник первых четырех Президентов США, демократ радикальный, не шел на компромиссы в учреждении народовластия, потому и не попал в число Отцов-основателей, хотя мало того что вдохновил революцию, дал название стране – Соединенные Штаты[161]. Арбатов подсказал Горбачеву «Америке тоже нужна перестройка», однако оказался отторгнут, возможно, сам отошел, понимая, какую придется переступить черту. Попадая в систему, охраняли систему, а места ограничены. Разрушать систему начали получившие от системы всё и запели песню оптимизма:

… Все впереди,

Только болтался бы хвост позади!

«Дорожная песня племени Бандар-Лог». Пер. С. Г. Займовского.

Новые стремления зародились в той же среде, что в сталинские времена выдвинула юных советских нацистов, организаторов Четвертого Рейха. Возмужавшая правительственная поросль, дети и внуки, пережив переориентацию, обратились от национализма к интернационализму: съездили за границу и вернулись с предложениями делового сотрудничества.

Серго Микояна в последний раз я встретил в Америке в начале 1990-х годов у работника нашего посольства Эдика Малаяна. Серго собирался оставить пост главного редактора журнала «Латинская Америка», чтобы начать работу в одном из крупных американских фондов, он и мне посоветовал сделать то же самое.

…Когда Илья Львович Слоним указал на кожаную лежанку в коридоре, я, глядя на потрепанного «свидетеля» трудных времен, испытал неспособность пошевелить мозгами, на чью же сторону становиться. Вместо манихейского противоборства света и тьмы, схватки талантов и преследователей, мы увидели, о чем читали у Фукидида – взаимоуничтожение. Ещё одна революционная песня зазвучала иначе, словно с подголоском: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, но кто же затеял борьбу?»

В труде и в бою

«Он им всем итог подводит».

Ария Лепорелло.

Чудное мгновение: звучат мелодия за мелодией, а мы сидим в дерьме, словно в дантовом аду, по горло. Мы в колхозе под Можайском, чистим коровник, а Валька Непомнящий классические арии насвистывает или же поёт.

На возду-ушном оке-ане-е без ррру-уля…

Со временем я услышал певцов первоклассных, сопровождая свою супругу, ходил в Метрополитен Оперу, но ни один Доминго и никакой Паваротти ни вызывал у меня столь небесных чувств, как этот свист или мурлыканье среди навозного моря. «Пора оперы свистеть», – утром говорил Свет Котенко, и шли мы на скотный двор, и погружались в смрад, и ничего не замечали, воспаряя под валькин баритон:

Молода-а она, ста-ра ли…

Непомнящий, античник, был не с нашего курса, но разделял он нашу Гераклову участь в силу тех нежных чувств, которые привлекали к нашему курсу многих и за пределами факультета. Слава о наших сокурсницах шла повсюду, и уж не знаю, в каком женском сердце находился тот магнит, который притянул Вальку, но, казалось, все наши дамы были прежде всего без ума от него – с внешностью Байрона и голосом, напоминавшим драматический тенор Нелеппа. А по мне, Непомнящий был лучше любого Нелеппа. У меня с оперой, с балетом, и вообще с музыкой имелись свои счёты: терпеть не мог с детства. Первое же посещение Большого Театра ещё до войны оказалось сильнейшим разочарованием. Балет «Конек-горбунок» – в начале было интересно: вывели живых лошадей, но я всё ждал, когда же услышу знакомые мне слова, ждал и не дождался, до самого конца – одни танцы. А после войны стала моя мать работать в Большом, приходилось подолгу лить слёзы у проходной, иначе не пропускали, чтобы пойти к ней и поесть в служебном буфете. С тех пор звуки музыки стали вызывать у меня чувство обиды и голода. Так и цветов я терпеть не мог: выполняя в МГУ и в ИМЛИ неофициальную, но обязательную нагрузку студентов и научно-технических сотрудников, стольких (и каких ученых!) отнес к вечному покою, что не переносил цветочного благоухания: напоминало мне похороны. Не мог я слышать симфонического оркестра, поэтому многие классические арии и мелодии стали мне известны лишь под крышей коровника в исполнении Непомнящего, незабываемом и несравненном.

Хотя мы обеими ногами, по колени и выше, погружены были, как средневековые грешники, в геену адскую, источавшую если не жар, то смрад, но задача наша по смыслу восходила к античной мифологии. На Геркулесов подвиг мы были подвигнуты председателем колхоза, невзрачным, низкорослым, косым мужичком, который обещал нам полное невмешательство, если посвятим мы себя чистке его конюшен. «Будьте сами себе хозява, – говорил он нам, – я вас тревожить не стану. Выходите на работу хушь днём, хушь ночью, когда вашей душе захотица». Нас эта свобода привлекла, но свет померк, хотя это и было ярким днём, когда мы в первый раз наведались на место наших будущих трудов. Вид и аромат открывшегося нашим взорам по своей гротескной чрезмерности не с чем было даже сравнить из нам известных изображений преисподней. У этого разлива мерзости не было ни берегов, ни дна. Верхние перекладины стойл виднелись над черно-зеленой, зловонной жижей. Мы дрогнули. Упали духом. Не знали, как приблизиться к мерзостной лаве. И тут Валька вскарабкался на ближайшую перекладину, испачкав босые ноги в том, чем впоследствии измазались мы с головы до ног, и – засвистел, и замурлыкал:

Та-ра-рам, та-ра-рам, та-ра-рарам…

По своему музыкальному невежеству я не знал, что это за мелодия, но то были звуки рая. Теперь знаю – «Севильский цирюльник», увертюра. И под валькин волшебный свист мы перестали замечать окружавшую нас липкую гадость. Так продолжалось целый месяц. Пора оперы свистеть! И шли мы на скотный двор, радостно шли в предвкушении эстетического наслаждения. Музыка перемежалась с метафизикой. В промежутках между музыкальными дивертисментами мы усаживались на те же перекладины, и свесив ноги, которые все меньше и меньше доставали то, во что мы поначалу погружались, обсуждали смысл бытия, а также касались вопросов добра и зла, а от этики переходили к эстетике, проблеме прекрасного, и снова нам пел Непомнящий:

Всё-ё у-унесла ты с со-бой…

Даже Шаляпин по моим представлениям всего лишь напоминал – не превосходил нашего Ариона. Голос, который мы слушали, возносил нас над таким тленом и бренностью, с какими не мог бы совладать и сверхгений. Нас описал Лёсик (Л. А. Аннинский). Совершая рейд от факультетской «Комсомолии», Лёсик усмотрел нас у коровника, мы завершали трудовой день. «Вдали виднелась группа йеху», – уже тогда со свойственной ему хлесткостью писал Лёсик. Так мы скорее всего и выглядели, хотя чувствовали себя на воздушном океане.

Вечерами читали стихи. Свои поэтические создания читала Наташа Горбаневская: она из первых мне известных стихотворцев освоила стиль, которым позднее прославилась Белла Ахмадуллина: непонятно, зато с чувством. Классиком ритмического, иногда выразительного бормотанья, признан английский поэт-уэльсец Дилан Томас, его называют «поэтом отдельных строк», о нем предпочитают больше говорить, чем его читать. Вам приведут на память несколько строк, выразительных, по смыслу туманных: «Не уходи походкой легкой в ласковую ночь…», «Одну печаль тому назад…», но больше расскажут скандальных историй из его биографии. У нас начало того же стиля надо искать в грамотном строчкогонстве на рубеже XIX-ХХ вв. Все в истории, как нас учили, является дважды: трагедией и комедией, самобытностью и самопародией. Декаданс – упадок великих идей, движение по нисходящий, даровитый Бодлер воспевает падаль, но дальше упадок поражает саму поэзию. Золотой век русской поэзии, полной чувств, сменился Серебряным веком насквозь книжным: изобилие изысканных слов о чувствах без чувств, кроме одного – желания славы. С «умением слишком хорошо писать стихи» воевал и не был от него же свободен Александр Блок, по-моему, уже полумертвец. Продолжаю перечитывать и перечитывать: холод, холод, холод. Поразительную пустоту глаз во взгляде Блока разглядел Зощенко, встретившийся с поэтом лицом к лицу.

«Вы оскорбили моего друга», – разорвала наше знакомство Надежда Александровна Павлович за мои замечания по адресу поэта. Но я стою на своем: крупнейшая поэтическая фигура упадка. Слышал я в Доме актера выступление Сергея Городецкого, который был с Блоком в дружеских отношениях, но самого Сергея Городецкого надо бы, топая ногами, гнать, если не из поэзии, то с трибуны за лжесвидетельство на суде истории. Захлебываясь слюной, Городецкий рассказывал, как «Константин Сергеевич Станиславский с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко зверски убили “Розу и крест” Блока». Убили?! Они старались оживить мертворожденную пьесу.

Увлечения поэзией Серебряного века я избежал – не начитался книжнопроизводной поэтичности вовремя, хотя у нас дома была «Русская поэзия ХХ века» Ежова и Шамурина. Книга исчезла за годы эвакуации. Ключ от нашей квартиры мы перед отъездом сдали в домоуправление, а управдом был книголюбом, пришлось поэтов рубежа веков читать с опозданием, когда уже наступило время разочароваться в них.

Свои пристрастия приходится пускать по-боку, если речь о классике. Этому нас учил Роман. Бывает, желчь закипит: «Что за мертвечина!» В памяти и прозвучит: «Дорогой ученик, а историзм? Историзм!» – невыносимого для тебя полумертвого классика напечатаешь и своего наихудшего литературного врага не обругаешь. Помня уроки Романа, поддержал я идею Тамары Джалиловой, заведующей Отдела публикаций в «Вопросах литературы», и мы, когда началось помешательство на всем разрешаемом, в приложении к журналу выпустили составленный Тамарой Ильиничной сборник мемуаров «Серебрянный век» – одна из первых публикаций, хлынувших затем потоком.

Завершали мы колхозное пургаторио, и даже грустно было покидать зловонно-вдохновенное прибежище.

Где вы, грезы любви? Где солнца луч и мечты?

К нашей хозяйке, у которой мы квартировали, приехал сын. Откуда-то он вернулся, то ли из армии, то ли тюрьмы, не помню, потому что трудно было после этого случая что-либо вообще упомнить. Хозяйка на радостях наварила самогона от души, на всю деревню, где, правда, уже и не так много народа оставалось, и для всех нас это была инициация, первый в жизни опыт потребления национального напитка, и вознесло нас так, как, пожалуй, лишь валькин голос возносил.

Приглашен был и председатель. Испив того же зелья, он сказал: «Р-ребят, что же это вы наделали? Ведь я п-по-шшу-тил. И не думал я, не гадал, что вы к-коровник-то уб-убе-ре-ти… Ведь с с-самого с-сотворения колхоза ни-ко-гда он не-е чис-тил-си!». Тут Свет заявил: «С-с-сейчас б-буду читать Блока». И начинает вроде бы «По вечерам над ресторанами». Размер и ритм узнаваемы и ни одного внятного слова, а в то же время четкий набор звуков, вроде эксперимента, с помощью которого лингвист Щерба доказывал существование языковой структуры.

«Святослав рано сгорел».

Наш соученик[162].

Святослав Котенко был двенадцатым после одиннадцати отличниц нашей английской группы, у Лидь-Николавны Натан, а тринадцатым был я. Мои одареннейшие соученицы ради разговорной практики звонили друг другу по телефону и обсуждали по-английски свои сердечные дела. Кончилось дело тем, что к одной из них на дом явились известно откуда с вопросом: «Кто тут пользуется иностранными языками?».

А мне Натан не давала жизни, донимая грамматикой. Что же, ради артиклей должен я жертвовать сутью того, что хочу высказать? Во имя согласования времен лишиться своеобразия моей мысли? Заботиться о правилах, вместо того, чтобы думать о том, что стремлюсь выразить? (Недавно получил от редактора американского замечания по рукописи «”Гамлет” в России», написанной по-английски. Редактор не понял моей мысли, что я хотел сказать, а в конце: «Но мне ещё не приходилось видеть, чтобы иностранец столь уверенно пользовался артиклями и правильно соблюдал согласование времен».)

Наши отличницы являли собой образцовое подтверждение слов Бернарда Шоу, который говорил, что слабый пол силен в изучении иностранных языков, потому что нам есть ещё о чём подумать. Я был занят лошадьми, чудесные отличницы забавлялись на скучных лекциях тем, что вытаскивали застрявшие у меня в волосах сено и опилки, соревнуясь в ловкости, чтобы я и не заметил. А Свет мечтал о сцене, но при внешних прекрасных данных и мощном голосе у него не хватало органики. Святослав – пример самобытности. Думал сам, не стараясь поспеть за модой или примкнуть к некоей партии. Недавно услышал я похвалу способному литературному критику нашего поколения. Да, способный, но служил подпевалой либерального направления. «А кто не был подпевалой?» – спросил собеседник. Имя Свет Котенко ему не говорило ничего: для известности нужна поддержка, своя партия, надо включиться в организованную культуру. Святослав, внешне киногерой, с выразительным голосом, со своим до упрямства пониманием вещей, смелый, в убеждениях непоколебимый, безупречно честный, выражал незатертые мнения. Активистом Всероссийского Общества охраны памятников истории и культуры стал позднее, но пришел и туда со своими мнениями. За что он ни брался, Свет делал с чувством долга. Отец Света, инженер, строил Московский метрополитен, рано умер от разрыва сердца, проходя в тоннеле строившегося Киевского метро.

Свет – русский советский человек без фальшивой ностальгии по ненашим временам, что стала распространяться впоследствии и уже совсем расцвела с падением советского режима. Многие нынешние патриоты не поворачивали головы в сторону деревни, когда Свет сделал документальный фильм «Изба» (положенный на полку). Он тогда же сказал: «Маяковского погубило окружение». Свет был убежден, что всё творческое разъедается изнутри во имя групповой борьбы, пример он видел в судьбе любимого им поэта. Словом, думал сам. Актером Свет не стал. Стал редактором, одним из редких редакторов, тех, что без въедливой правки помогают писать. В последний раз я слышал его мощный рык по телефону. Позвонил в подпитии, иначе ему было трудно сказать: «З-замолви за меня слово». Освободилось место заведующего. Что делать? Умен, честен, но… инконгруэнтен. У меня скребло на душе, и я спросил в редакции, что если бы Котенко – им в начальники. «Да вы что? – был ответ. – Это же кошмар. Он хороший, умный, но такой. нелепый».

«Московское отделение Всероссийского Общества Охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) неофициально называлось “Русским Клубом” за распространение настроений националистических».

Справочник по нациям и национализму информационной группы ПОЛЫНЬ, Ливерпуль, 2000.

Общество охраны памятников, получившее название «Русский клуб», развалилось именно из-за того, что думали неколлективно, ведь Ленин говорил: «Партия – не дискуссионный клуб», а у нас был клуб.

О так называемом «Русском клубе» распространялись разные националистические страсти, хотя даже Маршалл Голдман признает, что ВООПИК находился «вне политики»[163]. У советолога «не вызывала возражений» деятельность ВООПИК, вызывало возражения общество «Память», отличавшееся, по мнению советолога, провокационными митингами. На одном из митингов я побывал, послушал их лидера, его вкрадчивые фразы пламенеющими угольками падали в накаленный страстями воздух, касался провокатор больных мест, незакрытых белых пятен и вынужденных умолчаний. У нас политика, конечно, тоже была, но без крайностей. Не помню, чтобы выступивший провокационно присутствовал на наших собраниях больше одного раза.

С одним из них, сказавшим речь во славу «так называемой реакции», у меня оказалась сходная, похоже звучавшая фамилия, и однажды встретил я на улице однокурсника, а он и говорит: «Про тебя идет слух, что ты предлагаешь выселить из страны всех евреев». Но моего псевдо-однофамильца на заседаниях уже не видели.

В Обществе Охраны памятников началось движение обратное тому, какое совершалось наверху, где люди нашего поколения от патриотизма повернулись к Западу, а в нас, подначитавшихся о Западе, возобладал патриотизм. Один наш университетский профессор, чьей специальностью была древность, тем не менее, счел нужным посетить наше дискуссионное выступление, профессор, прозванный Маленьким по сравнению с высокого роста профессором, его однофамильцем. Послушал «Маленький», как мы «пели» втроем – Вадим, Петька и я, и сделал вывод: «У вас есть противник», но кто наш противник, не спрашивал и сам не уточнял.

Ещё один американский советолог получил подъемные, или грант, для изучения нашего сборища. Без труда получил, поскольку о нас сообщали в зарубежной прессе, но приехал исследователь ненадолго, а мы в это время не собирались, и ему не удалось попасть на наше заседание. Повез его прямо в Правление, пока мы ехали на такси в Петровский монастырь, которому некогда покровительствовали цари и где мы получили пристанище, у моего американского приятеля (а мы были с ним приятелями) на лице держалось выражение настороженности и тревоги, будто его станут обыскивать и вообще проверять, прежде чем, так сказать, «допустят». Уж не знаю, что он потом написал, но после встречи в Правлении маска напряженности у него с лица исчезла.

Корифеем среди защитников старины был Леонид Леонов. Патроном Общества являлся Кочемасов Вячеслав Иванович, Заместитель Председателя Совета министров РСФСР. Первый случай, когда я оказался лицом к лицу с выдающимся советским государственным человеком, задвинутым на вторую позицию, поскольку он стоял за Россию (то же самое происходит и в Америке: «Коренные американцы, не зазнавайтесь!»)

Кочемасова сменил Евгений Михайлович Чехарин, которого я знал с университетских лет. Мы с ним принимали ту самую студенческую делегацию англичан, из-за которой погорел Алик Парфенов. На прощальном вечере все мы подгуляли, что было официально апробировано. «Только так, – объяснил Чехарин, секретарь парткома, замаскированный под «аспиранта», – мы сможем узнать об их истинных целях». В тот вечер мы узнали, вероятно, немало, гости выкладывали всё начистоту, но о чем они откровенничали, никто из нас на другой день вспомнить не мог.

Диссертация у Чехарина была о теоретических проблемах политической системы советского общества, и проводил он мысль о том, что у нас в обществе – одинаковая классовая направленность. Евгений Михайлович – лучший из худших тип партийного функционера, разумный и доброжелательный, патриот интернациональной ориентации, что не могло не сказаться на судьбе Общества, но я тогда, вместе со многими, от «клуба» уже отошел. Из прессы узнал, что на съезде Общества Евгений Михайлович говорил о «нравственном и идеологическом здоровье нашего Общества, обладающего большими потенциальными возможностями, еще не до конца раскрытыми. Мы обязаны полностью их раскрыть…» Это говорилось в перестройку, а что за раскрытие за этим последовало, известно. Евгения Михайловича можно считать подобием «просвещенного бюрократа» из книги Пыжикова, одного из тех, кто, начитавшись трудов немецкой исторической школы, проповедовал «гармоничное сочетание интересов», подобные надуманные проповеди, как видно, обычно предвещают распад.

В наше время состав «клуба» потрясал именами: певец Иван Козловский, писатель Олег Волков, академик Лихачев, академик Рыбаков, академик Соколов-Петрянов, [тогда] член-корр Янин… Не буду продолжать, думаю, достаточно, чтобы представить себе, каковы были флагманы, крейсера, дредноуты и авианосцы культурнопатриотической эскадры, которая шла тараном, если над Обществом нависала угроза упразднения. Убивающие мощью авторитета имена надо воспринимать как парад, если хотите, «ширму», а за кулисами действовала одна-единственная миниатюрная особа, хотя ни имени, ни фамилии её не нахожу в трудах о деятельности ВООПИК: обычная участь неизвестных героев. Тамара Александровна Князева, воплощение неимоверной энергии, привела в действие целое движение, от которого потом сама, по-моему, отстала, когда клуб сделался клубком склок. А в наше время… В наше время то был заповедник, где вещи назывались своими именами.

С нами заседали опаленные пламенем истории преклонных лет личности. Из писателей, кроме Волкова, участником наших сборищ был Валентин Дмитриевич Иванов, им обоим в ту пору «больше некуда было пойти». Два ровесника двадцатого столетия, один сын директора банка и жертва революции, другой сын народного учителя и красный воин во времена Гражданской. Не помню, чтобы они бывали на наших заседаниях вместе, возможно, избегали друг друга, но в отношении к отдаленному прошлому находились по одну сторону, считая, что Русь недооценивается.

Свидетели века

«Жизнь потекла, как в старинном романе…»

Из повести Олега Волкова.

Олег Васильевич хотел устроить внучку в школу верховой езды, я вызвался ему помочь, и по пути на конюшню он рассказывал, что закончил писать свои воспоминания, которые так и назвал «Под конём». Олег Васильевич не был конником, однако принадлежал к тому ушедшему миру, в котором лошади были неразрывны с людьми. У Олега Васильевича с лошадьми была связь семейная, он приходился свояком наезднику Щельцыну, они с Волковым были женаты на сестрах Мамонтовых.

К Мамонтовым власть благоволила, но свояки оказались репрессированы, однако классово-чуждое родство к преследованиям не имело отношения. Щельцын пал жертвой поклепа, Олег Васильевич, подобно почвенникам из коммунистов, стал жертвой своего языка. Однако обоим удалось уцелеть. Принадлежность к прежнему жизненному укладу позволила Волкову, ставшему на склоне лет советским писателем, воссоздать фрагмент невозвратного быта, известного нам по «Запискам охотника» и охотничьим страницам Толстого. Без малейшей претензии на соперничество с классиками наш старший современник запечатлел ему прекрасно известное, создал уместно-убедительное художественное примечание к бессмертным словам.

Повесть «В тихом краю», по-моему, лучшее из написанного Олегом Васильевичем. Возвращение на родину, рассказ о том, как после освобождения из ссылки, которую, по обстоятельствам времени, рассказчик называет «длительной командировкой», он посетил свое бывшее имение и услышал слова местного паренька: «Здесь помещик жил». В ответ писатель-помещик промолчал. Что и кому мог он сказать? Этот эпизод – квант истинного писательства, словесно «созданный предмет». Об уникальности этой повести я попытался написать, но печатать всюду отказывались. Почему? Назвал я Волкова неспохватившимся – продолжающим жить прошлым. А спохватившиеся желали вздыхать о былом в унисон с бывшим помещиком и отвергали мою рецензию. Причину отказа, как водится, давали ложную: «Олегу Васильевичу не понравится». Не могу я, разумеется, гарантировать, что мной написанное ему бы понравилось, но из разговоров с ним я знал, что о прошлом держится он представлений несентиментальных – не придумывает в угоду злобе дня, как было. Даже о Толстом высказывался точно так же, как некогда в его среде говорили о великом писателе, не принимая всерьез толстовства. Волков вступил в спор с Леоновым, когда тот высказался против ружейной охоты. «Что же, – кипел бывший барин, для которого охота была делом жизни, – должен я на медведя с рогатиной ходить?!» На зверя крупнее зайца О. В., по-моему, не ходил, но тут в нем заговорила «кррровь». Свою сохранность Олег Васильевич объяснял двумя причинами. Ему, он говорил, помог оздоровительный режим лагерного голодания, и «Кррровь что-нибудь значит», – произносил с прищуром глаз, но без снобизма.

Вышедшие волковские мемуары – это уже нечто иное и по настроению, и по исполнению. Беспримерная исповедь ровесника ХХ столетия, который слышал за собой «тяжело-звонкое скаканье», увидела свет в переменившиеся времена. Не касаюсь страниц лагерных, о которых сам же Олег Васильевич держался невысокого мнения. Но есть там и вымыслы, например, что касается его сокамерника Якова Ивановича Бутовича, который обрисован Волковым правдоподобно, однако беллетризовано в угоду авторской любимой мысли – сословной. Будто бы Я. И. протестовал, когда к нему обращались «товарищ Бутович». На воле Яков-Иваныч, бывало, фанфаронил, находясь под защитой Главмузея, супруги Троцкого, но не дурил в сталинской тюрьме, не говоря о том, что заключенные переставали значится и гражданами, и товарищами.

В силу цензурных причин тюремные страницы Волкова запоздали и потерялись в потоке лагерной литературы. Что не потеряло бы красок, так это картины предреволюционного быта, однако красок, ему доступных, Олег Васильевич, мне кажется, не использовал. Во времена подцензурные невозможность откровенной речи играла вспомогательную роль по принципу «Не было счастья, так несчастье помогло». Олег Васильевич содержательно молчал о том, о чем не мог высказаться, но когда в изменившихся условиях заговорил, он, вроде чеховского Гаева, сделался плакальщиком на руинах града своего в хоре псевдореставраторов, простодушных незнаек и агрессивных арривистов постсоветского покроя.

Что делает свобода с человеком! Молчит – и представляет собой изысканную истину. Заговорил – так и хочется его прервать: «Дядечка, не нужно!» Как можно говорить о том, что царская власть боролась с пьянством, когда власть была в руках великодержавных откупщиков? Говоривший о роли крови стал возмущаться некрасовской строкой «Дело прочно, когда под ним струится кровь». Мемуарист обнаружил ту неспособность к вдумыванию, о которой сказано в «Оскудении» Атавы-Терпигорева. Изменил название своих мемуаров, историческое «Под конем» сделал злободневным «Погружением во тьму», словно раньше, до советской тьмы среди бела дня, сияло солнце, хотя он же сам повествует о том, с каким сумеречным ощущением жило перед революцией поколение его отцов, что и было одной из причин переворота: не понимали ясного человеческого языка, с каким, предупреждая о грядущем, обращался к современникам Чехов. Бунин в эмиграции сам себя гладил по головке, не в силах преодолеть свою «красивую дворянскую тоску» (дореволюционные слова о нем Куприна), но все-таки признал: «Повеселились маленько чересчур».

Окончательно сразил меня настрадавшийся лагерник своим участием в попытке свергнуть памятник Дзержинскому. Девяносто первый год, меня там не было, происходившее видел по телевидению. Синхронно показывали концы и начала исторического круговорота. В программе «Новостей» можно было увидеть толпу, пытавшуюся свалить с пьедестала Железного Феликса, и тут же крутили документальную пленку, запечатлевшую, как семьдесят четыре года назад в Кремле, в пятнадцати минутах ходьбы от той же Лубянки, сокрушали памятник Царю Освободителю. Экран выделил из толпы прекрасно сохранившегося, похожего на Толстого старика…

Своим присутствием Олег Васильевич одобрял вандализм. Не знаю, выступал ли он там, во всяком случае не крикнул: «Остановитесь! Вы роете себе историческую могилу!» Неужели ровесник Двадцатого века, литературный патриарх, по которому, выражаясь герценским слогом, проехало колесо истории, не сознавал неизбежность восстановления памятника, в ту минуту едва не разрушенного? Видно, ласкала его поздняя слава, ласкала, если устремился он за колесницей перестройки. Что ж, хотелось ещё пожить, преданно ожидавшую его жену бросил ради новой любви.

Свояченица, Екатерина Всеволодовна Мамонтова, не пускала его на похороны сестры, он все-таки проскользнул. Его гибель была символической: прогуливая свою неразлучную спутницу, охотничью собаку, оступился и канул в неогражденную разгильдяями бездну ровесник века, четверть века находившийся в лагерях и четырех лет не доживший до своего столетия и начала века Двадцать первого.

«Главнейшей из всех наук ему казалась история людей. Он считал, что человеку, не ведающему прошлого, непонятно и настоящее: зримое невеждой лишено глубины, подобно плоским рисункам на стенах древних египетских храмов».

Валентин Иванов. «Русь Изначальная».

Свой исторический роман Валентин Дмитриевич подарил нам, участникам Клуба. А «Желтый металл», роман, заставивший его искать сочувствия в Обществе Охраны памятников, оказался изъят. Роман не был историческим, был современным и стал пророческим. Однако нам Валентин Дмитриевич не подарил этого романа, сделавшегося скандальным, и даже изъятого (второй известный мне случай после удостоенного Сталинской премии романа Елизара Мальцева «В горах Югославии»).

«Желтый металл» вспоминают как протест против подавления свободы личности, но это причина ложная, роман подвергся нападкам и был изъят из обращения теми, кто и печалился о «свободе». Какой? Иванов изобличал свободу разграбления государственного добра – присвоение золота. Роман прикрыли, и кто доберется до ответа, кто и как прикрывал, тот обнаружит корни приватизации – сращение власти с криминалом, начавшееся ещё при Брежневе. Разоблачитель Федор Раззаков заглядывает в дореволюционные времена, но вышел роман Иванова в пору хрущевской оттепели, когда наступила весна свободы и стало возможно попользоваться многим из того, что, как говорится, плохо лежало. Кто золото и прочие ценные металлы присваивал, те, я думаю, и нашли способ роман прикрыть.

Любим Родину

«К вечеру Швейк оказался возле пруда, в котором мылся русский дезертир. При виде Швейка он выскочил из воды и бросился бежать как был, в чём мать родила».

«Похождения бравого солдата Швейка» в переводе П. Богатырева.

Летние военные лагеря. На вечерней поверке, когда мы, маршируя, должны были петь, Свет своим могучим рыком изрыгал: «Мы любим Р-р-родину! Мы любим Р-р-родину!». Мы подхватывали с неистовым усердием, и раздавался приказ «Отставить!». Патриотизму нас едва ли надо было учить, все мы росли в годы войны. Но летние воинские лагеря слишком напоминали «Похождения Швейка», и в подражание Гашеку каждый из нас мог бы порассказать о ненужности такого служения Родине.

Полковник задает вопрос: «Как стоит Советский Союз?». И не дожидаясь ответа, полузакрыв глаза, отвечает: «Как скала». Дает диспозицию: «На нас как бы наступает колонна танков…» Его прерывают:

«Разрешите, товарищ полковник!»

«Разрешаю, курсант Скалон».

«Как бы!»

«Что “как бы”, курсант Скалон?»

«Как бы танков, товарищ полковник».

«Молодец, курсант Скалон!».

Володя Скалон был внуком того царского генерала, который консультировал переговоры с немцами там же, в Бресте, где проходили наши военные лагеря, и, когда вопреки советам Скалона оказался заключен мир, генерал застрелился.

Наши наставники были ветеранами Отечественной войны. Никому из нас в голову бы не пришло смеяться над ними, но они оказались поставлены в потешное положение. Мы отражали атаки моторизованных подразделений почему-то «британской» армии, и эта «армия» из открытых танковых люков кричала нам на чистом английском: «Так вашу так, отходите! Нам же всем кол поставят, если не сможем на вас наступление развернуть!» А мы нежились в окопах на солнышке, оправдываясь: «Мы пали геройской смертью!» Для того и окопы рыли соответственные. Окопы роют, по Уставу, в согласии с позой стоячей, сидячей и лежачей. Мы предпочитали помельче – лежачие. Эта уловка – звено из целой доктрины притворства, принцип которой был выражен поговоркой: «Они притворяются, что нам платят, а мы притворяемся, что работаем».

Бывали и героические минуты. Штурмовали реку на транспортере, и с высокого берега машина бросилась в воду. В тот момент оказался я рядом с нашим полковником. У него горели глаза, преобразился человек, не тот, что как бы отдавал приказы и закатывал, словно в полусне, свои очи. Героям нужно героическое окружение, иначе они гаснут. Это я знал по призовым наездникам и циркачам, людям опасности и риска. А воины! Маршал бронетанковых войск Ротмистров и маршал авиации Новиков, с ними, героями Курской дуги, я оказался рядом, выступая перед школьниками Белгорода. Это они выиграли сражение. Однако Ротмистров – угасший, ну, хотя бы лихие буденновские усы, а Новиков – что за робость! «Как же это вы выступаете без бумажки?» – спрашивает меня Командующий нашими Военно-Воздушными силами, это он «осуществлял общую координацию действий авиации в крупнейшей битве моторов Второй мировой войны»[164]. Читаю, не могу поверить: тот самый воин, что робел перед детьми.

Однажды с военным летчиком-ветераном Владимиром Левко мы смотрели в небо. Каждый самолет провожаю взглядом, как след детства, оставшийся с тех пор, когда дед-воздухоплаватель еженедельно водил меня в Музей авиации, но в тот раз я смотрел не на самолеты, смотрел на летчика, некогда совершавшего на таких самолетах боевые вылеты, а сейчас следившего за ними взглядом. «Полсамолета до героя не добрал», – спокойно произнес Левко. Как так? «Героя давали за двенадцать сбитых самолетов, – пояснил пилот, – один мы сбили напару, и у меня набралось одиннадцать с половиной». Беззлобный, ровный тон летчика-истребителя, не добравшего полсамолета до Золотой Звезды, и смирение Маршала авиации перед детьми.

Когда я уже работал в ИМЛИ, то сопровождал литератора Бенарсидас Чатурведи. В числе пожеланий нашего индусского гостя была просьба показать ему советских мучеников. Понимаю, о каких мучениках подумали бы сейчас, но прошу учесть, что это было до расцвета диссидентства. Заведующая Отделом литератур народов СССР, Арфо Аветисовна Петросян, которой я доложил о пожелании индуса, сказала: «Ты ему объясни, что у нас мученики не их мученики, те лежат себе и всё». И у меня в сознании сразу же возник прототип «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого. Книга правдоподобна, но трудно было поверить в человека, А. П. Маресьева, с которым всё это произошло и с которым мы встретились. Об этой книге и о том человеке мне на Интернете попался вопрос, заданный студентом нынешнего времени: «А что значит настоящий человек?» Не знаю, как ему ответили, я бы сказал неподдельный, невообразимая непритязательность, будто им пережитое случилось не с ним, что при встрече с Алексеем Петровичем сказывалось в каждом слове и в каждом движении, а уж этого объяснить невозможно – надо видеть.

Видел я тех, кто двигал танковыми дивизиями и поднимал в небо воздушные эскадрильи, кто недосбил полсамолета и не получил героя, кто выжил в звериных условиях и снова поднялся в небеса… Не зная заранее, кто эти люди, нельзя было догадаться, что это – они! Не давали повода подозревать, что они и есть те самые, настоящие. Пусть это будет воспринято как свидетельство современника, которому посчастливилось видеть героев своего времени, они же – простые советские люди. А кто возразит: «Почему советские? Просто люди». Не повезло вам, отвечу, увидеть своими глазами персонажей мировой истории, столь же особых, какими были лучники под Агинкуром, железнобокие на Марстон Муре или молодцы из Мериленда[165].

В лагерях на полевых учениях нам как-то было сказано, что на нас будет сброшена бомба, атомная, и через двадцать минут начнется танковая атака противника, а мы должны совершить упорядоченное отступление. До начала отступления я решил вздремнуть. Даже сапоги снял. Как спалось нам в те времена, можно представить себе разве что по описаниям богатырского сна в древних былинах и прочих эпических памятниках. Бомба, врытая в землю железная бочка с бензином, должна была взорваться прямо возле нас и должно быть взорвалась, не потревожив сна моего. Не знаю, что заставило меня очнуться, а на меня, словно в рассказе Василия Теркина, перли танки, но двигаясь едва-едва, будто им что-то мешало. Что же такое? Из люков торчат танкисты и кричат, что кричат из-за рокота моторов не слышно, однако догадаться можно: я один удерживаю позицию, которой они должны овладеть. Вскочил и, по книге о Швейке, побежал, держа сапоги в руках, у меня за спиной, как в песне, гремя огнем, сверкая блеском стали, пошли машины в яростный поход. У Стаськи Рассадина я спросил, что же он меня не разбудил. Ответ: «Не смог! Толкал, тряс, колотил, безрезультатно, пришлось бросить противнику».

Да, спалось, как же в те годы спалось! Но я изложу эпизод не смешной, нас и тогда потрясло, последующие события заставляли вспоминать и вспоминать тот случай. «Нам нужна война», – этими невероятными словами убили нас наши начальники, молодые кадровые военные. Мы слышали это под Брестом, слышали под Москвой в Таманской Гвардейской дивизии. Война?! Х-хо-хотят ли русские войны? Мне исполнилось пять с половиной лет, когда началась война. Восемнадцать лет спустя в ночь на двадцать второе июня был я поставлен часовым там, откуда началась война, на берегу реки Мухавец. Тёплая, тихая ночь. Борюсь со сном. Ходики, тикая точно как в фильме «Брестская крепость», подбираются к четырем утра. Нет, мы мирные люди… В послевоенные годы я не видел ни одного озлобленного лица. От Жукова не исходило агрессии – мой отец слышал его в ЦДЛ. Откуда же это желание ратной славы? А офицерство отвечало: «Иначе не выдвинешься».

Это универсально. «Если есть армия, то надо воевать», – было сказано дамой, Государственным Секретарем[166]. Однажды отправился я к родителям на Сивцев Вражек и захватил с собой сделанный моей матерью портрет супруги одного из генералов, занимавшего высокий пост: на слоне во время визита в Индию он ездил вместе с Жуковым. А с его супругой мать была знакома с незапамятных времен, и по программе художественного училища, где училась мать, ей надо было писать обнажённую модель, генеральша охотно согласилась позировать. Портрет был подмалёван еще на Страстном, потом переехал в Замоскворечье. О подрамник с полотном, на котором модель была намечена в позе Венеры Джорджоне, обивали ноги соседи в общей квартире, где (как писали мы в жалобах) семнадцать человек пользовались одной уборной, а сверх того громоздились в коридоре дрова, пока не провели у нас центральное отопление, и многие другие нужные и ненужные вещи. Наконец родители приобрели кооперативную квартиру, и я понёс к ним chef-doevre inachieve, незавершенный шедевр, шёл, как обычно, пешком, раму с Nu прикрыл газетами.

Шёл через Большой Каменный мост, поглядывая на аппликации с Бабой Верой и вспоминая «с прожидью», отвлекся, не доглядел, на гребне моста ветер сорвал покрытия. Дальше я шествовал будто участник пацифистской демонстрации с транспарантом достаточно броским, пусть без надписи: «Займёмся любовью – не войной!».

Путь мой лежал мимо Генерального штаба, из боковой двери, по иронии судьбы, возник… этот самый генерал. Мы оказались лицом к лицу. Но генерал знал меня лишь мальчиком, а живописное изображение его супруги в одеянии Евы так и осталось, как и большинство материнских живописных работ, незаконченным.

Взглянув на меня глазами, не видевшими ни меня, ни портрета, генерал посторонился, давая дорогу. А я смотрел во все глаза и видел целую толпу таких же, как он, высшего ранга военных. Они спешили по домам, полковники в метро «Арбатская» или «Кропоткинская», генералы к персональным машинам, ожидавшим их на площади возле дома, где когда-то вершил свой правёж Троцкий и недолго командовал Фрунзе.

Для людей моего поколения солдат – живая икона, офицер – земной бог. Увидеть человека с крупной звездой на погонах значило пережить мистический опыт. И вот идут они на меня толпой, словно спрашивая, как же им выдвинуться. Когда пришла весть о нашем вторжении в Афганистан, у меня перед глазами возникла армия командиров, которые жаловались нам ещё в лагерях: им не хватает солдат, чтобы командовать. Кто принимал афганское решение, тот чувствовал близкое, в затылок, дыханье людей в мундирах, им нужно было выдвинуться.

Видел я движение по инерции, вижу и сейчас в Америке: не удержать! Людских масс накопилось слишком много, чтобы можно было их стремление перенаправить по другому руслу: выражаясь по-леонтьевски, неудержимо стремятся. Какой бы то ни было, механизм, в том числе социальный, – дело рук человеческих. Гильотина, пушка, станок ткацкий, токарный или печатный, – всякое устройство, однажды пущенное в ход, порабощает запустившего. Гильотина безостановочно рубит головы, пушка не переставая палит, станок непрерывно тачает или печатает. Сила инерции может лишь исчерпать саму себя. «Несите ношу белых! Не разгибать спины!» – это написал Киплинг, когда почувствовал, что спины слабеют. В самом деле, не прошло и полвека, ноша оказалась сброшена. А до тех пор! Пушки заряжали и стреляли человечьим мясом. Энергия, какая ни на есть, – это энергия, постепенно подкрадывается распад – закон цивилизации, о котором писал Брукс Адамс.

У нас и на Западе жалуются на вторжение нелегалов. А мне в магазине на Университетской Авеню продавец в магазине подержанной мебели говорит: «Работы всем хватает, работать не хотят!» Один политический деятель, высказавшийся за допуск нелегалов, проговорился: они нужны экономически, кто из коренных жителей станет мести улицу и мыть машины? «Избаловались и ослабли», – смысл речи Солженицына в Гарварде. Его оспаривали, а ведь на этот раз он сказал правду. Варвары взяли Рим изнутри, армия Алариха, осадившая Вечный город, сомкнулась с врагом внутренним.

В Политехническом музее слышал я лекцию Норберта Виннера. Ученик Тамаркина отвечал на вопрос, можно ли создать думающие автоматы. Оказывается, можно. «Но надо подумать о том, как мыслящие механизмы отключить», – добавил отец кибернетики.

От фестиваля до форума

«Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера».

Слова Михаила Матусовского.

«Можно или нельзя?» – вопрос того времени. Робость внутренняя: что можно? Заслоны в сознании: о чем-то и мысли не возникает. Однажды в Доме Журналистов для аудитории проверенной демонстрировалась после долгого перерыва «Земля» Александра Довженко. До начала сеанса на сцене появился хмурый человек и с мрачным выражением лица обратился в зал: «Товарищи, должен вас предупредить». Мы насторожились. «В этом фильме, – продолжал свою речь строгий оратор, – вы увидите обнаженную жэн-шыну».

Кое-кто пробовал возмутиться, дескать, что мы – дети? А кое-кто оглядывался, не дать ли стрекача. Нет, предупредить нас надо было.

Первый балет на льду. Мы пошли с матерью, в ту пору любая новинка становилась обязательной для всех. Публику потрясли «Пингвинки»: группа девушек в телесного цвета трико, они не столько танцевали, сколько в такт ударяли о лед грациозными ножками. Номер бисировали несколько раз. «Это же секс! Секс!» – рядом с нами, задыхаясь от возбуждения, парень объяснял своей спутнице. Нужно ли было ей объяснять, что она увидела, но голос парня был голосом утолившего жажду свою. В пору гласности, утром открываю глаза, а в телевизоре, во весь экран l’ane de femme. «Обнаженная жэн-шына» – подсказывает память. И чтобы поверил я собственным глазам, голос прошлого, перекликаясь с настоящим, кричит: «Секс! Секс!».

И вот в 57-м зазвучали «Подмосковные вечера». Днем и ночью, круглые сутки, на разных языках и без слов всюду звучали, так что стало воротить от хорошей песни. «Подмосковные вечера» сделались неофициальным гимном всемирного сборища, то был лейтмотив второго важнейшего события, изменившего нашу психику. Первое – Двадцатый Партсъезд. О втором сейчас упоминают между прочим, а это было ещё одно потрясение: не верилось, что такое может случиться. Прежде мы оставались инсулированы, замкнуты в себе. Редкие иностранцы, попадавшиеся на улицах, сразу были заметны по одежде. Придет время, их придется отличать уже не по одежде, а по манере держаться: не вертят головами, глядят прямо перед собой, но это уже многие годы спустя. А тут вдруг семнадцать тысяч иностранцев приехали в нашу страну, на Московский Международный Фестиваль молодёжи и студентов. Капля в нашем людском море? Но вторжение чуждых сил пробило брешь в железном занавесе. Неведомые нам манеры, взгляды, вкусы вторглись в нашу жизнь. Нами овладело чувство облегчения: «Наконец-то!», словно с долгожданным поднятием занавеса и началом спектакля.

«Речка движется и не движется…»

Та же песня.

В фестивале участвовал уже напечатавший роман Жак-Стефен Алексис с Гаити, а также колумбийский журналист Габриель Гарсия Маркес. Алексиса я ещё не читал, речь его произвела впечатление мелодическим французским языком. Затем у нас вышли в переводе два его романа, а сейчас в переводе на английский читаю третий – «Во мгновение ока». Убедительно-тактично, без грубых подробностей, по образцу «Пышки», описано пробуждение сознания существа, поднимающегося со дна социального, портовой проститутки.

Свою творческую эволюцию Алексис очертил так: Достоевский и Толстой как предшественники Горького, затем западно-европейская и американская классика, конечно, латиноамериканцы, старшие современники Хорхе Амаду и Мигель Астуриас. Соблазн «магического реализм» его задел, но не одурманил. Жак-Стефен Алексис остался на границе традиции и модернизма.

Вскоре после фестиваля писатель-коммунист погиб. До нас дошёл слух: был живьем закопан в землю, вниз головой. В печати сообщалось: арестован, подвергнут пыткам и увезен в неизвестном направлении.

Габриель Гарсия Маркес написал по воспоминаниям о фестивале «Осень патриарха» и получил Нобелевскую премию. Премию дали за идею, вычитанную им у Джойса (считают обращением к собственным корням) и приложенную к своей стране: наша история кошмар, но другой мы не заслуживаем, поэтому правильно нас угнетают, так нам и надо! На языке политики: «Терпите!» За то и наградили.

Современная литературная слава

«Люди не являются на свет раз и навсегда в тот день, когда мать их рождает».

Габриель Гарсиа Маркес.

…К старым спорам меня вернула и воскресила давние воспоминания газета «Нью-Йорк Таймс», которая в 2014 г. принесла весть: скончался Габриэль Гарсия Маркес, крупнейшая величина в литературе нашего времени, когда, я думаю, потерялось понятие о писательском таланте. Подтверждение потери видно в похвалах, какие ушедшему воздавались с первой газетной страницы, а внутри номера целая полоса была посвящена знаменитейшему писателю наших дней. Что же писатель создал, судя по этой полосе?

Приводятся мнения уже покойных и ещё здравствующих авторитетов. Литературные авторитеты ставили и ставят Маркеса в один ряд с Шекспиром, Диккенсом и Толстым, уж не говоря о крупнейших фигурах нашего времени, как Хемингуэй. А я задаюсь вопросом: приходилось ли авторитетам читать Шекспира, Диккенса, Толстого или Хемингуэя? Каждое из имен, в один ряд с которыми ставят имя Маркеса, вызывают в памяти множество словесных созданий: человеческие фигуры, ситуации, поразительные по картинности описания обстановки, проницательные наблюдения над природой человеческой. А у Марксеса… Говорят, будто его роман «Сто лет одиночества» – произведение, какого на испанском языке не появлялось со времен «Дон Кихота». Так могут говорить не читавшие «Дон Кихота». Ведь каждый из «подвигов» Ламанчского рыцаря запечатлевается в сознании читателей незабываемой словесной картиной. Где такие картины у Маркеса? Быть может, я их не заметил, поэтому, прошу, назовите и напомните хотя бы одну. Обращался я с подобной просьбой к поклонникам Маркеса уже неоднократно и безрезультатно. А когда пришла весть о смерти Хемингуэя, вспоминали его Старика, его мужественных мужчин, немногословных и немало пьющих, вспоминали подтекст, прием стал числиться за ним. Иначе и быть не могло: Хемингуэй в меру дарованного ему таланта обладал свойствами писательства, какими отличались его предшественники, он дерзко заявлял о своём намерении превзойти их, но превзойти в том же, что сделало их классиками.

Есть ли что-либо подобное у Маркеса в сравнении с именами, в ряду которых ставят его имя? В хвалах на газетную полосу, посвященную его памяти, не нашлось места напомнить ни об одном из таких созданий. Такого у Маркеса нет, а есть словесное марево, в которое с восторгом, согласно «Нью-Йорк Таймс», погружаются десятки миллионов читателей. Да, читателей. Но каких? Миллионы нашли, что нет и не было песни лучше «Одиноких девочек». Наша американская знакомая, постоянно читающая, мне сказала, что лучшее из прочитанного ею за всю жизнь – это роман Маркеса «Любовь и другие демоны». Она даже добавила: «Лучше никогда ничего написано не было». Та же читательница сказала: «А вот пробовала я читать “Анну Каренину”, и эта книга меня как-то не затронула».

О вкусах не спорят, но можно разграничить, кому что нравится. Действительно, есть совершенно другие читатели, с ними не найти ни общего языка, ни общей почвы, с ними и спорить невозможно: они, хотя и находятся рядом, но, как манекены за стеклом в витринах магазинов, недоступны. У читательницы, которую не увлекла «Анна Каренина», не существует проблем, ради которых сотни миллионов прочли и читают толстовский роман, а она читает ради бегства от человеческих проблем, её убаюкивает словотечение. Такие читатели напоминают гоголевского Петрушку, который, как известно, читал, не переставая, но ничто из прочитанного не застревало у него в голове, ему нравился самый процесс поглощения слов, вроде жевательной резинки, отвлекающей и успокаивающей. Множество современных людей, очевидно, до того недовольны собой и своим повседневным существованием, что перепев заповеди Спасителя и обещание перерождения восприняли из завета от Маркеса: «Жизнь заставляет людей снова и снова рождать самих себя». Этих людей не привлекает «Мне отмщение и аз воздам». Для запойной читательницы существует Маркес, не существует Толстого. Читательница последовательна: либо Маркес, либо Толстой, два рода пишущих и читающих.

Один авторитет сравнил «Сто лет одиночества» с книгой Бытия, и у меня возникло сомнение, читал ли авторитет Библию. И не думаю кичиться начитанностью. Напротив, мне самому слишком знакома самоуверенность невежды, который получал по мозгам от начитанных. Пробуешь высказать свою мысль, а тебя спрашивают, читал ли ты Руссо. Кажется тебе, будто ты открыл нового Гамлета, а тебя поправляют: «В который раз маленький человек заявляет о себе». Но, видно, такова современная литературная слава, зиждется на забвении, неначитанности и невосприимчивости. Нет системы. Современные дети увлекаются «Гарри Поттером», они не читали детских книг Марка Твена, Люиса Кэрролла, Рэдьярда Киплинга, Стивенсона и Алана Милна. Им подано, будто в упаковке, все разом в подражании. Из книги, разошедшейся по свету в миллионах и миллионах экземпляров, достаточно прочесть первую главу – о депрессивном подростке, старательно и правдиво, остальное – подражательное месиво для не читавших первоисточников.

Изменившие мой мир

«Со всем на свете мы не ладим».

«Оглянись во гневе».

На Фестивале всякий острый разговор мы сводили на что-нибудь другое. «Как вам наши девушки?» – «Ярошка» (Ярослав Голованов) спрашивал и спрашивал у одного поляка, на что польский делегат в конце концов огрызнулся: «Девушки и есть девушки!» Ему, понятно, хотелось потолковать о политике. Не думаю, чтобы наш собрат-славянин оказался способен выдержать обмен мнениями с нашими патриотами: Роман подобрал команду неслабых – кого угодно загнали бы за такой Можай, что любой диспутант сумел бы ответить лишь русофобскими выпадами. Всё же иностранцы были готовы говорить о политике, а мы – нет, и необязательно по цензурным соображениям. Наш кипевший в сознании протест не умещался в пределах политики, и поэтому не заметил я на фестивале присутствия американцев, их делегация участвовала и, как стало известно, использовалась ЦРУ в своих целях[167].

Англичане привезли постановку по пьесе Джона Осборна «Оглянись во гневе». Пьесу я перевёл, нет, не перевёл – написал, мне казалось, кррровью, моей кровью, как выражается главное лицо, Джимми Портер. Перевод не мог я устроить ни в один театр: пьесу находили чересчур острой, когда же острота притупилась, мы с Витькой (Народный артист В. Н. Сергачев) сделали сценический вариант, нас поддержал Олег Ефремов, руководивший театром «Современник», и пьеса была поставлена[168]. Роль Джимми, в очередь с Витькой, исполнял Игорь Кваша, он спросил меня: «А на что Джимми злится?». И я опешил: как на что? Он зол, потому что… А ты не зол? А он не зол? А. разве все мы не разгневаны? Персонажи мировой литературы, от двадцати до тридцати лет, те же Портеры своего времени! За поддержкой обратился я к Пристли. Ведь Гамлет с его «строптивым сопротивлением» – это Джимми шекспировских времен, не так ли? «Принц лучше владеет речью», – насупившись, проворчал еще один старик. Меня Гамлет не интересовал как принц, что же касается Джимми, то я не замечал, что он из низов, социальность побоку! «Со всем на свете мы не ладим», – вот что было важно. Состояние возрастное, хорошо его помню, хотя сопережить не могу.

«Читатель, с которым хотелось бы

поговорить, писем не пишет».

Грэм Грин в интервью.

«Пойдешь со мной к Грину», – услышал я от Великовского перед Фестивалем. Грэм Грин оказался в Москве проездом из Китая. О Грине я писал курсовую, Роман включил меня в «команду» для участия в литературном семинаре, Санька, как обычно, был за «капитана», и мы с ним пошли приглашать знаменитого писателя.

«Вместо меня вам следует пригласить Мальро», – сказал нам Грин. Мы нашли его в «Метрополе». Рано утром. Будто нас и ждал. Ветер истории дул в наши паруса. Положим, совет пригласить Мальро равнялся предложению вызвать инопланетянина, совет мы пропустили мимо ушей, но, оказавшись вне поля зрения Романа…

Я изложил английскому писателю мои взгляды на его творчество.

Я Грину внушал, что, с моей точки зрения, он продолжает линию Олдингтона.

Я Грину объяснил: их роднит frenzied anger, клокочущий гнев на свою страну, который был выражен в олдингтоновской «Смерти героя».

Писатель слушал меня, не прерывая, словно мои суждения, особенно сопоставление с Олдингтоном, явилось для него откровением. «Что вы говорите?» – Грин произнёс несколько дребезжащим голосом. Взгляд, каким он смотрел на меня, изумление с неверием, я понял много лет спустя. Когда я развивал мою мысль о его родстве с Олдингтоном, Грин, оказывается, писал злую рецензию на книгу… Олдингтона.

«… Я должен был заметить у него в глазах фанатический блеск, мелькавший при всякой броской фразе и магических числах: Пятая Колонна, Третья Сила, День Седьмой».

Грэм Грин, «Тихий американец».

Грин оказался для меня открытием современного западного индивидуализма, объятого сознанием изжитости всех идей, всех надежд, всех идеалов, когда едва уцелевшее «я» вынуждено держать по всем фронтам круговую оборону. В таком духе на его роман «Наш человек в Гаване» я даже рецензию накатал, само собой, с подтекстом, намекая и на наши обстоятельства. Отвергая мою рецензию, редактор сказал: «Это шифрованный разговор с самим собой». А мог разговор быть нешифрованным?

У Грина я нашел, что искал: сочетание таланта и техники. Продолжая Джозефа Конрада, Грин писал о метафизическом одиночестве. Как писал! Даже по ночам я просыпался в смятении и ужасе от владевшей мною мысли, что лучше, чем Грэм Грин (мы называли его Грэхем), и писать нельзя. Разумом я понимал, что это не так, но могло ли быть что-нибудь лучше некоторых страниц «Тихого американца»? Профессор В. В., у которой я писал курсовую по Грину, считала, что я вообще несколько того, о чем и сообщила Роману. Но я ни у кого, кроме Грина, не находил подобного мастерства: словами простыми и прозрачными создается эффект видимости, слышимости, осязаемости, синхронности совершающегося, сразу всё, как в жизни. Конечно, он следовал Джойсу, разумеется, читал Чехова, но Чехов, чтобы соединить одновременные события, все-таки должен был пояснить «а в это время», Джойс сделал шаг к одновременности, однако загромождал повествование описательными деталями ради панорамы сознания, а Грину, казалось, достаточно жеста, всего лишь указания «в порту спали корабли», и на книжной странице оказывалось всё: и война во Вьетнаме, и ревность к американцу, и действие опиума, и пришедшие на память строки Бодлера. Вот это меня потрясало – без описательного опосредования перед тобой предстает жизнь.

Моя озадаченность возросла, когда мой приятель, художник, «Ванька-сезанист» (И. С. Чуйков), сделал то же самое, что когда-то Андре Жид совершил ради Конрада. Иван выучил английский язык, чтобы читать Грина в оригинале, и ставил он его выше Хемингуэя, когда тот, стремившийся просто писать жизнь, заслонял весь литературный небосклон. «Иван, – говорю, – ты думаешь, лучше Грина и писать нельзя?» Чуйков ответил мне улыбкой Чеширского Кота, и ещё головой покрутил: нет, нельзя. Что думает Иван сейчас, не знаю, но, не отрекаясь от своего первоначального впечатления, объясняю самому себе: Грин вобрал в себя литературу. Он насквозь писатель, в семье у него среди родственников, как выразился биограф, «полно писателей», из которых самый известный – Стивенсон. Грин – продукт литературы, мастер, владеющий арсеналом средств, накопленных за века, умелец-ремесленник. Выпускал книги образцовые, и если не создал великой, то прежде всего потому, что начал писать в то время, когда уже не осталось великих идей, а без великих идей великая литература не возникает. Литература изображает идеологию – самообольщение, воплощает самообольщение в полноте и, в конечном счете, разоблачает. Идеология – самообман, и чем мощнее идеология, тем больше творческих усилий прилагается ради подрыва самообмана, что и делает литературу великой. Утрата иллюзий, если они значительны, придает значительность литературе.

Сокрушение великой веры дает великую литературу. Но безверие не может долго служить почвой плодотворной. О безверии, куда ни обратись, автор «Тихого американца» и писал.

«Он не боялся быть проклятым».

Грэм Грин. «Сила и слава».

Тридцать лет миновало с тех пор, как в пятьдесят седьмом Санька взял меня приглашать Грэма Грина, и до восемьдесят седьмого, когда со Славкой (С. И. Бэлза) мы искали, где бы нам с Грином выпить. В молодёжном литературном семинаре 57-го писатель отказался участвовать, а на горбачевский Культурный Форум 87-го приехал.

От первого контакта с Западом на советской земле к последнему, на языке ипподрома, от звонка до звонка, – в моих пределах это начала и концы. Фестиваль – мы открываемся миру, в обстановке Форума возникло чувство, что страна наша управляется извне. «Страна наша будет управляться по нормам международной законности», – возразила мне Галина Васильевна Старовойтова. Незадолго до Форума мы с ней дебатировали в эфире на волнах БиБиСи. У покойницы не спросишь, что теперь думать о законности. Но кто нарушил законность, когда с нас, выезжавших за рубеж, требовали отчета чуть ли не до копейки?

Вскоре после нашей эфирной дискуссии мы со Старовойтовой оказались вместе на международной конференции в Англии. На обратном пути стояли друг за другом в очереди на посадку. Знакомы были заочно, через радио-волны, я не стал навязываться, не представился. Лицо Старовойтовой светилось удовлетворенностью, как сияет человек, достигший желаемого результата. По возвращении Галину Васильевну стали упрекать в незаконном приобретении за рубежом недвижимости. Она покупки не отрицала, нарушение же объясняла не как юрист (её самоопределение), а как объяснил бы, пожалуй, каждый из нас житейскими обстоятельствами. Юрист для других, а для себя…

Это и есть готтентотская мораль, ныне называемая двойной. Между нарушением правил поборницей международной законности и правилами, продиктованными нашей отгороженностью от мира, втискивается множество нелепостей и нашей политики и нашего общественного обихода. Понятия не имею об источниках валютных средств юридической советницы нашего политического руководства. Зато знаю, как спрашивали за валюту в эпоху неконвертируемого рубля. Если расход выданных тебе долларов или фунтов не подтвержден квитанциями, возмести рублями в двадцатикратном размере.

Однажды у дверей академической бухгалтерии мы в ожидании своей очереди сидели на обширном сильно потертом, полупроваленном диване. Вернувшийся с Гималайской Конференции ученый рассказывал о поездке и ради выразительности размахивал руками. В кулаке у рассказчика была зажата подлежащая возвращению валюта, в том числе, мелочь, пальцы от силы чувств у него разжались, монеты вырвались и провалились в щель между сидением и спинкой дивана. Мы даже под диван заглядывали, пытаясь проникнуть внутрь кожаного лежбища, но, оказалось, зря мы ползали, мелочь разрешалось оставить при себе.

Другой случай: группа ученых, вернувшись из Нью-Йорка, пробовала той же бухгалтерии объяснять, куда девалась часть командировочных, которые они не вернули, а должны были вернуть. На всякий пожарный выдавали сумму аварийную, использовать разрешалось в экстренных обстоятельствах: из аэропорта взять такси, если тебя не встретили. А суточные можешь тратить как вздумается, проедай или экономь ради сувениров, если же «пожарную» сумму спустил, то подтверди соответствующими квитанциями. Ученые не имели ни квитанций, ни денег – их, оказывается, ограбили. Но возможность грабежа в мире капитала была предусмотрена, инструкции нам давали с обеих сторон. После захода солнца не выходить из гостиницы наказывали в Иностранном Отделе Президиума Академии Наук, в Американской Организации по научному обмену я услышал: «Ваша антиамериканская пропаганда говорит правду: с наступлением сумерек на улице появляться небезопасно». Но наши ученые, не имея чем подтвердить непредвиденные расходы, уверяли, что их обобрали среди бела дня.

На правду похоже: я видел попытку ограбления ювелирного магазина, когда рано утром вышел из гостиницы. Грабитель перескочил через капот автомобиля, за ним гналась полиция. Не поверил бы тому, что я видел своими глазами, но вечером то же самое показали в телевизионных новостях, и я узнал грабителя, прыгавшего через капот.

Но это на улице, а ученые утверждали, что их обокрали в холле гостиницы. Версия, будто их ограбили в темном переулке, была бы убедительнее, однако недопустима: выезжающих предупреждали не ходить по темным переулкам, нарушение режима грозило зачислением в разряд невыездных. Оставалась гостиница. С тех пор выезжающим запретили подвергаться ограблению где бы то ни было.

Белыми нитками шитая выдумка сошла ученым с рук. В эпоху перестроечных перемен приемы стали сложнее. «Мне угрожали…» – объясняла Галина Васильевна необходимость приобрести прибежище за рубежом. Похоже, она, как юрист, силой закона пыталась кому-то помешать сделать то же самое, что сделала сама, когда, вопреки закону, приобрела за рубежом недвижимость, и погибла обличавшая погрязших в скверне беззакония, ей зверски напомнили о её причастности к той же скверне.

Пишут: «Она была другая»[169]. Появится писатель, который окажется способен воссоздать постсоветскую трагедию: являлись ли другими рассуждавшие как юристы и поступавшие не по закону? Наброском той же темы оказалась речь, которую в 1988 г., в разгар гласности, произнесла в редакции «Вопросов литературы» постоянный автор журнала Людмила Сараскина. Она пришла поделиться утратой иллюзий: оказавшись в окружении академика Сахарова, рассказывала о том, что борцы за общечеловеческие ценности, пользуясь Сахаровым как щитом, обделывают свои практические дела, добиваясь валюты и зарубежных поездок. Записать бы её речь на пленку! Поразительное по искренности и красноречию свидетельство подтвердилось разоблачениями реформаторов, тех, что надеялись, прорвавшись, захлопнуть дверь перед носом у прочих, желающих попользоваться от щедрот приватизации.

Из тех, кого называла Сараскина, иных уж нет, а те далече, но некоторые по-прежнему на авансцене, прожженные политики, их особенность – отсутствие стыда. Оказывается, это болезнь, имеющая название, которого я не знал, когда слушал Сараскину, теперь знаю: социопатия. Такой диагноз обеспечил оправдание зятю наших американских знакомых, не зная разницы между добром и злом, он обобрал их дочь, собственную жену. Он же отрекся от сына, но когда ему, известному музыканту, для рекламы потребовалось рисоваться в роли заботливого отца, он просил сына присутствовать при интервью. Не засудили его легально. А морально? В стране законности судят только по закону.

Видная личность из того же окружения, о котором рассказывала Сараскина, случай сложный, гораздо сложнее, чем патологическое незнание разницы между добром и злом, напротив, это изощренное знание разницы. Сюжет по плечу разве что будущему Достоевскому, герой возможного повествования – посвятивший себя постижению Достоевского. На него как на верного союзника ссылается Горбачев, провозглашая возврат к ленинизму, а он, считая Ленина Главным бесом, всё же поддерживал горбачевский псевдовозврат. Он же, ради поддержки теряющего популярность Ельцина, дал совет соотечественникам не дурить и покориться демократии, хотя уже было ясно: Ельцинская демократия – это коррупция. И вдруг… «Быть может, я сам из бесов», – услышал я в полемической перепалке с ним. Книги он писал, вскрывая «самообман Раскольникова».

«Ему было прекрасно известно, как надо бы вести дело, однако он вел дело так, как, ему казалось, он вынужден вести дело» (“It was not the way he wanted to do business, but it was, he believed, the way he had to do business”, The New York Review of Books, November 8, 2018, p. 46) – характеристика одного из тех, кто создал американский кинематограф, добился всего и сокрушил самого себя безграничной самоуверенностью, ему стало казаться, будто он изрекает истину. Когда на суде истории предстанут наши реформаторы, стремившиеся быть и тем и другим, возможно, узнают, что причина разбоя, каким оказалась реформа, заключалась в том, что другие были те же самые социопаты.

В американской криминально-судебной хронике социопатия часто упоминается и определяется как неподсудная патология: совести нет, язык без костей, не отличают правды от выдумки, не знают разницы между добром и… Деятели перестройки, о которых говорила Сараскина, разницу между добром и злом знали или, по крайней мере, говорили, что знают. В таком случае, кто же они такие? Просто преступники?

«Подделать смогут так, как им будет нужно».

Грэм Грин, «Комедианты».

Форум был сборищем мировых звезд. Зарубежные артисты и писатели, видевшие в нас прислужников режима, приехали ради проведения политики своих правительств, а те желали, чтобы мы прекратили быть сверхдержавой[170]. В центре внимания на форуме были фигуры, каких мы раньше почти не замечали, а кого замечали, к тем повернулись спиной. Наше тогдашнее, в спешке, умонастроение: с глаз долой из сердца вон.

Так поступили с Джеймсом Олдриджем. Ещё вчера лица наших читателей озарялись, как упомянешь это имя, и вдруг его словно и нет. Мне было заказано предисловие к его детской «лошадиной» книжке, и мы с ним разговаривали, стоя в фойе, нас даже фотографировали, но корреспонденты и всё ещё советские участники Форума вились возле других гостей. Разве Олдридж писатель незначительный по сравнению с теми, кто оказался в лучах нашего внезапного признания? Его «Дипломат» – добротный политический и даже пророческий роман: Иран, Ирак, Курдистан. К тому же сам он не преувеличивал своих достоинств. Преувеличенное значение придавало ему внимание с нашей стороны. Из-за нашего усиленного внимания Олдридж в Англии стал отщепенцем. «Как у вас диссиденты», – определила Дина, его жена. Но диссидентов не забывали те, кто их изначально субсидировал. Джеймс Олдридж устоял перед соблазном подписать с Голливудом контракт на экранизацию «Дипломата». Со времен Драйзера, отказавшегося от не одобренной им экранизации «Американской трагедии», не знаю писателей той же стойкости, а ведь экранизация дает обеспечение на всю жизнь. Сэллинджер, писатель из богатой семьи, мог себе позволить не экранизировать «Над пропастью во ржи», но даже Грэм Грин пошел на превратную экранизацию «Тихого американца», зная, что «подписывая контракт, теряет власть над своим материалом». Когда фильм вышел, стал после драки махать кулаками, подал в суд, зная, что уже поздно.

На Форуме Грин как старейшина западной литературной общины произнёс речь, призывая к братанию католиков и коммунистов. Это был пересказ страницы из его романа «Комедианты». Персонажу романа, интеллигенту-коммунисту, автор передал свою мысль, которая в её некрасовском выражении известна нам и осуждена О. В. Волковым: «Дело прочно, когда под ним струится кровь». То же самое Грин из романа в роман повторял на разные лады: и кровопролитие может быть оправдано в сравнении с мертвечиной обывательского благополучия. Сквозной мотив литературы ХХ века: ложь приличий и фальшь проповедей. Всеподавляющее лицемерие века предшествующего, девятнадцатого столетия, «века гуманности и цивилизованности» (Д. П. Кончаловский), оказалось в конце концов прорвано и от долгого воздержания понесло в пучину, иначе и жизни нет! «Опуститься до самого дна, оттолкнуться и вынырнуть», – говорил Джозеф Конрад о единственном выходе из безвыходности.

Изжитость – таково было сознание среды, из которой вышел Грин. Среда эта дала «полно писателей», о безжизненности все они и писали. «Мама, – сообщал один из них с фронта гражданской войны в Испании, куда он пошёл воевать добровольцем, – здесь жизнь». Это означало, что у тебя там, мама, никакой жизни нет. Вскоре после этого письма Джулиан Белл был убит в бою, но к тому был готов, считая что такая гибель – жизнь, а дома одни живые мертвецы, «полые люди», как определил Элиот, крупнейший, притворившийся живым кадавр. Грин, не видя смысла в жертвенности, не рисковал собой, если и рисковал, то чуть-чуть: на редкость вовремя оказывался в разных частях земного шара при международных кризисах и конфликтах как наблюдатель – не участник, приговаривая следом за любимым поэтом: «В действии скрыта опасность», – разочарование в цели, ради которой шёл на риск. В коммунистах числился одно время, опиум пробовал курить, его религиозность была желанием иметь веру. Выбирая между СССР и США, говорил, что предпочёл бы жить в Советском Союзе, где, скорее всего, отправили бы его в лагерь, но лишь ради требовательно-серьезного отношения к искусству и литературе в противовес западному безразличию.

Охранную грамоту «Лолите» Грин выдал на определённый срок, сказавши, что ничего лучше ему не попадалось за весь год, но, приводя мнение Грина, вычеркивают ограничение, будто лучше «Лолиты» Грин вообще ничего не читал. Что договор с Голливудом заключить, что похвалить набоковскую претенциозную пошлятину ему было нетрудно, на Западе знаменитостям всё сходит с рук, ещё и приплачивают. Исповедуемый им цинизм Грин обратил против цинизма всеобщего, однако ни в Америку, ни к нам, ни к себе в Англию, где ему существовать было вовсе невтерпеж (и накладно платить налоги), он не переехал, доживал жизнь там, где Горбачев с женой мечтали купить домик, на Юге Франции. Грин, обитатель тех мест, возможно, и подсказал Горбачевым выбор: сюжет для романа, который он мог бы написать. Умер в Швейцарии, в остановившемся сердце Европы, где его персонаж обнаружил лишь «часы с кукушкой».

Люди Запада решили для себя, чаю ли им не пить или миру провалиться: меряют жизнь чайной ложечкой – признал Т. С. Элиот. Грин действовал осторожно, словно в азартной игре. «Быть может, все мы ломаем комедию», – говорит в «Комедиантах» ещё один персонаж, тоже не чуждый автору. Нас Грин время от времени порицал, однако клокочущей, с трудом сдерживаемой злобы, как на своих (это дало мне повод сравнить его с Олдингтоном), в отношении к нам у него не чувствуется. Грин гнев сдерживал, но тот же гнев, накалённый до осатанения, оказался претворен в дело его другом Кимом Филби – перешёл на советскую сторону не из любви к нам, а из ненависти к соотечественникам. Запад не упускал случая использовать Грина против нас, мы старались использовать его против Запада, но автор «Сути вещей» прежде всего обратился против своих. Написанного Грином про них они стараются не понимать, а про нас, как говорится, раздувают. Поношение нас по-прежнему служит прибыльным делом. Дали мы достаточно поводов, чтобы нас разоблачали, но мы уже предостаточно саморазоблачились, они же обязательно в нас плюнут, в каждом упоминании о нас обязательный ассортимент какая-нибудь гадость, к тому же замешанная на неосведомленности и неосведомленности немыслимой.

О Грине не раз мне попалось суждение, которое решусь подтвердить: не разочаровывал при встрече, был столь же умен, как и его книги, особенно поражал откровенностью, когда говорил о себе: без малейшего позерства. На встрече в ИМЛИ я его спросил, курил ли он опиум. В то время я занимался Де Квинси и его «Исповедью опиомана». Опиум служил во времена Де Квинси единственным болеутоляющим средством, причем, очень дорогим, доступным лишь немногим: отсюда определение Марксом религии – «опиум для народа», общедоступное болеутоляющее. Де Квинси, тратясь на опиум, нищал до того, что ему, как переписчикам на Хитровке, из дома не в чем было выйти, чтобы отнести издателю Британской Энциклопедии свою статью «Эстетика», одежда заложена. «Курил два раза в жизни», – спокойно и серьезно ответил Грин на мой вопрос. Стало быть, опиоманом не был. «Как алкоголик, – он уточнил нам с Бэлзой, – я не могу ждать до четырех часов». Это было в пору перестроечно-антипитейной компании, когда в магазинах продавали с четырех, а во многих ресторанах вообще перестали подавать спиртное. Грин говорит: «Найдите, где хорошо посидеть». Как это, на его вкус? «Мало людей и много водки». Но где водка есть, народа полно, где нет людей, там и водки не дают! «Что ж, – сказал наш гость, – пойду к себе в номер и напьюсь один».

Бэлза был корреспондентом «Литературки», он пробил на целую полосу материал из романа «Человеческий фактор», до этого роман о шпионаже в пользу Советского Союза держали под гайкой, считая антисоветским. На другой день после публикации Горбачев и за ним «маяки перестройки» стали твердить: главное человеческий фактор. Словесную формулу подхватили, но истолковали превратно. На языке разведки «человеческий фактор» означает слабое звено, роман повествует о том, почему операции провалились: вмешалось нечто человеческое, и всё пошло прахом. Быть может, на непредсказуемое и рассчитывал лидер перестройки ради успеха реформы, завершившейся развалом государства? Историки выяснят, пока в совершившемся бывший советник Горбачёва видит вмешательство дьявола[171]. Брошюру эту забыли, а по-моему и не читали. Кого мог, я расспрашивал, нет, не читали. Один соотечественник мне сказал, что не читавши выбросил в мусорную корзину. Мой собеседник при советской власти работал в «ящике», в пору перестройки пристроил сына. Зачем же ему читать?

Американские биографы Ельцина, похоже, не читали открытого письма его соученика по школе: обвинение в убийстве двух сверстников. Письмо было издано брошюрой в начале 1990-х годов, брошюры я не купил, но в отделении книжного магазина Камкина на Пятой Авеню в Нью-Йорке прочитал. Текст существенный, если не подделка, и я был уверен, что найду опровержения в американских документированных биографиях Ельцина. Не нашел. Зато мой приехавший из Москвы соотечественник определил суть отношения к Ельцину: «Он пьет и мы пьём». Эмпатия!

«Худшие наши враги не те, кто груб и необразован, наши враги умны и продажны».

Грэм Грин, «Человеческий фактор».

Вышли воспоминания четвертой жены человека, послужившего прототипом персонажа в романе «Человеческий фактор». Одно из двух главных лиц романа это, как обычно, переименованный Грин, другой – его друг Ким Филби. Они вместе поступили в Интеллинженс сервис, связь между ними после бегства Филби в нашу страну прервалась. В романе персонаж, напоминающий «знаменитейшего шпиона», представлен человеком гомосексуальных склонностей, в жизни было иначе. Очередная подруга жизни разведчика-перебежчика, пока находился он в Москве, Руфина Ивановна (девичья фамилия не названа), вспоминает событие, которого и я оказался участником. Сидели мы с ней почти рядом, между нами был её сын от Филби. Однако в её мемуарах, созданных под её именем двумя соавторами, о событии повествуется так, что я и не знаю, был я там или не был, а соавторы точно не были.

Грин, поддержав перестройку, получил возможность повидаться с прежним сослуживцем-разведчиком-перебежчиком, но в следующем же году Филби скончался, и автор «Человеческого фактора» решил приехать ещё раз, чтобы свое восьмидесятипятилетие отметить в Москве как дань памяти друга. И вот мы, приглашенные им гости, оказались за столом в ресторане гостиницы «Советская». Грин, как пишет с (не приглашенными) соавторами Руфина Ивановна, «уделял всё свое внимание безраздельно мне». Значит, ей одной. «Неудивительно, – продолжает она, – что прочие гости и организаторы были разочарованы и огорчены тем, что их почётный гость сосредоточен на мне»[172]. Словом, советский официоз получил очередную пощёчину.

Уж не знаю, почему Руфина Ивановна называет Грина «гостем». Мы были у него в гостях. А если Генрих Боровик, как видное лицо в Иностранной Комиссии ССП, ужин организовал (он же был организатором прощальной встречи Грина с Филби), то сидел скраешку, от меня через стол напротив, и у него на лице ни разу не промелькнуло и тени досады. На лице у моего vis-a-vis сохранялось скорее выражение неловкости, я бы сказал, смущения. Боровику, видимо, казалось, будто Грин уделяет ему слишком много внимания. Но я спросил у своей жены, какое впечатление было у неё, она сидела на той же стороне стола, где сидел юбиляр, и подарила ему перчатки. Грин, по словам моей жены, разглядывал перчатки, примерял и говорил, что всю жизнь мечтал иметь такие, кожаные, рыжеватые, на тонкой меховой подкладке, короче, как показалось жене, был полностью занят перчатками. Тут я вынужден возразить. Если наш радушный хозяин и был занят в тот вечер, так это моими воспоминаниями о нашей первой встрече с ним, когда мы с Великовским нанесли ему визит, и он нам говорил – Мальро, а я ему – Олдингтон. За ужином зачитал я две странички о нашем обмене мнениями, Грин принялся у меня странички выпрашивать, и ничто другое, как мог видеть я, не интересовало его. Правда, Татьяна Алексеевна Кудрявцева, переводчик и давний друг Грина, тоже присутствовала и мне сказала, что не знала куда деваться от неловкости, ей казалось, что наш хозяин, кроме неё, не замечает никого[173].

Поведение Грина походило на его же повествовательную манеру: ненавязчивое и вездесущее присутствие автора, так называемая «точка зрения», когда в повествование попадает лишь то, что в данный момент видит персонаж, и даже не момент, а ракурс: глядя в окно, не видят происходящего в комнате.

«В Москве есть колокол…»

Грэм Грин. «Странствия с тетушкой».

В последний раз столкнулись мы с Грином в Доме литераторов на пути к мужской уборной. Теперь это вспоминается как символ: всё спустили в cloaca. Думал ли Грин, что ему осталось жить столько лет, сколько осталось существовать стране, где книги его то разрешали, то запрещали. Сколько пылало страстей! Место нашей встречи придало ей житейски-непритязательный характер. Не берусь передать, с каким радушием прославленный писатель со мной поздоровался. Будто никого больше и не мечтал он увидеть, словно мы с ним знакомы были не тридцать лет, а все шестьдесят, и виделись не три-четыре раза, а чуть ли не через день. Мировая величина, три десятка лет знакомства, хотя бы эпизодического, со времен студенчества до седых моих волос. В безумцы попал, доискиваясь, можно ли писать лучше, чем он, и все эти вопросы вместе с опасениями и страхами того времени ушли заодно с режимом и страной.

Стоик среди нас

«В моей душе шла борьба, мешавшая мне уснуть».

«Гамлет», V, II

Курсовая по Грину за четвертый курс была мне зачтена, когда в конфликт с В. В. вмешался Роман, однако на пятом чуть было не возник раздор и с Романом. Из-за Шекспира. Вместо того чтобы писать дипломную работу, накатал я около сотни пересыпанных шекспировскими цитатами, пламенных страниц о том, что кругом, совсем как в «Гамлете», всё прогнило и одни продажные души. Прочитав мой опус, Роман опять-таки не дрогнул и даже не заставил меня ничего изменять и переписывать. Он квалифицировал то, что я ему принёс, как эссе, не подходящий к случаю жанр, вызвал своего аспиранта-шекспироведа, Ю. Ф. Шведова, и, как полагается, отдал ему мою писанину на отзыв. Юрий Филиппович покритиковал работу за неакадемический стиль, а также за недостаток историзма, тут бы всё и кончилось, но пошли по факультету разговоры, хотя сам я к распространению каких бы то ни было слухов руки не приложил. Написал, что думал, и принёс. Но как-то (может быть, через Ирину Петровну, секретаря кафедры, нам она сострадала) просочилось, что за правду человека собираются наказать.

Народу на моей защите набрался полный зал, пришла даже Лидь-Николавна Натан, у которой по успеваемости я числился тринадцатым, и случилось нечто, что надо видеть своими глазами, чтобы поверить, что такое бывает. Нет, дело вовсе не в моём «эссе». Пришёл Андрей Михайлов, старшекурсник, мы с ним играли в теннис. Его уже почти приняли в аспирантуру: требовалась осторожность, если хочет человек в самом деле попасть туда, куда его прочат. А по тогдашним временам малейшая оппозиция властям была равносильна гражданскому самоубийству.

Это Андрей и совершил, взявшись защищать теннисного партнера. Он, может, от страха дрожит, однако не «затыкается» и всё. «Андрей Дмитриевич, остановитесь! Молчите, говорю я вам!» – крикнул Роман, хотя на меня голоса не повысил, когда притащил я ему свою гамлетовщину. Однако мой защитник не умолкает. Не может молчать. Бледный, худенький, похожий на птицу манерой держаться, боком, готов послушаться, однако своим демоном внушаем говорит, требуя от оппонента изложить его понимание «Гамлета», дабы установить объективно, каковы недостатки концепции автора дипломной работы. Андрей выдергивал из под себя стул, на который его собирались усадить, но побороть себя был неспособен. Какая-то сила поднимала его и открывала ему рот, который требовали закрыть ради его собственных интересов. Сила порядочности. Быть может, по-гамлетовски говорил он себе «Зачем же я?…» и тут же: «Моя душа! О, не старейте, нервы!». Приходило ему на память из Монтеня: «Главное быть самим собой». А уж филфак нас научил верить великим словам! «Великие слова, – говорил студент того же факультета, – заключающие в себе целый мир…» (Герцен). И на трясущихся от страха ногах, по велению кантовского императива, диктующего – должен поступить, как должен, – поднялся молодой человек, не «рыцарь люстры» (клака на галерке, под потолком, где люстры), не было за ним ни поклонников, ни защитников. И даже им защищаемый опасался открыто сочувствовать защитнику: не ровен час, обоим крышка!

Член-корреспондент Академии Наук А. Д. Михайлов стал в ИМЛИ заведовать Отделом, который некогда возглавлял наш учитель Роман. Говорят, Андрея не любили. В этих разговорах и слухах слышится мне голос нашего с ним учителя: «Замолчите!» Андрей не замолкает. Пусть не любили окружающие, зато читатели скажут ему спасибо за подготовленные им издания в академической серии «Литературные памятники».

В Доме ГУКОНа

Основными видами научной деятельности в ИМЛИ являются открытые заседания секций и групп, проведение научных конференций и сессий, написание монографий и коллективных трудов о творчестве отечественных и зарубежных писателей, а также теории литературы».

Из рекламного буклета.

После Университета переместился я с Моховой по соседству на (бывшую) Воровского 25А, теперь Поварскую. «Была Поварская, стала Воровская!» – говорили таксисты нашего времени. Что-то говорят, когда вернулась Поварская?

Перемещение в Институт Мировой литературы явилось для меня ещё одним юнгианским совпадением: в том же здании некогда находилось Управление Коннозаводства, ГУКОН, известный за пределами конного мира по строкам из «Прозаседавшихся», стихотворения Маяковского, заслужившего ленинское одобрение. И мы заседали, наши конференции, учёные советы, гражданские панихиды проходили в зале, где восемьдесят лет тому назад хоронили покончившего с собой пушкинского зятя, управляющего Коннозаводством генерала Гартунга. А его вдова, Мария Александровна, урожденная Пушкина, подсказавшая Толстому «породистой» внешностью черты в образе Анны Карениной, доживала свой век в служебной квартире, где в наши времена помещался Архив.

Друзья мои шутили: если совершится Реставрация и вернется ГУКОН, то всех сотрудников-литераторов выгонят, а меня оставят на какой-нибудь мелкой должности. Реставрация совершилась, но Институт где был, там, к счастью, и остался, а меня в тех стенах давно нет.

Название и адрес Института, особенно номер дома, сыграли надо мной шутку, и я чуть было не отправился в Африку. Из Танзании в ИМЛИ поступило письмо с просьбой о помощи, в тамошний университет требовался инструктор по литературному ремеслу. Сам я сомневался, ехать или не ехать: опасался экзотической инфекции. Уже не с лошадьми предстояло ехать, а семейно, с женой и маленьким ребенком. Оформлявший документы и знавший тамошние порядки дипломатический работник пробовал меня успокоить. «Не дрейфь, – говорит. – У меня супругу обезьяна укусила, и хоть бы что!». А если начнется гражданская война? Дипломат, которого, зная его боевитость, отказывалась принимать какая бы то ни было страна, оказался тем более спокоен: «Тебе дадут личное оружие».

Меня совсем было оформили, но кто-то из ответственных сотрудников, собиравшийся подписать мое назначение, обратил внимание на адресат африканского письма. Номера домов 25А сходятся, но улица другая – Тверской бульвар, названия учреждений в самом деле сходны, Институты – Литературные, и оба носят имя Горького, но мы писателей изучаем, а там писателей обучают. В Литинституте я вел спецкурс по Шекспиру, однако числился в ИМЛИ. Письмо переслали по адресу, и мои терзания, ехать или не ехать, разрешились.

«В разные годы в ИМЛИ работали известные учёные».

Из рекламного буклета.

В ИМЛИ сотрудничал дотошный изыскатель, старик Данилин Юрий Иванович. Очутился я с ним в одном и том же Отделе зарубежной литературы, правда, не на должности научного, а научно-технического сотрудника, референта. Находился я на самой низшей ступени научной иерархии, составляя рефераты английских книг для сотрудников, более опытных, однако не владевших иностранными языками: несчастие поколения, отгороженного железным занавесом от остального мира.

Юрий Иванович, которого Великовский назвал «стариком», а Луначарский называл «молодым исследователем французской романтики», был моложе, чем я теперь, о нём вспоминающий, но, несмотря на проделанный им пересмотр «Интернационала», выглядел (на мой взгляд), как и наша университетская профессура, свое отжившим.

«Ах, молодость! Молодость!» – услышал я от Данилина. Перед началом заседания стоял я возле ИМЛИ на морозе, без пальто, во власти гамлетовского самопоглощения, что с годами проходит до того бесследно, что и вспомнить не можешь, чем был внутренне занят. Возглас помешал думать о том, о чём я думал. «Дрожишь и дрожи!» – произнёс я про себя, глядя на торопливую фигурку в шубе. Этот сморчок дрожащий, боявшийся холода, который был мне нипочём, и раскачал краеугольный камень в основе Вавилонской башни нашей идеологии. Глядя старику вослед и думая о своем, я не сознавал, что мимо проходит кудесник вроде Кювье: палеонтолог по косточке восстанавливал допотопные чудовища и, как говорит о нём Бальзак, разъяснял друзьям роковой ход точившего их недуга.

Директором, когда меня взяли в Институт, был Иван Иванович Анисимов, ветеран литературно-политических побоищ, начиная с дискуссий в Комакадемии, где он смел возражать Луначарскому, и кончая схватками лингвистов, когда правых и виноватых определял Сталин. Согласно росту и общественному весу Анисимова с довоенной поры прозвали «Большим Иваном». Такой шел спектакль в Театре Образцова, роль Ивана исполнял актер, выглядел на фоне кукол великаном. «Я всегда презирал вашего Анисимова», – сказал мне Лифшиц. За что? Предложил ему написать воспоминания для книги в память нашего директора. «Попробую», – после паузы отозвался Михаил Александрович, однако нездоровье помешало ему выполнить обещание. От своего отца знаю, что во времена их общей молодости Иван Иванович славился как жрец Киприды, и на этой почве соперничал он с погибшим Сергеем Сергеевичем Динамовым. В мои времена Ивану ставили в вину: мало жесткости! Кто говорил так, чувствовали в общественных настроениях потоки, которые выросли в диссидентство. Но строгие судьи не «пущали» и вполне лояльную рефлексию. Как обычно, по традиции, занимались главным образом тем, что не пущали. Анисимов, хотя и следовал «правильной» линии, однако не свирепствовал, его авторитет держал Институт на уровне неприступности слева и справа. Руководитель образованный и опытный, сумевший выжить на кинжально-огненном ветру, слишком хорошо знал, к чему ведут разногласия по вопросам творческого метода или споры о природе языка, и не разжигал на академической почве неакадемических страстей.

Сотрудники называли Институт мировым на жаргоне ещё времен войны, тогда говорили мировой или мирово, значит, лучше некуда. В Институте хватало места и ортодоксам, и диссидентам, столпы режима и сотрясатели основ уживались в одних стенах, умиротворяющее равновесие поддерживалось дирекцией: стоит подначить, и начнется поножовщина. В ИМЛИ стояла тишина, даже если за окном бушевала буря, вызванная событиями в стенах Института. Для нас будто бы и не проходил прогремевший на весь мир суд над нашим же сотрудником Андреем Синявским. Со стороны спрашивали, сойдет ли нам с рук бегство за границу Светланы Аллилуевой и не разгонят ли Институт за недостаточно сильный отпор сомневающимся в подлинности «Слова о Полку Игореве», но в Институте страсти, если и кипели, то под крышкой, не выплескиваясь.

У Ивана не было комплекса невежества, свойственного начальникам чуждым делу, над которым поставлены (историческая черта, сохранившаяся с тех послереволюционных времен, когда «спецам», преимущественно буржуазным, не доверяли). Читал Анисимов на трёх языках, занимался немецкой и французской литературой, опирался на специалистов, уважал знание и управлял авторитетом знания. При его директорстве вышли тридцать томов Герцена – монумент редактирования и комментирования, была создана трехтомная, ставшая опознавательным знаком Института «Теория литературы», печатались научные издания эпосов народов СССР, одно за другим появлялись фолианты «Литературного наследства», чудо из чудес публикаторства.

Очередной выпуск «Литнаследства» вызвал скандал, о котором в ныне популярной телепередаче «Исторические хроники» рассказывается, однако не досказывается. Выкладывает ведущий вроде бы всё, включая директивное запрещение печатать материалы, подобные вошедшей в тот выпуск переписки Маяковского с Лилей Брик. Власть испугалась нежных признаний? Интимная корреспонденция демонстрировала, как под опекой ОГПУ кейфовала компания людей искусства и при искусстве, теперь сказали бы «тусовка», пункт наблюдения за творческой и околотворческой средой.

Ведущий говорит и даже подчеркивает, что было несколько советских салонов, где собирались патронируемые властью и в то же время фрондирующие поклонники и таланты. Это – сказано, однако оправдывается: собиравшиеся де были простодушны и не понимали, какую роль играют. «Не завидуйте!» – с натянуто-милой улыбкой говорит участвующий в «Исторических хрониках» актер Театра на Таганке, по своему возрасту не знавший людей, о которых говорит, но говорит с проникновенным сочувствием к ним, дескать, joie de vivre, любили и умели пожить.

Завидовать нечему, остается удивляться, что ни ведущий, ни актер, ни участвующий в передаче Главный режиссер того же театра не назвали жизнелюбцев должным именем: сикофанты. Талантливые? Допустим, но судя по их собственным, дошедшим до потомства высказываниям, таланты понимали подоплеку своего двусмысленного положения и всё же продолжали жить двуличной жизнью, что оказалась им предоставлена. В летописях литературы известны творчески-служивые натуры, занимавшиеся доносом силой обстоятельств, а также личной склонностью: друг и предшественник Шекспира Кристофер Марло, не исключено, сам Шекспир[174], безусловно Дефо, Джордж Оруэлл, Солженицын, можно назвать немало известных фигур – предмет, достойный изучения, дело за ёмкими определениями[175].

«…Институт Мировой Литературы, где сотрудники, словно монахи-бенедиктинцы, посвящают себя изучению текстов».

Чарльз Сноу

При Большом Иване Институт посетил английский писатель и государственный деятель Чарльз Сноу, вошедший в современный словарь выражением коридоры власти. Мне выпало быть посредником в беседах влиятельного англичанина с нашим директором, который читал, но не говорил по-английски. Разговоры эти мне необычайно помогли, расширив знание о сферах, о каких я имел представление смутное. Писатель и государственный деятель, член Палаты Лордов и ученый (физик по образованию, работал с Резерфордом), Сноу отличался доскональным знанием материала, о котором писал, будь то наука или политика. Имевший вес в мировых кругах англичанин и наш влиятельный директор сошлись в годы конфронтации на почве благоразумия. По приглашению Сноу Анисимов ездил в Англию, и эта поездка смягчила Большого Ивана в отношении к Западу. А Сноу нашел в нашем директоре «брата», согласно идее своего цикла «Чужие и братья»: чуждые и родственные общему делу. Дело оказывается общим у тех и у других, если те и другие понимают дело; братьями стать могут даже противники, если понимают дело, пусть по-своему, а враги – враги делу, к делу непричастные.

Ещё в университетские годы мог я познакомиться с личностью, служившей Сноу образцом брата. Но кто же знал, что это – прототип? И время было другое, и я был другим. В ту пору пришлось мне переводить беседу ректора МГУ, математика, с иностранцем-математиком, они говорили о математике на математическом языке, а я в моих собственных глазах походил на взмокшего, опозорившегося мыша. В другой раз не в силах больше выносить унижения и муки я переводить отказался, а собеседником ректора должен был стать первостепенный физик и основатель молекулярной биологии Джон Бернал. «Ученый безграничной отваги», – определил Сноу, когда писал о нем для Британской энциклопедии. Готов был признать правоту даже тех, кто казалось бы ему совсем не союзники, среди них – Лысенко (сын-генетик мне объяснил: у Лысенко была незначительная правота, которую он сильно преувеличивал).

Анисимов и Сноу, каждый из них со своей стороны, пользовались поддержкой высших кругов, и благодаря их совместным усилиям состоялось присуждение Нобелевской премии Михаилу Шолохову. С нашей стороны силы противодействия шолоховской кандидатуре, быть может, и сумели бы даже Большому Ивану поставить заслон, но Сноу в международных пределах сказал своё слово – речь шла о переменах в мировой политике. Нобелевская премия крупнейшему советскому писателю должна была служить признаком перемен. Взаимопонимание между Иваном и Чарльзом упрочилось настолько, что Сноу назвал Анисимова «Ваней». Иван Иванович был согласен при условии, что станет называть англичанина «Чарли». Член Палаты Лордов вспыхнул: «Меня нельзя называть Чарли!» – «Почему же?» – полюбопытствовал Иван. – «У нас так называют маленьких собачек, – разъяснил Сэр Чарльз. – А меня разгневанные молодые люди, вроде Уэйна, называют Чарли… когда напьются».

Увидев преданность сотрудников ИМЛИ изучению своего предмета, Сноу сравнил Институт с монашеским орденом. «У вас же тють бро-одьят учёные с мьиро-овьими имьенями!» – воскликнул приехавший к нам на стажировку из Будапешта фольклорист Мартон Иштванович, чему я удивился, потому что не знал никого, кто был бы у нас окружен ореолом всесветной славы. В зарубежной прессе мне то и дело попадалось имя «Пропп», ленинградский фольклорист выступал в Институте с докладами, но как-то незаметно, по коридорам не шептались: «Пропп… Пропп…» В тех же коридорах Мартон столкнулся со старичком, в котором узнал филолога с мировым именем. Так выразился Мартон, а наши секретарши третировали старичка за встрепаный вид как «существо ископаемое». Ученым с мировым именем оказался Петр Григорьевич Богатырев, который был для нас создателем на русском языке «Бравого солдата Швейка», но даже за «Швейка» ему не воздавалось должное. Так перевел, что, заучивая наизусть «Похождения бравого солдата» в его переводе, многие, кажется, полагали, будто Гашек писал по-русски. Для меня же Петр Григорьевич и вовсе ничего особенного не представлял. В Институте был он, как и я (!), сотрудником и, сверх того, являлся моим соседом по Большой Якиманке (бывш. Димитрова). Когда перебрался я со Страстного в Замоскворечье, то оказался с Петром Григорьевичем рядом, жили через дом[176].

Застал я Петровского Федора Александровича. Целый день ехал в микроавтобусе с ним лицом к лицу – группой сотрудников направлялись мы в Болдино. Сидя напротив от Федора Александровича, я невольно наблюдал легендарного латиниста, о котором приходилось слышать от университетской преподавательницы латыни, она часто говорила: «Как перевел Федор Александрович, у Федора Александровича это выражено словами…» В руках у знатока был термос, он часто к нему прикладывался. Старик находился всю дорогу в приподнятом настроении высокого градуса, его даже не потрясла путевая нелепица. Ехали мы ехали и не доехали до Болдина по причине, помешавшей сто пятьдесят лет назад Пушкину из Болдина выехать: бездорожье. «Надо было на вертолете лететь», – утешали нас местные.

С полдороги вернулись мы в Горький и посетили местный музей нашего основателя-хранителя. Среди экспонатов попался документ, каких и в имлийском горьковском музее не показывали. Письмо Крупской Алексею Максимовичу: «Нас все покинули. Володя с марта потерял речь». Предсмертная ленинская немота ещё была секретом из секретов. Желая удостовериться, что признание Крупской не наваждение, ещё и ещё раз я вперился в слова: «…потерял речь». Мы в те годы смотрели очередной фильм с «Лениным», на экране, вместо того, чтобы угасать в одиночестве, Ильич произносил речи перед ликующими толпами. В роли Ленина снялся Штраух. Ещё один «Ленин», у Бориса Щукина, был, можно сказать, грандиозен, однако не очень похож. А Штраух, в жизни на Ленина ничуть не похожий, перед камерой преображался так, что его сходству с Ильичем поражалась Крупская. Это – в фильме «Ленин в восемнадцатом году». Там есть знаменательный эпизод, смелый по смыслу и хорошо сыгранный: крестьянские ходоки уверяют вождя, что беднота, им покровительствуемая, государство пропьет. Ильич прищуривается: «А если не пропьет?»

К нашему времени сцена оказалась проникнута иронией истории: сотрудников академических институтов, нас в том числе, отправляли в пустующие колхозы на уборку картошки, которую сажать сажали. Точнее, сажала сельхозтехника, а убирать было некому. На Западе во времена индустриальной революции возникали покинутые деревни, воспетые поэтами, в пору развитого социализма образовались колхозы без колхозников, экономистами-реформаторами непоэтически названные неперспективными.

Вместо варварского решения земельной проблемы достаточно было совершить то, чего не было сделано на протяжении русской истории, как это понимал Герцен: «Русский социализм, который идёт от земли и крестьянского быта, от фактического надела и передела полей, от общинного владенья и общинного управления, и идёт вместе с рабочей артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и которую подтверждает наука». Ни царской, ни советской властью не были приняты во внимание Герценские мечтания. Над общинностью измывались, превратив в насильственную коллективность. Нельзя было без этого обойтись? Так ведь и результат, достигнутый за счет крестьянства, в конечном счете вышел соответственный: несомненные достижения с несомненными изъянами.

Федор Александрович, как полагалось ученым его поколения, был образован универсально, широко начитан и между прочим обнаружил совпадения в «Мертвых душах» и в романе Диккенса «Эдвин Друд». Кто же у кого, сказать по-школьному, «списывал»? Кто кому, научно выражаясь, подражал? Диккенс по-русски не читал[177], читавший Диккенса Гоголь не дожил до появления «Тайны Эдвина Друда». Свою загадочную находку Петровский передал в Отдел зарубежной литературы Игорю Максимилиановичу Катарскому, посвятившему жизнь Диккенсу и погрузившемуся в предмет своего изучения так, что стал походить на диккенсианских персонажей, его сравнивали с мистером Пиквиком. Но И. М. не успел добраться до корней удивительного сходства, у него, ветерана войны, от контузии развился рак мозга, полчерепа ему удалили. В духе истинно диккенсовском Катарский шутил: «У меня мозги были, знаю наверное, а многие ли могут утверждать, что мозги у них есть?» Услышал я это от него за неделю до его кончины.

«Далекое-близкое».

Книга Репина.

Классическая атмосфера обволакивая нас, русская классика воплощалась в людях, казалось, будто они сошли с репинских полотен и с чеховских страниц. Секретари Толстого промелькнули перед нами, его правнуки заседали на ученых советах, правнука-агронома я видел не в университетских и не в имлийских коридорах, а на дебаркадере Истринского водохранилища. Мы с родителями жили там летом, вышли с отцом вечером пройтись, ещё не закончились земляные работы на канале, навстречу нам прогнали колонну кандальных, подошли мы к воде, темнело, и промелькнула мимо нас легко-подвижная, бородатая фигура, торопившаяся до закрытия ресторана-поплавка проникнуть через кухню в буфет. «Толстой!» – шепотом воскликнул отец.

Уже вошедшие в историю советской литературы ещё были близко от нас. Видел я и Бурлюка, и Каменского, не хватало Маяковского, зато позвонил мне тот, кого он прочил себе в преемники, «Асеев Колька» (Н. Н. Асеев). Советский романтик, выразивший уверенность в том, что «Никто пути пройденного у нас не отберет», поделился со мной, совершенно незнакомым человеком, неожиданной мечтой побывать на островах Самоа и поклониться могиле Стивенсона. Больше звонков от него не было. Случилось это или приснилось? Напоминает сон наяву.

Илья Сельвинский приходил на факультетский поэтический кружок с намерением возглавить студенческое творческое содружество. Стихов я не писал с тех пор, как сочинил поэму о Магнитке, но из солидарности с поэтами-друзьями тоже пришел, а уже в ИМЛИ Симмонсу переводил Семена Кирсанова. Не помню, почему потребовался перевод. Может быть, потому что со второй фразы по ходу беседы советский стихотворец стал читать советологу свою последнюю поэму и конца этому не предвиделось. Симмонс не обижался: «Что с него возьмешь? Поэт!», но приостановить биение кастальской струи все-таки требовалось, и я запросил пощады от истощения сил.

В Институте исторические личности состояли сотрудниками. Живые тени жестокого прошлого, те же самые люди, что не на жизнь, а на смерть (буквально) сражались друг с другом в схватках 30-х годов. Упомянутый без симпатии Маяковским в предсмертном письме Владимир Владимирович Ермилов делал на Ученом совете доклад «Основная идея Толстого». Сидевший рядом со мной пожилой сотрудник змеиным шепотом прошептал соседу-сверстнику: «Это что же за идея такая?» А тот отозвался ещё более ядовитым шипом: «Сам живи и дай жить другим».

Нужно мне было срочно вставить в реферат дату, когда выступили формалисты, попался мне в том же институтском коридоре их противник, конструктивист Корнелий Зелинский, чью статью о Есенине читал и перечитывал, и я у него спросил, не помнит ли он дату выступления его оппонентов. Устремив на меня тусклый, недобрый взгляд, Корнелий Люцианович едва слышно, словно осенняя листва, прошелестел: «Не помню». Дохнуло на меня злобой того времени.

Не в Институте, а в театре мне указали: «Горбов!» Автор обзора зарубежной русской литературы, похоже, прямо на людях прятался от людей. Невольные показания участников прежней литературной борьбы говорили о том, насколько запреты, взаимные обвинения и всевозможные низззя, были не принципиальны, а конъюнктурны – являлись следствием случайных обстоятельств, личных склок, однако в историю вошли как идейные разногласия, будто бы борьба с порочностью неких учений и взглядов. А в чем порочность? Интриговал против кого-то, а тот сумел отомстить, заклеймив обидчика как сторонника фрейдизма – тот, желая блеснуть эрудицией, цитировал или всего лишь упоминал «Толкование снов», на том и попался.

Обаяние формализма для нашего поколения отрицать невозможно. Формалисты считали себя образцом академической порядочности, и мы им верили. Острый на язык Виктор Борисович Шкловский когда ещё приходил к нам на факультет, восхищал, вспоминая постреволюционные годы: «Правила, говорят, мы нарушали… правила… Да ведь правил-то не было!». Приглашал: «Картошки и коньяку у меня хватит!». Кое-кто съездил к нему на дачу (во Внуково или Переделкино, сейчас уже не помню), но больше не ездили. Идея остранения, благодаря которой фамилия Шкловский попала в словари литературных терминов, осталась за ним потому, что им не указан первоисточник, без кавычек и сносок он использовал «Смех» Бергсона. Шкловский действовал по наитию, быстро схватывал, броско определял, однако, едва ли что-либо в самом деле изучал, к тому же не зная иностранных языков. Небрежность и развязность сказалась в его биографии Толстого, которая стоила издательству полкопейки за букву. В редакции подсчитали количество печатных знаков на восьмистах страницах. Пустяк? «Книгу до сих пор читают!» Что ж, бойко написано. Простили старику разгильдяйство, лишь Николай Арденс, ветеран толстовских штудий, оценил книгу, так сказать, «по заслугам», но на рецензию, разумеется, не обратили внимания, словно разноса и не было.

Рыцарским поединком был бой Оксмана с Гроссманом – у меня на памяти. Поводом послужил Достоевский. Сейчас это трудно себе представить. В понимании, признании, как и в пренебрежении, есть разные уровни и степени, каких статистика не показывает. Сейчас – кто поверит, но читатель того времени не может не знать – Достоевского для нас не было. Вдруг он возник! Не изданием «Братьев Карамазовых», нет, не с выходом десятитомного собрания сочинений, а с появлением в серии ЖЗЛ его биографии, а в биографии был не только Достоевский, но и Аполлон Григорьев и Страхов. Автор биографии – Леонид Гроссман. Серия ЖЗЛ, по определению, популярное чтиво, тем более, что биография была написана легким пером – удобочитаемо. Но обсуждали книгу так, будто то был фундаментальный труд универсального значения и назначения. Те колебания воздуха сейчас и сравнить не с чем. Обсуждали на Ученом Совете ИМЛИ. Возможно, то был не Ученый совет, а просто многолюдное собрание сотрудников, в историческом зале, где некогда хоронили Гартунга (о суде над ним Достоевский писал – с критикой процесса, ненужно раздутого, и с весьма-весьма сдержанным сочувствием к подсудимому). Самого Гроссмана не было, отзывались о книге, если не панегирически, то достаточно одобрительно, и вот выступил Оксман. Зазвучала речь дефинитивная – определительная. Оратор достоинств не называл, определял, что значит выход такой книги. Сделал паузу и затем… выразил свое полное несогласие с автором. Ситуация прямо из рыцарского эпоса, вроде «Смерти Артура», когда поверженные бойцы поздравляли триумфаторов с победой и благодарили за поражение, нанесенное достойной рукой. Ну, ничего подобного больше слышать не приходилось.

Юлиан Григорьевич Оксман – его личного врага я совершенно непредумышленно критически упомянул в печати, и Ю. Г. проникся ко мне доверием. Рассказал: «Трижды, от начала и до конца прочел я все пушкинские рукописи. Сколько же произвола у нас в конъенктурах!» Убеждение в том, что руку Пушкина часто читают неправильно, и послужило причиной или, по крайней мере, одной из причин выпавших на его долю преследований. О прочих причинах можно только догадываться, а рукописями Оксман занимался в предвестии Пушкинского празднества 1937 г. Юбилейное издание, он считал, не готово к выпуску. Текстологов не поторопишь, знаю по Алексееву, с вычиткой труда «Шекспир и русская культура» Михаил Павлович не торопился успеть к шекспировскому 400-летию, но наши времена были не столь строги, ради соблюдения научных норм академик мог себе позволить опаздывать. А экспертизу Оксмана ударники от пушкинистики выдали за саботаж издания. Всякий, кто берет в руки эти тома, удивляется, что в них нет примечаний, но как их публиковать, примечания или комментарии, если арестован комментатор, мешавший своей текстологической требовательностью? Американский биограф Пушкина Симмонс мне говорил, что в тридцатых годах ему предлагали вывезти неопубликованную верстку, что за верстка, он не говорил, от предложения отказался. Могли быть примечания, Оксманом составленные и теперь по частям публикуемые – без текста.

У меня на глазах Кирпотин тряхнул стариной и привел в чувство ученую, но, видно, недостаточно закаленную в критических битвах, аудиторию. Сравнительно молодые ораторы, ссылаясь на Достоевского, в один голос пели о нашей «всемирной отзывчивости». Старик Кирпотин взял слово и огласил пылавшие шовинизмом высказывания великого писателя, певшим крыть стало нечем. Вечером того же дня мы с ним встретились. Переехал я в Замоскворечье, Кирпотин жил рядом, в писательском доме на Лаврушенском. Вышел я пройтись, ходил, как обычно, по окрестным переулкам. Вижу – Кирпотин, руки за спину, погружен в себя. Поздоровались и некоторое время шли рядом молча. Вдруг Владимир Яковлевич говорит, будто продолжая разговор – не со мной, а самим собой: «Создал Достоевский “Братьев Карамазовых”, а жене пишет, радуясь, что Катков пустил его дальше порога и пригласил зайти в квартиру!». И опять умолк. Такого я не ожидал. Естественно было бы услышать упоение утренней победой. А поседевший в критических боях полемист бродит в темноте московскими переулками, думая о Достоевском. Не говорит: «Здорово я желторотым всыпал!» Его занимает, как мог великий писатель испытывать мелкую радость.

За все годы вращения в литературных кругах дома и за рубежом выслушивал я исповеди старших коллег, иногда прямые, подчас лишь намеками, смысл был ясен один и тот же: «Уж вы, пожалуйста, с другими меня не отождествляйте, у меня своя борьба с моими…» Врагами? Нет, союзниками. Так что вы, братцы, прежде чем пытаться поднимать такого, как Кирпотин, на рога, прикинули бы, с кем связываетесь. Непримиримые противники 30-х годов вели между собой сложную борьбу, реализм – верхний слой, его надо снять, чтобы увидеть, за что боролись, иначе получится навешивание не соответствующих сути дела ярлычков, чем и занимались безжалостные литературные бойцы, которых вы теперь бесстрашно лягаете.

Всякий писатель у нас огрызался, не имея выхода, кроме самообороны. «Должен с вами поговорить», – строго обратился ко мне Даниил Гранин, приглашая на проработку после моей статьи, в которой решился я сказать, что его земляк-ленинградец Федор Абрамов, человек с добрыми намерениями, но писатель слабый, и Даниил Александрович счёл нужным вступиться за литературного собрата. Поговорить мы не успели. По опыту представляю, что я бы услышал: убедительную просьбу помолчать. Если же высказаться мне невтерпеж, то поискать подальше закоулок для критических прогулок. «Федора Абрамова критиковать вы можете, – было однажды мне сказано, – а Пастернака – нельзя». Стало правилом: не хочешь поссориться, уж лучше и не читай! Либо заведомо читай не то, что написано: псевдокритика охраняла и даже обслуживала писателей.

В учреждении имени Горького изучали Горького, издавали Горького, хранили горьковский архив, и каждый из сотрудников, чем бы в своих границах он или она ни занимались, был причастен к освоению горьковского наследия. Архив Горького являл собой подобие ещё не разминированного поля, по которому ступали с крайней осторожностью. На мою долю выпало иметь дело с горьковским романом «Мать», «самой читаемой в мире книгой». Были разные поручения, но первое из них – съездить в Ленинград и принять от Роквелла Кента живописное полотно, изображающее тот самый дом в Харрикане, штат Нью-Йорк, где роман был написан. Полотно поместили в музей, и уж не знаю, что о нём рассказывают экскурсоводы. С Кентом я поссорился, упрекнул старика, что в другую страну не приезжают, чтобы критиковать свою страну. Вкатили мне выговор, хотели ещё вкатить за то, что я оскорбил Министра культуры, будто бы Фурцева тоже приехала встретить американо-канадского художника. А она не приехала! Приехал её букет, который, возможно, я оскорбил, но дело против меня лопнуло.

Не хочу сказать, будто, начиная службу в ИМЛИ, я старательно реферировал и тщательно переводил. Мои переводы научных статей на английский попали в печать, и Роман аж крякнул, прочитав напечатанное. «Нечто драстическое», – упрекнул меня приватно, но выдать не выдал. Заглянул я в словарь, из всех значений drastic выбрал «сильнодействующее». А приехавшая в числе зарубежных гостей секретарша Драйзера, прочитав мои переводы, хохотала до слез. «Разве неверно?» – спрашиваю. «Нет, отвечает, просто о-очень смешно». Мой английский в ту пору отличался (как бы это сказать) гетерогенностью: слог шекспировский, смешанный с конюшенным жаргоном.

С каждой поездкой, с каждым рефератом или переводом я все больше чувствовал себя сотрудником учреждения, в названии которого стояло слово мировой: бывал с иностранцами там, где раньше у себя же в стране не бывал, повидал тех, кого иначе бы не увидал, невольно расширялся кругозор. Странствия с иностранцами явились для меня открытием и Ясной Поляны, и тургеневского Спасского-Лутовинова, и чеховского Мелихова, и даже Москвы как города Кропоткина. С нашим гостем из Индии, литератором Бенарсидас Чатурведи были у кропоткинской племянницы, она в ящике с бельем хранила письма Кропоткина из тюрьмы Клерво. Увидев письма, индус-непротивленец взъярился: «Старушка может умереть, и эти сокровища погибнут!». А старушка, видно, соблюдала конспирацию, будто её дядя по-прежнему находился за решеткой. «Теперь я знаю, – сказал нам учитель школы Британского Посольства, помещавшегося в доме Кропоткина с мемориальной доской, – в кого мальчишки зимой бросают снежками». И сам я, как мальчишка, ещё не представлял себе Кропоткина, хотя мой сосед Ростовцев, отставной милиционер, мне рассказывал, как он в Димитрове разгонял демонстрацию анархистов на похоронах Кропоткина, о той же демонстрации я читал в мемуарах участника – Виктора Сержа-Кибальчича.

Бенарсидас являлся членом Индийского Правительства, поэтому за пределами Москвы нас всюду встречало местное руководство. Орловские власти в тургеневских краях и не бывали, посмотрел председатель Облисполкома на Спасское-Лутовиново и говорит: «Конечно, в таком именье поживешь, ещё и не то напишешь». В Мелихово мы приехали, вышли из машины, раздался крик: «Чехов я! Я Чехов!» Мы замерли. Бежит к нам пожилой человек. Подбежал, отдышался и говорит: «Чехова я видел, когда вот таким был», – ладонью показывает от земли не выше колена.

Считается, что каждый человек от всякого события или лица отстоит на двадцать пять приближений, а у нашего поколения что до Чехова, что до Кропоткина – всего два, рукой подать. Приводя подобные подсчеты, хочу подчеркнуть, до чего близко мы оказались к именам, вошедшим в классический канон. А постсоветский молодой человек, образованный и вовлеченный в общественную жизнь, меня спросил: «Что нам может сказать Чехов?» Пора самосознания ещё не пришла для послесоветского поколения, но я не хотел обидеть словами из песни Вертинского, которую, аккомпанируя себе на пианино, напевала моя мать: «И тогда ты заплачешь: Единственный мой! Как тебя позабыть, дорогая пропажа!»

«Здание мемориального музея А. М. Горького в стиле модерн, построено для миллионера С. П. Рябушинского».

Из путеводителя.

Когда дом стали делать музеем, мне поручили переводить на английский путеводитель, естественно с историей дома, которую в подробностях не знали. Чей это был дом, объяснил мне знаток Москвы Михаил Николаевич Румянцев, с которым я был знаком через лошадей: его отец, стряпчий, оформлял покупку конзавода Бутовичу. «Старик Рябушинский построил особняк для любовницы», – сказал М. Н. Того не могла сказать мне внучка Мамонтова (супруга наездника Щельцына), она училась в гимназии с дочерью Рябушинского, и понятия не имела, чей дом! «Молодой человек, – обратился ко мне Румянцев, – в мое время дочь из приличного семейства не должна была знать о проделках своего папаши». В путеводитель включить это высказывание было нельзя, но позднее, пусть без сноски, факт вошел в литературу.

Дом ещё не стал музеем, но мы с Чатурведи там побывали. О своей поездке Бенарсидас выпустил книгу, которую назвал «Литературным паломничеством». Книги я не читал, не зная хинди, но кто читал, говорили мне, что я фигурирую в книге как переводчик: мнений не выражал, передавал чужие мнения. Индус, историческая фигура, переводил с английских переводов наших классиков, был сподвижником Ганди, и не называя его имени, говорил «Пантиджи» (учитель), так звали индийского лидера в кругу последователей. Называл он и другие имена своих знакомых. Почти по Ильфу и Петрову был Бенарсидас пусть не «внуком Крепыша», но «любимцем Рабиндраната Тагора»; рассказывал, как Тагор, красавец в годы молодости, брал деньги, разрешая на себя посмотреть, просто стоял и собирал мзду с тех, кто пялил на него глаза.

В доме Горького из прежних обитателей, не считая несчастного Максима, разве что самого Алексея Максимовича не было, мемориальный особняк населяли живые экспонаты. Мы с индусом вошли, и разыгралась сцена из «Егора Булычева». Привратница-приживалка, похожая на персонаж из горьковской пьесы, впустила нас, и на вопрос «Дома ли Надежда Алексеевна?» прозвучал, именно прозвучал – драматически, словно на сцене, ответ: «В этом доме никогда не знаешь, кто есть и кого нет». В самом деле, если подумать, как в доме появлялись и вдруг исчезали люди.

Надежда Алексеевна, легендарная «Тимоша», невестка Горького, давала нам пояснения. В поведении небытие: что было, то было словно не с ней. А что было! Коммунистическая почва колебалась, социалистическая система сотрясалась, столпы нашего общества низвергались в пропасть ради этой женщины, но в скромно-аккуратной особе средних лет уже было невозможно разглядеть советскую львицу и роковую фемину. Не из-за возраста. «Нет, это не ко мне», – словно подозревая, что за вопросы роятся у визитеров при встрече с ней, отвечала своим обликом Надежда Алексеевна. Нам с Чатурведи нарисовала она картину кончины Алексея Максимовича в Горках. «Была гроза, молния и гром», – намек на сцену из «Короля Лира». Рядом с усадьбой конный завод, старики-наездники и конюха помнили день смерти Горького, воспоминали: «Хорошая стояла погода, тихая».

Побывали мы с Чатурведи и у Екатерины Павловны Пешковой, первой жены Горького. Пришли к ней в ту самую квартиру, где Ленин слушал «Аппассионату» в исполнении Добрвейна. Тут уж пришлось разрешить индусу разуться и ходить босиком: он всюду норовил ходить босиком, как паломник, но я ему не способствовал во избежание недоразумений: могли понять неправильно хождение по нашим улицам иностранца босиком, к тому же в портах, напоминающих подштанники. Все-таки в таком виде явился наш индусский гость в Большой Театр, где я не бывал с тех пор, когда мать красила Советский герб над сценой. Места у нас были в первом ряду, в самом центре, у оркестра, напротив от дирижера, и мне казалось, будто все взоры устремлены на моего соседа. Потерял я серьез, меня начал душить смех, и все «Лебединое озеро» я промучился, стараясь не расхохотаться под волшебную музыку.

Екатерина Павловна, свидетельница встреч и разговоров, менявших судьбы мира, а также хранительница тайн, которые могли заставить содрогнуться день, держалась с нами так, будто жизнь её, пожилой, но не дряхлой, женщины, приветливой, без малейшего жеманства и важничанья, давно прожита, осталась оболочка, продолжающая существовать без каких бы то ни было претензий на разыгрывание из себя фигуры исторической, каковой на самом деле она являлась. Если вспомнить, что у неё была за жизнь, что и кого она повидала, что знала, то естественно было допустить, что нести груз воспоминаний у неё не было сил, она тяжкую ношу сбросила и оставила позади, будто ничего этого не было, а если и было, то не с ней. На наши с индусом вопросы, как и на просьбы работников Архива Горького, она отвечала отчетливо и авторитетно, но исходили ответы от медиума, передаточного звена между отжившей своё личностью и всё ещё существующей оболочкой, а ей от жизни уже ничего не надо, повидала и пережила столько, что, пожалуйста, оставьте её в покое.

Чатурведи в Индии канонизирован, создан его музей, но хотя меня дважды делегировали в страну чудес, в музее побывать я не смог, и не знаю, рассказывают ли там, ради чего Бенарсидас приезжал к нам. Мне он говорил, что цели у него было две: с трибуны Съезда писателей произнести имя Князя Крупаткина, которого он считал своим вдохновителем, и узнать, кто такая Бабукша Русской Революции. Произнесению Крупаткина у нас пытались воспрепятствовать. «Тогда я сказал, – говорил Чатурведи, – что уеду». Пошли на попятный. А что за бабукша никто сказать не мог, пока не напросились мы к Паустовскому. «Брешко-Брешковская», – сразу сказал Константин Георгиевич, произнес, как современник, без усилия памяти.

У Паустовских почти не притронулись к угощению, которое приготовила супруга писателя, индус был вегетарианцем и трезвенником, напитки и не пригубили. Навалились на меня, уговаривая выпить за общее здоровье, я отказывался, не помню, почему, но отказывался. Паустовский, покачав головой, как бы в назидание произнес: «В литературном кругу молодому человеку трудно не пить». Нередко приходилось вспоминать напутственное предостережение писателя-ветерана!

Вскоре оказался я между Паустовским и Утёсовым на похоронах Юрия Олеши, которого живым видел лишь в спину: низкорослый и широкоплечий, напоминавший сказочного гнома, пошатываясь, он выходил из кафе «Националь». «Юрий Карлович» – указал Васька, он, как выпускник Вахтанговского училища, сделал свой диплом по «Трём толстякам», конгениальный талантливой книжке спектакль с прекрасной Генькиной музыкой[178]. Вскоре я увидел лицо Олеши уже в гробу. «Ильфа помянули, – через меня, не обращая никакого внимания на постороннего, говорил Паустовскому Утёсов (он произнёс «Ылфа», и мне казалось, что он сейчас что-нибудь напевно зашепчет своим гортанным говорком), – Пэтрова помянули, Олэшу поминаем, всо одесская неб-х-а». «Перебраться в Москву, а петь об Одессе», – сказал мой внутренний голос, но тут же, без оговорок, тот же голос признал: «Хорошо петь». Юрия Олешу, как и других ушедших, помянули, их уже давно не было, никто из них уже ничего написать не мог, таскался, как Юрий Карлович, по миру не живущим творчески.

Американские аспиранты не верили, если я пробовал сказать, что это был сносный, но исписавшийся писатель. Им всё хотелось думать, что ему не дают писать. Молчание всякого нашего писателя означало «Не дают!».

А Паустовский на слова Утёсова ничего не ответил, он тяжело дышал, с присвистом, наклоняясь над гробом и вглядываясь в покойника, быть может, предчувствовал, что очередь за ним.

«Железная женщина».

Максим Горький.

Как-то из окна Института видим идущую через двор, с усилием ступающую, пожилую даму. «Будберг», – прогудел чей-то голос. Это была Мария Игнатьевна Закревская, по первому мужу графиня Бенкендорф, по второму – баронесса Будберг. «Мура» для Горького, его доверенное лицо, хранительница тайн ещё более огнеопасных, чем доверенные жене и невестке. Будберг ступала с трудом, казалось, тоже под грузом воспоминаний. В своё время за углом, в Столовом переулке, ОГПУ, нагрянувшее с обыском к сотруднику Британского Посольства Локхарту, обнаружило её у англичанина в платяном шкафу и в костюме Евы. Насколько tableau vivant была для властей неожиданна? Об этом даже Локхарт, судя по его воспоминаниям, не строил догадок. И вот Мария Игнатьевна приехала поговорить с работниками архива, они меня ей представили, и я старался её расспросить, виделся ли Горький с Лоуренсом. В Италии Горький (и «Мура» с ним вместе) находился тогда же, когда там жил автор «Сыновей и возлюбленных». «Лауренс?» – переспросила широколицая величественная старуха, слишком хорошо знавшая, о ком её спрашивают, и поэтому позволившая себе исказить известное имя. «Лауренс? – ещё раз спросила она, словно настаивая на искажении и проверяя, понимаю ли я сам, о ком спрашиваю. – Лауренс нет. Норман Даглас (так произносится англичанами наш «Дуглас) – да». И двинулась за железную дверь архива.

«Стерва»

Иван Бунин.

Литературный портрет Будберг в книге «Железная женщина» создала Нина Николаевна Берберова, с которой годы спустя я познакомился в Нью-Йорке на Славистической Конференции. «Я должна вам кое-что сказать…» – сказала мне Нина Николаевна и добавила: «… позже». Но позднее, когда мы снова увиделись, она ничего не сказала. «Увидимся, Маша, в остроге», – процитировала на прощание. Видно, навела обо мне справки и выяснила, что не тот человек, чтобы через него передавать.

В другой раз побывал я у Нины Николаевны дома в Принстоне. Затем через Союз Писателей удалось пробить, когда требовалось пробивать, её приезд на родину. Она приехала и согласилась выступить в журнале «Вопросы литературы». Мы договорились о встрече у Дома Нирензее, где находилась наша редакция. Нарушая правила вежливости, не стал я перед дамой открывать дверь парадного, чтобы она сама коснулась той же дверной ручки и вошла шестьдесят лет спустя через знакомый для неё и не изменившийся с тех пор подъезд. «Мы не в изгнании, мы – в послании», – её сбывшиеся слова!

Книгу Берберовой «Железная женщина» я читал и перечитывал перед сном, будто принимая успокоительное, литераторский слог, так уже давно не пишут. В начале ХХ века в России три-четыре слоя печатающихся писали! В сон я погружался с мыслью о том, что ещё существуют-таки признаки и границы писательства, как среди лошадей есть чистокровные, полукровные и беспородные, все по-своему хороши для своих целей, но если мерить от старта до финишного столба, то рядом с чистокровными не годится никто, о чем и написан «Декрет 2-й» еланского немца – Льва Брандта.

Голос дается певцу, писатель одарен словесным выражением. Основа одна и та же – музыкальность, причастность к музыке сфер. Если взять наших классиков, это Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Александр Островский, Константин Леонтьев, Чехов и Михаил Булгаков. У них одаренность высшая, у других уже в разной степени. Говорил же Толстой, что когда он читает Тургенева, ему начинает казаться, будто у него самого нет таланта. Отбор в писатели по языку Чехов считал само собой разумеющимся. Среди литераторов, ещё державшихся чеховских требований, и формировалась Берберова.

В журнале мы опубликовали её книгу «Люди и ложи», однако в интервью «Литературной газете» Нина Николаевна сказала, среди прочих неприятностей, что я вмешивался в её текст. Текст прочистила Тамара Джалилова, она вымела несметное число ошибок в именах и датах, а я к тексту не прикасался. Конечно, расстроился, но, прочитав о Берберовой в письмах Бунина, воспрял. Оказывается, Нина Николаевна обладала причудливой склонностью. Всем, кто сделал ей добро, она платила гадостью, в том числе Бунину. Мне досталось заодно с Буниным, не мой кумир, однако классик. Опись Архива Берберовой помещена на Интернет, моего письма не значится.

Письмо читали в редакции «Вопросов литературы», читали и в «Литературной газете», напечатавшей её интервью, но мой ответ поместить отказались. К Берберовой письмо мое, возможно, не дошло, хотя за все годы не пропало ни одного письма за рубеж. Могло быть уничтожено Ниной Николаевной или её окружением. У меня уцелела копия.

Были читатели, качавшие головами, когда мы стали печатать Берберову, очевидно, люди с мстительной памятью (и неспроста), знавшие, что она сотрудничала в пронацистской прессе. А «младороссы» Казинбек и Любимов? Очевидно, целая категория прижившихся при правительстве Петена у французов не вызвала того негодования, какое вызвал антисемит Селин, и наши власти сочли возможным согласиться с такой мерой терпимости.

«Дом литераторов создан по инициативе А. М. Горького в особняке гр. Олсуфьева (ул. Воровского, 50)».

Из энциклопедии «Москва»

По разным поводам в Институте перебывало множество писателей, отечественных и зарубежных, к тому же писательский Союз и литературный Клуб, так называемый ЦДЛ, находились через дорогу.

Александр Яшин, творец «Рычагов», приглашенный на празднество под Новый год, подарил Институту лапти собственного изготовления. Подарок поставили в книжный шкаф, подобно тому, как сшитые Толстым сапоги друзья писателя поместили на книжную полку, будто очередной том собрания сочинений. Никто и не думал сравнить нашего современника с классиком, но знали многоопытные комментаторы, как поступают с подобными подношениями.

Посетил Институт Генрих Бёлль. В памяти сохранилась фраза: «Мы не могли любить Германию, как любили до войны, и не можем ненавидеть, как ненавидели после войны».

Когда Уильям Голдинг пришел в Институт, то перед началом общей беседы я ему рассказал, как моя жизнь при обстоятельствах, называемых экстремальными, стала подражать его искусству. Как описано в его романе «Воришка Мартин», так меня в Судаке подхватила волна и забросила на прибрежный камень, а следующая волна стала с очередным накатом стаскивать, но я, подобно Мартину, удержался на камне и добрался до берега. «Как у Голдинга!» – пронеслось у меня в голове. По ходу беседы Голдинга стали упрекать в пессимизме во взгляде на человеческую природу. «Но я же, – Голдинг говорит, – спас жизнь вашему сотруднику».

Пришел в Институт на встречу свидетель моего университетского позора Пабло Неруда, с ним Назым Хикмет и его новая, молодая жена, и тут опять я едва избежал провала, по сравнению с которым выволочка, учиненная мне Романом за бестактность моего мнения, сделалась бы приятным воспоминанием. Вызывают в дирекцию: «Вы сотрудник молодой, вот мы и решили, чтобы избежать соперничества между старшими, поручить молодому вести это мероприятие». С тех пор, когда я выразил мое мнение о Неруде, я его не читал, стихи Неруды, за исключением отдельных строк и тогда казались мне безудержным словоистечением, но, возможно, вся сила его поэзии заключалась в языке, а мой испанский с университетских времен «заржавел», пробовать читать Неруду в оригинале было бесполезно. О Неруде, хотя я и высказал о нём мое мнение, как было, так и осталось у меня понятие приблизительное. Из поэзии на испанском лучше всего я представлял себе Гарсию Лорку, и начал я говорить о нём, думая как-нибудь свернуть на Неруду, а там и на Хикмета. Говорю-говорю, а поворота не видать. Что делать? Вдруг теплая большая ладонь легла мне на плечо и гортанно-мелодичный голос произнёс по-испански фразу, которую я все-таки смог понять прежде, чем сопровождавшая чилийского поэта наш латиноамериканист Вера Николаевна Кутейщикова успела её перевести. «Этот парень, – внушительно сказал Неруда, – говорит о моём испанском друге». Аудитория решила, что мы сговорились, а дирекция, назначая ведущего, не промахнулась.

Хикмет пришёл на встречу с новой русской женой, высокой молодой блондинкой, и ему хотелось, чтобы собрат-поэт одобрил его выбор. Чуть ли не прямо, Хикмет спросил Неруду, понравилась ли ему его новая спутница. «Похожа на свежую селедку», – без улыбки отвечал Неруда, и даже Вера Николаевна, знаток латино-американской культуры, не могла истолковать, что это – комплимент?

«Схватил за горло я обрезанного пса».

Предсмертный монолог Отелло. Подстрочник М. М. Морозова.

Институтское начальство поручает: «Будете консультировать алжирского аспиранта из Алеппо. Вопросов ему не задавать, ни о чём не расспрашивать, это крупный конспиративный деятель Алжирской Компартии».

Крупный деятель был моложе меня, писать диссертацию надумал о постановках «Отелло» в Алжире. «Самая популярная у нас пьеса», говорит. «А как же обрезанный пес?» – не утерпев и нарушив данную мне инструкцию, спросил я, имея в виду финальный монолог благородного мавра. Прежде чем убить себя, Отелло рассказывает, как «в Алеппо злой турок бил венецианца», а он, Отелло, «схватил за горло обрезанного пса»… Здесь я привел строку в подстрочном переводе М. М. Морозова, близко к подстрочнику перевела Анна Радлова. «За горло взял обрезанца-собаку…» – перевод Вейнберга. Пастернак повторил перевод, он признавался Евгении Казимировне Ливановой, что был вынужден, если не повторять ставшие у нас хрестоматийными переводы шекспировских строк, то портить их своими переводами.

«Портить» Евгения Казимировна произнесла в кавычках, как цитату, слова Пастернака. Для примера, подстрочник Морозова: «Она полюбила меня за те бедствия, которые я пережил, а я её – за сострадание к ним». У Вейнберга: «Она меня за муки полюбила, а я её за сострадание к ним». Пастернак: «Я ей своим бесстрашием полюбился, она же мне сочувствием своим». Мне был поручен перевод двух английских статей о Шекспире, и я, не задумываясь, приводил шекспировские цитаты по памяти, а в памяти у меня были старые переводы. Так нельзя, сказали в издательстве, цитировать полагается по последнему изданию собрания сочинений. Принялся я «перековывать» цитаты на новые переводы, и те же шекспировские строки в новых переводах, в том числе, Пастернака, не сходились с тем, что о тех же строках писали Арнольд Кеттл и Кеннет Меррей. Мы с алжирцем, обсуждая «обрезанного пса», объяснялись на языке оригинала. «Эти строки мы выбрасываем», – успокоил меня конспиративный деятель.

Две тучи столкнулись в душе. И пламя прорезало темноту.

Яннис Мочос.

В Институте состоял сотрудником моих лет политический эмигрант, греческий поэт и литературовед Яннис Мочос. Мы с ним стали друзьями по счастью и несчастью, оба квартиры получили на Полянке. У Янниса дом номер 28-й, у меня 30-й, ЖЭК общий. Серийно и синхронно у нас исправляли одни и те же недоделки, поэтому по выражениям наших лиц можно было прочесть, что у нас дома происходит. Яннис улыбается, и я сияю: дверные ручки поставили; он мрачен, я тоже невесел – не открываются форточки. Однажды встречаю Янниса, а у него на лице восход солнца. Что же, думаю, у него, как видно, уже наладили: водопроводные краны или же бачок? Не хватало воображения, чтобы представить себе мелкий ремонт, способный вызвать большую радость. «Яннис, – спрашиваю, – чему ты радуешься?» Получил разрешение вернуться в Грецию.

«Воля, не являясь единственным или преимущественным проявлением свободы, в сущности, как всякое для-себя бытие, должна предполагать в основе исходную свободу для того, чтобы оказаться способной утвердить себя в качестве воли».

Жан-Поль Сартр, «Бытие и ничто».

Жан-Поль Сартр и Симона де Бувуар были гостями писательского Союза, увиделся я с ними у Рассадина. В Институт писатели приходили, а в поток литературный я погружался, перейдя через улицу и заглядывая к Стаське. С ним, другом университетских лет, мы, хотя и не сразу, разошлись полемически, однако не ссорились. Рассадин заведовал редакцией критики в журнале «Юность», редакция помещалась во флигеле Союза писателей, то есть «Дома Ростовых», и я к другу то и дело наведывался: его кабинет-комнатушка служил подобием литературного клуба. Придешь, либо новейшие знаменитости чередой проходят перед тобой, либо Стаська говорит по телефону с кем-то из литературных легенд. Как-то раз пришёл, слышу имя, вошедшее в литературу набором букв «дыр бул щыл убешщур скум». Ушам не верю, слушая, как Рассадин говорит: «Да, Алексей Елисеевич… Конечно, Алексей Елисеевич». Но говорит с нетерпением, словно хочет отвязаться от собеседника. «Крученых надоел», – поясняет, повесив трубку.

Французские писатели-партнеры приехали добиться от нас, существует ли в СССР конфликт отцов и детей, и Рассадин меня вызвал на встречу у него в редакции. Было это до того, как конфликт поколений во Франции разразился молодежным бунтом, который, как выяснилось, – дело рук провокаторов. А что же означал визит двух именитых литературных французов? Теперь мы знаем, что даже Хемингуэй, возвышавшийся над литературным миром как символ творческой независимости, сотрудничал с инстанциями охранительными. Беседа с французскими литературными знаменитостями удивила тоном, который задали наши гости. Разговор походил на допрос с пристрастием. Что же хотели у нас выяснить? Не стану придумывать мыслей, каких в то время у меня не возникало, но задним числом задумываюсь: что же за фигура Жан-Поль Сартр и что такое его философствование, если не пропаганда развинченности под маркой ответственности? Сейчас выдвигается версия, будто студенческое восстание в пригороде Парижа, охватившее всю страну, было событием, которое теперь назвали бы «Парижской весной».

Устроив встречу и объясняя свой подбор участников, Рассадин говорил: «У меня есть умные и есть образованные». Произнеся два слова по-французски, я попал во вторую категорию, Василий Аксенов и Бенедикт Сарнов составляли первую. «Смотря каких отцов и каких детей», – отвечал Бен умно, однако его отбор отцов не совпадал с моим. Уже наметилось в нашем поколении расхождение. «Славянофилом заделался?» – с упреком говорит мне Стаська. Открыл я рот, чтобы ему ответить, однако он меня опередил: «Ну, хорошо, хорошо! Почвенник ты, почвенник». На это мне, находившемуся под обаянием Аполлона Григорьева, возразить уже было нечего.

Нарком на бегах и прочие поручения

«Он был слугой двух господ, но не смешным слугой, которого бьют оба господина, а таким, который умел соединить требования обоих».

Луначарский о Френсисе Бэконе.

«Раз уж ты происходишь из интеллигентной семьи, то должен знать, как себя держать. Иди и попроси у нее материалы, которые мы все никак не можем достать». Такое задание в начале своей научной карьеры получил я от Овчаренко Александра Ивановича, отвечавшего за подготовку Собрания сочинений Луначарского. Институт выпускал академические издания Герцена, Горького, Маяковского, дошло и до Наркома Просвещения – восемь томов. В собрании сочинений нашего культурного Наркома отвечал я за Шекспира – в томе четвертом, пятом и шестом. Не хватало у нас лекций по истории зарубежной литературы, читанных Луначарским в Институте Красной профессуры, хранились они не в Архиве, а на квартире, в семье, Овчаренко послал меня их выпросить. Вечером в разговоре с отцом я упомянул, что завтра, как мне было велено, я отправляюсь к дочери Луначарского. «Мы с ней вместе учились», – говорит отец. Прекрасно! Вежливость вежливостью, а тут еще и личный контакт. Как только мне дверь откроют, я сразу и… На другой день шагал я по этой самой улице, напевая «На Лу-уначарской у-улице…».

Петь, если меня не слышат, я всегда пою. Под шум машин, переходя улицу перед Метрополитен-Оперой, затянул brindisi из «Травиаты». Атмосфера кругом такая, хочешь не хочешь, само собой поется:

Вы-сооо-коподнимемвсекууубокве-сееельяижадно…

Песню из комедии «Клоп» Маяковского я пел, однако не понимал, зачем поэту понадобилось, чтобы человечий «клоп», расчувствовавшись, вспомнил напев про некий «старый дом». Оказывается, дом в Глазовском переулке, переименованном в улицу Луначарского, еще с девятнадцатого века был заведением сомнительного свойства, и на фронтоне его красовались барельефы знаменитых завсегдатаев, в том числе, писателей. Кто это установил? Американская специалистка по советской литературе Нэнси Конде, но о своём открытии она сообщила, когда в собрании сочинений Маяковского том с пьесами уже вышел, и в примечания открытие не попало.

Итак, я пел, про себя репетируя: «А вы учились с моим отцом». Подхожу к дому с мемориальной доской, удостоверяющей, что здесь квартировал Нарком (сюда являлись к нему бесконечные просители), вхожу, поднимаюсь на лифте на самый верхний этаж, звоню и со счастливой улыбкой на лице выпаливаю еще прежде, чем успеваю рассмотреть, кто передо мной: «А вы учились с моим отцом!». В ответ налетает на меня чуть ли не сбивающий с ног словесный смерч: «Как вы смеете?! Как только повернулся у вас язык? Вы на себя посмотрите!» И дверь захлопывается.

На себя в ту минуту посмотреть я не мог, но, как бы очнувшись от грез наяву, всё же успел заметить, что дверь открывала молодая женщина, которая не годилась в соученицы моему отцу, годилась бы, допустим, в старшие сестры сыну этого отца, почему и было мне предложено, опомнившись, оценить ситуацию в меру моего возраста.

«Мы-то думали, интеллигентный человек…», – горестно вздохнул Овчаренко, а затем, изменив тон, добавил: «Иди опять и без материалов не возвращайся!»

Поднимаюсь на лифте. Звоню, не зная, что меня ждет. Дверь отворяется и снова залп: «С теткой моей ваш отец учился. С теткой! Входите!». Только вошел и остановился: слева была открыта дверь в домашний кабинет Наркома, в кабинете, как положено, письменный стол, а на столе… Что могло лежать на рабочем столе человека, возглавлявшего строительство нашей социалистической культуры? Какие книги должны бы громоздиться в кабинете энциклопедиста-коммуниста? А я увидел белоснежного Улова, мастера-наездника Семичева Николая Романыча, Пилота с Родзевичем, и еще немало лиц и фигур, знакомых мне по ипподрому. Письменный стол был завален беговыми программами.

«Что же вы остановились?» – спрашивает еще не совсем остывшая хозяйка.

«Это, – отвечаю, указывая пальцем, – Улов… А с ним Николай Романыч».

«Что за улов? Какой еще Николай Романыч?» – говорит хозяйка, полагая, что от невежды, состарившего ее лет на двадцать, всего можно ожидать.

Стал я рассказывать, что знал, каков был феноменальный рысак по кличке Улов, детище Бутовича, и как успешно выступал в руках Семичева. На дорожке Улова я не застал, видел на ВСХВ, где он был признан чемпионом породы, и не знали мы, восхищаясь чудо-конём, что над создателем четвероногого чемпиона уже приведен в исполнение смертный приговор. А из-под копыт рысаков, которыми управлял Николай Романыч, удостоился я чести пыль глотать, неизменно оставаясь последним.

«Раз вы знаете, кто это, можете весь хлам взять», – говорит хозяйка уже тоном помягче. Заманчивому предложению я не последовал. Позарился бы на программы, а потом еще и лекции стал просить? И провалилась бы окончательно моя миссия! Напротив, я постарался убедить Ирину Анатольевну, что этому «хламу» цены нет, что она должна «хлам» хранить, как сокровище, тем более что программы воскресные, к тому же по большим призовым дням (это сразу было видно) – сколько в них бесценных сведений! Сокровище там и осталось, зато лекции я получил, хотя репутации отпрыска интеллигентной семьи восстановить у своего начальства уже не смог.

У каждого из нас обстоятельства случайные и предметы незначительные, бывает, прокладывают дорогу к большим проблемам, позволяя судить о них, как говорил Пушкин, «домашним образом». О чем говорил заваленный беговыми программами письменный стол главы советского просвещения? Стол запечатлелся у меня в памяти, и словно сквозь сетку, как через транспарант, за программами вижу эпизоды нашей история, а история наша, как всякая история, шла, повторяясь, кругами.

Бывал советский сановник на бегах, бывал. А к тому времени я уже понял: бега социально окрашены, занятие с классовым оттенком. Московский ипподром даже в мои дни, не говоря о послереволюционной поре, был почти нетронутым, заповедным уголком былого. Поначалу бега революционно преобразовали до основания, изъяли подоснову азарта – тотализатор, и на бега перестали ходить. К счастью, командир Красной конницы, «братишка наш Буденный» отстоял. Старорежимную затею реставрировали, и прежняя беговая жизнь снова закипела. Рысаки, ставшие советскими, стояли в конюшне, где когда-то стоял Крепыш, резвейший рысак ещё старой России, «лошадь века». В те времена так и говорили, что в России гремят трое – певец Шаляпин, рысак Крепыш и полицейский пес Треф. В мое время игра на тотализаторе шла, как прежде, что достоверно показано в кинокартине «Старый наездник». Создатель фильма, шотландец по кровям, Борис Барнет добивался той подлинности, суть которой разъяснил мне Васька: «Актер умирает в сценическом образе». В самом деле, смотрел я на экран: это же старик Грошев, вылитый Григорий Дмитриевич, а это Николай Романыч Семичев. Самого Барнета видел я мельком в доме кино, незадолго до его самоубийства, это одна из фигур, временно забытых, а сейчас всё чаще поминаемых в истории мирового кино.

Беговые программы на столе у члена советского правительства говорили: кто новую власть взял, тем захотелось пожить, как в старое время, пусть только по выходным дням. Что же получается? Вроде бы собирались снести всё прежнее до основания, а затем… началась ностальгия? Легенда о них: милые, безобидные, никому зла не желавшие, образованные люди, творческие личности… А на деле: ворвались, дорвались, распоясались: «Власть же наша», а дверь хотели захлопнуть перед носом устремившихся следом за ними. Что же, в заветную дверь не попавшие оставались незаинтересованными наблюдателями чьих-то горячих увлечений?

«Равенство так равенство; вы переменились местами с прежними камергерами; теперь не угодно ли и вам самим перемениться своим положением с нами – мастеровыми, матросами и мужиками; освободите нам ваши квартирки, автомобили и театры, нам тоже любопытно вкусить от всего этого, а особенно – власти и денег»[179].

Советская элита первого призыва, получившая возможность старорежимно эпикурействовать, представляла очевидную мишень. Они, вроде миллионщика из «Бесприданницы», полагали, что для них «невозможного мало». Нарком советского просвещения, влекомый сердечным недугом, нарушал железнодорожное движение, поезда задерживал ради актрисы, чтобы ей не опоздать на спектакль. Творец «Конармии» из творческой любознательности смотрел расстрелы и пропадал на бегах.

Страницы, посвященные Бабелю в мемуарной книге Семена Липкина, освещают, как понимал Василий Гроссман судьбу собрата, погрязшего в делах, которые подлежали, если не уголовному кодексу, то нравственному суду. Игра на ипподроме – роковые связи, в которых творец «Конармии» запутался прежде чем его взяли за политику[180]. Не вернул Бабель и книгу «У мыслящих лошадей», взятую у наездника Щельцына, не успел вернуть, оказался арестован, и наездник Александр Федорович попал в ссылку.

За что наездник пострадал? Говорят, был женат на внучке Саввы Мамонтова. Нет, самого Савву Ивановича не трогали, не трогали и сына его Всеволода Саввича, щельцынского тестя, судью по собакам. Так за что же? «За контрреволюцию», – в мое время шутили остроумные люди, добавляя: «Среди лошадей», – с намеком, до чего же глупы и вероломны были власти. Нет, не власти. Конюх хотел повыситься в должности, написал донос, в чем состоял донос, я не знаю, но знал конюха, который занял место наездника. Наездник из ссылки вернулся, когда был я допущен на подмосковную заводскую конюшню и попал к нему же, Александру Федоровичу Щельцыну. В Москве Щельцыну ещё не было места, работал на Первом Московском конном заводе. В зимние и летние каникулы я у него ездил.

Александр Федорович вспоминал Бабеля, вспоминал книжку, писателем взятую и в силу роковых обстоятельств не возвращенную. Мне эта книжка попалась у букиниста и я передал её Хольцману для его Бабелевской коллекции. Щельцын рассказывал, что за роль в судьбе погибшего писателя сыграла страсть Соломонова – лошади и женщины. Они с писателем соперничали в погоне за нимфами, из актрис. Хольцман показал мне фотографию: Бабель в табуне среди лошадей на фоне горьковско-морозовского особняка. Местные наездники мне рассказывали, почему автор «Конармии» поселился в Малоденово, недалеко от завода. Литературное объяснение – близость к Горькому, которому была предоставлена усадьба прежнего владельца завода Ивана Викуловича Морозова (на его лошадях ездил Грошев в молодости). Однако была и другая причина, отраженная Бабелем в «Истории одной лошади»: луг, по которому бродили кони и женщины. В «Конармии» это Гражданская война, в книгу попала послевоенная благодать. Ныне луг изувечен приватизацией, разделен перегородками, а то был простор, по которому я ещё успел галопировать: натуральная живопись, зеленая гладь, окаймленная рекой и скомпонованная вокруг племенного табуна.

Бабель снимал на лето помещение у наездника Копенкина, которого я не застал, но его помнили наездники и конюхи, которых я знал очень хорошо. Старожилы называли по именам женщин, бродивших по лугу. Женщины не из местных, а из горьковского окружения. Трудно и вообразить чувство справедливости, охватившее мужей, когда они узнали, что писатель, наставлявший им рога, оказался врагом народа.

Это не означает, будто на смену тонким натурам из первого поколения советской творческой интеллигенции пришли люди примерного поведения. Человеческие чудовища были уничтожены нечеловеческими чудовищами, тираннозавров Брюмера (Октября) вытеснили спинозавры Термидора. Естественное перерождение революции в стране, где после сокрушения старого режима надо было, согласно исторической логике, переходить к строительству нового режима, что требует гибко-твердой власти – бонапартизма. Сейчас у нас, кажется, предпринимается попытка обойтись без наведения порядка, хотя всё чаще и громче звучат голоса с требованием именно порядка. А почему? Напомню политический анекдот на исходе советского режима: «Ну и бардак же у нас в свиноводстве… в овцеводстве и т. п.» А теперь о чем ни станут говорить, признают развал. Значит, вроде Второй Империи Наполеона-малого.

Шествие шекспироведов

«Не Шекспир главное, а примечания к нему».

Чеховская записная книжка.

Повезло мне: Роман бегло говорил по-немецки и по-французски, а по-английски произносил слова орфографически – непонятно. Потребовался переводчик, и мы с ним поехали в Англию на Шекспировскую конференцию.

Минутная стрелка часов подходит к одиннадцати. «Они опаздывают, – говорит, не находя себе места, Роман. – Это афронт, ещё минута, и мы уходим». Холодная война: всякое недружественное слово – сигнал оскорбления, жест, едва заметный, демонстрация вражды. Не хотят ли нам, что называется, дать понять? Ровно в одиннадцать, как назначено, вместе со стрелкой, вошли Питер Александер, Аллардайс Николл, Чарльз Сиссон, Довер Уилсон, комментаторы, осветившие «темные места», это они устранили опечатки, привели в порядок ремарки и составили примечания к пьесам шекспировского канона.

«А нельзя ли Шекспира читать без объяснений?» – вопросом начали задаваться как раз те времена, когда Чехов занес в свою записную книжку «ученое мнение» о том, что пояснения к Шекспиру важнее самого Шекспира. Комментариев в самом деле накопилось много и становилось всё больше, примечания перевешивали текст. Многотомное собрание шекспировских сочинений, начатое в США с американским размахом сто сорок лет тому назад, до сих пор не закончено: каждая из тридцати семи пьес должна занять целый том, а то и два тома, если пьеса «Гамлет» или «Король Лир». Полстраницы, страница, несколько страниц пояснений к одной строке и к одному слову, если слово «толст» и относится к принцу Гамлету. Нужно ли всё это?

«Вам легко!» – на встрече в Доме дружбы пошутил Лоренс Оливье, когда приехал в Москву с «Отелло». Действительно, англичанам понять Шекспира труднее, чем нам. Современные англичане без исторического словаря читать Шекспира не могут, как мы не можем читать в оригинале «Слово о Полку Игореве» или «Слово о погибели Русской земли». Мы читаем древнюю русскую литературу в переводе на современный наш язык, а Шекспира нам прояснили переводчики, переложившие Шекспира на русский, понятный для нас почти без объяснений. Если и нужны нам объяснения, то исторических имен, событий, шуток, умирающих со временем, реалий, вещей и ситуаций, но не слов. Англичанам приходится разъяснять слова. В тексте «Гамлета» свыше тысячи устаревших слов, у нас же в переводах, и то не во всех, только одно – бирюч (глашатай). Умножьте бирюча в тысячу раз и поймете, каково читать Шекспира на английском четырехсотлетней давности. Для студентов выпускаются учебные издания «упрощенного» Шекспира, звучат голоса, не пора ли и шекспировские спектакли для широкой публики ставить в переводе на «простой английский». Поистине шекспировский момент я пережил благодаря моим американским студентам, ничего не знавшим о «Гамлете». Они не слушали моих рассуждений о смысле трагедии, у них не было привычки искать смысл в том, что они читают в книгах или видят в кино, обращают они внимание на похожее в их собственной жизни, и я, разозлившись, выпалил: «Представьте, на вашей матери женится убийца вашего отца!» Тут в аудитории вспыхнул огонь от загоревшихся глаз – ребятам такой «перевод» был слишком понятен.

Проблема, как все непридуманные проблемы, нелегкая: в шекспировском «Глобусе» по меньшей мере половина зрителей не понимала мудреных выражений, но по-своему всё прекрасно понимала, пораженная пышностью слов. Есть предание: на спектаклях видели одного и того же моряка, и когда его спросили, чего он ходит, последовал ответ: «Какие слова!». Понимал ли он эти слова, у него не спрашивали.

Призывы упростить и сделать понятным шекспировский язык объясняются, по-моему, тем, что Шекспир (как у французов – Мольер) прозаизирован театром, играют без данных, безголосые, лишенные внешности актеры. Шекспира (или Мольера) нужно слушать, как слушают оперы Верди, не понимая и не нуждаясь в понимании слов, если поют выдающиеся певцы, выражая чудом голоса содержание музыки, полной мелодий. С меня этого достаточно, за либретто браться опасаюсь, боюсь, слова разрушат завораживающее впечатление. Библиотекарь из Йоркшира мне сказал: «Мы ходим на Шекспира ради музыки языка». Послушайте сохранившуюся звукозапись Сотерна, читающего монолог Шейлока, и вам, думаю, ни перевода, ни пояснений не потребуется. Противники упрощения и отвечают: «Упростить можно – поэзия пропадет». В том же заключалось основное возражение Бернарда Шоу – Толстому, когда русский писатель подверг критике искусственность шекспировского языка. С антишекспиризмом Толстого Шоу соглашался в принципе, он сам критиковал Шекспира за отсутствие философии, но встал на защиту слога и стиха, всей силы которого русский читатель, видимо, не чувствовал, ведь и Пушкина иностранцам не объяснишь, хотя с пушкинских времен иностранцы, зная, что у нас есть «второй Байрон», просили объяснить, зачем же повторение? С тех пор Пушкина объяснила загранице не пушкинская поэзия, а музыка на слова Пушкина.

И вот на Конференции 1961 года в Стрэтфорде-на-Эвоне пришли с нами поговорить прояснители шекспировских слов. Мы с Романом помещались в сердце Стрэтфорда, против так называемого «Нового Дома». Новый – по сравнению с домом старым, на другой улице, где Шекспир родился, а разбогатевший Шекспир приобрел в родном городе «второй по размеру дом». Этот дом переходил из рук в руки, со временем обветшавшее строение было продано на слом, остались куски фундамента, их не тронули, дом как музей восстановили рядом, на том же участке. Через улицу, прямо напротив, окно в окно, старинная гостиница «Сокол», где нас и поселили. Гостиницу тоже перестраивали, однако без больших перемен. Мне досталась обновленная удобная комната, а Романа запихнули в каморку с низким потолком – не разогнешься. Ему, вероятно, зная о его приверженности историзму, предоставили условия шекспировских времен.

Англичане, когда мы приехали, насторожились: что за профессор «с прицепом»? На другой же день шекспироведы распознали в Самарине своего. Во время заседания, на глазах у всей ученой публики, Роман в клочки разорвал посмевшего сказать, будто Вольтер только тем и занимался, что, рассуждая о Шекспире, его поносил. Демонстрируя запасы эрудиции, Роман разил противника: жалко было на несчастного смотреть, но все увидели зверя матерого, знатока. Не знали англичане истинной причины яростной атаки. Нечаянно я Романа и натравил, ему на ухо сказал, что участник конференции похож на… и назвал фамилию его личного врага. Роман, не пресекая на этот раз моего мнения, сверкнул взором: «Вы правы!». И приказал: «Переводите». Полетели клочки по закоулочкам, а я лишний раз почувствовал, что значит ученость, которую и Ренэ Уэллек будет иметь в виду, составляя свою научную автобиографию в качестве ответа на вопрос, что он думает о нынешних литературных теоретиках.

«О России я знаю больше Самарина», – шутил Довер Уилсон, председательствуя на конференции в тот день, когда был поставлен самаринский доклад. Роман произнес несколько вступительных фраз, а я зачитывал текст, заранее переведенный доцентом, составительницей трехтомного словаря, Эсфирью Максимовной Медниковой, перевод участники конференции оценили аплодисментами.

Довер Уилсон действительно, в некотором смысле, знал о нашей стране больше Романа, потому что после окончания Кембриджского Университета, с началом нашей революции 905 года, оказался в границах Российской Империи, в Университете Гельсингфорса преподавал английский язык. Там же подвизался Освальд Райнер, согласно новейшим сведениям в упор расстрелявший Распутина. А что Райнер преподавал? Агент британской секретной службы владел не только английским.

Уже после нашей встречи с Уилсоном появилась его автобиография, из которой следует: собственно в России он не бывал, не ездил даже в Петербург, хотя сам же признает, что всё находилось «под боком». То были времена расцвета нашей филологии, подъем русской компаративистики и русского шекспироведения. Николай Стороженко, стажируясь в Англии, изучил и написал биографии предшественников Шекспира, и, к чести англичан, они поместили труды русского шекспироведа в своих изданиях Грина и Лоджа. Под редакцией С. А. Венгерова вышли роскошные, богато иллюстрированные пять томов Шекспира в «Библиотеке великих писателей». Глава компаративистики Веселовский уже ушел из жизни, ушел и Стороженко, но работали ученые той же школы. Однако для Уилсона их не существовало, академических связей он не установил, зато погрузился в политическую борьбу, не участвуя, но… ин-те-ре-су-ясь. Узнай я о закулисной деятельности шекспироведа, имя которого было овеяно ореолом наивысшей авторитетности и непредвзятости, что стал бы я думать?

Испытал бы удар по моим представлениям о чистой науке, но задним числом не стану измерять силы удара. Даже скрытая служба советолога Симмонса, когда он стажировался в ИМЛИ, не приходила мне в голову, я не думал, работая с ним, точнее, не хотел думать, что в международном мире всё с двойным дном: без подъемных – никуда. Подъемные не нужны были Герцену, он печатался за свой счет и придерживался собственных мнений, объясняя: «Деньги – сила». Довер Уилсон и его соотечественники ехали к нам литературоведами, писателями, но все «в штатском»: деньги, как и в наши дни, давали под разведывательную деятельность. Один английский автор, писатель-фантаст, а также историк Октябрьской революции отмечает, что «Ласточки и амазонки» Артура Рэнсома, книжка о борьбе добра и зла, ставшая классикой английской детской литературы, ещё не занимала воображения корреспондента лондонской газеты «Дейли Ньюз». А что же его занимало? «Он старался передать безумие творившегося в Петрограде»[181]. Подобно Рэнсому, изучавшему русские сказки, зарубежные наблюдатели, что называется, любили нашу культуру и литературу, но преследовали и побочные цели, о чем со временем поведали вполне откровенно. Чистосердечные признания любителей русской культуры были разбросаны по их автобиографиям и биографиям, теперь все собрано в книге, американский автор которой развивает тезис: засылаемые способствовали революции в России, стараясь не переусердствовать и не дать революционной волне выплеснуться за пределы нашей страны, – противодействовали мировой революции[182].

Финляндия того времени, говорит Уилсон в автобиографии, кишела революционерами и сыщиками-филерами, причем, по его словам, «все хорошо знали друг друга». В окрестностях Гельсингфорса тогда же находился, как известно, Ленин, а моя бабушка, находясь в Лозанне, о деле Ленина спрашивала моего дедушку, который тоже находился в Гельсингфорсе и сотрудничал с финской «Народной газетой». Что за газета, я у деда спросить не успел, но среди моих американских студентов нашелся финн, и я показал ему уцелевшее дедово корреспондентское удостоверение. Студент вспыхнул, зашелся пламенем, то ли от смущения, то ли от возмущения, может быть, от негодования, а, может, и от восторга. Ну, говорит, левее этого у нас ничего не печаталось.

Дед мог случайно столкнуться с Уилсоном – у них были общие знакомые. Но с Лениным Уилсон не контактировал, зато в числе его знакомых оказались кадет Милюков, социал-демократ Зилиакус, анархист Николай Чайковский и эсер-провокатор Азеф. Молодой английский преподаватель выразил готовность способствовать тайному выезду русских революционеров через Архангельск в Англию. В автобиографии Довер Уилсон рассказал о своей агентурной работе, но едва ли рассказал всё, след, им оставленный, оказался глубок настолько, а ненаучные связи так прочны, что в нашу страну он так и не приехал, хотя находившийся с ним в переписке заведующий Шекспировским кабинетом ВТО профессор Морозов мог ему помочь добиться визы.

Открывая заседание с докладом Самарина, Довер Уилсон в шутку сказал: «Русским всегда не хватало снобизма». Я ещё не знал о его споре с Милюковым, а в автобиографии Уилсон рассказывает: Милюков утверждал, что в России прогресса быть не может из-за нехватки зазнайства у выскочек, тех, что, считая себя элитой, не любят вспоминать, из какой грязи они попали в князи. «Но пришел Ленин, – продолжал Уилсон, – и создал русский снобизм». В ответ на шутку зал засмеялся одобрительно: создал Ленин снобизм, создал, спорить не приходится! В 1961 году Россия означала Советский Союз, Советский Союз – сверхдержаву. «У советских собственная гордость – на буржуев смотрим свысока». Мысли о России оставались у Довера Уилсона на уме. «Я горд тем, что ко мне за консультацией обращаются из России», – написал он, отвечая на мои просьбы уточнить сведения о жизни Шекспира.

«Понять и объяснить», – о задаче шекспироведа-исследователя говорил нам с Романом Уилсон. Закрепилось у меня в сознании, как он это сказал, определяя цель скромную, однако достижимую лишь ценой больших знаний. Понять, значит, постичь по мере возможности ход шекспировской мысли, не навязывая своих домыслов. Так, следя за мыслью поэта, и пушкинисты прежнего покроя, скажем, Алексеев с Фейнбергом, читали Пушкина. Уилсону удалось объяснить, что «шляпа славная» на голове у обезумевшего короля Лира это венок из цветов, а не в самом деле шляпа, как считалось раньше. Подумаешь, шляпа! Но это и есть научное накопление знаний: огромная ученость идёт на понимание мелочей, из них складывается смысл целого. Смысл устанавливается – не измышляется по наитию: само собой разумелось до тех пор, пока не ворвались в науку истолкователи меньшей учености. Учитель братьев Бахтиных, Фаддей Зелинский, писал: «Толкователь-филолог, при объяснении поэтических произведений, подвергается постоянной опасности, что его ученость, метод и прочие орудия его интерпретации окажутся несоизмеримыми величинами в сравнении с той силой, которая создала означенные произведения – с таинственной силой поэтического творчества. С этой опасностью должен считаться и я, предлагая новое объяснение Шекспировой сцены разлуки». Специалиста-энциклопедиста посещает «успокоительное сознание», что ему удалось отыскать несколько строк, по смыслу совпадающих у Шекспира и Пушкина, оставалось установить, каким образом совпадение оказалось возможно.

Основная изыскательская заслуга Уилсона – «рука Шекспира»: определение тех изданий шекспировских пьес, что скорее всего были напечатаны по авторской рукописи. «Скорее всего» потому, что рукописей не сохранилось, ответ остается вероятностным, но допускаемую исследователем вероятность нельзя равнять с домыслом. Уилсон изучил всё, что было до него установлено, и пришел к выводу: из трех ранних изданий «Гамлета», вышедших в шекспировские времена, одно следует считать важнейшим. Издание несовершенное, неполное, но могло быть набрано с авторской рукописи.

Как удалось Уилсону обнаружить следы «шекспировской руки»? По опечаткам! Шекспировед заметил и проследил повторяемость опечаток: наборщик неправильно читал одни и те же буквы. Почерк Шекспира известен: сохранились его расписки под деловыми документами. Из двадцати известных букв некоторые наборщик разбирал с трудом: Шекспир выводил эти буквы чересчур затейливо. Где тех же букв не попадалось, там и опечаток не было. «Кажется, видишь, как перо Шекспира бежит по строкам», – наш шекспировед А. А. Аникст оценил открытие Уилсона.

Шекспировед-изыскатель старался понять и объяснить, что происходит в «Гамлете», если смотреть пьесу глазами зрителей, для которых писал Шекспир. Что же было всего интереснее для основной, простонародной публики шекспировского «Глобуса» – резиньяция, муки совести, борения духа? Это могло быть важно для избранных зрителей, которых Шекспир называл знатоками, горстка из аудитории в тысячу человек. То же самое созвучно и более чем понятно нам, но в шекспировской пьесе, многослойной, основанной на древнем предании и одновременно со злободневными аллюзиями, есть и ушедшее, что в свое время искушенные зрители относили к потрафлению вкусам толпы, а мы того просто не понимаем. Для нас гамлетизм – нерешительность, колебания, муки совести, но в шекспировские времена всякому было ясно: сын должен отомстить за отца, тут сомневаться нечего, не ошибиться мщением – вот что важно. А как доказать, что подозреваемый – убийца. Мы слушаем, затаив дыхание, знаменитый монолог «Быть или не быть», но в «Глобусе» половина зрителей выходила из театра, направляясь через дорогу хватить пивка: там была пивная, которая сыграла роль пожарного депо – когда в театре начался пожар, заливали пивом. Важнее «Быть или не быть» для большинства зрителей был вопрос, какой призрак явился Гамлету, подлинный или поддельный? Нам это приходится объяснять в примечаниях, а стоявшая возле сцены безграмотная толпа, так называемые «низкорасположенные», все до единого знали, что многие пришельцы с того света лишь прикидываются подобиями усопших. «Каждый дурак» (выражение из «Гамлета») знал: подлинный призрак скажет правду, поддельный обманет. Чтобы проверить рассказанное ему Призраком о том, как был убит его отец, Гамлет устраивает «мышеловку»: театральное представление, похожее на рассказ Призрака. Но зачем же «мышеловку» показывать дважды, пантомимой и в диалоге?

Это дублирование долгое время оставалось загадкой. У комментаторов и режиссеров повтор вызывал недоумение как ненужное замедление действия. На самом же деле тут поворотный пункт трагедии. «Мышеловкой» Гамлет называет «Убийство Гонзаго», действо о преступлении, которое, возможно, напомнит узурпатору его собственное злодеяние. «Виновные, находясь на спектакле, бывают настолько потрясены до глубины души искусством актерской игры, что тут же признаются в своих злодеяниях», – так рассуждает Гамлет. Представлением пьесы он хочет «поймать» дядю, заставив его выдать свои чувства, если верить тому, что Гамлет услышал от Призрака, но сперва надо убедиться, что Призрак, похожий на его отца, был неподдельным.

Своего замысла Гамлет не раскрывает никому, даже заехавшим в Эльсинор лицедееям, но просит их разыграть перед королевским двором пьесу-ловушку. Договаривается с премьером-трагиком, что тот произнесет несколько строк, написанных самим Гамлетом, надо думать, с намеком. А перед спектаклем Гамлет делает актерам внушение, которое опять-таки рассматривалось как отступление – повод для автора пьесы высказать свое кредо «не нарушать скромности природы». На самом же деле Гамлет, желая подчеркнуть, насколько ему важен смысл слов, просит актеров отказаться от обычных, бьющих на внешний эффект приемов, не заламывать рук, не рвать на себе волосы, не орать, а выражаться естественно, как в жизни, пантомиму же просит вовсе сократить. Пантомимы, которые Гамлет называет «кривляниями», выполняли роль современного комментария, наглядно объясняя пьесу публике, плохо понимавшей изощренные поэтические словеса. Рассчитывая на публику избранную, узкий круг, Гамлет просил пантомиму не представлять. Однако актеры, пропустив гамлетовские поучения мимо ушей, стали играть по-своему, как играли обычно, с «кривляниями», изображающими коварное убийство. «Актеры всё сразу выкладывают!» – в ярости бросает принц, срывая свое раздражение на Офелии, он оскорбляет её так грубо, что она, не в силах сдержаться, решается сказать: «Вы гадина, гадина!». Таков подстрочник Морозова, в переводах реплика смягчается. Чем же Гамлет недоволен? Ведь актеры жестикуляцией изобразили злодейское убийство, а король и ухом не повел. Не узнал себя? Такова проблема. Пантомиму Клавдий и не смотрел – таково объяснение Уилсона.

Пока шёл пролог и продолжались «кривляния», представление бессловесное, король Клавдий, согласно Уилсону, был поглощен разговором с королевой Гертрудой и дворецким Полонием. Обсуждали они, по Уилсону, поведение принца Гамлета. Строптивый (или же потерявший рассудок?) сын вместо того, чтобы сесть, рядом с матерью, как она просила, объявил громогласно, чтобы слышали все, что его к себе тянет «магнит посильнее». Улегся (!) у ног Офелии, провозгласив, что ему было бы «предпочтительнее лежать между девичьих ног» И получил «гадину» – лишнее доказательство, что принц свихнулся от любви, либо… Что же у него на уме, который он, возможно, потерял?

По ходу пантомимы Клавдий смотрел не на сцену, смотрел на Гамлета. Кончились кривляния, заинтересовался диалогом, а речи персонажей содержали обличительные намеки, когда же дошло до сцены отравления, Клавдий увидел изображение и услышал описание им совершенного преступления с подробностями, какие Гамлет узнал от Призрака. Тут убийца, бросившись вон из зала, и выдал себя. У Гамлета не остается сомнений: призрак неподдельный – сказал правду! Подозреваемый попался в «мышеловку». Простая публика партера («наземная») ликовала, а в сцене на сцене придворного представления ликует Гамлет:

Оленя ранили стрелой —

Тот охает, другой смеётся;

Один хохочет – плачь другой,

И так на свете всё ведется!

Перевод Н. Полевого[183]

Принцу остается действовать, дальнейшие колебания, как разъяснил Уилсон, не муки совести, а расчет в поисках момента, чтобы, исполнив сыновий долг, отомстить за отца. После выхода книги Уилсона «Что происходит в “Гамлете”» у него состоялась переписка с влиятельным театральным деятелем, известным режиссером, который был готов принять установленное шекспироведом, однако отказывался показать это на сцене: современные зрители в призраках не разбираются, у них подорвана вера в потусторонние силы, они не могут себе представить, до чего же важно шекспировской публике было установить, какого сорта призрак явился принцу. Но объяснение шекспироведа было принято на правах шекспировской ремарки, с тех пор мизансцена – разговор Клавдия с Гертрудой и Полонием – играется по Уилсону, сравните с истолкованием надуманным:

«Когда Шекспир в “Гамлете” показывает читателю театральное представление, то он пространство этого театра дает нам с точки зрения зрителей этого театра – Король, Королева, Гамлет и пр. (…) “Гамлет” представляет трудности непреодолимые: зритель театрального зала неизбежно видит сцену на сцене со своей точки зрения, а не с таковой же – действующих лиц трагедии, – видит её своими глазами, а не глазами короля, например. (…) Зритель видит сцену на сцене в значительной мере самостоятельно, не через короля, а сам по себе, и двустепенность его сознанию не дается»[184].

Трудностей, о которых говорит истолкователь, Отец Павел Флоренский, на самом деле нет. «Непреодолимые трудности» – произвольное мудрствование выдающегося ума и эрудита, который квазиучеными словами «пространство театра» и «двустепенность» обозначает свое нежелание выяснить, что же в самом деле Шекспир показывает в «Гамлете». Не нужно «смотреть глазами короля», следует понять и объяснить, почему король не увидел, что ему сначала, без слов, показывали.

Ещё в конце 60-х годов, когда не произносилось имя Флоренского, я сослался на «Столп и Утверждение истины» в своей книжке о Льюисе Кэрроле[185], это расположило ко мне семью Флоренских, и мы стали приятелями с его внуком. Но дальнейшее чтение трудов Флоренского меня озадачивало или же приносило разочарование: измышления, иногда выразительные, кажущиеся верными, иногда – искусственные, натужные, иногда – невразумительные, неизменно и сплошь измышления, не изучение. Сравните Флоренского о живописи с тем, что писали искусствоведы, и станет видна та же, что и в суждениях о Шекспире, облеченная в ученые слова неспециальность подхода. Отсвет позерства в поведении выдающегося знатока передавали и рассказы моих дядьев, инженера и физика, слушавших лекции Флоренского о теории относительности: в аудиторию он являлся в рясе. Мученичество и гибель универсального ученого-мыслителя делают невозможной попытку действительно разобраться в его наследии. Вообще нельзя верить на слово никому из выступающих в защиту пострадавших, все ангажированы. Без групповой солидарности кто осмелится остаться наедине с правдой?

Произвол истолкования возвел в принцип психолингвист Л. С. Выготский. Он, судя по сноскам в его суждениях о «Гамлете», дал себе труд ознакомится с обширной гамлетистикой, в том числе, с книгой Довера Уилсона, но ознакомиться лишь для того, чтобы всё это неглижировать[186]. Настаивая на свободе и субъективности всякого истолкования, Выготский исходил из слов Юлия Айхенвальда: «Художественное произведение, однажды созданное, отрывается от своего создателя». Сказанное Айхенвальдом совпадает с тезисом Т. С. Элиота: «Произведение живет своей собственной жизнью». Оба высказывания восходят к Реми де Гурмону. Источник прихотливости современной интерпретации забыт, но тенденция стойкая – склонность к домыслу, причина склонности – отсутствие больших идей. За отсутствием идеи остается навязывать измышления вместо мысли – кому-то что-то подумалось.

Пример – «Пристально наблюдаемый “Гамлет”»[187]. Надуманность этой книги очевидна, но её поддержал сам Л. Ч. Найтс, он мне помог кое-что понять в Байроне, так что помолчу. Между тем автор «Пристально наблюдаемого “Гамлета”», упоминая книгу Уилсона, утверждает, что его истолкования уровнем поглубже. Значит, выдумал нечто мудренее. Вроде разглядывания живописного полотна вплотную – пристальность разрушительная. Подойдя к «сцене на сцене», автор усмотрел, будто Гамлет говорит «языком Витгенштейна». У Шекспира нет значений, обнаруженных пристальным наблюдателем, у Витгенштейна, возможно, есть, с этим и спорить нечего.

Вокруг Драйзера

«Старуха Гаррис»

«Маргерит Гаррис-Чедер помогала Драйзеру работать над последним вариантом романа “Оплот”».

Эллен Моэрс. «Два Драйзера. Человек и писатель», Нью-Йорк: Издательство «Викинг», 1969.

Вызвали меня к Большому Ивану с конюшни, по телефону извлекли – переводить беседу с литературным секретарём Драйзера. Привезла секретарша огромный чемодан, из которого достала голову и руку американского классика, в бронзе отлитые. Взяв голову в руки, она подняла слиток над собой, показывая, как устремлял на неё свой взгляд Драйзер. Наглядность демонстрации встревожила директора. Гостья не делала секрета из того, что исполняла при писателе роль и нелитературную. Наш Иван, столп режима, с тревогой в огромный со шкаф чемодан заглянув – нет ли там ещё каких-нибудь памятных деталей? – крикнул: «Представляет несомненный интерес, закрывайте!».

Раз не дали ей показать полностью свой мемориальный багаж, гостья стала рассказывать, что ещё у неё там содержится. Наш незабвенный директор понимал её речь без перевода, а меня после проездки на ипподроме сморило от принятой с раннего утра изрядной дозы озона, и я прикорнул возле секретарского плеча. Вдруг сквозь сон слышу гром и спросонья вижу молнию: «Вы что же, пьянствовали всю ночь?». Это пришла очередь директора отвечать, а мне переводить. Очнулся я, но как докажешь, что опьянел от чистого воздуха, и если несет от меня, то исключительно конским потом?

Вдруг раздается звонкий, мелодичный голос, словно с небес. Это Анна Аркадьевна Елистратова, которая была на ту же беседу приглашена как наш крупнейший специалист и по Драйзеру, а хомячок её внучки был снабжаем овсом. «Разве, Иван Иванович, – поёт она ангельски, – мы с вами в том же возрасте не предавались Бахусу?» Директор опешил – все знали, спиртного не выносит, уж если и был, то, согласно преданию, селадоном, поклонником не Вакха, а Венеры. Тем более Анна Аркадьевна, прочитавшая всё что ни есть le maudite (порочно), на практике бутылки от ботинка не могла отличить. Сошло. Разве что Маргарита Гаррис-Чедер, когда Иван сказал ей: «Вот вам помощник», взглянула с искрой недоверия на полудремлющего у её плеча.

«Драйзер, каким я его знала» – машинопись мемуаров, приехавшая в большом чемодане. Было мне поручено помочь литературной секретарше получше вспомнить Драйзера таким, каким мы его себе представляли и стали усиленно издавать как раз в ту пору, когда мой отец остался без работы.

Переводы отец все же получал благодаря Алевтине Ивановне Мироновой – в Гослите заведовала иностранной редакцией, не зная никакого иностранного языка, заведовала настолько умно и успешно, что никому в голову не приходило видеть кого-либо на её месте: не знавшая языков, по Сноу, родственной оказалась знатокам, сотрудничавшим с редакции в качестве переводчиков и авторов предисловий. Алевтина Ивановна – ветеран войны, законченный тип советского человека, который войдет в историю, как вошли английские пуритане и американские пионеры. Ещё бы, скажут, тебе её не восхвалять! Но я говорю – тип. Такие люди делали иностранцев русофилами, делали и советофилами, если иностранцам, получившим подъемные на изучение России, удавалось проникнуть в наше общество глубже диссидентствующего слоя. Советолог Симмонс говорил и повторял как присказку: «Люди! Какие люди!». Боб Девлин, редактор «Справочника по Русской революции», признавался своей жене: «Пегги, если бы не любил я тебя, женился бы на русской». Делая рискованное признание, Боб, проходивший стажировку в Ленинграде, имел в виду таких же людей. Сегодня наши расхрабрившиеся бывшие товарищи, называемые господами, забывая, откуда вышли, и отряхая прах советского времени со своих ног, называют тех людей «совками», считая их изъяном в людской породе, лишенными человечности. У «совков» человечности хватало после испытаний, какие не снились зачисляющим себя в элиту. Прав был Милюков: не хватало нам снобизма! Как социал-демократ, представитель крупной буржуазии он видел в этом недостаток. Но кто поносит «совков», те противоречат представителям цивилизованных стран, видевших в «совках» черты человечности, ненаходимой у соотечественников. Почему на Западе наблюдается дефицит человечности, о том существует целая литература, собственно вся достойная внимания западная литература последних десятилетий – об этом. Фолкнер указал на эту проблему: беспризорник Гек Финн имел дело с плохими или хорошими, но людьми, а юный герой повести Сэллинджера «Над пропастью во ржи», отпрыск из состоятельной семьи, сталкивается с отсутствием людей, в том числе, среди своих ближайших родственников, за вычетом маленькой сестренки.

Драйзер, пока его переводил мой отец, сделался для меня, следом за Рингом Ларднером, О. Генри и Эптоном Синклером, одним из «семейных» писателей. Даже по ночам просыпался я из-за разговоров отца с матерью о Драйзере, отец опасался: найдут плохим перевод, а на самом-то деле плохо написано! Не разъяснишь, что Драйзер из разряда великих плохих писателей. Их не следует путать с большими бездарными писателями, то большие претензии при отсутствии таланта, а про Драйзера говорили: «У него нет ничего, кроме таланта».

«Старуха Гаррис», как, согласно нашим возрастным критериями, мы с приятелями её называли, приехала в то время, когда я уже мог ей рассказать о муках отца в борьбе с тяжелым драйзеровским языком. Но необходимость отлучаться для деловых разговоров со «Старухой» мешала нашему отдыху. Поэтому я попросил брата Сашку позвонить «старухе» и сообщить, что я задерживаюсь. Сашка неуверенно владел английским, и я для него написал их вероятный диалог:

«Митя не может к вам прийти».

«Почему?»

«Он неважно себя чувствует».

«Что с ним?»

«Заболел».

А «Старуха» возьми и задай непредусмотренный вопрос, чем же Митя болен? Брат не знал, как по-английски «мигрень», однако нашелся: “Somethig is wrong with his head” – «У него плохо с головой».

Иногда я находил время со «Старухой» побеседовать. Убили Кеннеди, и она поразила меня своей холодностью, когда у нас плакали мужчины, а поэты писали прочувствованные стихи с подтекстом, не антиамериканским – антисоветским, намекая, что мы и убили, откуда могли возникнуть такие слухи, я случайно узнал в дальнейшем, но что сказали бы те мужчины и поэты, если бы узнали, что говорила «Старуха»! Она же сказала спокойно, зная, о чем говорит: «Кроме подводных лодок, больше не интересовался ничем». Словно, туда ему и дорога. В дальнейшем я слышал от американцев, что при жизни Кеннеди его политика не находила поддержки и стала осуществляться, освященная его гибелью. Универсально! В современном мире разве что мученичеством удается добиться реализации своих планов, политик, не готовый жертвовать жизнью, подписывает себе смертный приговор в истории[188].

Основным предметом наших разговоров со «Старухой» был всё-таки Драйзер. «Старуха» мне разъяснила относительно его «плохописи»: Драйзер – прежде всего яркая личность, где личность проявлялась, там она, заставляя забыть об аляповатости слога, «прорывала бумагу» (слова Бодлера о Бальзаке). В мемуарах «Старухи» было выразительно описано, как Драйзер выглядел. «Будто болид, сверкнувший в небесном пространстве», такое впечатление, по её словам, производил взгляд Драйзера с высоты его значительного роста.

Писатель, каким она его поистине близко знала, не совсем нас устраивал. «Помню, – вспоминала «Старуха», – как он впервые взял меня за колено». Э, госпожа Гаррис, нельзя ли ещё чего-нибудь вспомнить? Но в главе мемуаров, где «Старуха» рассказывала о работе вместе с Драйзером над романом «Оплот», перемен не требовалось. Главу я перевел, и она была напечатана[189]. Легкий конфликт возник лишь из-за авторского двойного имени. «Старуха» настаивала, чтобы в печать пошло под её девичьей фамилией Чедер. Сразу бы сказала, почему! «Похоже на Чехов», – объяснила «Старуха», чуть зардевшись. До меня дошла – физически – магия чеховского имени на Западе. По сравнению с Чеховым его подражатели, как определил Хемингуэй, напоминают «разбавленное пиво».

«Оплот» – попытка примирения грехов молодости с мудростью старости в духе престарелого диккенсовского Домби. Драйзер писал роман долго. Центральное лицо романа Солон Барнс, разбогатевший правдами и неправдами воротила, пришло ему время Бога молить, а совесть никак не успокаивается. Солон Барнс, как и главный драйзеровский магнат Каупервуд, лелеял американскую мечту добиться успеха, но даже те из них, кто добиваются своего, терпят крах: американская трагедия! В отличие от нашей трагедии неделания, у американцев – тщета усилий и пустота успеха.

Одновременно, в один и тот же год, вышли «Американская трагедия» Драйзера и «Великий Гэтсби» Скотта Фитцджеральда. Клайд Гриффитс – преступник пойманный и преданный суду, Джей Гэтсби – преступник, которому удалось ускользнуть от закона, однако от возмездия он не ушел. Обычная литературная ситуация: назревает проблема, появляется «полно Гамлетов» или Гриффитсов, а в классике остается одно-два имени. Иллюзорность предпринимательского величия – тему завершил «Гражданин Кейн», итоги подвело кино, главное из искусств современности, особенно в Америке. Есть в знаменитом фильме кадр, символически изображающий множественность амбициозно «великих» людей, живущих кажимостью своей исключительности. Кадр, как многое в литературе ХХ века, подсказан Джозефом Конрадом, и у создателя фильма Джозеф Конрад был на уме. Хотел Орсон Уэллс снять картину на основе конрадианской повести «Сердце тьмы», но для этого у него не нашлось средств. Стал снимать фильм подешевле, получивший название «Гражданин Кейн». На экране оказалось воспроизведено описанное Конрадом в рассказе «Возвращение»: отражаясь в зеркалах, шагает шеренга «великих», один копия другого. Чарльз Фостер Кейн, воплощенный Орсоном Уэллсом, богат безгранично, однако состоит его преуспеяние из непрерывных подмен: счастья – успехом, успеха – деньгами, и в результате – черный дым, всё вылетает в трубу. Тогда же и Хемингуэй писал: «Победитель не получает ничего». У Драйзера Каупервуд, подобно Кейну, может купить всё, кроме смысла существования, пытается восполнить благотворительностью, но щедрому жертвователю плохо удается убедить себя в том, будто он откупился. Солон Барнс успокоения не находит, имея всё и – ничего.

Наш партнер по Двусторонней Комиссии, профессор из Университета Ратгерса, написал к «Титану» и «Финансисту» предисловия, доказывая, что у Драйзера дело делом, а мораль моралью. Это – так, имея в виду мораль христианскую в том варианте, какой практикуется на Западе: совмещение Царства не от мира сего с царством земным. Нечто вроде нашего социализма, построенного вроде бы по марксистскому рецепту, а на самом деле с нарушением каждого из пунктов доктринального предписания: вместо мировой революции на основе высокоразвитого капитализма в передовых странах, будто бы социалистической становится, на основе недоразвитого капитализма, полуфеодальная страна в капиталистическом окружении. А Запад пытается примирить то, чего не примирял Спаситель. Если «между марксизмом и ленинизмом огромная разница, даже пропасть»[190], то «Евангелие является открытой антитезой многих ветхозаветных принципов»[191]. Христос учил: деньгами заплатите, что положено платить земным властям, пожертвуйте неимущим свои сбережения и – за Мной, в Царство Божие. Всякая попытка примирения земного с небесным неизбежно кончается ханжеством.

От «Старухи» я услышал о новых гуманистах, о которых раньше никогда не слышал, между тем Драйзер был объектом их критики. Обозначение «новые», как водится, означает переиначенный смысл исходного понятия, в данном случае – гуманисты и гуманизм, о чем «Старуха» меня предупредила в первую очередь. Слово, какое сразу попалось мне в американских источниках, объяснявших Новый гуманизм как направление, это – антидемократизм. Откуда же взяться противникам демократии в демократической стране, созданной и населенной простыми людьми? Всё то же ханжество плюс снобизм, зазнайство выскочек, пытающихся захлопнуть за собой дверь, в которую они успели проскочить на пути к успеху. Новые гуманисты – благоустроенная университетская профессура, свысока смотревшая на карабкавшихся вверх – вроде персонажей Драйзера.

Разговоры со «Старухой» заставили меня перечитать роман Драйзера «Гений». «Теневой склон творческого подъема», – так она в своих мемуарах выразилась, объясняя поведение главного героя и автора. «Старухе» приходилось наблюдать теневого Драйзера. От вредного производства, как во всякой профессии, у писателей развиваются специфические пороки и нездоровые привычки. Признание пороков вовсе не означает прощения пороков, за пороки расплачиваются, бывает, и остатками своей жизни. Драйзер по размерам своего дарования соответствовал, насколько ему удавалось, толстовскому требованию: «Если можете не писать, не пишите». В основе – непреодолимый интерес к предмету описания. «Драйзер был воплощением своих чувств, своих порывов, своих прозрений, и все это он стремился прямо выразить, очень часто приводя одно в противоречие с другим», – читал я в машинописи «Старухи».

После разговоров со «Старухой» Драйзер представлялся мне склонившимся над водой, неудержимо стремящимся, погрузившись, достичь дна, словно хотел заглянуть в глубину тех натур, грабителей-благодетелей, каких изображал. В мемуарах у «Старухи» так и было сказано: «Драйзера тянуло к воде». «Старуха» давала фрейдистское истолкование такой тяги, и я согласно задаче, передо мной поставленной, по условиям нашего времени готовился это сократить, если дойдет до перевода и печати. До печати у нас не дошло, «Старуха» уехала.

Что стало с её чемоданом, не знаю, архив Чедер-Гаррис хранится в Отделе рукописей Библиотеки Джорджтаунского Университета в Вашингтоне, недавно я получил возможность архив просмотреть: среди бумаг нет никаких материалов о её пребывании в Институте Мировой литературы, а у меня и у сотрудников Отдела рукописей нет объяснения пропуска. Книгу, переработанную, названную «Драйзер в новом измерении» Гаррис-Чедер издала в Норвегии, на своей родине. Попадаются ссылки на её книгу, в биографиях Драйзера упоминается «Старуха», сохранившая в памяти живые черты литературного титана.

Попечитель

«У Драйзера всё было трагическим».

Альфред Кейзин. «На родной почве».

Альфред Кейзин вышел на литературную авансцену после Второй Мировой войны с книгой «На родной почве» – о приятии Америки в противовес той национальной самокритике, что главенствовала в американской литературе до Второй Мировой войны. Вышел с началом холодной войны, когда Госдеп выискивал среди критиков и писателей готовых пойти вправо.

Тогда были отпущены деньги на продвижение мало кому известного Фолкнера, получил добро и Альфред Кейзин.

В мемуарах Кейзин проявил забывчивость, вспоминая, как у него наши специалисты спрашивали, зачем «толковал о сомнительных фигурах – Уильям Фолкнер, Роберт Лоуэлл, Норман Мейлер, Сол Беллоу, – и не упомянул такой шедевр социальной критики, как “Трагическая Америка” Драйзера».

Речь идёт о встрече в редакции журнала «Иностранная литература», на которой я присутствовал. Кейзина спрашивали не о том, зачем «толковал о сомнительных фигурах», известных тем, кто спрашивал, а о том, почему не упомянул Драйзера.

Это было в те времена, когда разразилась склока между Хрущевым и Никсоном, спорили они на кухне типового американского домика, важнейшего экспоната Американской Выставки 1959 года в Сокольниках. Участниками выставки были и «живые экспонаты» – американская творческая интеллигенция.

Среди них – патриарх американской поэзии Карл Сэндберг. С ним встреча была в Доме литераторов. Едва слышным голосом Сэндберг пел, наигрывая на гитаре, что пел, не могу сказать. Могу сказать: стихи Сэндберга – прозаизация. У Элиота усложненная метафорической тайнописью, у Сэндберга – понятнее и проще.

«А теперь, – объявил ведущий, – дадим нашему американскому гостю послушать, как звучит русский язык». Дальше не зазвучало – заскрежетало: свои стихи читал Леонид Мартынов, «загадочный мудрец-интеллектуал советской поэзии», – определил его Лесик Аннинский, и я готов согласиться, если мне позволено будет расшифровать: «загадочность» – заумность, «мудрец» – мудреность, «интеллектуал» – умничающий. Стихи Мартынова, по словам Лесика, «переполнили терпение властей». Чего же именно власти не могли вытерпеть? Сослан, запрещен, но и реабилитирован. Стало быть, политической вины не нашли – осудили незаслуженно. Но совершенное поэтом преступление – увечья, причиненные родному языку.

О встрече в «Иностранной литературе» Альфред Кейзин вспоминает: «Культурный обмен состоял из споров, где все средства хороши». В числе перечисленных им споров – полемика с нашими переводчиками и профессорами американской литературы, которые, по словам Кейзина, «на людях держались как сотрудники органов госбезопасности, а в частных беседах смеялись над собой и надо мной, принимавшим их возражения всерьез»[192].

Так ли ведут себя на людях работники КГБ, как вели себя наши участники встречи, переводчики и профессора, об этом американец мог судить столь же авторитетно, как мы воображали агентов ЦРУ Верно, что наши представители выражали официальную точку зрения, но ведь и Кейзин приехал представительствовать – в числе американских культурных деятелей. Всё это субсидировалось Госдепартаментом и должно было выражать столь же официальную американскую точку зрения. Приехал Альфред Кейзин с официальной миссией и смотрел свысока на представлявших советскую официальную точку зрения. Разница заключалась в том, что их официальность выглядела свободнее нашей, хотя надо узнать Америку, чтобы почувствовать, чего у них нельзя, того никакими силами не добьешься.

А какие же наши переводчики или профессора вели двойную игру? Там были одно-два лица, которые со временем стали диссидентами, но там же были профессора, которым, боюсь, не всякий американский профессор сдал бы зачет по истории американской литературы, и эти специалисты, как Елистратова и Мендельсон, закулисных разговоров с Альфредом Кейзиным не имели.

Там же был наш директор, Большой Иван, и он сцепился с Кейзиным. Каждый из двоих диспутантов отстаивал свое представление о Драйзере, подкрепляя критические аргументы личным знакомством с американским классиком. Кейзин упомянул, что Драйзер назначил его попечителем своего литературного наследия. «Очень жаль, что Драйзер не нашел никого другого!» – грохнул Большой Иван, состоявший с Драйзером в переписке. Забыть об этом столкновении я не мог, и когда снова встретился с Кейзиным, то первым делом спросил, что он думает о перебранке в «Иностранной литературе». Кейзин ответил, что конфликта не помнит. Как мог, я старался ему напомнить обстоятельства знаменательной конфронтации. Даже слова, в том числе, его собственные, воспроизводил: на замечание Анисимова о вступлении Драйзера в Коммунистическую Партию США Кейзин заговорил об одновременном желании Драйзера стать членом англиканской церкви. Повторял я на разные лады, как оно было. Глядя на меня с легкой улыбкой Кейзин повторял: «Не помню». У американцев хорошая память на все, что когда-либо коснулось их лично. У меня были ещё встречи с Кейзиным, и я пытался освежить его память – безуспешно.

Живое и мертвое (Дом Пришвина)

«Недаром существует эпитет “живое слово”. Живое оно потому, что творится тогда, когда и сказывается. И значит, мы вынуждены противопоставить его какому-то другому – мертвому».

В. Пришвина. Наш дом. Москва. «Молодая гвардия» (1980).

Приехал я в Дунино с конного завода на донском жеребце. Седло у меня было, правда, не казачье – английское, зато на голове моей красовалась фуражка, вроде той, что видели у казаков из фильма по роману «Тихий Дон». На мне была косоворотка, сшитая тётей Настей, вдовой кучера Егора Иваныча Яничева. Ремешок – наборный, подарок Трофимыча, отставного кадрового кавалериста. И, само собой, сапоги, пусть солдатские, кирзовые, но со шпорами. Словом, с головы до ног a la Russe. «Вы из жидов?» – спросила меня Валерия Дмитриевна, вдова писателя. Свой вопрос задала спокойно, без малейшей иронии или издевки. Выражена была просьба о моем самоопределении, чтобы твердо знать, с кем имеешь дело. У неё в глазах светилась опытность: многое и многих повидала, так что всякое очередное лицо стремилась тут же поместить под соответствующей рубрикой в свою обширную умозрительную человекологическую коллекцию.

Выслушав моё объяснение, Валерия Дмитриевна столь же спокойно и просто, без подтекста, кивнула головой в знак удовлетворённости моим ответом, напомнив мне бабушку моего друга, а та, модель для памятника Первой Советской Конституции, что окинув меня взором, произнесла: «Значит, всё-таки с прожидью».

Без малейшего жеманства или какого бы ни было высокомерия отнеслась Валерия Дмитриевна к посетителю нежданному и, вероятно, на её взгляд маскарадному. Держалась с незваным гостем вежливо и даже приветливо, дескать, вид не стану делать, будто вам рада, ну, раз приехали, давайте поговорим. «Онтологический – такое слово вы слыхали?» – таков был ещё один её вопрос по ходу нашего разговора. Всего лишь продолжала уточнять, с кем имеет дело. Не то чтобы она экзаменовала меня или же хотела свою образованность показать, как обычно поступают не очень образованные люди.

Знал Пришвина пушкинист Фейнберг. Рассказывал о нём: смышлёный, острый, не очень образованный (я перепросил «Не очень?» – «Нет, не очень»). Об онтологии узнал я с большим опозданием, поскольку в той философии, которой обучали людей моего поколения, проблемы онтологические не значились, и как только я ей об этом сказал, она снова кивнула головой: «Понятно, но теперь к этим проблемам возвращаются».

Михаил Пришвин и его коротенькие охотничьи рассказы в моей памяти жили с детства. Если бы мне понадобилось составить свод незабываемо-выразительных литературных эпизодов, то, начиная с загробных кровевозлияний в «Одиссее» и кончая, скажем, мелькнувшей мыслью о детстве в «Улиссе», нашлось бы в том ряду место и проделкам пришвинских зверушек. Никакие книжные персонажи, с которыми я по ходу лет постепенно знакомился, от Гамлета до Гулливера и далее, не заслонили в моём сознании миниатюрную собачку, которая никому не давала в обиду ни себя, ни свою хозяйку, мне казалось, всё также я слышу, как бегает по полу, топоча и шурша газетой, пойманный ёжик, а вкус черного, слегка зачерствевшего, вынутого из охотничьей сумки, куска хлеба сохранялся у меня во рту. Карманного формата сборничек 30-х годов, который так и назывался «Лисичкин хлеб», а также вышедшая после войны книжка «В краю дедушки Мазая» стояли у меня среди классики, и чтобы свои прежние читательские впечатления проверить, я в эти истрепанные издания время от времени заглядывал.

А на «больших книгах» Пришвина споткнулся. Ещё когда, увидев у меня «Дедушку Мазая», дед-воздухоплаватель достал из книжного шкафа и дал мне «В краю непуганных птиц» (летают!), схватился я за книгу – нет, с первых же страниц увяз и не смог дочитать до конца. Несколько раз уже в зрелом возрасте принимался снова – тот же результат. Так было и с «Кладовой солнца», а уж повествования о Курымушке («второе я» писателя), прошу прощения и благодарю покорно, оказались вовсе не для меня. Пришвинские lehrjahre und wanderjahre (годы учения и странствий) от небольших, хранившихся у меня, книжных сокровищ, созданных тем же автором, отличались не объемом, а – как написаны: искусно и скучно, умно и неувлекательно.

Суждениями Пришвина я бывал захвачен, читая его дневники. В ту пору, когда явился я в Дунино, два заключительных тома из собрания его сочинений со всевозможными дневниковыми записями служили мне настольными книгами. По стилю и кругу интересов пришвинские дневники отличалось ото всего, что окружало нас в литературе. «А я думал о Розанове», – делает Пришвин запись, отмечая, как посетили его молодые читатели и стали ему говорить, будто его философско-лирические миниатюры напоминают им литературу Востока.

И я думал о Розанове, читая Пришвина: его философские фрагменты напоминали розановские «Опавшие листья», сделавшиеся мне доступными благодаря библиотеке ИМЛИ. Но внимание моё, когда читал я толстые тома пришвинских дневников, было ориентировано совершенно иначе по сравнению с тем, когда я читал и перечитывал тоненькую книжечку «Лисичкин хлеб». Дневники я тоже читал и перечитывал, помногу раз, но по-другому. Если принять Розанова за литературный ориентир Пришвина, то ведь сколь бы высоко ни ставили того некоторые современники, называя гением, они и не думали принимать автора «Опавших листьев» за беллетриста. То писатели других дарований. Розанов это прежде всего своебразно-заметная позиция, некая сразу отличимая точка зрения, острая поправка к повальному прогрессизму, выраженная броскими, иногда неотразимыми, необычайно точными словами.

Поразительно точные слова находил я и у Пришвина, но мной уже была усвоена разница между словами точными и живыми. Флобер и Хемингуэй молились на le mot juste или the right word («точное слово»), и даже у них распроточнейшие слова не всегда оживали. У Флобера целые страницы точных слов мертвы. Хемингуэй погиб из-за того, что слова перестали у него оживать. Точные слова не обязательно и далеко не всегда живые: путать их можно, занимаясь игрой в термины. Пришвин был современником Ремизова, как был современником Розанова, и его заразила путаница (иногда намеренно создаваемая) между словами стилизованными под живость и в самом деле живыми по впечатлению от них.

Живое слово – создающее впечатление живости, вовсе не слово, которое сказывается. Сказ – определение жанровое, формальное. Живое слово – свойство качественное. Живое слово творится не тогда, когда сказывается. Слово, оставшееся на бумаге после множества черновиков, создает впечатление, будто оно живое, сказывается оно по сюжету или не сказывается. Не способен был я поддержать с хозяйкой дома разговор онтологический, но затеять спор стилистический, само собой, не смел.

«У меня тут живет один старичок», – проводя меня по дому и предупреждая заранее о том, кого или что я увижу, негромко сообщила Валерия Дмитриевна. Шли мы коротким коридором: у стены на лавке лежал дряхлый старик, едва живой. Он не шевельнулся, пока мы шли, словно его и не было, мы тоже ничего не сказали, будто мимо него не проходили. А в дневнике у Пришвина я читал: «Вчера переписчик Толстого переписал мою повесть», – на лавке, стало быть, лежал работавший на Толстого копиист Родионов («Литературная Россия» вскоре сообщила, что Родионов, делавший писарскую копию со «Смерти Ивана Ильича», скончался). Запись о толстовском переписчике, нашедшем последний приют в пришвинском доме, как и весь дневник хозяина дома, были пронизаны заботой хозяина о своём положении в литературе. Творец незабываемых собачек, ёжиков и птичек тревожился, что его принимают не за того писателя, каким он является или, точнее, каким он себя представляет.

В дневниках Пришвина запечатлелась знакомая мне округа, которую изъездил я верхом. Некоторые пришвинские не описания даже, а наброски, всего лишь штрихи, были необычайно картинны. Озадачивало только неупоминание в дневниках конного завода, откуда я приехал к его дому. До деревни, где находился дом писателя, доехал я минут за тридцать пять-сорок, и не гнал («За галоп голову оторву», – предупредил тренер Гриднев). Рядом, можно сказать. А в пришвинском дневнике ни слова о лошадях, ходивших по лугу табуном. Что касается литературных умолчаний в том же дневнике, их можно было объяснить, как я полагал, личными пристрастиями. Знавший себе цену Пришвин писателей-собратьев игнорировал. Из никологорских жителей Пришвин признавал физика Капицу, с которым у меня связаны удивительные воспоминания (см. «На благо лошадей», с. 562–563), но для него не существовали там же поселившиеся ни Антонина Коптяева, ни Федор Панфёров (топорно написано, однако жизненно), ни Сергей Михалков, чьи детские стихи, я думаю, так же бессмертны, как пришвинские рассказы о «ребятах и утятах». Не было в дневниках Пришвина ничего даже о входивших в ту же округу пушкинских, толстовских и чеховских местах, а также о соседнем Иславском, где у Трубецких гувернанткой служила «дочь Альбиона» – мать внебрачной дочери Байрона. Был ли Пришвин уж до того не осведомлен, что ничего не знал об этом? В заключительный период жизни Михаил Михайлович, уединившийся вместе с Валерией Дмитриевной в Дунине, поглощён был собой настолько, что ему было не до Байрона и даже не до Пушкина вместе с Толстым и Чеховым впридачу. Но певец природы умудрился не заметить лошадей, хотя всякий раз, когда отправлялся он в город и возвращался в сельский свой repos (приют), проезжал на автомобиле мимо конюшен и вдоль левад. Как если бы в полнолуние не разглядел он серебристого диска на небе!

Никто из строивших дачу в тех местах не мог обойтись без помощи и даже санкции директора конного завода. «А ты где обитаешь?» – при встрече спрашивал меня директор Дмитрий Яковлевич. Жил я где придётся, у наездников и конюхов. Директор привык к моему присутствию и дал разрешение занять комнату в строении, подлежавшем сносу. Так что я недоумевал, как можно не заметить конного завода.

Как рассказывал пушкинист о Пришвине: острое восприятие, но капризно-избирательное, не желающие замечать чего почему-то видеть не хочется. Уж почему, вопрос другой, но не хочется и – не видится. Не только мимо загородок, за которыми разгуливают кони, проезжал певец природы, не замечая таковых. Не хотел он признавать границ собственного дарования. У Пришвина живого слова хватило на тоненькую карманного формата книжечку, вместившую все творческие поиски и муки, которыми заполнены восемь томов его собрания сочинений.

Решение Шолоховского вопроса

«Роман “Тихий Дон” в совершенстве сочетает классический русский и социалистический реализм. Создан роман коммунистом, который во имя творческой цельности, ничем не пожертвовал. Следуя логике замысла, не нарушил, в толстовском смысле, всей правды».

Эрнест Дж. Симмонс. Введение в русский реализм, Издательство Университета Индианы, 1966.

…Сноу написал Анисимову: «Высылайте бумаги, а я подам независимый голос с Запада». Времени в обрез, Большой Иван приказывает, чтобы к завтраму было готово представление Михаила Шолохова к Нобелевской премии. Прочитав присланную нам из Союза писателей информацию о правилах присуждения премии, углубился я в материалы Шведской Академии, насколько позволяло время и подручные источники, прихожу в директорский кабинет и, помогая себе, как Полоний, жестами, говорю: «Отделите это от этого, снимайте с меня голову, но если хотите, чтобы дали премию, такие слова, как социалистический и коммунистический, лучше не употреблять. Услышав об исключении важнейших слов советского политического лексикона, поднялся Большой Иван из-за служебного стола во весь свой рост, который Луначарский приравнивал к высоте телеграфного столба, и, убив меня взглядом, как громовержец, прогромыхал: «И вам не стыдно? А ещё бывший комсомолец!» Но дал добро во имя интересов государственных[193].

Изготовил я документы и отправил, а пакет вернулся обратно. Все побледнели, Иван почернел. В чём дело? Нет Нобелевского комитета, куда, с опозданием, послал я бумаги. «Копенганен!» – в тот день у меня в голове был Копенгаген. После стажировки оттуда вернулась Эля, моя соученца в МГУ, и по такому случаю спешил я на встречу всей нашей университетской группы. Отправляя бумаги, думал, вместо Стокгольма, «Копенгаген! Копенгаген!» И вернулся пакет… из Дании. Даю телеграмму в Швецию: «Бумаги давно отправлены». А там не только наконец дошедшие до них бумаги приняли, но и премию дали как было предложено: «За бескомпромиссную правдивость» – без коммунистической партийности[194].

Когда в 1972 г., оказавшись в Стокгольме с лекциями по линии «Знания», я первым делом попросил свидания с Остерлингом, то шведы насторожились: «Это вы хотите с ним о Солженицыне говорить?». Спрашивали, потому что Остерлинг, состоявший в переписке с Иваном Шмелевым, жавший руки Бунину, Голсуорси, Элиоту, Фолкнеру и Шолохову, недавно пожал руку Солженицыну. «Причем тут Солженицын? – говорю. – Доктор меня выручил!». И пожал я руку, вручавшую премии, а меня спасшую от гражданской смерти.

В шведской прессе появилось интервью со мной под заголовком «Солженицын – писатель не великий», он надолго своей прославленной на весь мир бесталанностью загубил материал страшный и значительнейший. Мнение мое было искренним. Не в силах я был понять, как в наших условиях, где за слова полагалось отвечать головой, требовательные критики, уровня Лифшица, могли считать Солженицына «большим художником» и говорить «писатель такого таланта, как Солженицын»? Это же без языка, без вдохновенья! Как могли всезнающие люди, вроде Самарина, самообольщатся насчет солженицынского патриотизма? Психо-патологическая загадка. Пожалуй, я думаю, с мыслительно-творческой голодухи чего не померещится! «Это правда, что Солженицын выслан? Это правда?» – спрашивал Роман, когда я видел его в последний раз уже в больнице. Он меня буквально допрашивал: «Правда ли, что Солженицын переправил рукопись на Запад?». Допрашивал настойчиво, будто вопрос был жизненно важен для него, вскоре скончавшегося. «Дался ему Солженицын!» – думал я про себя, но мотивы, возможно, заключались в иллюзии, возникшей тогда у многих: наконец явился писатель, способный в советских условиях восстановить славу России и престиж русских. Мой отец полагал, что автор топорно написанных рассказов «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кочетовка» кое-что понял про нашу жизнь. Отец даже цитировал и не раз повторял из рассказа фразу о зеленых светофорах, для кого-то расставленных на жизненном пути… Солженицыну позволили, пусть косноязычно, высказаться о проблемах неприкасаемых.

Юля на четвертом курсе.

ЮЛЯ (моя любимая фотография).

В будущем литературные величины выравняются, и станут читать Шаламова, а Солженицын останется историческим примечанием к первостепенным «Колымским рассказам» и другим, лучше написанным, произведениям лагерной литературы, как «Путешествие в страну ЗЕКА» Юлия Марголина и «Пир бессмертных» Дмитрия Быстролетова. Недостаточное внимание Запада к Марголинскому «Путешествию» и подобным надежным свидетельствам служит лишним доказательством того, насколько Солженицын оказался создан политической конъюнктурой. Лагерная литература уже существовала до явления Солженицына, только должного хода ей не давали, а почему этому надутому самомнению ход дали, надо ещё выяснить. У Марголина, говоря его собственными словами, «отчет о пережитом», у Солженицына претензия, претензия и ещё раз претензия на истину.

«Ты себе представить не можешь, в какую же ярость приходит Александр Исаевич, стоит тебя упомянуть», – уверили меня имевшие доступ к Солженицыну. Уж не знаю, интервью ли до него дошло или статья, где он был назван третьестепенной фигурой[195]. Несомненно, одной из причин неприязни была публикация в журнале «Вопросы литературы» при моем редакторстве воспоминаний внучки Леонида Андреева Ольги Вадимовны Андреевой-Карляйль. В этом я могу быть уверен: получил гневное письмо от верного сотрудника Солженицына Никиты Струве. В своих воспоминаниях Ольга Вадимовна рассказала, как они с мужем переправили за рубеж «Архипелаг ГУЛАГ» и оказались жертвами потребительского отношения Солженицына к людям: рискуя, помогали ему, потом ему же стали ненужны. О цепкой солженицынской хватке рассказывала и Вера Александровна Гучкова, которую Солженицын попросил о встрече. «Мне важно опубликовать мои воспоминания в России», – говорила мне Карляйль. Пока шла публикация, у нас с ней поддерживались прекрасные отношения, даже письмами обменивались, тем более что её дедушка, увлекавшийся авиацией, был в хороших отношениях с моим дедом-воздухоплавателем. Но публикация закончилась, и наши отношения утратили для Ольги Вадимовны важность, на мои письма она перестала отвечать, при встрече не замечает.

В моем заочном конфликте с Александром Исаевичем виновата Светлана Кайдаш, супруга Володи Лакшина, оба мои соученики. «Новый мир», где Лакшин заведовал критикой, от меня через дорогу. Жизнь моя до переезда в Замоскворечье замкнулась вокруг Пушкинской площади: гонял в футбол, лазал по крышам, учился в школе, обивал пороги редакций, и даже впоследствии, работая в журнале «Вопросы литературы», по тому же кругу выходил на крышу описанного Булгаковым Дома Нирензее. Широка страна моя родная, а я в центре огромного города жил, как в деревне, всюду ходил пешком, потому – рукой подать в театр, кино, в Университет, в Институт, если ездил, то на ипподром. Итак, выхожу я однажды из своего дома, навстречу – посвященная в редакционные тайны Светлана. Завтра, говорит (у неё глаза горят), прочтёшь нечто, достойное Достоевского». Светланин восторг меня насторожил. Сам Достоевский «размазывает» (Толстой), «длинно и нескромно» (Чехов), словом, плохопись, однако искупаемая невероятной силой самокопания. А Солженицын? Светлана, говоря со мной за сутки до выхода «Одного дня Ивана Денисовича», возбудила такие «большие ожидания», что разочарование у меня стало неизбежным: псевдописатель, за гранью литературы, обозначение проблемы, без выражения и без сильной мысли.

Как-то иду опять же в своих краях, по улице Пушкинской, рядом с площадью, где на углу Чехова помещался «Новый мир», а по другую сторону движутся и беседуют Солженицын и сотрудница журнала, мой первый редактор Калерия Николаевна Озерова. Ничего не стоило пересечь улицу и познакомиться. Солженицын оттолкнул выражением лица: ложная многозначительность, как и в его стиле. Подобен ли Солженицын исторически известным провокаторам, как Гай Фокс, Джеймс Отис, Отец Гапон? О том давно говорят, в чем и Хольцман не сомневался, но относил к творческой любознательности. Однако американский биограф Солженицына мне рассказывал, что он с ним намучился, добиваясь от него ответов об аресте и лагере, а Солженицын вопросов избегал, чтобы остаться в пределах им созданного мифа о себе.

Жавший руки литературным Нобелевским лауреатам Остерлинг мне сказал: «Потоком шли письма из вашей страны – не давайте Шолохову, дайте Паустовскому». А за что? Доктор улыбнулся. «Разве в этом дело?» – так можно было истолковать улыбку. Остерлинг сказал: «Вы представить себе не можете, какие козни плетутся за кулисами нашей премии. Говорю вам не для печати. И, сами знаете, скандал о плагиате». Спрашивать, какие козни, я не спрашивал, он сам заговорил о кознях и, судя по тому, что читаю теперь, у него за долгие годы наболело, как у всякого, кто долго грешил, понимая – грех, но не мог остановиться, на исходе жизни решил несколько замолить грехи. В завещании Нобеля сказано: награждать – за что? За направление мысли. Какое? И-де-а-ли-сти-чес-ко-е, стало быть, парящее над политическими пристрастиями и прочими земными заботами. Но на обложке романа Ирвинга Уоллеса «Премия» стоит: «В этом серьезном этюде, изображающем, как избираются лауреаты Нобелевской премии, представлен суматошный круговорот, в центре которого – Большой Грех». Из романа, в сущности документального, следует: лауреатами становятся фигуры случайные, избрание победителя – интрига, своеволие членов Комитета, дурное расположение духа, даже неосведомленность (не успели прочитать) и само собой политика. Так это же роман! Вымысел. Однако чье мнение значится на обложке? Ответственного Секретаря Нобелевского Комитета, доктора Остерлинга.

В библиотеке Шведской Академии видел я исчирканные рецензентами книги, в своё время выдвинутые на премию, и чуть ли не на каждой странице: «Какой это идеалист?!». Вопреки мнению рецензентов и Завещанию Нобеля, Нобелевский Комитет исходил из нелитературных соображений. Не все упреки в адрес Нобелевского Комитета справедливы. Почему премии не присудили ни Толстому, ни Чехову? Где среди лауреатов Пруст и Джойс? Толстой – особый случай, но когда будущий лауреат, начинающий Эрнест Хэмингуэй, стал читать русских, как называли Тургенева, Толстого, Достоевского и Чехова, никого из них уже не было в живых. Пруст и Джойс в своё время занимали не то место на литературном небосводе, какое они занимают сегодня. Пруста с почетом хоронили, читали его немногие, о Джойсе разве что слышали. А Нобелевский Комитет ещё старался судить по степени международного интереса к живущим и широко читаемым писателям, хотя, конечно, как во всяком литературном судилище, политическая пристрастность сказывалась.

Ярчайший пример – неприсуждение премии Ибсену, который создал современную драматургию и поставил все современные проблемы, но – безбожник. С другой стороны, присуждение премии Киплингу: образцовый писатель, но как же ему премию идеалистическую дали, если у него идея империалистическая? Ведь Нобель замаливал грехи после того, как подорвал мир динамитом. Однако, не считаясь с его волей, наградили того, кто воспевал (прекрасно!) мерную поступь солдатских сапог. Еще один насильственный лауреат – Томас Стернз Элиот или, как его называли, Т.С.Э. Воспитанник новых гуманистов, ставший их сторонником. В библиотеке Шведской Академии удалось мне прочесть «Поклоняясь чужим богам», книгу Элиота, которую он сам изъял из обращения. Ещё бы! Призыв к установлению культурно-национального порядка. «Скажите – фашизма», – уточнил знавший книгу американец. На экземпляре Нобелевского Комитета живого места не осталось от возмущенных помет рецензента: «Хорош идеалист!» А премию дали и этому не-идеалисту.

Даже кандидатам достойным премию присуждали или не присуждали, исходя из политической конъюнктуры. Ещё в 40-х годах английский поклонник русской литературы Морис Боура предлагал присудить премию Борису Пастернаку, но отношения с нами всё же поддерживались, и премии не давали. Премию дали Пастернаку не раньше, чем отношения с нами было решено испортить. Когда же отношения с нами надо было улучшить, Сноу, владевший международными мнениями, встал за Шолохова.

Выполняя поручение наших специалистов, я в беседе с Остерлингом спросил, почему же не дали премию Толстому. «О Толстом подумали в первую очередь!» – ответил Остерлинг и объяснил: «Ведь Толстой тогда осуждал свое творчество и мог отказаться от премии литературной. Премия была молода, опасались, что отказ Толстого поколеблет нашу едва установившуюся репутацию». Согласился Толстой принять премию как борец за мир и собрался ехать в Стокгольм. Но отправиться хотел без жены, с Чертковым, Софья Андреевна его не отпускала. От М. А. Мясищевой-Спендиаровой, внучки композитора, которая была вхожа в дом Толстых (и в Дом Романовых), я услышал: семейное окружение считало, что близость писателя с виднейшим из его последователей не только духовная. Об этом есть в дневниках С. А. Толстой, опубликованных в 1920-х годах. В издании 1970-х годов упрёки были исключены, и насколько я знаю, никто основательно проблемы не касался. «Да, подозрения были», – в ответ на мой вопрос подтвердила Л. Д. Громова-Опульская, человек своего времени, выдающийся знаток, знала факты и умела вести себя так, словно тех же фактов не существует.

«Советскими эмигрантами, в том числе, Александром Солженицыным и Жоресом Медведевым, было высказано предположение, что “Тихий Дон”, в значительной мере, является плагиатом казачьего писателя Федора Крюкова».

Литературная энциклопедия Издательства Мерриан-Вебстер, 1995.

Шолохов ли написал «Тихий Дон»? Вопрос вроде «шекспировского». А кто написал Шекспира? Вопрос старый, однако не устаревший, если отвечать на него по-новому. Шекспира написал Шекспир, ни один шекспировед сегодня не сомневается, однако никто из шекспироведов не повторит традиционного ответа: взял и написал, посетило вдохновение – излил на бумагу. Это устаревшее, лишенное историзма, представление об индивидуальном творчестве разве что донашивала Айн Рэнд: её ходульные персонажи в подражание «Единственному» Штирнера будто бы создают все исключительно сами. Нет, чтобы вдохновение посетило и взялся за перо, еще много чего должно произойти, прежде чем кто-то напишет что бы то ни было. Творец не творит, а творится, так можно обозначить современный подход. Из всех пьес Шекспира нет ни одной на его собственный сюжет, большинство – переделки, состоят из заимствований.

Текст «Тихого Дона», нам известный, принадлежит Шолохову – таков вывод Г. С. Ермолаева, американского эксперта русского происхождения. Давно я знал его, со времен холодной войны, когда всё нас разделяло, кроме убеждения в авторстве «Тихого Дона». Герман Сергеевич уже тогда представлялся мне всадником, летящем на коне с шашкой наголо: кто усомнится в шолоховском авторстве – голова долой! Прежде чем прийти к такому убеждению, выучил Герман Сергеевич четыре тома наизусть, а мы, когда это стало возможным, опубликовали в журнале «Вопросы литературы» его статью «Тихий Дон» написан Шолоховым». Проблема авторства «Тихого Дона», что называется, «закрыта»? Закрытым не считается и шекспировский вопрос. В каком смысле? Шекспиру принадлежит «Гамлет», но, по словам современника, тогда было «полно Гамлетов». Это переработка другой пьесы и даже нескольких пьес, что считалось в порядке вещей. Проблема не в том, Шекспиром ли написан «Гамлет», проблема – как был написан. Как сложился текст шолоховского романа, ещё только начинают исследовать. Близкий к Шолохову историк, с которым мы были друзьями, по ходу нашего разговора сказал: «Могу рассказать, – и продолжил, – Серафимович…» Разговор происходил в редакции, его отвлекли, и к разговору мы не вернулись. Надеялся я, что мой друг расскажет ему известное. Не успел, скончался в 2011 году. Быть может, и не считал нужным рассказывать. За него додумывать не стану.

«Мелеховский двор – на самом краю хутора».

Так начинается «Тихий Дон».

Со времен Вальтера Скотта стало известно: можно взять свой клочок земли и сделать его вместительным как площадку, на которой разыгрывается драма всемирной истории. Такой сценой Вальтер Скотту служила его Шотландия. Но шотландец Вальтер Скотт – не шотландский писатель. Его «шотландские» романы столь же «шотландские», как его романы «французские» или «бельгийские». Через Шотландию, ставшую захолустьем, Вальтер Скотт ответил на всемирный вопрос его времени – послереволюционного: когда жилось лучше, тогда или теперь? В годы нашей Гражданской войны «клочком земли» всероссийского и даже вселенского значения стал Донской край. «Тихий Дон» создан с мыслью о таком значении. Это не донской и не казачий роман, иначе книга давно бы стала историческим документом, как стали добротные очерки Федора Крюкова. Федор Крюков знает свой Тихий Дон – так в свое время судила критика, его сознание и занято казачеством. А в шолоховском «Тихом Доне», при сочувствии казачеству, взгляд на казачество (как и на все остальное) – с точки зрения совершающегося в мире. Разделяющий казачью точку зрения должен это чувствовать. На казачьем вопросе разошлись Шолохов и художник Сергей Корольков, первый иллюстратор «Тихого Дона». «Разошлись», – со всей определенностью сказал мне живущий в Нью-Йорке сын Королькова, предупредив, что вникать в конфликт он никогда не вникал и вникать не склонен. О Королькове пишут, но об отношениях Королькова с Шолоховым я нигде не прочитал того, что сыном было сказано без оговорок: «Разошлись». Пропуск характерен для нынешних переоценок с умолчаниями, стирающими острые углы: свобода! Раньше говорить было нельзя, теперь говорить не хотят, да и языки словно с костями – плохо поворачиваются. Из того, что о Королькове, выехавшем в Америку, удалось мне узнать от его сына и американской пушкинистки А. Б. Гляссе (Корольков дружил с отцом Антонии Борисовны и дарил ему свои работы, которые я видел на стене её дома), мотив расхождения – казачество. Сергей Корольков считается «Донским Роденом», Михаил Шолохов на Дону «пришлый». Между русскими и казаками – вражда глубокая, так и сказано в «Казаках» Толстого. Моего Деда Бориса казак хотел зарубить как русского. Добродушно о русских в «Тихом Доне» говорят казаки блаженно-пьяные. Мой старший друг Трофимыч рассказывал: у них в кавалерии казаки не считались русскими, старик подражал казачьему говору, подчеркивая отличие: «Трахимыч!».

Смешно думать, будто «Тихий Дон» написан Крюковым. Чтобы так думать, надо Крюкова не читать, либо лишиться критического чутья: всё равно, что говорить, будто «Герой нашего времени» написан Марлинским. Но написанное Крюковым послужило в числе источников «Тихого Дона» – в этом, мне кажется, едва ли нужно сомневаться. Непосредственные источники «Анны Карениной»: роман «Княгина Инна», написанный теткой Толстого, «Женщина, которая посмела» Гранта Аллена и, наконец, «Мадам Бовари». Толстой не опасался упреков в подражательстве. Он следовал, подчас дословно, Диккенсу (ср. первые страницы «Воскресения» и «Холодного Дома»). Источники не умаляют толстовских достоинств произведений Толстого. Если бы в «Тихом Доне» выделить шолоховское, то не потускнели бы ни слава романа, ни репутация автора: энергия в книге шолоховская.

«За художественную силу и нравственную стойкость, с какой писатель в своей Донской эпопее отразил исторический этап в жизни русских людей» («For the artistic power and integrity with which, in his epic of the Don, he has given expression to a historic phase in the life of the Russian people»).

Нобелевский Комитет о присуждении премии Шолохову[196].

Нашу «бескомпромиссность» Нобелевский Комитет передал словом integrity, обозначающим цельность, честность, духовную стойкость – основа истины. Лишь об этой книге, после «Войны и мира», можно сказать как сама жизнь. «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Записки охотника», «Дворянское гнездо» и даже «Анна Каренина» – литература, великая литература. «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» – проницательность великого ума. «Война и мир» – жизнь, причем, это увидели и определили со стороны, на Западе с подсказки Тургенева, когда в России того ещё не видели. И «Тихий Дон» оставляет впечатление за пределами самых лучших слов, которые, кстати, часто далеко не лучшие и порядок слов не образцовый.

Шолохов – Стаханов советской литературы, а вместе со Стахановым, как известно, трудилась целая бригада, но слышал я от людей, достойных доверия: Стаханов и сам был орёл. О Шолохове говорили то же самое, добавляя: «Пленённый орёл». На меня, хотя говорил я с ним лишь по телефону, произвёл он впечатление двух человек. Один – орлиного полёта, острый и полный энергии. Другой – смурной, трясина, но то были телефонные разговоры, откликнуться на приглашение Михаила Александровича прийти и разделить с ним компанию я не решился: на руках у меня были иностранцы.

Не удалось повидаться с Шолоховым, но во время симпозиума «Фолкнер и Шолохов», проходившего в станице Вешенской, нас представили его вдове. У супругов Шолоховых был, видно, культурно-неравный брак, характерный для революционного времени, как у Раскольникова и Ларисы Рейснер или у персонажей пьесы Эмки Манделя «Однажды в двадцатом». От Ермолаева я слышал: сейчас создается Шолоховская Энциклопедия, Герман Сергеевич пишет три статьи. О чем, я не спрашивал, уж наверное о проблемах авторства и текста, едва ли он станет писать о жене. А надо бы написать о Марии Петровне Громославской, спутница жизни творческая. Нет, не случай Дика и Мэри Френсисов, когда жена в самом деле писала под именем мужа, обрабатывая его материал, и результатом сотрудничества (несомненно сотрудничества) являлись умело написанные повествования от лица жокея, владевшего хлыстом – не пером. Как Мария Петровна помогала мужу? Приобщила к своей среде. Внук крепостного крестьянина, сын торговца скотом вошёл в семью образованных казаков, его спутницей жизни стала казачка, обладавшая умом обработанным, развитым, присутствие такой личности при одаренном муже не могло быть пассивным. Первая жена Баланчина, балерина-москвичка Тамара Гева, которую он за границей оставил, сыграла роль в его формировании. В её московской высококультурной семье будущий балетмейстер успел своего рода школу пройти, умом, сколько сумел, изощрился, впрочем, не больше того. Баланчин вытравил из балета эмоциональность, превратив танец в гимнастику, сообразил, на кого работает. Джекоб Д. Бим, Посол США времен холодной войны, нашел, что американский балет, созданный Баланчиным по ранжиру Фокина, лучше чем Bolshoi Ballet, мнение соответствует национально-политическим пристрастиям и выражает тот патриотизм, которому удивлялись и Френсез Троллоп, и Алексис де Токвиль, и Ральф Уолдо Эмерсон, и Джеймс Фенимор Купер: ничего лучше нас и лучше, чем у нас, быть не может. А удивлялись визитеры и отечественные авторы, потому что страна великая, а жители страны по-детски себялюбивы и обидчивы[197].

Совершившие социальный подъем такие фигуры, как Шекспир, Чехов, Шолохов, поднимались вместе со своей средой, запасаясь прежде им недоступным культурным багажом. Григорович преувеличивал, говоря, будто он «открыл Чехова», но Чехов, высокоодаренный провинциал, сын лавочника, оказался среди столичных писателей уровня Григоровича, что и сформировало молодое дарование. В наши дни на меня накинулись, когда привел я выдержки из шукшинских произведений: правдиво, но плохо написано! Василий Шукшин – дарование без умения. Если бы, подобно Шекспиру или Чехову, попал Шукшин в дренированную литературную среду… Такой среды не существовало. Шекспир, гениальный малый из «сердца Англии», заштатного городка, очутился в кружке пишущих]аристократов. Довер Уилсон утверждал, что Шекспир не был «законченным гомосексуалистом», а был ли не законченным, спрашивать я не решился. Важно, что парень осмотрелся, наслушался, не зная языков, начитался в переводе ещё неизданное, но ходившее в узком кружке по рукам, скажем, «Опыты» Монтеня.

В далёком будущем, когда многое окажется снесено могучим ураганом времени, исчезнут нынешние подпорки из пристрастий и организованных мнений, а что останется, то будет стоять на собственных ногах, тогда такие фигуры, чудо-богатыри нашего времени, пришедшие на смену классическому чеховскому «нытью», выдающиеся природные дарования, заряженные невероятной жизненной энергией, способные сказку сделать былью, станут привлекать к себе интерес. Стаханов, Шолохов, Чкалов, Жуков, Королёв – типажно их сыграл актёр из той же плеяды, Николай Крючков. Почему, как в кинокомедии «Свинарка и пастух», оказалась им отведена роль (мягко выражаясь) простофиль, которых, как Чапаева из фильма, водят за нос и в итоге оставляют ни с чем? С ответа на этот вопрос начнется новый этап нашего творческого самопознания.

Когда Шолохов пришёл в университет прочесть студентам отрывок из романа, он выбрал страницу, где есть слова: «И скольких мы порубали…» – вся книга об этом, о том, что Шолохов знал – братоубийство, в котором принимал участие. Братоубийство было содержанием его сознания, это содержание он воплотил в меру дарованного ему таланта.

Не может писатель превзойти содержательности своего сознания. Толстой бросил писать и роман о Петре, и о декабристах, зато семейственности ему хватило на три романа. Подобно его собственному семейству, одна семья попала в грозу Двенадцатого года, другая раскололась вместе с пореформенной Россией, отпрыск третьей семьи ответил за грехи предков и отправился добровольно в Сибирь, туда же недобровольно отправляется герой другого русского семейного романа, «Братья Карамазовы», созданного примерно в то же время.

Толстой свою семью покинул, покинули свою страну Герцен и Печерин. «Я бежал из России, – писал Печерин, – как бегут из зачумленного города. Тут нечего рассуждать – чума никого не щадит – особенно людей слабого сложения. А я предчувствовал, предвидел, я был уверен, что если б я остался в России, то с моим слабым и мягким характером я бы непременно сделался подлейшим верноподданным чиновником или – попал бы в Сибирь ни за что ни про что. Я бежал не оглядываясь для того, чтобы сохранить в себе человеческое достоинство». Телесно-физически ни Герцен, ни Печерин не вернулись на родину, однако духовно пережили переворот и совершили творческое возвращение. Барон Врангель в мемуарах рассказывает, как он в Америке, в глубине лесов и гор Пенсильвании, встретился с американским вариантом Печерина – «Мистером Смитом», «Отцом Митрием», князем Голицыным, тот говорил по-француски, по-немецки, по-английски, а русский совсем забыл, но при звуках родной речи воскресал душой. Мы с Каллауром побывали в тех местах: благолепие!

«Переделывал чужие пьесы и писал свои».

Из биографии Шекспира.

Нет в мире неподсудных, Шолохова можно и нужно так сказать разоблачить, как разоблачили, то есть изучили Шекспира. «Донские рассказы» и «Тихий Дон» – одна рука, шолоховская. Филолог-финн это установил, прибегнув к помощи компьютера, а по-моему, и без компьютера видно по стилю и направлению мысли, по энергии и накалу страстей. Другое дело, в «Тихом Доне» охват и материал огромный, попадаются (я думаю) страницы, в которых дает себя знать другая, хлесткая литераторская рука.

Не злопыхатели – апологеты нанесли, мне кажется, сильнейший удар по единоличному шолоховскому авторству, они в шолоховском историческом романе размером с «Войну и мир» не нашли ни одной исторической ошибки! Не спутаны бесчисленные «выпушки, петлички», когда они путаются у отвоевавшего три войны Толстого. Откуда такая безошибочность у не воевавшего двадцатипятилетнего автора?

И в Шекспире сомневались: мог ли сын торговца кожами описывать быт королей? Разобрались, как описывал. Сказал об этом Луис Окинклосс, не шекспировед – писатель, профессионал литературы понял суть вопроса. В одном из его многочисленных романов, действие которых развертывается среди богатых и начитанных, заходит разговор о Шекспире, и понимающий в литературе персонаж говорит: в эпоху, насыщенную литературой, был создан мощный стиль, под воздействием которого могло развиться и развернуться гениальное природное дарование. Так Белинский, не читая Гегеля, однако находясь в окружении гегельянцев, изъяснявшихся между собой на гегелевском жаргоне и приводивших речения Гегеля наизусть, тут же «смекнул, в чем дело».

Стилистически «Тихий Дон» в духе времени: все так писали, тяжеловато-орнаментально, но композиционно это уникальная махина. И пусть не говорят мне, будто иные эпизоды «Тихого Дона» кто-то способен был создать лет в двадцать пять, что не означает, будто одарённый молодой прозаик эти эпизоды у кого-то списал. Но даже при сверхгениальности что молодо, то зелено, как «Герой нашего времени». И это касается не войн и революций. Пуская людей в расход или раскулачивая, как это с молоду делали талантливейшие писатели советского времени, Михаил Шолохов и Аркадий Гайдар, всё равно, по той же молодости, некоторых мелочей в поведении тех же людей заметить не могли, скажем, как мать дает грудь ребенку, что в романе подмечено зрелым взглядом. Возрастной взгляд неподделен. Нужна житейская мудрость, которая до срока не наступает. Татьяна Ларина вышла замуж не раньше того, как поэт стал подумывать о том, не пора ли ему остепениться. Другое дело, что молодой талант способен оценить зрелый взгляд и удачно использовать, что, я думаю, в «Тихом Доне» и сделано.

Если бы о материалах выдающегося по достоинствам романа, вышедшего из-под пера Шолохова, было сказано в авторском предисловии, как предварял свои создания Вальтер Скотт, то шолоховский вопрос оказался бы давно исчерпан: игра в открытую беспроигрышна. Никто не упрекал в плагиате Алексея Толстого, он сам рассказал, как на основе «Пиноккио» создал «Золотой Ключик, или Приключения Буратино» (мой первый кандидат в бессмертные), и даже итальянцы приняли русского Буратино наряду с оригиналом, книгой Коллоди. Не скрывали своих источников ни Александр Волков, автор «Изумрудного города», ни Сергей Михалков, пересказавший американскую сказку «Три поросенка». Крылов по-своему написал Федра и Лафонтена, но как написал!

Почему Печорин читал вальтер-скоттовских «Пуритан» сначала с усилием? Там, одно за другим, три предисловия, объясняющие даже слишком подробно, откуда автор взял (не выдумал), о чём рассказывает читателям. Предисловие к «Тихому Дону» и сейчас не поздно написать, изложить бы достоверно известное, и не изменится читательское восприятие кошмарной жуткости в живом повествовании, созданном шолоховской рукой.

История редактуры «Тихого Дона» меня коснулась, но профессионально не причастен, оказался осведомлен благодаря знакомству с Ермолаевым. Ситуация, мне кажется, очевидной, если сравнивать с шекспировским вопросом, о чем ещё в 60-х годах мы говорили свояку Шолохова, Константину Ивановичу Прийме, и он удивлялся, что у нас, «желторотых», открывается рот о том говорить. Теперь сравнение стало приемлемым.

Ответ на шекспировский вопрос содержится в истории возникновения шекспировских пьес. Для своего времени Шекспир – не исключение, так, заимствуя и переделывая, работали драматурги шекспировских времен, Шекспир заимствовал и перерабатывал лучше всех, поэтому им переработанное пережило свое время, а что он перерабатывал, осталось в прошлом.

В поисках ответа на вопрос шолоховский путают историю создания романа «Тихий Дон» с оценкой творческого результата, приплетают вопрос об авторстве, сводят смысл романа к реальному комментарию: достоверен ли у Шолохова быт донского казачества. Такому подходу противостоит вся литература. Достоверность описаний – не истина, открываемая искусством. Завистливое замечание Бунина, что в русских имениях не было вишневых садов – пример упрека не по адресу. Истина – в проницательном постижении человеческих отношений и переживаний, поэтому Гамлета можно переодевать в одеяния какого угодно времени. Шекспиром он помещен не во времена и не в обстановку источников пьесы, истина трагедии самопознания выражена в шекспировских словах о жребии человеческом. Истина «Тихого Дона» – в постижении братоубийства, результат получен с энергией шолоховской, известной из его ранних «Донских рассказов».

Помогали писать редакторы? Возможно, ну и что? Чужие заготовки, изменения, исправления, искажения не мешают читателям читать «Тихий Дон» в каком угодно издании, даже изуродованном конъюнктурной правкой. Шолохов устоял под бурей рока и сохранил важное читателям. Сохранил в меру, которую на примере Толстого определил Константин Леонтьев: читаем и верим, что чувствует женщина и как соображает лошадь. Если это написано убедительно, остальное для читателей и неважно, а подоплека – для исследователей. Т. С. Элиот из второстепенного декадента сделан первостепенным модернистом рукой редактора – Эзры Паунда. Как сделан, изучают исследователи, о существовании редактора любители паунд-элиотовской зауми и не догадываются.

«Чтобы врассыпную разбежался…»

Маяковский.

Шолохова разоблачить? Взяться бы прежде за писанину, что у нас читалась и прославлялась! О роли редакторов, литзаписчиков, переводчиков, сыгравших творческую роль в создании советской, особенно многонациональной, литературы, говорили и, кажется, говорить продолжают, но к изучению и не приступали. А сколько было создано писателей! Не меньше, чем в пушкинскую эпоху, когда развилась литература, созданная авторами-призраками. Это обнаружила Антония Борисовна Гляссе: «записки», «мемуары», «исповеди» – литературные подделки, авторское имя – вывеска, что на свой лад процветало и в наше время. Эпизод у меня на глазах: жалуется пришедшая в библиотеку старушка – пытаются ей всучить номер журнала с продолжением без начала. Старушка сопротивляется, требуя предшествующий номер. «Бабка, – говорит библиотекарь, – бери что дают, не то и этого не получишь». О том произведении, которое читали нарасхват, с вожделением ожидая продолжения, в писательской среде ползли слухи, о чем я услышал от своего заместителя по «Вопросам литературы», Евгения Ивановича Осетрова, литературоведа, критика, коллекционера-книжника, знавшего современный литературный мир. Е. И. мне рассказывал, что автор не расплатился с машинистками. Почему? Не знал, за что платить, популярное произведение возникло без его ведома, хотя и под его именем. Подставное авторство практикуются повсеместно, но нигде сфабрикованные «авторы» не фигурируют с таким сознанием собственного творческого достоинства, как фигурировали у нас. Возомнившие о себе литературные создания наших Франкенштейнов пожинали не заслуженные ими лавры[198]. Приходилось мне читать рукописи беспомощные, давал отрицательные отзывы, но те же рукописи появлялись в печати преображенными. Печатался я в тех же издательствах, и знал: там за тебя редакторы выгладят, машинистки твои ляпсусы исправят.

Дожидался я своей очереди на приеме у редактора Елены Ивановны Володиной, которая пыталась очередному автору объяснить, что писать он не может! У самой дрожали руки от волнения, а на столе перед нею лежала черная от сплошных поправок машинопись. Руки у редактора дрожат, автор – невозмутим. Выслушал и говорит: «Вы и перепишите». На то и редактор, а он – автор. Прижилась в нашем литературном мире категория убежденных – их дело творить, а редактор (или переводчик) за них напишет. Не видел бы, не слышал бы я таких «творцов», не поверил бы, что они существуют.

В нашей семье мне выпало стать третьим поколением печатавшихся, и я видел, как менялась психика авторов в их работе с редакторами. Деды не представляли себе, что ими написанное надо ещё править и тем более переписывать. Литературная деятельность отца проходила на три четверти у меня на глазах, и я знаю, каких усилий ему стоили его статьи и книги, основной внутренний мотив стараний – ответственность: спросят за каждое неаккуратное слово. А я при первом соприкосновении с печатью пережил «детскую травму». После окончания школы мне велели написать заметку для «Пионерской правды». Старался я сколько мог, писал и переписывал, черновиков не сохранилось, помню рефрен: «Этим я обязан школе». Но зря старался – в газете не появилось ни рефрена, ни остальных моих слов, ни одного, под моим именем оказался напечатан другой текст. Не мне судить, лучше или хуже написанный, – не мой. С той поры в душе моей поселился страх: что ни напишу, окажется исправлено, переписано или вовсе заменено. С годами, конечно, страх поубавился, но не утих совсем. В бесцензурные времена почти исчез, а все-таки тревога теплится: править не станут, но возьмут и что-нибудь вычеркнут или вставят, раньше приходилось опасаться цензуры, но тебе вычеркнутое показывали, иногда и объясняли, почему вычеркнули, а теперь вычеркивают по своему усмотрению, меняя смысл тобой написанного. Так что я понимаю, хотя не разделяю мнения Сергея Довлатова, предлагавшего упразднить редактуру. Разве не редакторша вывела в литературные люди самого Довлатова? Всюду и особенно в строгих советских условиях редакторская роль становилась соавторской. Чтобы какая-то эстетически чуткая тетя получила пришедшую самотеком рукопись бывшего лагерного охранника и «с колес» послала в печать – не рассказывайте. Другие редакторы, видимо, оказывались преимущественно цензорами, и Сергею Довлатову, наверное, пришлось от них немало слышать о том, что надо изменить, сократить, и вовсе не писать, но то были люди подневольные. Правда, он же, Довлатов, у меня вызывает опасения: не приемлет тургеневские описания природы и тургеневских женщин, так что дай Довлатову власть редакторскую, стилист-свободолюбец поучил бы всякого и каждого, как надо писать.

У советских редакторов развился синдром переписывания. «Всякого пишущего надо, подлеца, править!» – привычное настроение у редакторов наших времен. Чесотка исправлений и сокращений начиналась замечанием: «Неясно, что вы хотите сказать – проясните». Затем: «Уточните» и наконец: «Снимите». Жертвой вредной профессиональной привычки стал сам Фадеев, опубликовано его письмо директору Госиздата: получил глава писателей от редакторов свою рукопись насквозь переправленную, возопил лидер литературы, воззвал к начальству. То была мания редактирования, издательское производство, и как у всякого производства, существовал план. Плановость распространялась даже на корректорские знаки. Случалось слышать: «На правку внимания не обращайте, это – для плана». Мой отец, хронологически первый профессор книговедения, получил верстку своей статьи, покрытую корректорскими значками, словно молодая редакторша показывала свою профессиональную подготовленность. «Кто же вас учи…» – отец хотел, было, возмутиться и – узнал свою бывшую студентку.

Однако без редактора не имели бы мы романа «Война и мир» таким, каким мы его читаем. В этом случае редактор, Николай Николаевич Страхов, написанное автором не правил, он требовал от автора, чтобы тот прекратил править или, как выражался Страхов, «колупать». «Колупание» обходилось недешево, после авторской правки перебор верстки стоил 15 копеек в час, когда бутылка водки – 7 копеек[199]. Не прекрати автор «колупать», продолжалось бы до бесконечности, ведь «Война и мир» так и осталась без «последней воли», то есть решения автора больше не «колупать».

Ничего небывалого и зазорного в соавторстве редактора и автора нет. Среди тех рукописей, которые приходили в издательства самотеком и которым никакая редактура не могла помочь, мне попалось автобиографическое сочинение беспомощное, однако содержательное: жизнь, полная необычайных событий. Безграмотная писанина нуждалась, по моему мнению, в редакторски-умелом создании стиля совершенной безграмотности, получилось бы нечто вроде «Приключений барона Мюнхаузена», невероятных, но – не выдуманных. Никто из редакторов за это не взялся, не потому, что дело ненужное, а чтобы самотеку не давать потачки: «Одного создашь, от прочих не отобьешься».

Открыть, кто обрабатывал, не значит разоблачить источник. Возникшие благодаря умелой обработке книги, подобные роману «Как закалялась сталь», значения не потеряют. если их узаконить в жанре обработки. Наша школа находилась в пятнадцати минутах ходьбы от Квартиры-музея Островского, нас ежегодно туда водили на экскурсию, вела экскурсию вдова писателя. Из года в год рассматривали мы транспарант с прорезями, сквозь которые можно было прочитать строки, начертанные рукой парализованного автора, строки иначе написанные в книге, которая нам стала известна чуть ли не наизусть. Николай Островский, фигура героическая, превозмогая невероятные физические трудности, сотворил человеческий документ, редакторами преображенный настолько, что можно бы признать их соавторами. В свое время это было бы нецелесообразно, ведь запретил же Стивенсону издатель «разрушать чары» и рассказывать, как вся семья помогала ему сочинять «Остров сокровищ». До сих пор очерк, написанный об этом самим Стивенсоном, печатается отдельно, массовые переиздания единственного в своем роде романа не содержат «разоблачения чар». В издательство «Правда», где под редакцией моего отца выходило собрание сочинений Стивенсона, поступали письма читателей, получавших по подписке за томом том: «Не надо очерков!»

Историческое значение книги и неумирающая увлекательность той же книги – критерии разные. Безотчетное поглощение текста читателем требует ненарушения сотворенного автором впечатления, какое читатель поддерживает (по Кольриджу) «намеренным устранением неверия», а снабженные аппаратом, академические, всё объясняющие издания, это доверие и впечатление разрушают.

Творец книги «Как закалялась сталь», ставшей больше, чем литературным явлением, ждал и не дождался от Михаила Шолохова переработанного финала «Тихого Дона». Об этом говорит надпись, какую Николай Островский, за год до смерти, сделал, посылая свою книгу тому, в ком видел истинного художника, чего не решался сказать о себе. Суть надписи поясняется в письме «Товарищу Мише Шолохову, моему любимому писателю»: «Крепко жму Ваши руки и желаю большой удачи в работе над четвертой книгой “Тихого Дона” Искренне жду победы. Пусть вырастут и завладеют нашими сердцами казаки-большевики. Развенчайте, лишите романтики тех своих героев, кто залил кровью рабочих степи тихого Дона. С коммунистическим приветом Н. Островский. Сочи. Ноябрь 1935 года».[200] Мы не имеем возможности прочитать ответные письма Шолохова. Что письма были дружескими, знаем от Островского, который, спустя чуть больше полгода и за пять месяцев до кончины, отправляет «любимому писателю» ещё одно письмо, настойчиво приглашая его приехать. Островский работает над своей второй книгой и нуждается в откровенной профессиональной беседе о писательстве: «сие ремесло требует большого таланта», а у себя он достаточно таланта не находит.

«Люди с чистой совестью» Петра Вершигоры, эпопея партизанства 1940-х годов: содержательно и литературно грамотно, прочитал, как только книга вышла, а недавно по совету Эмки Манделя перечитал. В начале 60-х у меня была встреча с Петром Петровичем – незаурядный человек, но с тех пор взяло меня и до сего дня не отпускает сомнение, его ли эта книга полностью, от первой до последней строки. Все-таки достаточно знал я писателей, отечественных и зарубежных, чтобы увидеть соответствие между личностью автора и его произведениями. Попадались авторы умнее или глупее своих книг, но генетическое сходство проступало. Петр Петрович, мне показалось, не повествователь в книге, написанной от его лица. Кинорежиссер-сценарист он до войны не издавал книг, был человеком активным и творческим, но творчество бывает неоформленным: насыщено материалом, однако нуждается в сотворчестве. Вовсе не думаю, будто не Вершигора написал свою партизанскую исповедь, но между тем, что он написал, и умело сделанной книгой, которая имела успех и была удостоена премии, я думаю, пролегла полоса соавторства с литературно одаренным редактором. Сократили и немало существенного? Вне сомнения, однако не тронули нерв – произведение живет.

Американцы открыли, что «Убить пересмешника», широко и у нас известный роман Харпер Ли, создан редакторшей. Между редакторским и авторским вариантом различие смысловое. Неожиданно обнаруженный и уже изданный авторский вариант под названием «Иди и поставь сторожа» – заглавие взято из пророчеств Исайи, предрекавшего наступление большой беды и призывающего выставить дозорного. Воплощает беду, по замыслу Харпер Ли, отец главного персонажа, молодой девушки, отцу присущи неискоренимые предрассудки – ханжество и расизм, тем более опасные, что ему же свойственна непоколебимая уверенность в собственной правоте. А «Убить пересмешника» – книга о том, как отец боролся с расизмом. Читатели, выросшие на варианте переработанном, почувствовали себя обманутыми, как были расстроены моим мрачным тоном американские ребята на лекции о наступлении в России демократии – они хотели чувствовать себя счастливыми. Читатели «Убить пересмешника», млад и стар, радовались, читая книгу о торжестве добра. «Авторский вариант не увидел света, – оправдывает разницу читатель, успевший прочитать «Иди и поставь сторожа», – зато появилась книга, которая вдохновила три читательских поколения».

Ещё радужнее получился снятый по книге фильм, в котором царил мужчина из мужчин Грегори Пек – противоположность главному герою, сохранившего некоторые черты оригинала даже в переписанном варианте: нескладный человек. На экране явилось олицетворение мужества. В романе слабак, превозмогая слабость, решается выстрелить в бешеную собаку, а на экране – статный красавец, такой не дрогнул бы при нападении целой стаи псов.

Кинематограф процветал и процветает на несокрушаемости иллюзий. Популярные фильмы ужасов отражают внутренний кошмар, живущий в сознании каждого. Люди идут в кино, чтобы посмотреть, что у них в душе. Под покровом оптимизма у них скрывается поистине детский страх перед реальностью или же овладевает ими жизнерадостность ребяческая, без способности и желания понять, куда всё идёт. Фильмы-трагедии «Гражданин Кейн» и «Шумные двадцатые годы» кассового успеха не имели. Полвека спустя (обычный срок открытия полной правды) «Гражданин Кейн» признан лучшим фильмом из фильмов, но кто фильм посмотрит, тот всё равно старается увидеть не то, что показано. Проверено мной на студентах, так и говорили: «Это – про богатых», значит, к ним, ко всякому и каждому, отношения не имеет, будто надо быть королем или по меньшей мере принцем, чтобы сочувствовать Лиру или Гамлету[201].

Мои ближайшие нынешние соседи, окно в окно, назвали своего кота Аттикус – именем главного героя «Убить пересмешника». Любят они кота, словно родственника, для них фильм по книге – незабываемое событие. Не читали книги, переосозданной автором в соавторстве с редактором, не станут читать и вдруг появившегося оригинала, так и сказали: «Это для интеллектуалов». Черный, словно сошедший со страниц Эдагра По, Аттикус появляется на ежедневной утренней прогулке одновременно с тем, как я сажусь за свой компьютер. Пройдясь по крыше с грацией пантеры, кот усаживается на балконе прямо перед моим окном и, не шевелясь, всматривается в меня злыми зеленоватыми глазами, вроде видит во мне врага, пытающегося лишить его романтического ореола.

Понятно, почему Харпер Ли в свое время от опытного редактора услышала, что её первозданная рукопись, конечно, не может быть издана. Читатель, ознакомившийся с авторским вариантом, нашел в нем «гораздо больше говорящего о мире, в котором мы живем, чем известная нам книга» (из журнала «Тайм»). Зато вселяющее оптимизм произведение, созданное совместными авторски-редакторскими усилиями возымело невероятный успех, принесло автору признание, славу, правительственные награды и богатство, читатели нашли в книге то, что хотели найти, согласно с их представлениями о том, какими должны быть хорошие люди и как должна складываться счастливая жизнь.

Харпер Ли восприняла собственный успех иначе, слава сделала её затворницей, молчальницей, автором единственной книги. Награжденная двумя Президентами США, она, принимая награды, отказывалась произносить ответную благодарственную речь. В молодости написала то, что считала нужным написать, и было ей сказано, что написанное не годится, зато отредактированное другой рукой и опубликованное под её именем стало общепризнанным. В порядке самозащиты некоторые выросшие на переботанном варианте читатели не находят между двумя вариантами существенной разницы. Нет, «Иди и поставь сторожа» нельзя считать ни предшественником, ни продолжением «Убей пересмешника». Первоначальная книга адресована другим читателям, серьезная и смелая настолько, что и теперь многих приводит в замешательство. Мой друг Джон Стерн, историк, с которым мы вместе преподавали в Адельфи, признался, что первоначальный вариант его потряс и ранил, хотя профессор Стерн – один из тех, кого мои соседи сочли бы интеллектуалом. Читатели «Убить пересмешника» и тем более зрители одноименного фильма оказались недовольны авторским вариантом, можно сказать, оскорблены в лучших чувствах. Вообразите вариант «Как закалялась сталь», заканчивающийся разочарованием Павки Корчагина в коммунизме![202] Против печатания «Иди и поставь сторожа» возражали родственники писательницы, но Харпер Ли на исходе своей долгой жизни всё же дала согласие на публикацию обнаруженной рукописи. Её опасное решение, грозившее приуменьшить и даже разрушить её славу, напоминает аналогичные поступки – предсмертное выступление литературного теоретика Рене Уэллека, последнюю публичную лекцию скрипача-виртуоза Исаака Стерна, и решение консультанта Пентагона Пола Джонстона отдать в печать свои мемуары, когда дни его были сочтены. Родственники консультанта не спешили, и книга «Взаимоуничтожение и безумие» увидела свет не раньше, чем автор покинул сей мир. Вскоре после выхода «Иди и поставь сторожа» Харпер Ли скончалась в доме для престарелых. Такова история сотрудничества автора с редактором, завершившаяся успехом книги и затворничеством автора.

Без редактора погиб богатейший автобиографический материал ветерана войны Георгия (Юрия) Курбатова. Мы с Юрой познакомились незадолго до его безвременной кончины. Работал Юра сценаристом на телевидении, у него с успехом шли серийные передачи о милиции, а война ему не давалась. Служивший в разведке с четырнадцати лет до конца войны, однополчанин Зои Космодемьянской «Юрка-москвич» владел кровоточащим опытом фронта, а выразить им пережитое не мог. Пробовал писать, и впечатление было такое, будто написано начитавшимся нашей военной прозы, однако войны не видевшим. Из того, что Курбатов рассказывал, был эпизод, который, я думаю, сняли бы редакторы и не пропустила бы цензура. Рассказанное Юрой меня поразило, прямо скажу, болезненно. У меня, современника, основа воспоминаний о войне – взаимная бесчеловечность. Могло ли быть иначе? Ответом на вопрос явилась улыбка, пробежавшая у Юры по губам. «Видим, – заговорил Курбатов без предисловий, – немцы идут в разведку, пропускаем их – завтра нам идти, и они нас пропустят». Такой мотив резанул меня по сознанию, как американцев возмутило в первоначальном сочинении Харпер Ли признание неискоренимости расизма у хороших людей. И если писательница не смогла воплотить свой собственный замысел с убедительностью, так и друг мой, я думаю, не осилил бы повествования подобной сложности. Ведь создатели нашей военной прозы, когда оказалось цензурно позволено, перевели патриотизм в елейную набожность.

Творческая драма, которой я оказался свидетелем и участником: попытка издать роман автором, которому я многим обязан. Это – выправивший до удобочитаемости английский моих «Confessions» Джон Шеррилл. Даже записочки его сохраняю. Мой американский ментор одарен языком, по-моему, как Д. Г. Лоуренс. А что писательски значит Лоуренс, объяснил мне начитанный англичанин: «Лоуренс пишет Взошло солнце, и мы видим восход, будто никогда восходящего солнца не видели». Магия живого слова – этим обладает Джон. Любитель плавания под парусом, он начал писать для морского журнала, и его заметки тут же вызвали читательские отклики, у него образовался круг поклонников: пишет про такелаж и читается само собой, даже если сам ты большой воды не видел и не имеешь понятия о том, что такое «травить». Но одаренный живым словом оказался неспособен осилить целого повествования и взялся не за свой жанр, а редактора возле него не было. Когда у меня связи ещё сохранялись, сотрудник крупного американского издательства, по моей просьбе, согласился прочесть его текст, и Джон получил подробный разбор своего политического (!) романа с рекомендациями. Профессиональные советы сводились к одному: писать вы можете, но скомпонуйте, как следует, и пропишите текст по-настоящему. Если бы у Джона хватило терпения выполнить редакторские советы, он давно, я думаю, стал бы признанным прозаиком. Но Джон допустил ошибку, часто допускаемую: выбрал не свой материал. Что ему политика? Умея писать, писал не о том, о чем был способен написать: участь оставшегося сиротой после того, как в их дом ночью вломились грабители, прикончили родителей, но не тронули ребенка, лежавшего в своей кроватке. Джон подозревал, что отец был связан с торговлей наркотиками. Словом, готовый сюжет, а он взялся за политику. Надежды я не теряю. Вдруг ему напишется! Перечитываю его записки: «Зайду завтра утром». Могу и я это написать, но пишет Джон, и я вижу начало следующего дня.

Вот случай с классиком. Для «Библиотеки Всемирной литературы» я подбирал и комментировал произведения Киплинга и Оскара Уайльда[203]. Прочитав мое предисловие и примечания, довольно пространные, наш редактор со вздохом сказал: «Всё-то вы объяснили и ничего не объяснили». А как быть? Невозможно было произнести вслух причину суда над Уайльдом. Ничего удивительного: в это же самое время издательство Академии Наук в серии «Литературные памятники» выпустило «Цветы зла» Бодлера, и в комментариях не нашлось места для слова декадент. Но у англичан уже стала доступна пятьдесят пять лет пролежавшая под замком тюремная исповедь Уайльда. Из этого документа в своё время душеприказчиком писателя Робертом Россом была опубликована примерно половина под названием De Profundis («Из бездны»). Мой редактор согласился включить исповедь целиком. В этом выборе я не раскаиваюсь, но не перестаю размышлять, сравнивая целое с фрагментом. Вся исповедь Оскара Уайльда – на двести страниц письмо интимному другу, выяснение отношений, склочные дрязги, не картина человеческих отношений, а вываленные на бумагу чувства, какие попало. Между тем фрагмент – это литературное произведение общечеловеческого значения, смысл которого – конфликт таланта с толпой. В письме слова всё те же, тот же неподражаемый слог, способный лететь, паря над бумагой, но когда этим слогом сводятся личные счеты, читать тяжело и скучновато, и те же слова в границах фрагмента летят, выражая истину об искусстве. Роберт Росс, ограничившись отрывком, проявил понимание. Ему приходилось считаться с цензурой нравов, опубликовать весь текст означало попасть под суд, что и произошло с автором. Росс послушался профессионального совета, опытный советчик подсказал ему заголовок и высказал общую мысль: творец в цепях. Росс не тронул ни слова, как из ореха вылущил ядро, подтверждающее, что тюрьма, по словам Достоевского, может писателю пойти на пользу. Пространному исповедальному тексту на пользу пошли сокращения, сделанные редактором. Кто скажет, что полный текст интереснее, я бы ответил: «Другой интерес – познавательный, не читательский».

Авторская-редакторская-издательская история, которой мне приходилось заниматься, – Томас Вулф и его романы, в первозданном виде – тексты, неудобопубликуемые по объему и неудобочитаемые по композиции. «Томас Вулф – творение редакторов», – возник и некоторое время существовал стойкий слух, как всегда, с долей истины. У меня была возможность расспросить наследника семейной фирмы «Сыновья Чарльза Скрибнера», выпустившей первый, самый известный и лучший роман «Оглянись на дом свой, ангел».

Редактор Максвел Перкинс, оценивший авторское дарование и ясно видевший неуемность текста, вычленил и напечатал в журнале фрагмент. В дальнейшем автор, осознавший, что от него требуется, занимался саморедактурой под наблюдением или, как выразился издатель, в присутствии редактора. Романы Томаса Вулфа, изданные посмертно, особая история, но литературно те романы, при всей содержательности, это не первый роман, созданный под редакторским наблюдением, другие романы и были скомпонованы в другом издательстве.

В юбилейный год, столетие Томаса Вулфа, Университетское издательство Южной Каролины, его родного штата, выпустило полный текст авторского варианта первого романа под первоначальным заглавием «О, утрата. История похороненной жизни». Издание подготовлено по академическим правилам, с обширным текстологическим аппаратом. По мнению редакторов, авторский вариант – произведение более значительное, чем «Оглянись, на отчий дом, ангел». Таково суждение специалистов, как видно, считающих, что литература создается не для читателей, а для ученых, не для чтения, а изучения. Два противоположных задания, как в свое время выразился Константин Мочульский, научное и художественное[204]. Совмещение противоположностей – одно из «предательств служителей культа» – вторжение на чужую территорию и соответственно смешение критериев одного вида деятельности с критериями другого вида деятельности, видов внешне похожих, даже кажется близких и все-таки противоположных. Мочульский написал об этом, рецензируя роман Юрия Тынянова «Кюхля», в ту же пору, когда Льюис Мамфорд писал о романе Мелвилла «Моби Дик», писали они об одном и том же, только с разными выводами.

В мое время мои сокурсники, будущие литературоведы (некоторые из них стали выдающимися учеными), на роман Тынянова только что не молились. Мне приходилось скрывать свою неспособность одолеть «Кюхлю» – несколько раз принимался и бросал. Чтение отзыва Мочульского, пусть запоздалое, ныне отпущаеще: «Вместо жизни – автоматизм, вместо живых лиц – пожелтевшие фотографии. Построение действия напоминает нередко театр марионеток… Самая блестящая и героическая эпоха русской жизни кажется унылой, бесцветной и скучной». Вместе с тем: «Автор прежде всего историк литературы и теоретик. У него профессиональная привычка критического изучения, расследования и анализа… При чтении литературного произведения он разлагает свое впечатление на элементы и объясняет себе, как достигнут тот или иной эффект. И вот ему кажется: умею разобрать весь механизм по винтикам, значит сумею и собрать его… На деле выходит иначе. Всё сделано умно, со вкусом и пониманием – всё безукоризненно. А не живет». Вывод: «Ученый не стал писателем».

И этим развинчиванием будет в мое время заниматься англо-американская критика, сторонники которой оккупировали, буквально захватили преподавание в университетах, а их выученики были уверены умею разобрать, а собирать и не подумаю. Совмещение или подмена противоположностей началась в 20-х годах, как обычно, с переоценки классики, а в классике числится предостаточно (и справедливо) произведений, не имевших успеха у читателей. Льюис Мамфорд выпустил целую книгу о классической, однако у читателей невостребованной книге – «Моби Дик, или Белый кит» Германа Мелвилла. В отличие от Мочульского, низвергнувшего роман Тынянова, Мамфорд превознес неудобочитаемый роман Мелвилла. Он выражался языком ученого и пользовался доводами, убедительными для ученых, так совершился пересмотр отвержения, постигшего тот же роман у современников, когда роман пробовали и не смогли читать, а изучать и не думали. Но появились «капитальнейшие труды, принадлежащие перу виднейших авторов, от Льюиса Мамфорда до Ф. О. Маттисена, словом, безоговорочное признание Мелвилла эпохальной фигурой в истории американского романтизма и вообще национальной словесности»[205].

Не могу согласиться только со словом «капитальнейшие», в этих трудах нет исследования, есть истолкования, заполнившие с виду капитальные труды. В остальном – точно обозначено безоговорочное признание через голову читателей, которым, понятно, ни тогда, ни теперь не было и нет дела до истории американского романтизма. Однако при переоценке успех навязывается, что легко сделать занесением любого текста в список обязательного учебного чтения, каждый студент будет должен приобрести книгу, вот и тираж, вот и видимый успех, пусть подневольный. Было это проделано и с Фолкнером, чьи книги почти все, до одной, вышли из печати, то есть не тиражировались за отсутствием спроса. Выданная не читаемому писателю Нобелевская премия, главным образом усилием влиятельных французов (как это будет и с «Доктором Живаго»), возбудила интерес к имени, репутацию поддержали премиями национальными, а затем было выпущено серийное издание «Основное у Фолкнера» (Essential Faulkner), этот однотомник попал в канон институализированного, то есть обязательного чтения. Известна переписка составителя однотомника с издателями, которые рассчитывали на гарантированный сбыт.

Замечательное в своем роде издание авторского варианта романа Томаса Вулфа, ценный вклад в литературные анналы, однако (к счастью!) не стало массовым, не потребовало новых тиражей: значительность без занимательности не доходит до читателей. Читатели высказались в таком духе: «Первую главу прочел, дальнейшего не осилил. Произведение несомненно значительное, но предпочитаю общеизвестный вариант»[206]. Читатели, незараженные ученым снобизмом, судят по-читательски.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть. В нём была жизнь, и жизнь была свет человеков».

От Иоанна Святое Благовествование.

Новозаветное описание словесного творчества, известное со второго века нашей эры, указывает на неизменный результат: освещение «жизни человеков». Священное Писание – текст от Бога, но существует и «разоблачительное» издание Библии, выпущенное… безбожниками? Нет, Библейским Обществом. Мне это издание скорее всего и не попало бы в руки, но увесистый том я чудом нашел, когда преподавал в Университете Адельфи. Случилось это до того, как сдал я экзамен на получение водительских прав. Ходил на занятия пешком, туда и обратно в общей сложности шесть миль. В тот раз иду и вижу: у дороги в луже лежит ценнейшее издание Библии, ценнейшее для тех, кто хочет понять, как возникло Писание.

Такие издания называются критическими, а вера не выносит критики, книга, не исключено, была выброшена истово верующим, ибо взявший эту книгу в руки убедился бы, сколько же в ней от редакторов. «Христианские Священные Писания в течение первых ста лет существования являли собой поле редакторских схваток за текстуальные изменения и переписывание».[207]

Промокшую Библию я подобрал, принес в кабинет, на ночь относил в котельную, там вешал на рукоятку метлы, как на веревку, и водружал свое устройство между двух параллельных теплых труб, утром ставил метлу на место, Библию забирал в кабинет, и каждый вечер, прежде чем оставить на просушку, страницы переворачивал и просматривал, предвкушая момент, когда наконец смогу проследить, как постепенно складывался канонический текст.

Как же Общество, ставившее своей целью распространение знаний о Священном Писаниии, не опасалось подорвать веру? Вера несокрушима, если это действительно вера, а не знание. Есть и ещё один давний довод, известный из прецедента: «Век Разума» Томаса Пейна, в сущности атеистический, был издан по цене, недоступной массе верующих, а состоятельные скептики, покупавшие книгу, были с ней заведомо согласны или же оставались непереубеждены. Библия, изданная Библейским Обществом, которую я выудил из лужи, обошлась бы каждому в сто двадцать долларов, когда благотворительное Общество Гидеона, защитника веры, распространяет свое издание даром.

Выпущенное Библейским Обществом, в отличие от множества комментированных изданий, было необычайно наглядным: разночтения напечатаны на полях. Разные издания Святого Писания я раньше читал, но ни одно столь отчетливо не показывало многовековое мирское вмешательство в текст, одновременно признаваемый священным.

Библия сделалась уже почти совсем сухой. Думаю, ещё ночь в котельной, и с утра начну вчитываться страница за страницей. Приходил я утром очень рано, задолго до уборки. Чуть припозднился, прихожу – нет моей Библии! С началом рабочего дня секретарша (у каждого стипендиата Олина была секретарша) стала звонить в охрану, сижу в кабинете и слышу: «Из котельной пропала Библия Олин-профессора!» К религиозным убеждениям в Америке отношение серьезное. Это сказывалось в тоне секретарши и в длительных паузах. Охранник, вероятно, записывал, при каких обстоятельствах произошла пропажа. Своим чередом, вероятно, последовал и вопрос, почему было нужно Библию держать в котельной. Слышу, секретарша объясняет: профессор Библию сушил. После следующей паузы секретарша стала рассказывать, почему Библию пришлось сушить – всё было доложено и, видимо, принято к сведению и, вне сомнения, составлен протокол. Однако опыт показывает: протоколы часто не приводят к результату и вообще к сыскным действиям. Даже поймать похитителя не значит вернуть похищенное. Надо доказать, что похититель сознательно присвоил несвое, а нелегальной уборщице было достаточно сказать: «Всё выбросила с мусором!».

Всё-таки увидеть я успел, перелистывая ещё не просохшие страницы, как руками редакторов складывался канонизированный текст, о котором Фаддей Зелинский предупреждал знающих Новый Завет в переводах: «Подлинник носит совершенно другой характер»[208]. Евангелие, пояснял ученый, написано «языком рыбаков», первых последователей пророка из Назарета, ни связность, ни понятность изложения их не заботила, слова Учителя они постигали не пониманием, не толкованием, а озарением. Ведь есть и сейчас страстотерпцы, убежденные, что истинно верующих с тех пор не существует, хотя неисчислимое число людей читает и стремится постичь смысл Святого Учения, а смысла, поддающегося разумению, очень часто и нет, а есть нечто нисходящее свыше. Студентам я говорил: можете верить, можете не верить, но должны знать – книги, называемые Ветхим и Новым Заветом, есть вместилище мудрости, мистической или мирской, но – мудрости, и больше этой мудрости человечество обрести не смогло. Кем бы ни была создана эта двухчастная книга, в ней сказывается истина о том, что такое люди. Несообразности, которые в книге есть, входят в истину, включая несоединимость двух её частей – Ветхого и Нового Заветов. Ветхий учит, как жить на этом свете, не думая о загробном наказании, Новый призывает презреть земную жизнь и готовиться к Вечному Суду. Несоединимость сейчас затушевывается, как будто Заповеди с горы Синай и Нагорная проповедь не противоречат друг другу. Но Святое Писание представило несогласованными человеческие верования, несоединимость входит в истину.

Так и литературные произведения: как они были созданы, можно знать и не знать, важно чтобы книга заставила себя читать. Попадаются книги истрепанные, без имени автора и без названия, но начал читать и – не оторвешься. У меня в курсе «Поэтика повествования» были студенты никогда не слышавшие слова повествование. Слово стало общим достоянием после судебного процесса, за которым следила вся страна и, пожалуй, весь мир. С новостей о процессе начинались последние известия, и вот как-то утром, часов в шесть, слышу: «Повествование важнее всего!» Аж подскочил я… Говорили юристы! «Не факты, – говорили они, – не знание законов главную роль играет, а умение истолковать законы и расположить факты в убедительном повествовании». Упросил я декана выкупить это пленку. Декан удивился, но выкупил. И студенты поняли, чего я никакими силами объяснить им не мог. И вот одна из студенток рассказывает: «Вчера попалось мне та-а-а-кое повествование, уж и повествование…» Не было у той книжки ни переплета, ни первых страниц, поэтому студентка не могла сказать, что это за повествование, но восторгам её не было границ. «Люди выкладывают о себе просто всё, один за другим, едут и по дороге всё выкладывают», – восхищалась студентка. Стало понятно, что речь идёт о «Кентерберийских рассказах» Джеффри Чосера. Мог бы я студентам сказать, что в этой увлекательной книге многое взято из других книг, из «Романа о розе» и «Декамерона», но я не стал разрушать чар и лишь пояснил: каждое повествование есть повествование о других повествованиях.

«Тихий Дон» вобрал в себя множество книг и рукописей. Каких книг и рукописей – это будет исследовано. Будет прослежена редактура, прослежена с той же дотошностью и наглядностью, как сделано в Библии, изданной Библейским Обществом или во многочисленных изданиях Шекспира. Исследования «Тихого Дона», по моему убеждению, не изменят известный нам, современникам, результат: творение Шолохова. Пользуясь словами Зелинского, можно сказать, что известное нам под именем Шолохова носит совершенно другой характер по сравнению с текстами Крюкова. Разоблачители, приписывающие авторство Федору Крюкову, возможно, правы во всем, кроме одного, в «Тихом Доне» есть магнетическая, заставляющая читать энергия, какой нет у Крюкова во всем, что им написано, и написано иногда прекрасно, бывает – талантливо, всегда – содержательно. Говоря заставляющая читать, надо, разумеется, понимать не ученых, мудрствующих над текстом, нет, читателей, которым интересно читать, и только.

А Шекспира, который переделывал чужие пьесы, написал Шекспир, в чем не сомневались современники (до нас дошло 37 их непротиворечивых откликов), однако потомство не сразу в Шекспира поверило, отчасти потому, что отклики не все были разом найдены, столетиями их искали и определяли их принадлежность.

«А что крови чужой пролили – счету нету…

Черти кого только не рубили!»

Из отрывка (IV, XVIII), читанного Шолоховым студентам филфака МГУ.

Профессор Симмонс навёл критику на мою книгу «По словам лошади», указав, как и полагалось советологу, о чем я в книжке умолчал, – о конях в «Тихом Доне». Отзыв удалось опубликовать в журнале «Коневодство», единственный текст советолога, проскочивший в советской печати, и как был доволен Симмонс! Видно, галочку себе где-то поставил. Ведь не допускали. Даже когда скончался Гудзий, и Симмонс, знавший Николая Калинниковича ещё с 20-х годов, хотел было слово над гробом сказать, однако руководивший в университете панихидой Василий Иванович Кулешов, роняя крупные слезы, так и выразился: «Не допущу! Знаем, кто такой Симмонс». Впервые, в поисках слов для перевода (в котором Симмонс не нуждался), я подумал: «Нет, вы не знаете, кто такой Симмонс, есть наши непримиримые враги, а Симмонс – примиримый».

МСХ не МГУ, в Минсельхозе понятия не имели о критике моей иппической исповеди. А критика Симмонса была справедливой: среди коней, которые проносятся по страницам «Тихого Дона», есть племенной дончак, иппический этюд прописан умелой, я бы сказал, набитой литераторской рукой, вроде рисунков Ватагина к «Маугли», сделанных в эпоху таланта плюс умения как требования обязательного:

«У него маленькая сухая змеиная голова. Уши мелки и подвижны. Грудные мускулы развиты до предела. Ноги тонкие, сильные, бабки безупречны, копыта обточены, как речной голыш. Зад чуть висловат, хвост мочалист. Он – кровный донец. Мало того: он очень высоких кровей, в жилах его ни капли иномеси, и порода видна во всем. Кличка его – Мальбрук» (кн. Третья, гл. VI). Наработанный литераторский профессионализм (такого ещё не могло быть у Шолохова) сочетается с чувством материала: ритм, взгляд знатока, выдержанная от начала и до конца «точка зрения», стилизация под специальное описание, но не чересчур специальное, не перегруженное подробностями, чтобы читатель, быть может, не понимая оттенков, тем не менее чувствовал картинность.

Шурин мой, Петр Палиевский, которого Шолохов считал своим доверенным истолкователем, мне заметил, что в «Тихом Доне» есть ещё лошади. Верно, есть, но не так лихо написанные. А такого вот предостаточно: «Звякнули и загремели на конских зубах удила. Лошадь вздохнула всем нутром и пошла, сухо щелкая подковами по сухой и крепкой, как кремень, земле» (Кн. четвертая, гл. IX). Не бывает вздоха нутром, если лошадь под седлом и на ходу («вздох нутром» – прочтите в «Холстомере»); удила на зубы не попадают, если попадают, лошадь вскидывает головой и резко подает назад, удила не гремят и т. д. Описание неточно, набор деталей случаен и стандартно сравнение «как кремень». Не придираюсь, задаюсь вопросом: в пределах одного повествования, знание материала и тут же приблизительность и ошибки?

Умолчал же я о шолоховских конях, потому что нельзя было использовать наиболее яркие из доступных мне красок. Михаил Александрович в телефон говорит: «Н-ну, г-де жже т-ты? Жжжду». А тут из хрущевского секретариата звонят и приказывают очень любезным тоном: «Вас с иностранными гостями гордость нашей литературы ждет, так уж, пожалуйста, расстройте встречу». Звоню, слышу: «Г-где жжже ты? Что? Ну, хоть сам приходи. Ж-жду!». Дрогнул я, не решился. Потом слышал, рассказывали, будто мы с Шолоховым всю ночь пили и говорили о лошадях. К сожалению, не пили и не говорили. Жаль легенду разрушать. «Такому вранью грех не верить», – говорил Хемингуэй.

«Отрицательной возможностью» романтики называли некое событие несостоявшееся, однако значительное по самой возможности такого события. А разговора, как я уже сказал, было у нас два. При воспоминании о первом разговоре звучит у меня в памяти голос полный энергии и силы. Такой голос мог отказать в законной просьбе Борису Ливанову. Борис Николаевич готовил постановку «Тихого Дона», а времена военные. «Миша, – актер по дружбе попросил писателя, – пусть сын Григория выйдет на занавес – он ведь подрос и, наверное, воюет. Напиши монолог». Всякий, кто помнит те времена, подтвердит, как трудно было отказать в подобной просьбе. «Всё для фронта!» – лозунг того времени. Шолохов сказал: «Нет, не буду! Я написал роман…».

Нетрудно было добавить монолог, однако исказился бы смысл романа, трагедии неоптимистической (что и тревожило Николая Островского), речь примирила бы шолоховских героев с их трагической судьбой, ведь черное солнце как поднялось, так и стояло над Мелеховыми.

В телефоне четкий и сильный шолоховский голос настаивал, чтобы я назвал своё отчество. Без малейшей рисовки Шолохов отверг мой довод: слишком велика для меня честь по возрасту. Спрашивал, само собой, неспроста. Спорил же он о псевдонимах с Константином Симоновым, называя его «рыцарем с закрытым забралом». Откройся, кто ты на самом деле есть? Чей сын? Когда же отчество я назвал, тот же звонкий, приветливый голос произнёс: «Ну, вот, мы с тобой Михаил и Михайлович», – и как бы установив через имена неофициальную связь между нами, Шолохов столь же благожелательно продолжил: «Буду в Москве через месяц, тогда и увидимся: звони!». Через месяц: «Г-где жже ты? Ж-жду!».

В референтуре

Гибель Диляры

«Основная задача, поставленная перед Институтом Мировой литературы, это изучение русской литературы, литератур советских республик, а также зарубежной литературы, древней и современной».

Справочник по русской литературе Виктора Терраса, Издательство Йельского Университета, 1984.

Сотрудники Института пользовались нашими рефератами, а также получали от нас устную информацию. Мы выступали перед ними с обзорами зарубежной печати. Среди наших слушателей находились вошедшие в историю инакомыслящие. Светлана Иосифовна Аллилуева задала мне вопрос, есть ли надежда на будущее, изъяснялись мы с ней эзоповым языком, и мой ответ был: «Ни малейшей». Дочь Сталина покачала головой: «О, нет, вы не знаете…» А чего я не знаю, так и не смог от неё добиться. Сейчас её упрекают за то, что в своей второй книге, написанной и выпущенной уже за рубежом, она выдала мне неизвестное – назвала круг своих инакомыслящих друзей.

Слегка подавшись вперед и глядя на нас не косившим глазом, Андрей Донатович Синявский внимал нашим рассказам о том, что появился за рубежом некто печатающийся под псевдонимом «Абрам Терц». Мы же понятия не имели о том, что Синявский слушал о самом себе, равно как впоследствии не могли и подумать, что испытания, которые он принял на себя, были согласованы с властями, и ему в затворничестве позволили написать книгу в полемике с нашим общим представлением о Пушкине.

Работая над рефератами, чувствовал я себя пособником и противником той же силы. Говоря словами Герцена, поддерживал порядок отрицательно, изгрызал чрево идеологического монстра изнутри, по-конрадиански, вроде доктора Монигема из романа «Ностромо». Критические по нашему адресу пассажи пытался передать как можно выразительнее, чтобы тем, кто собирался использовать мои тексты как снаряды в идеологической войне, нельзя было увернуться от самоочевидности. «Почему у нас нельзя некоторые вещи назвать своими именами?» – как бы задавал я вопрос тем, кто в полемике с антисоветской пропагандой будут цитировать мои рефераты.

«Душу отводите?» – спрашивала меня моя начальница, универсально образованная Диляра Гиреевна Жантиева. Из семьи по-европейски утонченных обрусевших кавказцев, она должна была бы погибнуть от рук тех или других, если бы «высовывалась». Но держась низкого мнения о себе, она была до того скромна, что о её существовании вспоминали лишь тогда, когда требовалось взяться за сложную, неблагодарную работу, не выполнимую, однако, без больших знаний. Тут и говорили: «А где Диляра?». Так Жантиева была поставлена заведовать реферативным отделом, то есть отвечать, как тогда отвечали – головой, за надежность нашей продукции: переводы сложных текстов на английском, испанском, немецком и французском, с названиями и цитатами из произведений, мало известных нашей научной общественности. Но «Диляра», как понимало начальство, фактических ошибок не пропустит, «читает на всех языках и прочитала всё на свете – ха-ха!». А подготовленные под её неусыпным оком реферативные материалы использовались кому как требовалось, с полнейшей уверенностью в их научной надежности.

Воплощенная безвредность и безобидность, Жантиева всю жизнь попадала в ситуации, ей не свойственные, оказываясь рядом с людьми чуждого ей типа и темперамента. Её родители были дружны с матерью Всеволода Вишневского. Случалось ей видеть, как «Сева» вёл себя на публике будто самый заправский «братишка», ещё более матрос, чем матросня, хотя происходил «из образованных» и с шер маман изъяснялся на этранжерной мове. Очутившись в одном и том же санатории с Аркадием Гайдаром, оказалась Диляра свидетельницей запоев создателя «Тимура и его команды». Таким штрихам и краскам не было места на зализанных писательских портретах в нашей литературной агиографии, однако моя начальница не сплетничала, в её голосе не слышалось злорадства, она делилась впечатлениями просвещенного наблюдателя, определяя, что же она видела: социальную мимикрию или же душевную болезнь.

Рассказы Диляры дополняли, что я уже читал о тех же людях. Вишневского я штудировал – пятый и шестой том собрания его сочинений, дневники, записные книжки и статьи, пытаясь понять, почему автор «Оптимистической трагедии» увлекся модернистом-пессимистом Джойсом и как ему удалось взять верх над Мирским, который утверждал, что Джойс нам ни к чему. А Гайдар, которого я считал (и считаю) советским Стивенсоном, был даже запечатлен на кинопленке в непотребном виде в терапевтических целях, об этом, в том же тоне сообщения de facto, слышал я от сына Паустовского, который Аркадия Гайдара видел, и он запомнился ему своей внешностью – альбинос.

На Ростовском ипподроме моя начальница видела Чабана, и рассказы её про легендарного жокея особенно интересовали меня не потому, что я был «конелюбом» (так назвал меня литературный противник, статьи которого я печатал, и за то, что я не дал ему повода для упрёка в пристрастности, он этим неологизмом отказал мне в причастности к нашей с ним профессии[209]). Д. Г. была свидетельницей, как Чабан выиграл, удержавшись в седле с лопнувшими в скачке стременами, возможно, кем-то подрезанными перед стартом. Даже среди конников мало кто слышал о Чабане, имевшем прозвище Тутариш, он куда-то исчез в густой тени, что легла на него после войны. Кубань, где находится конный завод, на лошадях которого жокей блистал до войны, оказалась оккупирована, директор завода стал предателем. В конце 40-х годов Чабан, первоклассный мастер, был назначен на скаковое отделение второго класса, причины понижения остались неизвестны. Всё-таки я думаю, что Чабан – ключ к тому, что на Северном Кавказе творится сегодня.

Примеры из классики мирили Диляру Гиреевну с повадками племени младого, незнакомого. Сравнительно с ней неотёсанные, мы шли на смену таким тепличным созданиям, как она. Во мне академическая божья коровка видела одного из всадников Апокалипсиса. Отпрашиваясь у неё с работы, чтобы промять кровного рысака, я возвращался, благоухая снегами и туманами, как сильный запах конского пота, подкрепленный ароматом перегара после вчерашнего. Отличаясь изысканностью манер не позднее начала ХХ века, Жантиева всё выдерживала стоически и не только не держалась от меня подальше, читая черновики моих рефератов, но даже требовала, чтобы я не удалялся в другой угол комнаты и как можно внимательнее вчитывался в её постраничные замечания. Намылив мне голову, из которой торчали сено и опилки, она забирала черновики домой и возвращала их мне на другой день с дополнительными пометами. «Имея в виду общую идею автора, постарайтесь передать как можно точнее…» – таким слогом и её рукой всё было изложено. На полях моих переводов появлялся параллельный текст. Таковы были жантиевские пометы, которые мне оставалось включить в свой реферат, будто это я сам всё прекрасно понял и ещё лучше написал. Ха-ха!

Многоучёная начальница поднимала меня телефонным звонком, едва только удавалось мне лечь спать и даже заснуть, под утро, и сквозь гул в гудящей голове слышался мне глуховатый голос, говоривший неизменно правильным языком, как по-писанному, с отчётливым интеллигентским выговором: «Ещё раз обдумав, что вы вчера говорили о Джойсе как последнем слове литературы, я всё же не могу…». О, зачем я говорил? Зачем?! От сказанного не отрекаюсь, но стоит ли о том вспоминать, когда ещё и солнце не встало? Однажды уже не утром, а как-то к вечеру, в коридоре ИМЛИ, Жантиева остановила меня со словами: «Я должна вам что-то сказать». В коридоре было полутемно, и быть может мне лишь показалось, будто глаза у неё поблескивают, как от слёз. «Вы… вы… – с трудом выговорила Д. Г., – сослались на мою старую статью о Джойсе». В чём дело, Диляра Гиреевна? «Теперь такие сноски редкость», – был ответ. И пошла дальше по коридору, опустив голову. Тут меня осенило: Диляра, конечно, того и не подумала, зато другие в меру своего благородства подумают, что сноска – подхалимаж. Убрать? Н-нда-а, дилемма. Ещё случай: умирал в слезах ветеран-литератор С. М. Брейтбург. «Плакал! Уж так плакал», – говорили домашние. Увидел он вышедшую книгу своих учеников и не нашел в ней своего имени. Последние слова его были «Отдайте Ми.» Глазами указал на парные бронзовые скульптуры лошадей на шкафу. Прежде чем выполнить его волю, домашние спросили, за что такой дар? Мой ответ: ссылка на его публикацию полемики Толстого с Бернардом Шоу о Шекспире. Старик был счастлив, что существует хотя бы под строкой.

Вернулся я с Кавказа из служебной непредусмотренной поездки с конниками, вызвала нас завкадрами и предложила ознакомиться с запиской. Адресован человеческий документ был дирекции, но сочли нужным дать его прочесть некоторым сотрудникам, в первую очередь референтам. Заглянув в слегка измятую страницу из ученической тетради (для личных целей наша начальница избегала пользоваться писчей бумагой, которую выдавали на реферативный отдел, а мы государственную бумагу таскали пудами ради собственных творческих нужд), я напал на знакомый слог: «Имея в виду вышеизложенные обстоятельства, я постараюсь привести в исполнение принятое мной решение, а именно пойти навстречу смерти…». Жантиева лишила себя жизни, как потом оказалось, из-за ошибочного диагноза ракового заболевания. Она была одновременно боязлива и бесстрашна. Понимая, что, составляя рефераты с подтекстом, молодой нонконформист отводит душу, она качала головой, опасаясь, как бы чего не вышло, и все-таки визировала рефераты для распространения. Боялась воды и выбрала ужасный для неё способ уйти из жизни – утопиться. Надев для тяжести зимнее пальто, она бросилась с моста в Яузу. Как знать, возможно, у неё в тот момент было то же самое выражение в глазах, какое я видел у неё, когда, пугливо оглядываясь по сторонам, она спрашивала: «Душу отводите?» и ставила на реферате свою визу.

Жила Жантиева в коммунальной квартире – не для посещения иностранцами. Исключение сделали ради Олдингтона. Когда английский писатель приземлился в Шереметево, он первым делом произнес Dilyara Zhantieva. Она рецензировала его книгу о полковнике Лоуренсе, доставившую ему множество неприятностей, и Диляре Гиреевне разрешили принять у себя зарубежного гостя. В той же комнате, где были мы у неё вместе с Олдингтоном, нашли разложенные на письменном столе конверты с разными именами. Кому-то она отдавала копеечный долг, кого-то просила поставить в известность о её кончине научное общество изучавших жизнь и творчество Олдингтона, она извинялась перед библиотекой за несданные книги (чего не делали отличавшиеся отменным здоровьем сотрудники. За Николюкиным числилось двести пять книг, я шёл вторым, далеко за флагом, семьдесят три, изрядное число из них находилось неизвестно где). В конверте с моим именем и фамилией содержались замечания по реферату, который начальница не успела прочитать до конца при мне, потому что я задержался на конюшне и пришел в библиотеку уже к закрытию. «Продумав ещё раз, в чём же идея данной книги, я просила бы Вас уточнить ряд формулировок…». Уточнения перечислялись постранично. Составив записку, она, должно быть, и отправилась в тяжелом пальто на Яузский мост.

Годы спустя, выступая на конференции, упомянул я жантиевскую работу, а фотограф Иванов Владимир Александрович, из Архива, составлявший изобразительную летопись ИМЛИ, со вздохом сказал: «Вот умерла Диляра, и забыли её совсем». Был он несчастен и чужие беды принимал близко к сердцу. При жизни о ней вспоминали, если требовалось исправить кем-то допущенные неточности.

На том же заседании наш фотомастер сделал снимок во время моего выступления, о чем не стал бы я упоминать, если бы фотограф не щелкнул затвором, чтобы запечатлеть иронию истории. Иванов увидел у меня в руках брошюру, которую некогда, выступая с той же трибуны, цитировал Александр Фадеев, однако делая другие выводы.

Это была книжка о А. Н. Веселовском, нашем зачинателе сравнительного изучения литератур. Бродячие сюжеты, заимствование приемов, всевозможные влияния и типология, сознательные и неосознанные подражания, цитатность (межтекстуальность) были выявлены школой Веселовского с естественным заключением: великие русские писатели завоевали мир, усвоив Западный опыт. Таков был вывод из брошюры (и тезис моего доклада), но в 40-х годах на выводы компаративистики было решено взглянуть иначе. Кем и почему, зачем решено, как во всех таких случаях, надо выяснять поименно, распутывая клубок внутрилитературных конфликтов вместо отговорочной формулы «Власти преследовали…» Властей натравливали, властям подсказывали, а кто натравливал и подсказывал, надо выяснить. Так или иначе, вывод из брошюры был сочтен порочным и подвергнут принципиальной критике. Не мировое значение, а принижение наших классиков извлек Фадеев из книжки: наши великие писатели иностранные влияния, видите ли, испытывали! Фотограф помнил, как глава советской литературы, обличая безродный космополитизм, потрясал карманного формата буклетом: «Всё началось с этой книжицы». Тут фотограф щелкнул затвором, а двадцать лет спустя, увидев ту же книжицу в другом контексте, снова щелкнул.

Выступление Фадеева, по рассказу фотографа, слушал сочинитель вредной книжицы, директор Института, академик Шишмарёв, рядом с ним жена (они жили в Институте). Академик, по словам фотографа, слушал адресованную ему инвективу молча, супруга поражалась: «Какой красивый молодой человек! До чего же красивый молодой человек! Откуда же в нём столько ненависти?». Снимок Фадеева, художественный портрет, сделанный Ивановым, отразил импозантность оратора, время смахнуло агрессию: красавец, кажется, поёт хвалу. Хотел бы я тем снимком украсить свой текст, но фотографа Иванова на свете тоже нет, коллекция его в смутное время исчезла, кто-то сбыл на сторону, возможно, за границу. Жаль, не попадалось мне ничего нагляднее, что отражало бы судьбу Фадеева, незаурядности, исковерканной и погибшей. Встречал я Мишу, сына Фадеева. Он услышал выстрел и нашел отца мертвым, лицом к портрету Сталина. Старшего сына, актера, женатого на Гурченко, я тоже встречал, но его эта чаша миновала. Мишу я вспоминал, когда готовили мы собрание сочинений Луначарского, читал я суждения ученого Наркома о том, как «революция бросает в пламя и переплавляет». Мишу переломало. Совершавшие революции, сражавшиеся за Родину, жившие при Сталине окажутся далеки от ныне населяющих Россию так же, как греки оторваны от эллинов. Мы вступили в период прозаического существования. Героическое (варварское) величие уничтожено во имя благополучия, оказавшегося благополучием для немногих.

Слышал я песни нынешней молодежи. В наше время вместо песен советского оптимизма (думаю, бессмертных) запели о неправде, не столь профессионально, но большей частью искренне, хотя, я думаю, недолговечно. Сейчас воют от бессмыслицы. А чего ещё ожидать от прозы жизни?

«Под гайкой»

«…Достаточно вспомнить ранние повести и рассказы таких писателей, как Замятин…»

Эрнест Дж. Симмонс, Введение в русский реализм. Изд-во Ун-та Индианы, 1965.

С референтских времен получил я допуск в спецхран основных московских библиотек. Как только смог я закрытому хранению сказать «Сезам!», и передо мной отворились таинственные двери, так погрузился я во всё, что было прежде недоступно, находилось «под гайкой», шестигранным знаком запрета. Путь в специальное хранение, скажем, в Ленинской библиотеке, проходил мимо уборной, из которой всегда шел жуткий смрад, но, преодолевая пургаторио, я тем сильнее предвкушал блаженство, которое ждало меня в «закрытом» раю, читальном зале с видом на Кремль, где открывался передо мной книжный парадиз, полный запретных антикремлевских плодов.

Как и в саду Эдемском, допуск к древу познания зла был ограничен. Каждый Адам мог быть искушаем если не одним-единственным, то во всяком случае одного сорта яблоками – по определенной тематике. При мне читатель получил отказ: «У вас допуск по философии, а это порнография». Читатель было упёрся, настаивая, что есть и такая философия. Ему ответили: «Товарищ, не спорьте. Мы вам говорим, что это порнография». Эротические эссе Кьеркегора были засекречены по разряду порнографии, хотя эпилептически-вязкую, невыносимо-скучную словесную самотерапию надо бы не запрещать, а заставлять читать в наказание всем недовольным жизнью.

Мне было дозволено читать зарубежную прессу на английском, но в ней то и дело попадались русские имена и названия, и чтобы избежать участи читателя, не получившего порнографии как желанной для него философии, я заручился особой бумагой, с просьбой разрешить мне выписывать закрытые книги и на русском языке (надо же переведенные цитаты сверить с оригиналом!). Иностранные авторы часто упоминали «Мы», и я заполнил бланк заказа на замятинский роман.

Из имён запрещенных или полузапрещенных Замятин оказался для меня первым сильнейшим разочарованием. Пока я читал «Уездное» и другие дореволюционные вещи, он выглядел фигурой что-нибудь четвертого ряда, и это немало, если начинать с Толстого, Чехова и Куприна: иерархия многоступенчатая. Сейчас я читаю народника Мачтета, писатель, конечно, некрупный, но – писатель со всеми атрибутами писательства, обладал своим материалом и, разумеется, слогом, его невысоко ставил Чехов, однако считал обязательным присутствовать на его похоронах – свой брат, писатель! У рядового писателя Мачтета своя тема: тяга русских на Запад, свой материал из первых рук и не вообще русский язык (что уже стало редкостью), это слог, который можно читать сто с лишком лет спустя. Прозаик четвертого и даже пятого ряда владеет русским, как не владеют сейчас первостепенные литературные величины, печатающиеся и читаемые с большим успехом. Пробуешь перечитать разлюбезный Володе Лакшину «Новый мир» – это словесный прах и пепел. В пору пышного увядания русской литературы после расцвета, который на Западе приравнивали к эпохе Возрождения, кто появлялся на литературной сцене, те, как говорила Зинаида Гиппиус, писать умели. Но уехал Куприн и другие писатели, среди оставшихся иерархия перестроилась. Замятин передвинулся в первый ряд как мэтр, когда же уехал и он, его имя окружил ореол легендарности и неприкасаемости.

Безжизненностью поразил меня засекреченный замятинский роман. Умно, умело и мертво. Такая тема? Но у писателя сама смерть должна получиться живой, скука – занимательной, в том – искусство. «Мы» – неживое слово. И за чтение подобной тягомотины сажали! Самиздатовская «Хроника текущих событий» сообщала: по семь лет получали, если их видели с этим романом в руках. Когда потребовалось доказать, до чего же вредным элементом является Андрей Синявский-Абрам Терц, ему вменили в вину чтение романа Замятина. А надо бы чтением, а не за чтение этого романа карать!

«Да здравствует Единое Государство. Да здравствуют номера, да здравствует Благодетель».

«Мы».

Достаточно замысла, чтобы роману Замятина было гарантировано историческое значение. Пусть идея заимствована у Кондратьева, но такие сюжеты вынашиваются общими усилиями. Как замысел воплощен? «Мы» – подмалевок картины, которую ещё надо написать, почему и оказались возможны перепевы на ту же тему Артуром Кестлером, Джорджем Оруэллом и Виктором Сержем. Они взаимосвязаны темой, талантливее всех как романист оказался, по-моему, Виктор Серж. Уж ему на пользу пошли и аресты, и неволя, и вынужденные странствия: в конце концов он нашел себе стезю по дарованию и создал «Дело Тулаева».

Было в его жизни время, когда восхищался Виктор Серж речами Троцкого и верченой прозой Пильняка. Мемуары его удивительно плоски, нет в них второго плана, объёма, жизни[210]. Наконец, Володя Бондаренко среди затаившихся в дебрях Амазонки праворадикальных русских патриотов-эмигрантов отыскал «Дело Тулаева» и в Сибири решились напечатать роман. После «Тихого Дона», я думаю, это следующая по значению книга о нашей стране и о нашем времени.

Заслуженного внимания единственная в своем роде книга не удостоилась. Причиной замалчивания, я думаю, было стремление наших творцов антисталинской беллетристики прежде высказаться самим. Роман Виктора Сержа, написанный на французском, появился в 1947 г., в 1951 г. вышел в английском переводе, в 1972 г. был выпущен французским издательством в переводе на русский, сделан перевод Элен Грей, а кто она такая, к сожалению, выяснить не удалось, одно можно сказать: перевод конгениальный – швы незаметны. Сравнить с французским оригиналом я неспособен, но когда впервые прочитал роман в издании 1972 г., то не заметил, что это перевод: книжка карманного формата, шрифт мелкий, имя переводчицы легко пропустить, и у меня возникло впечатление, будто роман написан по-русски, ведь Серж и по-русски писал, правда, насколько я знаю, не прозу. Чтение «Дела Тулаева», по-моему, сказалось в «Детях Арбата» Анатолия Рыбакова прежде всего в изображении Сталина: топорное подражание убедительному очеловечиванию вождя у Сержа. В «Деле Тулаева» есть яркий молодой герой Саша, убедившийся в перерождении революции. В романе Рыбакова под тем же именем выведен в упрощенном варианте тот же тип. Что же это я, Рыбакова упрекаю в заимствованиях, а Шолохову – прощаю? Не упрекаю – отмечаю сходство, и отмечаю потому, что «Дети Арбата» гораздо слабее «Дела Тулаева», а «Тихий Дон» несравненно сильнее того, что я читал у Крюкова. «Дело Тулаева» взламывает наши представления, невозможно истину этой книги усвоить, исходя из групповых пристрастий. «Серж был крайне беден и совершенно одинок», – говорится в единственной полнометражной его биографии[211]. Бедность и одиночество оказались взаимообусловлены. Литератору, чтобы найти источник существования, нужны связи. В международной среде левых Серж знал едва ли не всех и его знали. Находились и такие, кто искренне был готов ему помочь, в том числе Оруэлл, но доходило до издателей, вроде бы тоже левых, однако возникали препятствия: издатель работает на потребителя, а Серж не укладывался ни в одну из магистральных линий левизны.

Сюзан Зонтаг, с которой я увиделся уже после всех битв «холодной войны», отдавала должное Сержу, но ставила его следом за Кестлером и Оруэллом, по-моему, в силу инерции суждений уже установившихся. Но такие книги, как «Тьма среди бела дня» или «Восемьдесят четвертый год», – параболы, повествования символические. Что у Кестлера символизируется, у Сержа предстает в подробностях психики и поведения.

У Джорджа Оруэлла людьми населены ранние, «рабочие» романы и его очерковая книга «Дань Каталонии», ему с диккенсовской выразительностью удавалось изображать людей, но уж так сложилась судьба этого первостепенного по дарованию писателя: литературно слабейшая его книга «Скотный двор» принесла ему политическую славу, созданную руками людей, которых он только и делал, что обличал. Лучшие его страницы остаются нечитанными. Всё издано и переиздано, всё доступно, но даже литературные судьи, рассуждающие о «непременном значении Джорджа Оруэлла», мне кажется, не читали лучших его страниц. О превратности своей славы как разоблачителя социализма говорил сам же Оруэлл, незадолго до своей кончины утверждая: «Каждая строка, которую я написал всерьез с 1926 года была прямо или косвенно направлена против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимаю».

Виктор Серж шёл по дороге, проложенной Замятиным, но так бывает: Джозеф Конрад стал флагманской фигурой модернизма, за ним, как в фарватере, шли таланты, Джек Лондон или Грэм Грин, воплотившие его замыслы лучше, человечнее, чем это получилось у самого «адмирала». «Дело Тулаева», один из важнейших персонажей которого назван Кондратьевым, – ожившее «Мы», растянутая на роман угроза «Ужо тебе!». Но как растянутое! Написано настолько хорошо, настолько ярко, что не вызывает желания тут же делать выводы, хотя искушает слово революция, произносимое едва ли не на каждой странице и сопровождаемое то осанной, то проклятиями. Бесчисленные переживания, связанные с этим словом, в «Деле Тулаева» уловлены и запечатлены, картина богата оттенками, располагает к размышлению, подчас непосильному. В конце концов такое же впечатление, называемое в повествовательном смысле, открытым, производит и «Тихий Дон», заключением которого является черное солнце и маленький сын, оставляющий, пусть слабую, всё же надежду на будущее. В небе у Сержа, постоянно ночном, светят черные звезды, а заканчивается роман маршем молодости. Автор «Дела Тулаева» создал впечатление непрерывной преемственности революции-контрреволюции-подъема как явления единого, а не с одной стороны-с другой стороны.

У Замятина значительно направление мысли, значителен замысел, но замысел – не исполнение, о чём некогда красноречиво высказался Бальзак. Например, пьесы, запрещенные в шекспировские времена – их значение несомненно, но что это были за пьесы? «Мы не лишились шедевров», – заключил шекспировед Аникст, и я могу себе представить, чего подобное заключение стоило «Абрамычу», которого знал очень хорошо. При всеобщей убежденности, будто запрещенность есть признак гениальности, международно признанный шекспировед, которого прочили в лидеры либеральной советской интеллигенции, если и желал иного вывода, то неспособен был пренебречь фактами.

В Отделе рукописей ИМЛИ я обнаружил замятинскую памятную записку с изложением истории запрещения «Мы», не использованную в литературе о Замятине. Он пытался объяснить, что дело было не так, как многим хотелось бы думать. Из этой записки (Фонд 47, Опись 2) вывод ясен: «Мы» – предлог. Нападки на Замятина, согласно самому Замятину, не имели отношения к роману. Скандал был проявлением застарелого соперничества между Петербургом и Москвой, обострившегося в советских условиях централизованного снабжения. Сейчас трудно себе это представить, но в советские годы утративший столичный статус Ленинград числился городом второй категории. Ленинградцы пробовали бороться за имущественное равенство, тогда центральная литературная власть в Москве взялась за роман, потому что (говорил Замятин) требовалось наказать ленинградскую писательскую организацию. Автор «Мы» руководитель организации, его и выбрали как мишень.

Литературно-политический скандал нанёс Замятину зло житейское и принес благо творческое. Подвергшийся нападкам писатель оказался канонизирован благодаря вере в обратную связь: запрещенность – признак гениальности или, по меньшей мере, талантливости. В дальнейшем, при советском прижиме, замятинский синдром дал формулу беспроигрышного успеха. Запрещая, приговаривали к бессмертию, сказал бывший слушатель семинаров Замятина Вениамин Каверин, и если взыскующий славы был готов пострадать, он становился неуязвим для критики.

Про всех и каждого из пострадавших это сказать было бы кощунством. В ряду истинных мучеников нашего времени несчастный и, к сожалению, неодаренный Анатолий Марченко, нужная всем, тем и другим, для пропаганды и антипропаганды жертва диссидентской индоктринации и преследования советскими властями. Однако разобраться надо, кто был кто, если сам Пушкин, по воспоминаниям людей из его ближайшего окружения, искал смерти. Предостаточно было приспособленцев наоборот, не к официозу, а к оппозиции, искавших славы и антиславы. Вызывали огонь на себя, добиваясь, если не бессмертия, то хотя бы успеха. Выработались приемы, автоматически производившие нужный результат. Знал я искателей славы, которые провоцировали преследования вместе с организацией сочувствия. Заблаговременно давали знать, кому следует, говорили одним, что грядет скандальное событие, будьте наготове, другим: торопитесь увидеть, а то прикроют! Один и тот же голос говорил на два голоса, поклонники были подстегнуты: «Спешите на спектакль!», а власти предержащие предупреждены: «Учтите, соберутся толпы!». Колючей проволокой плохо пишущие оказывались защищены от критических приговоров: несправедливое политическое обвинение отменяло все прочие упреки. В критическом суждении о пострадавшей бездарности стало нельзя отделить политическую неправду от литературной правды. Либо политический донос пиши, либо помалкивай.

Когда работал я в журнале «Вопросы литературы», нам приносили материалы о репрессированных писателях, и поступил разбор романа Аркадия Белинкова. Это была не судебная экспертиза, осудившая роман вместе с автором, нет, это была домашняя, ещё до скандала написанная кем-то из друзей «рецензия» – разгромная.

Чтобы напомнить об ещё одном мученике диссидентского календаря, воспользуюсь биографической справкой в информационном бюллетене «Мемориал». «Аркадий Белинков, – читаю в бюллетене, – был первым представителем русской эмиграции так называемой третьей волны и, как всякий первопроходец, оказался непонятым и отвергнутым». Если называть первого, то я не знаю выехавших раньше Алика Дольберга. Белинков оказался среди первых вырвавшихся за рубеж диссидентов, но эмигрировал до того, как хлынула за границу «третья» волна, что и сказалось на его участи: ему не нашлось готового места. Всякий ли первопроходец оказывается непонятым и отвергнутым – это миф, которому верить могут поклонники Айн Рэнд. И был ли Белинков непонят? Всё, что я о нём слышал, проводило границу между непонят и непринят. Именно потому, что Белинков был понят, его окружала атмосфера неприятия – недоумения и неприязни. Недоумения со стороны американцев, не понимавших, зачем он приехал и какое ему найти применение, к тому же без языка – английского. Неприязни со стороны русской эмиграции второй волны, которая жила, точнее, доживала свой век с настроениями по адресу России иными, чем настроения Белинкова. Видели в нём человека, неспособного высокое мнение о себе подтвердить: вышедший из элитарной советской среды зазнайка с раздутым самомнением, которое ещё и преумножено репутацией мученика[212].

Итак, получили мы критический приговор, вынесенный до осуждения политического кем-то из близких к Белинкову, и если впоследствии судебная экспертиза признала роман антисоветским, то автор домашней рецензии доказывал слабость Белинкова-писателя. Повертели мы в руках разгромную рецензию и. не решились печатать. Кто поверил бы в чисто-литературную подоплёку публикации? Сколько ни объясняй, выглядит двусмысленно – похоже на донос, хотя к аресту Белинкова отношения не имело. Иметь не имело, было убийственно как литературная критика, но всё же, хотя и не вследствие, однако после этого Белинков был едва не убит, на допросах физически искалечен и на процессе осужден, уничтожен граждански. До критики ли тут?

В этом и во множестве других случаев следует признать одну справедливость и одну несправедливость, связанные несчастным стечением обстоятельств: произведение неудачно – автор несправедливо осуждён. Причинно-следственной связи между этими двумя фактами нет, однако они поставлены в связь, словно жертвой беззаконного ареста и неправедного суда сделался одаренный писатель. Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем будет разорвана эта случайная, но прочная связь. Ещё долго беспомощность и безграмотность нельзя будет назвать беспомощностью и безграмотностью, бездарность – бездарностью, если беспомощность, безграмотность и бездарность когда-то квалифицировали как антисоветчину. Должна остыть пламенеющая кровью магма, чтобы в самом деле можно было бы, обратившись к искалеченной судьбе, разобрать вопрос литературный отдельно от легального. Пока мы по-прежнему в западне, нами же устроенной и захлопнутой: посадили писателя и – поставили вне нормальной критической досягаемости. Терновый венок нерасторжимо сплёлся с лавровым. Попробуй тронь, попробуй разобраться в запрещенном сочинении, попробуй судить о нём по достоинству за вычетом особых обстоятельств! Раз нельзя напечатать, то «лежачего не бьют», никто бы и не поверил, если о запрещенном сказать – бездарно. Выражались так: «Талантливо, но.». Сказать, что не вредно и не талантливо, а безграмотно и беспомощно, было невозможно, если не опубликовано и запрещено.

Выехавший и вернувшийся с перестройкой Василий Аксёнов, выступая в Американском Посольстве, предупредил желающих добиться славы скандально-провокационным способом: если кого-то в Советском Сюзе не печатают, это еще не означает, ты – гений. Разве привлекло бы наше внимание – и какое внимание! – что запрещалось, преследовалось, обрастало легендами, если бы всё это благополучным образом было опубликовано? Это были бы теперь забытые авторы и книги: осталось бы, если осталось, от каждого по фрагменту истинно талантливого. Помните, кто в России девятнадцатого века считался самым опасным политическим заключенным? «Чернышевский?» Не угадали. Заичневский, автор зажигательных прокламаций.

Станут ли в будущем с увлечением читать «запрещенные шедевры» нашего времени, этого никто не скажет. Но об этих произведениях, я думаю, будут писать. Появится, наверное, немало увлекательных книг о том, как ради беспомощных и бездарных текстов претерпевались адские муки, тексты запрещали, за ними ценой жизни охотились, лишь бы их прочитать ради полной правды, которой там и не было. Будет увлекательно рассказано, как переправляли за рубеж, сколько людей вовлечено, сколько страданий перенесено. Быть может, от ныне прославляемого поэта-мученика останется полстроки, от прозаика и вовсе ничего, это будут письмена, имеющие интерес лишь исторический, но как чтение умрёт своей смертью, и будут читатели недоумевать и будут биографы доискиваться, почему заурядные стихи или плохо написанные строки могли произноситься на одном дыхании со строками истинно бессмертными.

В аспирантуре

Мера научности

«Критики не обратили внимания на эту поэму, а между тем лучше я ничего не написал».

Пушкин об «Анджело».

Стал я аспирантом-заочником, темой диссертации мне утвердили интерес позднего Пушкина к позднему Шекспиру. Это Пушкин той поры, когда заинтересовался он шекспировской драмой «Мера за мерой». Ни «Гамлет», ни «Отелло», ни «Король Лир» не вызывали у него столь настойчивого внимания. Пушкин одну сцену перевел, по мотивам пьесы создал поэму, которая у современников вызвала недоумение, а по мнению самого Пушкина, ничего лучше он не написал. Как объяснить это противоречие? Пушкинское утверждение даже словесно совпадало с попадавшимися мне на каждом шагу в текущей западной теоретической критике уговорами принять неудачу за удачу, в свое время неоцененную.

Диссертацию я назвал «Пушкин и Шекспир, 1830-е годы». Верный пособник Анисимова, бессменный заместитель на моем веку всех директоров, Владимир Родионович Щербина, в обиходе – Родионыч, должен был утвердить тему и такого названия не принял. «Никто ше не поймет», – по своему обыкновению пришептывая, объяснил Родионыч. Тут же продиктовал вроде (точно уже не могу вспомнить): «Отрашение эстетичешкой эволюции Пушкина в истолковании смысловых уровней драматургии Шекспира». «Теперь понятно», – сказал опытный академический администратор. Знал, как написать, чтобы все поняли, что – научно.

В это же самое время институтский завхоз, тоже немалого опыта ответственный работник, не принял моей расписки: «Лыжи сдал». В Институте накопилась пропасть лыж, деньги были отпущены на физическое оздоровление научных сотрудников, ни на что другое истратить эти средства было нельзя, запаслись лыжами. На зиму лыжи я взял, зима прошла – пришел сдать, написал сдал. «Разве так пишут?» – усмехнулся Андрей Михалыч Демешко, завхоз и профорг: у него всегда можно было занять пять рублей до получки из профсоюзной кассы. Я спросил, как же писать. А. М. продиктовал, формула в памяти моей запечатлелась: «На хранение спортинвентаря принял». Доволен был хозяйственник, что научный сотрудник послушно писал под его диктовку. А Родионыч не настаивал на формулировке «научной», рискнул я остаться с прежним названием, думая добраться до причин выбора шекспировской пьесы и пушкинской самооценки.

Занимательная наука

«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».

Пушкин.

Занимаясь своей диссертацией, искал и не находил я у авторитетов шекспироведения и пушкинистики объяснения, почему Пушкин заинтересовался «Мерой за меру». Из непушкинистов и нешекспироведов, кто касался вопроса, те говорили о том, что им виделось или думалось. Их измышления не проясняли Пушкинской мысли.

Пятидесятые-шестидесятые годы – времена относительного послабления, и людям хотелось высказаться. Многие, как повод, использовали классику и под предлогом истолкования великих произведений излагали свои соображения. «Не Гоголь важен, а мысли автора!» – услышал я на обсуждении нашумевшей книги о Гоголе. Мне же был важен Гоголь, сказанное любым «Гоголем» содержательнее высказываемого от его имени.

И вот попалась мне книга И. Л. Фейнберга «Незавершенные работы Пушкина». С Ильей Львовичем были знакомы мои родители, у меня была возможность, читая его книгу, при случае задавать ему вопросы. Илья Львович занимался «Историей Петра Великого» и автобиографическими записками, и как занимался, дало мне ключ к пониманию пушкинских намерений в отношении Шекспира.

Речь в книге Фейнберга шла о том, что у Пушкина осталось незаконченным, самим поэтом уничтоженным и утерянным вроде бы безвозвратно. Осторожно и вместе с тем основательно пушкинист высказывал свои предположения о том, частью какого целого могли быть пушкинские фрагменты, казавшиеся разрозненными замечаниями без какой бы то было связи между собой. Фейнберг связь установил: Пушкин, касаясь до всего слегка, развивал мысль, занимавшую его неотступно. В пушкинских размышлениях Фейнберг проследил систему и очертил круг пушкинских интересов. Судить с известной уверенностью, как развивалась мысль Пушкина, становилось возможно на основе «археологической работы», так определил исследователь свой подход, название которому, возможно, взял у Ницше. Но в отличие от Ницше Фейнберг не надумывал. Пушкинист-археолог придерживался принципа, который определил Пушкин, работая над бумагами Петра: «Следить за мыслями великого человека». Некогда к такой работе приступил Владислав Ходасевич, и в дальнейшем предпринимались попытки вчитаться в Пушкина, но сразу же, ухватив одно звено, идею или тему, подчиняли Пушкина «любимой мысли», своей, не пушкинской. Отправляясь от пушкинских замечаний, истолкователи продолжали рассуждать, подчас изобретательно и умно, но так, будто их мысли и есть мысли Пушкина.

«Больше ничего не выжмешь из рассказа моего», – говорил Пушкин. Сергей Бочаров, талантливейший истолкователь («голубые мозги», судили о нём), любил повторять эти слова, но сам же, по-моему, насильничал над текстом, не всегда, но бывало и насильничал. А такой истолкователь, невероятно проницательный и немыслимо образованный Берковский, взял и выжал из «Повестей Белкина» целую философию истории и дальнейшую эволюцию всей русской литературы, что не соответствует ни эволюции, ни истории, ни «Повестям Белкина». Статья Берковского – самостоятельное, отдельное от предмета истолкование, произведение критического искусства. Реальная критика вычитывала, что в тексте сказывается, у Берковского – полет мысли над текстом, домысливание в тексте отсутствующего, причем, одни домысливают интересно и содержательно, другие рассказывают неувлекательные сказки, Берковский рассказывал интересно, очень интересно.

Фейнберг, выдерживая дистанцию между мыслями поэта и своими соображениями, тщательно, подобно археологу, очищал сказанное Пушкиным от истолкований, наслоившихся на пушкинский текст. Граница, разумеется, зыбкая. Легко заметить очевидную подстановку, когда Пушкина выдумают, как делают теперь, навязывая ему консерватизм и пиетизм – настроения ныне модные. О Пушкине пишут, будто он порвал со всем, чему поклонялся в молодости, отрекся от вольтерьянства и декабризма. Это Пушкин, который в своей последней статье называет Вольтера великим, а память о друзьях-декабристах хранит до конца своих дней! Попадись такие выдумки пушкинистам старого покроя, они бы освежевали выдумщиков до кости.

Фейнберга отличала особая осторожность в обращении с Пушкиным даже по сравнению с пушкинистами, которые были его учителями и оставались для него авторитетами. Принцип Фейнберга – увидеть своими глазами, не довольствуясь сведениями из вторых, даже надежных рук. «Свои глаза» – взгляд исследователя, который смотрит, зная, что до него уже увидели, и высматривает незамеченное в хорошо известном. Модзалевский, составивший описание библиотеки Пушкина, не заметил некоторые «отметки резкие ногтей» в книге для Пушкина краеугольной: «Адольф» Бенжамена Констана – этот пропуск попался даже мне, вовсе не архивисту. Фейнберг из личной библиотеки поэта взял книгу, не читанную после Пушкина, и сделал открытие. Открытие сводилось к поправке всего-навсего одного имени, а имя позволяло уточнить название одной книги из одного частного письма. Кто такой «доктор Кун», упомянутый в пушкинском письме и зачем он понадобился Пушкину? Спрашивали и недоумевали. Не «Кун», а «Кук», установил Фейнберг. В пушкинской библиотеке он нашел книгу Кука «Путешествия и странствия по Российской Империи», а в «Путешествиях» обнаружил закладки – многочисленные! – сделанные Пушкиным. «Надо выяснить, – утверждал Фейнберг, – что же заинтересовало Пушкина в записках доктора Кука…».

Почему же, всё настойчивее занимаясь «изучением России», Пушкин обратился ко взгляду со стороны? Зарубежный наблюдатель, живший и работавший в нашей стране в 30-40-х годах восемнадцатого века, занял место в системе размышлений Пушкина об отечественной истории[213]. Читая книгу Кука, Фейнберг надеялся установить, о чем размышлял Пушкин, думая о судьбах России. Докопаться до смысла пушкинских закладок в записках Кука пушкинист-археолог не успел. Дата под статьей Фейнберга «Неведомая книга», говорит о том, что начал он трудоемкую работу за четыре года до своей кончины.

Срок, отпущенный пушкинисту, оказался мал, чтобы, не подменяя измышлениями размышлений Пушкина, выяснить, есть ли система в неупорядоченных и зашифрованных заметках поэта, сделанных им попутно, когда, занятый изучением своей страны, он заинтересовался странствиями англичанина по России.

«В современном мире есть две великие нации, разные в основе, однако устремленные в одном направлении. Я имею в виду русских и американцев. Оба народа возрастали незаметно. Когда человечество было занято чем-то другим, они вдруг вырвались в ряд первостепенных стран, так что мир в одно и то же время узнал об их существовании и об их величии… Их начала, их пути различны, но, кажется, они призваны Небесной Волей оказывать влияние на полмира».

Алексис де Токвиль, 1835.

На ход пушкинской мысли открыло мне глаза исследование Фейнбергом статьи Пушкина о записках Джона Теннера: американец, попавший в плен к индейцам и оставивший отчет о своих злоключениях. Статьей Пушкина занимались большей частью не филологи, а этнографы и антропологи. Они, согласно со своими специальными интересами, не ставили вопроса, важного для литераторов: чем индейский пленник привлек поэта? А литераторы от вопроса уходили, ссылаясь на разносторонность интересов Пушкина и не объясняя, зачем ему понадобился американец, очутившийся среди «диких». Не поняли того в свое время и подписчики, получившие статью «Джон Теннер» в третьем номере пушкинского «Современника» за 1836 год. Пока не попалась мне работа Фейнберга, я тоже решительно не мог этого понять, хотя читал и перечитывал пушкинскую статью множество раз. Перечитывал и, подобно современникам поэта, недоумевал, к чему, если уж говорить об Америке, тратить силы на какого-то Теннера, а не написать о романах Купера, в той же статье только упомянутых. Почему бы, вместо злоключений незадачливого поселенца, не откликнуться целой статьей на вышедшую тогда же книгу французского землемера Алексиса де Токвиля, которому в той же статье отведен один абзац. Мнение Пушкина о книге де Токвиля «Демократия в Америке» часто упоминается. Пушкин узнал о книге из разговоров с А. И. Тургеневым, который привез новинку из Парижа. Судя о французском авторе с чужих слов, Пушкин обратил внимание на критику американской демократии, между тем Алексис де Токвиль написал апологию Америки, небезоговорочную, но апологию. Пушкин книги де Токвиля, я думаю, так и не прочел. «Читали ли вы Токвиля?» – его вопрос обращен к Чаадаеву в неотправленном письме. Там же Пушкин говорит: «Я ещё под горячим впечатлении от его книги и совсем напуган ею», – имеется в виду описание американской демократии. В экземпляре из пушкинской личной библиотеки разрезано лишь Вступление. Прочти Пушкин хотя бы первый том, он едва ли пропустил бы две последних страницы, где сказано: Америка и Россия через сто лет станут главенствовать в мире. Пророчество де Токвиля о едином предназначении двух крупнейших стран, как мы можем свидетельствовать, осуществившееся точно в срок (осознано сторонником разрядки Никсоном) и было-таки приведено в статье того же Тургенева на страницах первого номера «Современника», но Пушкин на пророчество не откликнулся, возможно, опасаясь, что предсказание французского либерала будет цензурой воспринято как уравнение автократии с демократией[214].

К «Джону Теннеру» найти ключа я не мог. А вот что я нашёл у Фейнберга. «Это глубоко продуманная и во многом итоговая статья великого поэта», – так пушкинист-археолог заключал свое исследование о «Джоне Теннере». Чтобы оценить радикальность подобного утверждения, надо учесть, что ту же статью, как отмечает Фейнберг, «считали побочной для основных интересов поэта». Начал же археолог-исследователь с того, что по своему обыкновению взял и посмотрел на всю ситуацию своими глазами. То был не прихотливый взгляд истолкователя, который стремится увидеть в пушкинском тексте нечто своё. Нет, взгляд исследователя, ищущего в Пушкине пушкинское. Статью о Джоне Теннере Фейнберг изучал с убеждением, что раз уж таков оказался объект пушкинского внимания, то, стало быть, американец является фигурой важной для понимания Пушкина, к тому же Пушкина позднего, занятого трудами историческими и размышлявшего о философии истории. Статью о Джоне Теннере, полагал Фейнберг, можно назвать «послесловием Пушкина к идейной истории его сверстника». Что же, на взгляд Пушкина, могло быть общего между русскими людьми его поколения и американским поселенцем?

Вчитавшись в записки Теннера, Фейнберг обратил внимание на мотив, который поэт не мог не заметить: американец, тяготясь условиями цивилизованной жизни, мечтал «сбежать к диким», что напоминает, разумеется, опыт самого Пушкина, отразившийся в «Цыганах». Джон Теннер не сбежал – попал в плен, но мечта его осуществилась. Однако ему, как и пушкинскому герою, пришлось разочароваться в своей мечте: жизнь у диких оказалась поистине дикой, хотя индейцы относились к пленнику терпимо и даже хорошо, однако влачили, и он заодно с ними, тяжкое, безрадостное существование. «Это животная жизнь», – подытожил пушкинист прочитанное им в книге Теннера и в статье Пушкина. Крушение романтической мечты о возвращении к естественности, не испорченной цивилизацией, означало в глазах такого современника, как Пушкин, утрату убеждений, на которых воспитывалось его поколение.

Пушкин, напоминал Фейнберг, родился на исходе Века Просвещения и воспринял просветительские идеалы, и вот он расстался с иллюзией «возвращенного рая». Прощай, Руссо, который звал в прошлое к веку естественности. Кто думает, что возвращение к «идеалам Святой Руси» отрицает Просвещение, ошибается: возвращение куда бы то ни было есть идея просветительская, имеет источники ренессансные и даже ещё античные. Чтение Пушкиным записок Теннера означало: какой бы то ни было возврат – иллюзия, оставь надежду на восстановление утраченного блаженства, забудь о возвращении к условиям «естественным» и обретении «естественных прав». Такого «рая» не было, а «естественные» условия есть условия неестественные, нечеловеческие, когда о «правах» говорить и не приходится. Стало быть, вперед? Прогресс?

На это, как полагал Фейнберг, Пушкин ответил тем же изложением истории Джона Теннера, которому в конце концов удалось бежать в обратном направлении, из «естественных» условий в «неволю душных городов». После испытаний, перенесенных им на лоне девственной природы среди неиспорченных цивилизацией дикарей, индейский пленник при первом же подходящем случае поспешил вернуться к жизни на «обыкновенных путях», он возобновил существование по-своему тоже безрадостное, но хотя бы благоустроенное, то самое, от которого ему некогда хотелось избавиться, сделался он добропорядочным обывателем. «С чем и поздравляем его от искреннего сердца», – с иронией писал Пушкин о благополучии, которое бывший индейский пленник обрел на «обыкновенных путях». Обыватель, не царь и не герой, а просто человек как итог истории, – нисхождение к простым смертным после богов и героев осознали и описали древние, об измельчании рода людского мы прочли в иерокомическом романе Джойса «Улисс», а в статье Фукуямы о «конце истории» нашли оправдание убогого финала человеческой истории. Пушкин и его современники читали о том в романах Вальтера Скотта. Для Пушкина, заключал Фейнберг, не оказалось счастья ни «в том, что некоторые философы называют естественным состоянием человека», ни на новом «буржуазном» этапе. Вывод пушкиниста надо понять в контексте его времени: «буржуазный» – прогрессивный. В 1930-е годы у нас это активно и горячо обсуждалось тогда же найденное суждение Маркса о том, что «понятие прогресса не следует брать в обычной абстракции». Маркс усвоил консервативно-утопическую критику буржуазного оптимизма во взгляде на «будущее человечества», ту самую критику, с какой были знакомы пушкинские современники. Пушкинский вопрос «Куда ж нам плыть?» ставился снова и снова, потому что остался без ответа и у Пушкина.

Свой разбор «Джона Теннера» Фейнберг опубликовал в год столетней годовщины гибели поэта, в 1937-м. Юбилейная атмосфера и обстановка в стране не располагали к размышлениям вслух о путях истории. Положим, тогда же о путях истории Лифшиц опубликовал статьи, посвященные Вико, Вольтеру, Винкельману и Чернышевскому, статьи возникли в полемике с вульгарной социологией. Но тогда же, вчитываясь в пушкинские рукописи, «загремел» Оксман. Он стал помехой тем, кто спешил в своих интересах выпустить к Пушкинскому празднику Юбилейное Собрание сочинений Пушкина. Досталось бы и Фейнбергу, если бы, исследуя «идейную историю пушкинского сверстника», он задел торопливых пушкинистов-конъюнктурщиков.

На вопрос, как же Пушкин мог думать о путях дальнейших и «куда ж нам плыть», Илья Львович нашел возможным ответить не раньше, чем через тридцать с лишком лет. В очередную годовщину смерти поэта, в феврале 1968 г., в московском Пушкинском музее выступил он на тему «Отчего погиб Пушкин?». «Именно в эти, последние годы, – говорил Фейнберг, – Пушкин поставил в своем художественном творчестве, в своем историческом творчестве, в своем художественном мышлении коренные вопросы своего времени и будущего России». Поставил и погиб? Пушкинист не утверждал этого прямо, но, излагая материал, предлагал слушателям судить самим. «Мне хочется указать, – говорил Фейнберг (обратите внимание на оттенок научной речи: «хочется указать» – не «хочется думать»), – на важное противоречие, а противоречие это было скрытой от глаз современников внутренней трагедией Пушкина».

Что же довело Пушкина до трагического конца? Мне пока не удалось получить заключительного тома выпускаемой ИМЛИ пушкинской «Летописи жизни и творчества», но уже прочитанное из этой удивительной хроники говорит о том, что многие и небеспочвенные, однако неполные представления о Пушкине нам надо бы отложить до срока. Истолкование последних лет жизни и творчества поэта сосредотачивалось на внешних воздействиях, на преследованиях и даже антипушкинских заговорах, а их было несколько в кругах высших, где Пушкин восстановил против себя гомосексуальную среду (как полагали пушкинисты, в том числе, Лотман, на которого предпочитают ссылаться вместо изначальных предшественников).

Несомненно, всё было, но была и внутренняя драма, которой интересовались недостаточно и просто не интересовались с тех пор, как об этом думали, однако не успели написать попавшие в репрессивную мясорубку П. К. Губер и Д. П. Святополк-Мирский. Фейнберг перечислил произведения, в которых были поставлены коренные вопросы: очерк «Путешествие из Москвы в Петербург», поэма «Медный всадник» и, наконец, «История Петра I». Ничто не увидело свет, но препятствия, возникшие перед поэтом, оказались не только внешними. Ведь, кроме поэмы, другие, исторические и публицистические, произведения закончены не были. Назначенный придворным историком, Пушкин погрузился в засекреченные архивы, до которых его допустили, и он убедился, что книгу о петровском правлении невозможно не только напечатать, но и написать. Исходя из того, что ему открылось, он, проще говоря, не мог сделать выводы, ещё проще, свести концы с концами, как и написал Лифшиц в письме Фридлендеру[215].

Пушкинские исторические труды представляли лишь черновики и конспекты, так долгое время думали, пока Фейнберг не пришел к заключению: у Пушкина успел сложиться текст. Если текст казался лишь набросанным, то причиной подобного впечатления являлась незавершенность внутренняя. Пушкин увидел: царь-рефоматор поднял Россию на дыбы и – на дыбу. Куда ж тут плыть? Что думать? Можно или нельзя было предать гласности, что думал Пушкин о будущности России, но, судя по его последним произведениям, он не знал, что и думать.

«Красуйся град Петров и стой неколебимо, как Россия…» и – «Ужо тебе!», а затем «похоронили ради Бога». У Пушкина-поэта при взгляде на отечественную историю – поэтическая справедливость, полная правда, истина. А как истину выразить историку? Пушкин для себя отметил после сделанного им вывода: «NB. (Это внести в Историю Петра, обдумав)» Именно этот вывод в несколько строк был исключен из тетрадей Пушкина, прочитанных после его гибели Третьим Отделением. Увидевший те же строки Николай I нашел, что пушкинские исторические материалы нельзя печатать из-за «неприличных выражений» по адресу Петра. Что показалось светскому сознанию неприличием, то и было неотъемлемой краской величия, творившего историю, однако и сам Пушкин предполагал ещё поразмыслить над тем, как передать светотень, проступившую в составленной им исторической хронике и павшую на фигуру Петра. «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика». Светотень не разделяет изображаемой фигуры надвое, а придает изображению объемность, связывая между собой разности. «По обыкновению» – сказано у Пушкина в скобках о наказаниях за неисполнение петровских указов – крайняя жестокость. Петр казнит любовника жены и посылает войска в поход против афганцев, корчится в предсмертных муках и выпускает указы о рыбе и клее, ибо без грозных указов по всякому поводу, включая выбор досок для гробов, государственное движение приостановится и погрязнет в рутине. Если бы Пушкин успел написать фигуру реформатора, совершающего преступления против человечества одновременно с устройством великой державы, была бы выражена истина, какую ищем мы по сию пору в оценке крупнейших фигур нашей истории.

Поэтически истина выражена «Медным всадником». Стиль пушкинской поэмы монументален, построение – пространственное, между прологом и последующим повествованием – пауза, куда в повествовании прозаическом должна бы поместиться масса шокирующих «хороший вкус» подробностей и ситуаций, с моральной точки зрения, совершенно несовместимых, но обойтись без которых было бы невозможно – другого величия России не выпало, как не выпало никакой другой стране, разница только в сроках. Можно ли думать, будто и без воли самовластного помещика, наделенного государственным умом, всё в становлении страны обошлось бы мирком да ладком? Можно, полагая, что и без великого диктатора одержали бы победу в Отечественной войне, взяли бы и дошли до Берлина.

«Делать нечего и говорить нечего» – пушкинские слова. Есть в пушкинистике точка зрения, согласно которой Пушкин пренебрегал противоречиями. Возможно, и пренебрегал, но пренебрегать всякой проблемой можно до поры до времени, ведь пренебрегать не означает решить, а нерешенная проблема рано или поздно настигнет. Можно переждать бурю, нельзя бурю прекратить, что у Шекспира Шут пытается втолковать королю Лиру, уверенному в своем всевластии над стихийными силами. Поэтически Пушкин только и делал (в духе времени романтического), что изображал неразрешимость противоречий, а погиб из-за противоречий, которыми житейски пренебрегал. Но по мере изучения своей страны, её истории и современного состояния, он делал и выводы. Не прямо, словно и не выводы, а замечания, навеянные мимолетными впечатлениями. В виду Петровского замка вырывалось у него горделивое «Нет, не пошла Москва моя…», а по ходу своего contra Радищеву путешествии из Москвы в Петербург, Пушкин грустно вздохнул. Вздох вызван был тем, что Пушкин прочел у посетившего Россию ещё в семнадцатом столетии австрийского дипломата и тем, на что полтора века спустя, следуя радищевским маршрутом, только в направлении противоположном, посмотрел своими глазами. Прочел, посмотрел и признал: «Ничто так не похоже на русскую деревню в 1622 году, как русская деревня в 1833 году».

В это признание не вдумывались. В стихотворном романе поэт, по своему обыкновению между прочим, иронически предрекал: «Лет чрез пятьсот дороги, верно, у нас изменятся безмерно…» Пушкин-историк, странствуя по России, ловил себя на мысли, что несмотря на потрясения и перемены, время в стране, кажется, стоит на месте. Поэтому выводы, которые у него с годами напрашивались, было «страшно перечесть», эти выводы представлялись ему неопровержимыми и невыносимыми. Душевное состояние поэта запечатлел Гоголь: Пушкин, слушая его чтение «Мертвых душ», произнес «Как грустна наша Россия!» В пушкинском письме Чаадаеву указано на неизменяемость ситуации: «Мы должны были вести совершенно особое существование». Особенности, Пушкиным перечисленные, в неделании проделанного в других странах. «Оставив нас христианами, – продолжает Пушкин, имея в виду особое существование, – сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру». И эти слова, по-моему, тоже, как следует не осознанны, а ведь результат отчуждения, по словам Пушкина, «наше мученичество», избавившее католический мир от «помех». Пушкину хотелось взглянуть на другой мир, живущий иначе, однако осуществить проверку ему не удалось. Нежелание Пушкина «переменить отечество» и выраженный им в том же письме оптимизм – признание находившимся под негласным наблюдением в обращении к находившемуся под гласным наблюдением, к тому же и письмо осталось неотправленным.

Неудовлетворенность, внутренний непокой, унизительность положения, тяготившие Пушкина в последние годы, трудно себе представить – мнение многих пушкинистов, в том числе, Фейнберга, о чем я его спрашивал и переспрашивал. Однако он полагал, что обстоятельства, то или другое, не могут свалить великого человека, поэт пал под множеством ударов, которые по силе и смыслу надо разграничивать. Знай Пушкин, как закончить «Историю Петра», никакие козни его бы не одолели. Пушкин успокаивался, если посещало его вдохновение и непрерывное мученичество разрешалось творчески. Жизнь кончена оказалась для Пушкина без творческого успокоения. Так на вопрос о гибели поэта ответил пушкинист предположительно, однако доказательно.

Лучше поздно

«Ни жить, ни умереть негоден».

«Мера за меру».

Диссертация, посвященная не самой значительной пушкинской поэме и второстепенной шекспировской пьесе, была мной защищена в 1967 г. Понял я поэму и пьесу лишь после того, как в 1994 г. принял участие в студенческой постановке на сцене учебного театра Университета Адельфи. Тридцать лет спустя уяснил я для себя то, что по молодости обещал объяснить всем и каждому, докладывая свои тезисы сотрудникам Отдела зарубежной литературы. Не преувеличу, если скажу, что многое должно было перемениться, чтобы мое понимание произведений пушкинского и шекспировского обострилось. Сотрясения той же силы, что служили фоном Шекспиру и Пушкину, нас изменили, а меня забросили в другой мир.

Преподаватели Адельфи, по распоряжению ректора, должны были участвовать в постановке. Руководил постановкой Альберто Иннорато, американский драматург, ему приходилось кочевать между Америкой и Канадой по мере того, как его пьесы за излишнюю сексуальную откровенность запрещали то в одной, то в другой стране. Мне как «именному профессору» Альберто предложил роль Герцога на четыреста строк, а я и четырех строк запомнить не в состоянии! Получил я роль судьи на три с половиной строки и на полстроки бессловесного стражника, но посещал все репетиции и раз за разом слушал всё тот же текст. Местами пьеса сумбурна до невразумительности. Непонятные строки Довер Уилсон объяснял плохим качеством рукописной копии, с которой пьеса печаталась, а запись была, вероятно, сделана с голоса, прямо на представлении. Но как бывает с произведениями второстепенными, «Мера за меру» прямо выражает мысль её создателя. Поэтому Шоу считал «Меру за меру» самой серьезной шекспировской пьесой. Парадоксалист, известный своим антишекспиризмом, высказался так: «Особую неприязнь Шекспир у меня вызывает, едва я сравниваю размах его ума с моим рассудком». Значительной и всё же второстепенной пьесе свойственна та серьезность, о которой говорила интерпретационная критика нашего времени, подразумевая значительность замысла, даже если замысел удался невполне: неудачи бывают важнее удач. Названная комедией и созданная между «Гамлетом» и «Макбетом» эта драма является попыткой подвести итоги ренессансного «открытия человека».

Вывод из пьесы действительно серьезен, пьеса показывает: обратной стороной свободы оказывается битком набитая тюрьма. Тот же парадокс обсуждается в «Диалогах» Платона, известных образованным шекспировским современникам, но был ли Платон известен Шекспиру, не установлено.

В наши дни больше всего людей сидят за решеткой в самой свободной стране. Либеральные голоса говорят, что очень многие сидят не за дело, на это им юристы отвечают в духе диалогов из шекспировской пьесы: оказавшиеся за решеткой, даже если они не преступники, нарушили закон.

Трагедии Шекспира, какую ни возьми, завершаются установлением государственного порядка, их можно назвать оптимистическими. Они менее кровавы по сравнению с популярными в те времена представлениями «грома и крови». Вычислили соотношение по уцелевшему списку реквизита, где указано сколько и для какой пьесы требовалось «ведер крови», то есть подкрашенной воды, «отрубленных голов», «вырванных глаз» и «вырезанных языков». Оказалось, для трагедий Шекспира устрашающей параферналии было нужно в три раза меньше, чем для популярнейшей «Испанской трагедии» Томаса Кидда, успех представлению в том случае обеспечивало «всевозможными способами поголовное умерщвление действующих лиц».

Финал «Меры за меру» достаточно благополучен, однако оптимизм уклончив: власть и порядок строятся на иллюзии и самообмане, это единственный способ избежать другой крайности, когда «совесть заменяется законом», что во множестве случаев совершается сегодня, адвокаты так и объясняют: приговор по совести оказался бы, возможно, другим, но закон есть закон. «И дюк его простил», – так заканчивается написанная на основе «Меры за меру» пушкинская поэма «Анджело»: прощен нарушитель закона. «Закон – дерево» – эти слова Гоголь записал за Пушкиным. «Милость к падшим» становится способом управления. Но как простить тех, кто «не годится ни жить, ни умереть»?

Этот истинно шекспировский момент я в свое время упустил из вида. Отец мой, повидавший и потерпевший, напротив, именно на такие моменты обращал внимание. Скажем, разговор Шута с Королем Лиром в степи во время бури. Шут, «дурак» по амплуа, проявляет, по сравнению с ригоризмом Короля, глубокое и гибкое понимание того, что называют human condition – жребием человеческим[216].

В тот же ряд можно поставить многозначительный эпизод из «Меры за меру». Сцена такова: во имя сердечного правосудия, чтобы спасти достойного человека, по закону приговоренного к смерти, требуется вместо него срочно казнить кого-нибудь, все равно, кого, лишь бы вовремя. А преступника и пропойцу неизбежно ждет плаха, поэтому его просят, в виде одолжения, отправиться на эшафот на день раньше. Нет, отвечает страдающий тяжелым похмельем, не пойду, башка трещит. «Так ведь голову тебе отрубят, и сразу полегчает!» – говорят ему, а он: «Нет, и нет». «Ни на что не годен, – заключает Герцог-гуманист. – Ни жить, ни умереть»

Студент, которому дали маленькую, однако важную роль, убедительно сыграл отпетого преступника и безнадежного пьяницу. Из писателей советского времени бытописателем и, если угодно, певцом этой среды явился Василий Шукшин.

«Хоти не хоти, всё едино, ничего не достигнешь».

Максим Горький. По Руси (1912–1923).

Горьковская предреволюционная книга подразумевает вопрос, который тогда стал острее всех вопросов – о качестве людей, которых подвигали и сумели подвигнуть на революционный переворот. «Искорки в душе нет… силы, что ли?» – слова из той же книги. Множество подобных типов Горький повидал и постарался запечатлеть их, наделенных привлекательными душевными качествами и в то же время погибающих. Искорка в душе у них есть, есть и сила, не хватает «клея», который бы стянул все свойства в созидательную энергию, разве что, по Константину Леонтьеву, взовьется над ними государственный кнут. Ленин собирался переварить этих людей, Сталин положил их бессчетно, строя социализм в отдельно взятой стране.

За океаном Петр Дементьев повидал предостаточно беспутных, но видел и тех, кто хочет, может и своего добивается. Однако, что это за среда и чем завершается её торжество? Одномерными человеками, способными понять одно и проявляющим тупость за пределами своей самоудовлетворенности. В старой России сохранявшиеся и оберегаемые кастовые перегородки не дали такой среде взять своё.

Рассказывал туляк Трофимыч: первому в Туле богачу, оплатившему расходы по случаю проезда через город Великого Князя Николая Николаевича, не разрешили представиться его Императорскому Высочеству, вперед вышел обедневший князек. Таков выбор между одинаково негодными.

Таков вывод и барона Врангеля-старшего, мемуары которого охватывают время от Николая Первого до Николая Второго: «В России всё возможно, но сделать при этом практически ничего нельзя». Врангель рассказывает, как у нас не делали того, что надо бы сделать, и делали то, чего не надо бы делать, а в результате от палочного правления всевластного Николая Первого пришли к безвольному неправлению Николая, который вторым Николаем не был, и следствием неделания оказалась революция.

«Подумаю, что можно будет сделать».

«Мера за меру».

В шекспировской постановке мне, по мнению заведующего театральной кафедрой, удалась бессловесная роль стражника, но успех достался дорогой ценой.

С моей студенткой, занятой в постановке, мы выстроили мизансцену: когда я буду выводить из тюрьмы её возлюбленного, она бросится на меня и оттолкнёт, не в силах больше выносить разлуки, я же от толчка должен грохнуться на землю. Разница наших весовых категорий должна была показать силу её чувства.

Играли в открытом амфитеатре с жестким каменистым покрытием. Грохнуться я грохнулся, публика аж ахнула, но я просто повалился, ведь не актер и не сумел сыграть падения. Лежу, чувствую, не встану. Альберто наблюдает представление откуда-то сверху, не с галерки (галерки не было), а с балюстрады. Лежа навзничь и вперясь в небо, вижу на темном небосклоне панический ужас в его глазах. Он в страхе за меня и в отчаянии, что испорчен спектакль. После спектакля, имевшего большой успех, Альберто мне сказал: он действительно думал, что я не поднимусь – падение натуральное.

На другой день я извлек выгоду из убытков и смог студентам объяснить, что такое условность. Мало того, что я грохнулся на камни, в заднем кармане брюк у меня была связка ключей, и ключи, под грузом рухнувшего тела, вместе с цепочкой вонзились в мою самую филейную часть. Образовался огромный кроваво-желтый синяк. Жена сделала фотографию. Показывая фотографию студентам, говорю: «Вот если бы я не просто шлёпнулся, а изобразил падение, синяка бы не было».

С того дня мои студенты начали понимать условность изображения. Отношения наши потеплели. Студенты стали задавать мне житейские вопросы. Спросили, боюсь ли я смерти. Я же столько раз бывал мертвецки пьян, что ни малейшего страха у меня нет. Так им и сказал. Ответ вызвал фурор, но по начальству студенты всё же продолжали доносить, что я настроен антиамерикански.

У ворот ипподрома

«Фрост принял предложение Президента Кеннеди отправиться в Россию… С самого начала своего российского путешествия он внутренне готовился к беседе с Премьером Хрущевым».

Из биографии поэта.

С конным миром моя связь не прерывалась. Нужно ли объяснять, почему управделами американского ипподрома, у которого я был переводчиком, попал в пристанище, предназначенное для лиц государственных? Джо являлся гостем Центрального Московского ипподрома, через дорогу от гостиницы «Советская», а кто из работников бывшего Яра не бывал на бегах? Прибыл наш гость отобрать среди наших скакунов достойного участника Международного Кубка, который разыгрывался под Вашингтоном. Нам с ним, спустя несколько дней, предстояло вылететь на родину нашего лучшего скакуна Анилина, в конный завод «Восход» Краснодарского края. В первый же вечер, в ресторане гостиницы, тут же рядом, за соседним столиком, принимал пищу старичок, некрупный, как бы квадратненький, с крупными чертами лица и шапкой седых волос. Даже Джо, который, кроме лошадей, не интересовался ничем, нашего соседа узнал и произнес, словно удивляясь, кого же он видит: «Роберт Фрост».

До Фроста можно было дотянуться рукой, но докричаться нельзя. Уж такое невезение: собеседник, с которым хотелось бы поговорить об оттенках, плохо слышит. Не станешь же орать, чего и шепотом не всегда выговоришь? В достоинствах его поэзии я сомневался. Сомнения не означали нежелания признавать Фроста, просто другая шкала оценок: не поэзия, а за неимением лучшего наименования современная поэзия, которая удивила и разочаровала меня с тех пор, как ещё школьником нашёл у отца антологию «Поэты Америки. ХХ век» (составители М. Зенкевич и И. Кашкин, 1939). С тех ранних пор, когда удручил меня балет «Конек-горбунок», где лошади живые, настоящие были, но не прозвучало ни одного из слов, какие я уже знал наизусть, эта антология оказалась вторым по силе ударом – поэзией без рифм и большей частью даже без ритма.

На другой день мы с Джо, возвращаясь с бегов, услышали крик. По гостинице раздавался вопль на английском с очень сильным русским акцентом: «А истина?! Как же быть с истиной?!». На нашем этаже в глубине коридора, на фоне окна, силуэтами виднелись двое. Один из них был Фрост. Он молчал, как молча сидел, питаясь. Слушая собеседника, склонил голову: задаваться ли такими вопросами? Вслушиваясь в истошный крик, поэт слегка раскачивался, словно читал про себя свои же стихи:

Деревья сплетены и гнут друг друга долу…

Рядом с ним человек (которого я сразу узнал) кричал ему в ухо: «Истина!». «Кто это орет?» – спросил Джо. Один из составителей той антологии Иван Александрович Кашкин, «огонь на ветру» – так, по рассказам моего отца, дружившего с И. А., называли этого крикуна: ярко рыжий и непрестанный порыв. Если, по Пушкину, переводчики – это лошади, доставляющие чужую поклажу, то Иван Александрович среди переводчиков занимал место исключительное – творец нашего Хемингуэя. В ответ Хемингуэй обессмертил Кашкина: в романе «По ком звонит колокол» он дал его имя персонажу, уже погибшему до начала романа, но истинному герою. Сделал это Хемингуэй в благодарность за все, что Иван Александрович предпринял ради его популярности в стране русских, которых Хемингуэй с молодых лет усиленно читал и брал для себя за образец. Встречаться они не встречались, даже хемингуэевские письма до Кашкина не доходили: задерживала цензура (письма обнаружил Николюкин, но ему, в силу групповых предубеждений, того в заслугу не зачли). В ту же антологию вошли стихи Фроста, перевел их Михаил Александрович Зенкевич, но он не пришел, а оконные стекла дрожали в гостинице от крика Кашкина.

– «Чего он надрывается?» – спросил Джо.

– «Идёт разговор об истине».

Испуг не испуг, а выражение чего-то такого, тревожного вызывали мои пояснения в глазах у моего заокеанского подопечного. Джо, кажется, начинал опасаться за собственный рассудок. Не свихнулся ли он? С таким выражением лица он нередко выслушивал мои пояснения. По дороге в краснодарский конзавод ему захотелось пить, и он спросил, нельзя ли достать воды со льдом. А ехали мы на машине через станицы, и было это в самом начале шестидесятых. Говорю, что с него будет достаточно одной воды. То же ещё, со льдом! «Не хотите же вы сказать, – отозвался Джо, – будто в этих помещениях нет всех удобств?». На той же дороге увидели мы телеграфный столб, воздвигаемый группой женщин. Прошу учесть: задолго до вспышки феминизма в Америке – мой спутник остолбенел. В дальнейшем стоило ему увидеть рабочих, копающих яму или кроющих крышу, Джо изображал комический ужас: «Где женщины?! Как можно перенапрягать мужчин?» Обмен мнениями у нас состоялся и на Пятигорском ипподроме: возникла необходимость человеку куда-то пойти. Джо испытал шок и лишь глядя с Бермамыта на Эльбрус и другие вершины Кавказа, пришел в себя: «Перед лицом такой красоты можно обойтись и без туалетной бумаги».

В первый раз тревожный взгляд я поймал на себе, когда американский гость прибыл и поехали мы с ним из Шереметева. Не зная ни слова по-русски, американец, ни о чем меня не спрашивал. Дело было ночью, в темноте возникали дорожные знаки, язык шоссе заокеанский гость понимал без моей помощи. Над перечеркнутым «Р» он потешался, узнав, что у нас эта буква читается как R. Однако не требовалось объяснять, что это «ноу паркинг», просто ещё один признак в ряду наших наоборотов: работают бабы, где должны работать мужики и т. д. Без перевода истолковал он и перечеркнутую загогулину, запрещающую поворот в неположенном месте. Уже у въезда в столицу над дорогой, поверх шоссе, в небе колыхалось полотнище:

ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ К КОММУНИЗМУ

«А что это за знак?» – поинтересовался американец. Судя по тону вопроса, он не ожидал услышать ничего чрезвычайного: еще один дорожный символ, пусть ему не знакомый. Перевести я и перевел без эмоций, как на полотнище обозначено без восклицательного знака и без точки. Довел до сведения моего спутника о направлении нашего общего следования. Джо посмотрел на меня тем взглядом, что я поймал на себе, сообщая ему: у поэта, его соотечественника, добиваются, что есть истина.

На утро мы оказались рядом с Робертом Фростом у гостиницы. Посланник доброй воли летел в Крым повидаться с Хрущевым, а мы – в Краснодар, чтобы решить, годится ли выступать на Кубок наций наш крэк, Анилин – потомок Эталон д’Ора.

Удалось нам получить скакуна линии мирового значения благодаря послевоенным репарациям: болезненно острая тема среди разговоров между конниками, какие мне довелось переводить. Тему ещё при Тиграныче поднял англичанин, мистер Форбс, первый из конников-иностранцев посетивший нашу страну. Он спросил, каков у нас приплод от жеребцов, полученных нами после войны из Германии. Спрашивал начальника Главного Управления коннозаводства, а начальник был из тех, кого Сноу назвал чужими. «Гробовщик того дела, во главе которого он поставлен», – так называли начальника мастера призовой езды. Его основной заботой, человека предпенсионного возраста, было в целости и сохранности уйти на заслуженный отдых. Всякую проблему он решал, как решали на средневековых Вселенских соборах – отрицанием существования проблемы. На вопрос королевского коновала глава советского коннозаводства откликнулся гримасой уныния: «Не дали ничего стоящего». У Форбса на лице промелькнуло недоумение, но вопросов он больше не задавал.

Доложил я Тигранычу об этом разговоре, тот взъярился: «Вот дурррак! Всё, что скачет у нас успешно, происходит от тех жеребцов». И я чуть было не вскрикнул, когда услышал слова авторитетнейшего конника. Война нанесла нашему коннозаводству огромный урон, погибло классное поголовье – это мне было известно, однако из сказанного Тигранычем следовало, будто война принесла нам благо. Знаток, понятно, судил со своей специальной точки зрения: ведение породы требует освежающего оборота чистой скаковой крови, а у нас перед войной из-за недостатка средств не стало жеребцов-производителей того класса, что ещё до Первой Мировой были за границей закуплены не считавшим деньги нефтяным королем Манташевым. После войны мы по репарациям получили таких жеребцов, и в результате стали подтягиваться к мировому уровню – мефистофелевское зло, что в конечно счете творит добро. Страшной ценой война решила нерешаемые внутренние проблемы – жестокая хитрость мирового разума, ведь, как известно, бывает, пожар способствует украшению. Производители, полученные из поверженной Германии, подняли класс нашего коннозаводства, один из примеров воздействия военных трофеев на развитие сельского хозяйства, промышленности и науки в нашей стране. «Лучшие в мире», – беря в руки немецкие клещи, сделанные до Первой мировой войны, говорил мне Дед Борис, заодно с Марксом и Максом Вебером считавший: путь технического прогресса идёт через страну протестантской трудовой этики. Плоды победы над Германией пожала и Америка, тем более, что их, как говорил один из наших партнеров по Двусторонней Комиссии, не бомбили, разрушений у них не было, напротив, трофеи поступили поверх промышленного подъема военных лет.

Творческая командировка

«Ах, батюшка! Сердце взяло, дай додраться!»

«Недоросль».

«Дайте ему только нож да выпустите его на большую дорогу – зарежет, за копейку зарежет!»

«Мертвые души».

«Люди правды тоже рядом».

«Мать».

Сотрудников ИМЛИ использовали на сельскохозяйственных работах, и меня сразу начали посылать по колхозам. В одной из поездок я познакомился с Виктором Чалмаевым, которому было суждено стать знаменосцем консервативно-патриотического лагеря. В ИМЛИ Чалмаев тоже состоял аспирантом-заочником, работал в журнале «Октябрь».

При Панферове «Октябрь» считался «зелёным» – так Лев Копелев, при мне, в разговоре с моим отцом определил направление журнала. При Кочетове журнал стал считаться «черным», хотя мой заместитель по «Вопросам литературы» Лазарь Ильич Шиндель-Лазарев не считал Кочетова антисемитом. Каким цветом обозначали «Новый мир» Твардовского, «белым» или «красным», не помню.

Целый месяц мы с Витькой провели, лежа на картошке. Из-за осенней погоды подъезда к полям колхозным не было, уборка сельскохозяйственных продуктов, на которую нас отправили, заключалась большей частью в лежании на них: случалось лежать и на капусте, и на моркови, и на свекле, выпадало лежать и на сене. Вроде персонажей из «Бесов», в лежачем положении пересекавших океан, мы с Чалмаевым, подобно тем же персонажам, обсуждали, одну за другой вечные проблемы. На исходе нашего трудового лежания Витька и говорит: «Можем послать тебя от журнала в командировку писать очерк для рубрики “Что такое коммунизм” Поедешь?» Отчего не поехать? И не на такие вопросы отвечали!

Ехать за ответом предстояло к источнику революционного рабочего движения и месту действия романа «Мать», в Сормово, в мое время – район города Горького, а теперь, как было в старину, Нижнего Новгорода. В предполагаемом очерке на фоне горьковской «Матери» и на материале повседневных наблюдений требовалось осветить коротенько, как было, как стало и что будет.

Про сормовского уроженца, летчика Чкалова прекрасно написал обладавший чувством времени друг мой Геннадий Шпаликов. Я тогда только родился, писал Генка, но чувствую себя современником Чкалова. И я, отправляясь в творческую командировку, чувствовал себя современником Максима Горького. Когда я уже начал существовать, основоположник советской литературы с полгода ещё пожил, и судьба меня с ним связала. Вкатили мне выговор в результате поездки за живописным полотном с изображением дома, где был написан роман «Мать», поручили тот же роман «переводить» и дело кончилось служебным конфликтом. Впервые «Мать», написанная в Америке, появилась в печати за границей на английском языке, русский оригинал оказался утрачен, Горький правил роман шесть раз, и ради сравнения последнего варианта с исходным надо было сличить английский перевод с окончательным русским текстом. Сличение английского и русского я передоверил моей жене, полученный ею результат использовали в примечаниях к академическому изданию сочинений Горького. Использовать использовали, но не упомянули имени переводчицы. И вот получил я предложение написать pastiche. Надо было сравнить революционное Сормово, отразившееся в романе, с городом наших дней. Поручение я выполнил в меру моих творческих возможностей и чуть было не попал под суд. За что?

Когда дал я согласие ответить на вопрос, что на деле означает коммунизм, Витька представил меня Самому, как говорили древние, подразумевая хозяина. «Пишите правду», – предсмертным хрипом, прихлебывая из чайника влагу того же цвета, но другой крепости, потребовал от меня литературный властелин. Когда же я сдал свой очерк, то вскоре получил судебное извещение. Сомнений не было: судить будут за то, чего ждал от меня Федор Иванович Панферов, за правду.

«А разве люди про себя правду скажут? Ты – скажешь, ну? И я – не скажу. Хошь шкуру дери с меня, – не скажу!»

Из книги Максима Горького «По Руси».

На месте, в Сормово, мне в поисках правды никто не препятствовал, и я намеревался мою сормовскую короткую, но достаточно насыщенную жизнь, запечатлеть с помощью доступных мне повествовательных приемов. Начал с накопления материала. Перезнакомился со всеми, с кем только мог, и едва ли не каждая встреча годилась для «кадра» техникой киноглаза, – сопоставление разных эпизодов по контрасту друг с другом. Взял интервью у рабочих, они работали в цеху, который, кажется, не ремонтировался с тех пор, когда во второй половине XVIII столетия Сормово считалось передовым предприятием страны. Свидетели революционного прошлого, участники исторической стачки начала ХХ века прошлись со мной по Сормову, выражая свою готовность, хоть сейчас, вновь подняться на последний и решительный бой: «Баррикады ещё не разобраны!» Как бы сам собой получался point counter point, контрапункт. Состоялись у меня беседы с деятелями современности, директорами двух заводов, автомобильного и сталелитейного, и директора подтвердили, что атмосфера накалена до угрозы стачки. Задавались директора вторым из русских вопросов, не зная «Что делать?», как объяснить рабочим, за что те получают зарплату, и это был многообещающий материал для сократических диалогов. Побывал я на цеховом комсомольском собрании, председательствующий, постукивая карандашом по столу, повторял: «Всё вопросы, вопросы – хтой-то будить за них отвечать…» – можно передать с оттенком остранения, в стиле Батлера.

Старался я найти как можно больше живых свидетелей истории, повидал столетнего старца, ходившего бечевой с бурлаками, а также встретился с черносотенцем. Тот самый бывший член Союза русского народа, которому советская власть дала персональную пенсию. «И не простой хоругвеносец!» – говорили о нём старики-стачечники. «Это передовой человек. Всегда шёл впереди», – сказал коммунист, друг вожака Сормовской стачки Заломова. Обе эти встречи я занес в путевой дневник, предполагая в описании дать flashback, ретроспекцию.

Позволили мне сидеть в автомобиле по ходу сборки на конвейере – материал для монтажа. Добрался я до Китеж-озера, думая описание поездки стилизовать в манере Мельникова-Печерского, хотя припасть к воде и послушать колокола было невозможно – зима. Зато в Арзамас, колыбель раскола, ради жизненного эксперимента ехал на паровозе, машинисты мне разрешили кидать уголь в топку, и я собирался, по Джойсу, запечатлеть синхронность: вся жизнь кочегара мечется перед ним в огне!

Символической оказалась встреча со сталеваром, молодым человеком, Героем Социалистического Труда. Следуя панферовскому требованию, я, прежде чем писать правду, старался, следуя Хемингуэю, добраться до момента истины corto y derecho, коротко и прямо, мы со сталеваром в цеху немного поварили сталь и пошли к нему на квартиру. Нет, нет, о бутылке и в мыслях не было. Согласно тому же панферовскому требованию я хотел посмотреть, как живёт Герой труда. Небольшая комната в общежитии, опрятная, мне показалась просторной, потому что в комнате никого не было. Но комната сразу уменьшилась, когда оказалось, что в ней живут три семьи. «А ведь у нас у всех дети есть», – выговорил мой собеседник и на глазах у сталевара выступили слезы. Работал герой труда по-коммунистически и жил коммунально.

Через несобственно-прямую речь, в манере Батлера, хотел я иронически представить список системных несообразностей: указание колхозного конюха сварить подбитого грача, паспорта, отнятые у подмосковных колхозников, табунщик, съевший за ужином кусок арбуза, коробка килек у научного сотрудника в Тбилиси, столетней давности книги, заключенные под гайку и спрятанные от читателей, и наконец жизнь сталевара: наградили Золотой Звездой и поселили в человеческом отстойнике. Оставалось создать достойный Пруста поток сознания, и насквозь, не беря на себя роли всеведущего рассказчика (Толстой!), соблюдать границы «точки зрения», по Генри Джеймсу, Джозефу Конраду и Грэму Грину.

По ходу жизненного эксперимента, с паровоза, на полпути, перебрался я в вагон, заснул и проспал остановку. Пришлось возвращаться по шпалам ночью, зимой, в декабре. Если юнгианские символические совпадения заставляют заметить себя, то бывает, чувствуешь себя ведомым, ноги сами тебя несут, как несли нас с Митей и Димкой из дома, а куда, сам не знаешь, но несут.

Лес по обеим сторонам полотна. Уже теперь я думаю: а что если бы напали на меня волки? Возможно, их там и нет было, но что было, то было: ощущение совершенной безопасности, в мыслях ни волков, ни злых людей. На переезде попросился в избушку к стрелочнику. С полчаса постоял с ним рядом спиной к печке. Двинулся дальше. Добрался до села Григорова, где родились идейные враги Аввакум и Никон. Словно меня и в самом деле кто-то вёл, оказался перед Домом Колхозника, и будто ждали меня – впустила дежурная и провела в просторную, нетопленную комнату.

Мизансцена для театра абсурда: стоят несколько кроватей, на каждой – стопка матрацев. Когда мы с дежурной вошли, матрацы зашевелились, из-под них показались проснувшиеся постояльцы. Прибытие позднего пришельца их не раздражило. «Ложись, – говорят, – будем вместе спать, теплее станет». Дежурная мне предлагает:

«Возьмите себе там, в углу, пару матрацев, постельного белья у нас нет». Взял четыре: два под себя, два сверху. Не раздеваясь провалился в забытье с мыслью: подтекст… подтекст…

С раннего утра, едва рассвело, прошелся по селу, где родился раскол, и отправился на автобусную остановку. Надо было возвращаться в Горький, чтобы успеть на московский поезд. На остановке никого. Однако скоро стал набираться народ. Хотел я заявить свои права на первое место в очереди, однако мужчина средних лет, отрицая малейшую мысль о возможности порядка, жестко сказал: «Очереди не будет». Так и стояли толпой. Подъехал небольшой старенький автобус. Полезли. Набились. Стою, стиснутый со всех сторон. Пока ждали автобуса, крепко подзамерз, автобус простывший, а у меня легкие ботинки. Чувствую, не достою до остановки! Вдруг раздается голос того местного начальствующего гражданина, который отверг какой бы то ни было порядок при посадке, голос взывает к старушке на переднем сиденье: «Мать, подымись, дай молодому человеку сесть, а ты ему на ноги садись – грей!» Старушенция, как по команде, встает, я сажусь, ботинки сбросил, застывшие ноги ставлю на сиденье, а бабушка на них садится. Трясемся в соборном единении до ближайшего полустанка (стилизовать в манере Андрея Платонова).

Правды накопилось у меня на целый том, не меньше горьковской «Матери». Вернувшись из Горького и не задерживаясь в Москве, я удалился от шума городского в деревню, чтобы, исполняя волю Панфёрова, высказать правду, всю, без утайки. Вернулся из добровольного творческого заточения, сдал текст, и получил судебную повестку. Тут посещает меня видный поэт-диссидент, ему передала мою сормовскую сагу его жена, сотрудник редакции[217]. Приходит поэт и, без предисловий, как инакомыслящий, высказывает своё мнение о прочитанном: «За такую писанину у нас сажают».

Стал я готовиться к речи в стиле Павла Власова. «Мы стоим против общества, интересы которого вам приказано защищать, как непримиримые враги его и ваши, и примирение между нами невозможно до поры, пока мы не победим» («Мать», Часть вторая, глава 25). Но оказалось, в суд меня вызвали не за правду, а из-за справки: не отчитался во-время перед бухгалтерией за командировочные, а я и не знал, что надо отчитываться платежками, ведь это была моя первая творческая командировка, и я считал, что написанное мной и есть отчет. Витька выругал меня за избыточную правду, дал указания, как переработать, сократить, убавить пессимизма и добавить оптимизма, что я исполнил и представил новый текст в четыре раза короче. Тут со мной поговорил заведующий редакцией публицистики. «А ведь вы по-прежнему чем-то недовольны», – было сказано мне строго, но без упрека, а лишь в объяснение, почему и переработанный вариант не годится. И перерабатывать уже не требовали, просто списали командировочные в убытки. Посильно выполненное требование правды надеялся я предъявить Самому. Не допустили, Панферов плохо себя чувствовал, и моя правда могла его сильно расстроить. Уже в оттепельные времена мы случайно встретились с заведующим редакцией, вместо мрачного лица ко мне была обращена улыбка, и я услышал: «Вы были правы в том, что написали».

Почему же моя писанина не повлекла за собой наказания, о котором предупредил меня поэт? Случай не единственный, когда я писал вроде бы то же самое, что и диссиденты (говорила мне мать, а потом жена). На меня, я думаю, действовал пример отца и деда, потерпевших, однако уцелевших в годы сталинизма: не вели себя агрессивно ради самозащиты, уходили с дороги, их не добивали конкуренты-доносчики. А я из сказанного или написанного не делал политики. Сказал и сказал, написал и написал, организацией мнений вокруг написанного не занимался. Ну, и с людьми везло. В «Октябре» не оказалось доносчиков, в ИМЛИ выручал Ушаков.

Хотя мой ответ на вопрос, что такое у нас коммунизм, оказался отвергнут, Витька настаивал, чтобы я не отрывался от авторского коллектива и ходил на общередакционные мероприятия. На активе журнала я услышал речь Панфёрова, говорившего о том, какая борьба у нас шла за власть в государстве, в литературе, и кроме того в изобразительном искусстве, театре, а также в кино, непрестанная и сквозная борьба. Моей матери об этом сказал кинооператор Леонид Косматов, а до моего сознания хотел довести писатель Федор Панфёров. Выражался Федор Иванович непрямо, о многом и вовсе ничего не сказал, к тому же не очень внимательно я слушал – не готов был слушать: знал ещё недостаточно, чтобы понимать панфёровские обиняки и намёки. Как и рассказы моих дедов, сказанное маститым писателем оказалось для меня одним из ранних сигналов, воспринятых, однако не вполне осознанных. До слуха слова доходили, до сознания н-не совсем. Тогдашние и не только мои представления о том, кто в нашем недавнем прошлом виноват, сводились к разделению на мучителей и мучеников. А Панферов старался провести черту иначе. Из сказанного им запомнилось, как пошли они в ЦК и сказали: «Человек с кровавым топором бегает по улицам советской литературы!». Панферов сам был заодно с тем человеком, но затем от него отделился, а махавший топором лишился головы. С этим человеком моя мать оказалась рядом на похоронах Маяковского. Она делала зарисовки у гроба до тех пор, пока её не прогнали по требованию Лили Брик: «Уберите девчонку-художницу!». Мать вышла из траурного зала и попала под объектив корреспондента «Известий», на снимке я видел её стоящей между какими-то двумя, один, с челом, как череп голый, имел мрачно-зловещее выражение лица, другой – озадаченное. Кто такие, мать не знала. Спросил я у Эльсберга. Он скользнул по фотографии глазами и сказал «Каменский» – про озадаченного. Затем пожевал губами, как Яков Ефимович делал, если овладевали им чувства, которые следовало сдерживать, и произнёс: «А это Авербах». Лысая голова и слетела с плеч[218].

Сказанное Панферовым, не совсем понятое, но запавшее в памяти, проступало, как проявляющийся негатив: решительно всё у нас имелось в единственном числе, начиная с правящей партии, поэтому и боролись неустанно сверху донизу кто кого, сегодня вы, завтра мы, и пусть неудачники не плачутся. Борьба ожесточалась централизованностью системы, наличием узкого горла, через которое было можно, с помощью групповой склоки, выбраться на поверхность. Универсально! Что приписывается Хемингуэю? «Литературный мир Нью-Йорка – это бутылка с глистами, пожирающими друг друга» («Literary New York is a bottle full of tapeworms trying to feed on each other»)[219]. Горло у нас было не только узкое, но ещё и одно-единственное на всю огромную страну.

На торжествах и юбилеях

Булавка Хрущева

«Мы найдем себе начальство, чтобы подносить и уважать».

Из черновых вариантов «Бани» Маяковского.

«Чтобы вы как молодой сотрудник обогатили свой опыт, – говорит мне Местком, – вам выделили гостевой билет на Съезд писателей». И слушал я Хрущева. Всё утро. Внушал Хрущев писателям, как и о чем писать, а, главное, о чем не писать. Выражался образно, намеками. На разные лады повторял одно и то же: не позволит он писать настолько увлекательно, чтобы читалось «без булавки», не клонило бы ко сну. Так, по его словам, читал он «Один день Ивана Денисовича». «Без булавки читал! Без булавки!» – твердил Хрущев, подразумевая, что такой увлекательности больше допускать нельзя. На другой день в газетах директивная речь лишь отдаленно напоминала сказанное. Так, говорят, было и с хрущевским антисталинским докладом на ХХ съезде, который мы читали, но не слышали и, возможно, никогда не узнаем, о чём, оторвавшись от текста, говорил Хрущёв. Его трёхчасовую речь на съезде писателей я слышал от начала до конца и могу засвидетельствовать: хрущевские прибаутки перевели в печати на директивный жаргон и в газетах не было ни слова о том, что последовало после речи. На той же трибуне, с которой Хрущевым же был сделан доклад, осуждающий культ сталинской личности, появился Сталинский лауреат, драматург Александр Корнейчук, и произнес: «Да здравствует Никита Сергеевич Хрущев!» Зал взорвался овацией. Хлопали не все, но кто хлопал, ладоней не жалел: наша берет! В газетах того не прочли, Попытка взять реванш и утвердить культ другой личности канула в Лету.

Ушла атмосфера, испарился дух времени, и многое из того, что было или не было сказано, но подразумевалось, и понять трудно. Множество свидетелей не оставило своих показаний. Порассказал бы наш Яков Ефимович Эльсберг! С ним бок о бок мы работали не один год и, помимо служебных разговоров, не слышали от него ни слова. Как-то он, бывший секретарь Каменева, всё же проронил: «Сталин был серьезнее их всех». Едва слышно произнес, будто самому себе говорил, раскручивая незримую ленту своей памяти. Наше предложение изложить всё это как можно обстоятельнее, написать мемуары, Яков Ефимыч парировал: «Я с ума ещё не сошёл». Биограф Герцена и редактор «Былого и дум» понимал: во лжи уличат, за правду накажут.

Тот факт, что осведомленный современник считал безумием попытку в самом деле вспомнить происходившее, говорит о том, какая это была кошмарная жуткость. Таковы слова коммуниста Макара Нагульнова из «Поднятой целины», и одно это признание партийца делает второстепенный шолоховский роман явлением исторически значительным. О том же из «Дела Тулаева»: «Сколько пролито невинной крови… больше жертв, чем подлецов. Да и подлецы оказывались жертвами. Как тут разберешься?» Мотив кошмара, то есть дурного сна, проходит через мировую литературу того времени: «Улисс» Джойса, пьесы Юджина О’Нила или романы Луи Селина. Процессы не знают границ.

«…Этого товарища надо бросить в котел культурной революции, сжечь на нем кожу невежества, добраться до самых костей рабства, влезть под череп психологии и налить ему во все дырья наше идеологическое вещество».

Из повести Андрея Платонова «Впрок».

На Эльсберга подала в суд Инна Михайловна Левидова, выдающихся знаний библиограф. Её репрессированный отец успел передать из тюрьмы: «Э. – провокатор».

Ходили по Институту слухи, что Эльсберг посадил и Макашина, а сам будто бы воспользовался его материалами и написал книги о Герцене и Щедрине. Дыма без огня не бывает, но чужих материалов Якову Эфимычу не требовалось, он сам помогал Каменеву работать над изданием Герцена. С Макашиным они вместе заседали в редколлегии герценских сочинений. То был синклит знатоков и подходили к делу строго. Входивший в ту же редколлегию Благой меня спрашивает: «У вас написано, что Вольтер обругал Шекспира непечатными словами. Что вы имели в виду?» Называю «пьяного дикаря». Благой ухмыльнулся: «Я вам сейчас покажу, что значит непечатно. Мы только что принимали решение о снятиях у Герцена». Вынимает из портфеля и показывает по всем нормам составленный протокол со списком матерных выражений. Но социализма, который выродится до нелепости, не сократили, а мы ведь до нелепостей дожили.

Суда над Эльсбергом не было, опасались создать прецедент: начни судить одного, других потянут. Устроили судилище общественное. С Лубянки прислали дела осужденных с приложением писем жен погибших. Оказалось, Эльсберг всего лишь доносил о том, что слышал антисоветские разговоры, а жены требовали казни своих мужей, словно старались отделаться от опостылевших супругов.

На закате советской власти заседал я в организованной Виталием Шенталинским Комиссии по наследию репрессированных писателей. Виталий успел побывать в архивах КГБ и написать о жертвах террора книгу, обошедшую мир. Однако домашние критики не принимали «подход Шенталинского». Насколько я понимал их мотивы, они считали, что разоблачения должны быть умеренными, а правда – дозированной, хотя на словах стояли за полную правду. Мы обратились в Комитет Госбезопасности с просьбой допустить нас ко всем делам репрессированных писателей. Пришли с Лубянки и говорят: «Отдаете ли вы себе отчет, что увидите не то, чего ожидаете?» Убедись мы воочию, кто на кого клепал, пришлось бы расстаться с иллюзиями в представлениях о том, кто был кем. Такова была подоплека умеренности и аккуратности при попытке восстановить историческую истину.

Одному из опасавшихся я предложил написать для «Вопросов литературы» воспоминания. «Нет-нет, – отвечает, – всё забыть!» Поборники правды и опасались «подхода Шенталинского». Начал Виталий докапываться, а пойди мы по его следам дальше, докопались бы до правды никому ненужной, и первый сборник, подготовленный Комиссией, остался последним[220].

Похоже, мотив репрессий ныне склонны мутировать по мере того, как таргетируют, оптимизируют, позицируют и озвучивают, рассуждая о проектах и моделях. При этом делают робкое риторическое утверждение «Да?» Вероятно, из опасения быть пойманными на фальсификации.

Шекспир как Шиллер

“Shakespeare und kein ende!”

«Шекспир, и несть ему конца!»

Гете.

«Надо кончать с этим Шекспиром».

Н. С. Хрущев.

Ещё в школе, накануне выпускных экзаменов, мы пытались угадать темы письменного сочинения. В предполагаемых названиях, по образцу ленинского «Толстой как зеркало…», присутствовало как: «… как обвинительный акт», «… как лишний человек». Один из нас предложил «Пушкин как Гоголь». Мы сочли это шуткой, не думая, что когда-то шутка обернется серьезом – Шиллер станет Шекспиром.

Видел Никита Сергеевич во МХАТе шиллеровскую «Марию Стюарт» в переводе Бориса Пастернака, намеки на борьбу за власть ему показались чрезмерно злободневными, и на встрече с интеллигенцией он сказал, что с Шекспиром (он же Шиллер) пора кончать. Тогда же ляпнул Хрущев, что у нас «лошадей держат под стеклянным колпаком», слишком трясутся над ними. Слышал я об этом почти из «уст самой лошади», от своего старшего друга, тренера Гриднева, который давал уроки верховой езды внуку Хрущева, внук и привез правительственного деда на 1-й Московский конный завод, который как витрину советского коневодства завод показывали почетным зарубежным гостям.

Увидев, в каком образцовом порядке на показном предприятии содержатся лошади, глава государства решил, что лошадей у нас всюду, вроде нежных растений, держат в теплицах, и такое баловство нашёл ненужным. Это когда весной по стране, с истощением кормов, лошади «жрали крышу», солому с покрытия конюшен.

Но слова Хрущева касательно баловства лошадей попали в печать, директивное, пусть брошенное между прочим, замечание коневоды не знали, как понимать: совсем не кормить? Должны ли лошади кушать, уж если не овес и даже не сено, то хотя бы солому?

А что надо с Шекспиром кончать, подтвердили интеллигенты, которые присутствовали на совещании. Кроме того, прочел я о хрущевском табу на Шекспира в стенограмме совещания, опубликована была в зарубежном журнальчике карманного формата, удобно перевозить через границу, печаталось это периодическое издание, по-моему, в Мюнхене, на русском языке, и называлось «Насущные проблемы СССР».

Покончить с Шекспиром нетрудно, если не готовиться к Шекспировскому юбилею, а если готовиться, как объяснить главе государства, что Шекспир не Шиллер, и Шиллер у нас всё больше Пастернак? Из-за директивного quid pro quo мы не знали, придётся ли справлять шекспировское четырёхсотлетие. Юбилей на носу, Россия считается второй родиной английского драматурга, наш Институт должен отвечать за подготовку к празднеству, но состоится ли юбилей, неизвестно. Сказано: кончать! Мы обзванивали предполагаемых участников юбилейного заседания, хотя свыше ещё не уполномочивали нас и помещения для празднества нам не предоставляли.

«Не поставить ли Шекспиру памятник на нашей земле?» – дрожащим от волнения голосом вопрошает Маршак, переводчик шекспировских сонетов, спрашивает меня, представившегося ему секретарём Юбилейного комитета. Это было моим самозванством: ни секретаря, ни председателя, ни комитета ещё не существовало. Большой Иван своей властью создал из нас группу, и мы занимались разработкой программы. Уже после Юбилея, на котором присутствовал советско-партийный цвет, и это видела по телевидению вся страна, каждый из нас мог позвонить куда угодно и представиться «секретарём Юбилейного Шекспировского Комитета», тут же перед тобой распахивались любые двери, ведущие в кинотеатр, куда нет билетов, в книжный магазин за книгой, которую не достать, в железнодорожную кассу при необходимости срочно выехать, а при необходимости вылететь – в Аэрофлот. Снимал я трубку и, в подражание голосу, который был знаком нам с детских лет, провозглашая «Говорит Москва», я тоже провозглашал: «К вам обращается секретарь Всесоюзного Шекспировского Комитета…». Званием секретаря я пользовался, пока не напоролся на своего министра, по делам печати. «Ты что звонишь? – услышал я в телефоне. – Думаешь, я не знаю, кто ты такой? По тебе задним числом решение было принято, а ты меня беспокоишь!».

П-памятник поставить? Э, Самуил Яковлевич, думаю, неизвестно, сможем ли мы произносить шекспировское имя. С поэтом-патриархом мы договорились, что он из своих переводов прочитает шекспировский сонет. А если начнёт читать шестьдесят шестой?

… Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье…

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот…

Заволновалось начальство: сонет будто создан сегодня, низззя! Но старик и сам выбрал пятьдесят четвертый:

Прекрасное прекрасней во сто крат,

Увенчанное правдой драгоценной…

Это когда время пришло, а так, надо ли беспокоить людей? И каких людей! Стоит сказать «Шекспир», они тут как тут. Народный артист Николай Черкасов, шаг ему сделать тяжело, задыхается, энфизема – страшно смотреть, а уже явился слово во славу Шекспира сказать. Ветеран сцены, Мордвинов, из «Короля Лира» эпизод выбрал. Моднейший режиссёр Товстоногов готов ставить юбилейный концерт, когда будет нужно. А если не будет? Поднялся наш Большой Иван и пошёл, на последний, решительный, на Старую площадь в Большой Дом. У Ивана там бывшие аспиранты служили советниками, помогли прорваться, и он кому надо сумел разъяснить: если сын за отца, то и Шекспир за Шиллера у нас не ответчик. Получили мы добро: даешь Шекспира, и нет ему конца! Разве мы Шекспиру чужая земля? Колесо истории стало крутиться в обратную сторону: предоставили нам Большой театр, Совет Министров был готов войти в Юбилейный Комитет. В поддержке не отказывал никто, отказались всего двое.

Приглашал я грузинского трагика Акакия Хораву, одного из наших Отелло, а он (с душой) отвечает: «Понимаешь, дорогой, меня в Англию на эти дни пригласили и, откровенно говоря, хочется поехать».

Чистосердечие Хоравы обезоружило, но озадачила скрытность Валентина Катаева. Утверждаем список ораторов, Иван говорит: «Кого бы пригласить из писателей?». Вопрос я понял в узком смысле: кто у нас в самом деле писатель? Имя Катаева вырвалось у меня словно само собой: «Белеет парус одинокий» – хорошая книга. Иван поручил мне съездить в Переделкино к автору. Валентин Петрович согласился выступить даже прежде, чем я успел ему подробно рассказать о грядущем шекспировском праздновании. Но его попросили представить текст выступления, и Катаев отказался. «Значит, мы с вами не сойдемся», – по телефону сказал ему руководитель нашего Секретариата О. В. Егоров, подозревая, что прозаик вознамерился сымпровизировать свой «шестьдесят шестой» соответственно в прозе.

Была бы телефонная трубка в руках у Большого Ивана, началась бы, я думаю, между ними свара вроде схватки Белого Клыка с бульдогом. Мне довелось увидеть нашего Ивана в острой (мягко говоря) полемике с оппонентом зарубежным: в карман за убийственными словами не лезли. А соотечественнику и сверстнику наш Иван, когда-то возражавший Луначарскому, напомнил бы о том, что они знают друг про друга правду, что хуже всякой лжи, поэтому никому не положено лезть в правдоискатели.

Выступить согласились Алексей Сурков и Чингиз Айтматов. Способствовали нам и далекие от литературы, зато слышавшие о решении. Можно было бы памятник поставить и шекспировскую ракету в космос запустить, но уже не оставалось времени.

В день торжеств театр полон, ложи блещут, партер и кресла всё кипит. В правительственной ложе Политбюро, до единого члена. Запомнился неподвижностью черт лица Косыгин: мускулом не шевельнул, казалось, сидит фигура, уже помещенная в Музей восковых скульптур. За кулисами среди нас – не нужно ли чего? – со следами былой привлекательности Министр культуры Фурцева. «А? – сверкает взором наш Иван. – Какова женщина!». Мы замялись. «Что?! – взревел столп нашей идеологии и поклонник Киприды. – М-мальчишки!».

В первом отделении – речи. Черкасов, задыхаясь, произнес свое предсмертное слово на тему гамлетовского обращения к актерам: перестали, как положено, учить лицедейству. Маршак, уже слепой, продекламировал сонет.

Начался концерт. Пошёл Мордвинов рвать страсть в клочки: «О-бе-дать!» А Лира короля, старика, погнали и за ворота выставили. Уронил и утёр слезу Никита Сергеевич.

Мы видели: места Юбилейного Комитета напротив правительственной ложи, первая слева от сцены.

Спустя четыре месяца погнали самого царя Никиту. Не подвело партийное чутьё: Шиллер, Шекспир – всё вредные намёки, а жизнь подражает великому искусству.

Почти по Дюма

Vingt-sinques ans apres.

Двадцать пять лет спустя.

…Вижу из окна на втором этаже в доме на улице американского университетского городка лысеющую макушку русского человека: в руках у него сумка, напоминающая авоську. Человека я знаю, знал и его сына, которому уроки верховой езды давал мой друг, тренер Гриднев. Слышал речь его отца, трехчасовую речь о литературе, в речи указывалось, о чем нашим писателям следует писать и о чем не писать. Тот же отец посоветовал тем, кто ждёт конца коммунизма, подождать, пока свистнет рак, обещал похоронить Запад в могиле истории, обещания выполнить не успел – сместили. Видит ли с того света отец, как сын поёт «Благослови Америку, Господь»?

…Возвращался я из Северной Дакоты после Рождественских каникул, вид у меня был заправский, ковбойский, возле меня стоял чемодан, к нему привязано лассо, разве что лошади не хватало. Вдруг слышу: «Вы из Москвы?» Выдал меня, вероятно, галстук, тоже ковбойский, но я его нацепил неправильно, зоркий глаз усмотрел, что родом я не из Северной Дакоты.

Состоялась встреча на станции метро возле вашингтонского аэропорта. Мой попутчик дал мне свою визитную карточку: полковник, стажируется в Совете по международным отношениям. Это – организация в традиции корреспондентских обществ, сообщающихся между собой клубов. В «Пиквикском клубе» описано такое общество, имеющее цель – изучение мелкой рыбёшки не крупнее карася. Те же общества играли роль в больших событиях, скажем, Американской Революции. Общество наших дней воссоздал Пристли, который одно время считался преемником Диккенса. Из авторских рук получая роман «Сатурн над водами» (масонский знак), получил я и обещание: «Начнете читать, не оторвётесь». И чем ближе к развязке, тем труднее было оторваться: в стенах отгороженной от мира комнате заседают некие люди и совещаются о совместных действиях, а вне стен этой комнаты на виду у всего мира те же люди – заклятые враги.

Деятельность организации, через которую шел наш научный обмен, директор определил формулой: «Соединение науки с политикой»[221]. Основную роль в политике играли гуманитарные дисциплины, после холодной войны деятельность той же организации расширилась за счет экономистов и менеджеров. Понаехало столько, что в меру ветхозаветного правила «око за око» их водворяют и не могут выдворить.

Пока мы с полковником ждали поезда и вошли в вагон, мой нечаянный попутчик рассказывал, что он ведет исследования совместно с нашими специалистами, и назвал две-три фамилии. Кто же у нас этих фамилий не знал? Люди с этими фамилиями стояли на вершинах нашей власти, с полковником сотрудничали их отпрыски. «Очень успешно работаем», – полковник, улыбнувшись, сошел на станции «Пентагон». У меня сохранилась его визитка – он мне вручил, как бы подчеркивая, что секретов у него нет.

Борьба идей

Врата познания

«Научная библиотека Института мировой литературы была создана в 1935 г. С 2001 г. библиотека ИМЛИ переехала в новое помещение и временно её фонды недоступны для читателей».

Из рекламного буклета 2012 г.

Научным сотрудникам ИМЛИ была предоставлена свобода перемещения, работали как надомники за исключением одного-двух «присутственных дней» в неделю, оправдывался такой распорядок нехваткой места, всех под крышу княжеского особняка или Дома ГУКОНа уместить невозможно. А мы, научно-технические, «сидели на табеле» от и до, но не под той же крышей. Место нашей службы, институтская библиотека находилась не в Институте, а через площадь Дзержинского напротив от КГБ. Прекрасным вместилищем для библиотеки была бы конюшня совсем рядом, стена в стену с ИМЛИ, конюшня и манеж – их описал в своих мемуарах Бутович, там же уроки верховой езды брал в молодости мой отец под руководством отца моего друга, тренера Гриднева, совпадение мне оставалось рассматривать как указующий перст судьбы. Но конюшню и манеж, едва только ГУКОН упразднили, сумели захватить баскетболисты, и до конца режима их невозможно было с этой площади вытеснить. Уйти они соглашались при невыполнимом условии, если Институт им обеспечит переезд в помещение не хуже.

К Институту был прикреплен ещё и соседний домик, овеянный именем Пушкина – Дом Киселева, исторический памятник, но чтобы из небольшого особняка переселить жильцов, ютившихся в коммунальных квартирах, потребовалось бы выстроить несколько многоэтажных зданий. Уже в годы приватизации, когда вместе с режимом рухнула спортивная система, а из Дома Киселева жителей вытряхнули, последний советский директор ИМЛИ Феликс Феодосьевич Кузнецов, отличавшийся невероятной напористостью и шедший к намеченной цели «как танк» (выражение последнего советского академика-секретаря Е. П. Челышева), сумел восстановить единый комплекс. Институту стал опять принадлежать дом, помнивший Пушкина, и манеж с конюшней, которым когда-то распоряжался пушкинский зять. Но вскоре Институту урезали бюджет, и в поисках финансовых средств у Феликса не осталось иного источника выживания, как сдать оба флигеля немецкому банку. Институт вернулся в прежние пределы, без конюшни с манежем, зато выстоял в бурю перемен. Сотрудники Института не зачли Кузнецову его заслугу и не переизбрали на следующий директорский срок, о причинах конфликта судить издалека не берусь.

В мое время стоило добраться до библиотеки на Дзержинского, дверь в дверь с Музеем истории и реконструкции Москвы, четвертый этаж без лифта, и открывались врата познания. Как вспомнишь этот подарок судьбы, так мороз по коже продирает при мысли, если бы закрыли библиотеку, прежде чем я успел залатать прорехи в образовании?

Наверстывая из нашего образования изъятое, передержанный на прогрессивной диете, набросился я на консерватизм и реакцию. Начал с Аполлона Григорьева. Его «Скитальчества», которые у нас были дома, я читал, но не вчитывался, многое не понимал. В институтской библиотеке обнаружился напоминающий «Литературное наследство» увесистый сборник «Материалов к биографии Григорьева» и тома из разных изданий собрания его сочинений. Сочинения в разных изданиях не раз начинались и никогда не заканчивались. Погрузившись в григорьевский мир, я осознал, насколько он – мой символический «сосед»: от Козихинского переулка, где он родился и где в мое время находилась общественная прачечная, до Малой Полянки, где он провёл юность, от центра Москвы до Замоскворечья всюду мы с юнгианской многозначительностью оказывались, так сказать, рядом. На улице Чехова (бывшая Большая Дмитровка) дом Григорьевых находился напротив Райкома Комсомола, на Малой Полянке окна нашей квартиры выходили на пустырь и остатки ворот у дома Григорьева.

Выучил я наизусть его покаянные письма Погодину – автопортрет без ретуши. Кунцевские ночи, когда на даче у Боткина Григорьев витийствовал и, развивая идеи органические, проповедовал целостность и самобытность. Слушал его Островский, слушал молодой Толстой. «Бедность не порок», «Гроза», «Война и мир», «Братья Карамазовы», всюду слышен Григорьев, в строках и между строк, хотя закавычить его слов невозможно – он был веянием.

«Гамлета» Григорьев выучил наизусть, а толковал так, словно трагедии не читал или читал не до конца, трактуя пьесу как оправдание недействия. Опровергая Добролюбова, «сосед» не читал ни «Обломовщины», ни «Тёмного царства». Ругал леворадикальных журналистов, «теоретиков», и не оспаривая их теорий по существу, отделывался зубоскальством. В полемике с Добролюбовым допускал удивительную передержку и очевидное смешение понятий: пьесу путал со спектаклем, то есть очищающий катарсис со смыслом представления. Получалось, что не может быть обличением «темного царства» прекрасное представление. Отзвук того же впечатления мне слышался в ликовании, с каким Дед Вася произносил «Шире дорогу – Любим Торцов идет!» – тот самый Любим Торцов, согласно восторженным словам Григорьева, «пьяный, исхудалый, но с чисто русскою душой». Видел мой дед «Бедность – не порок» в Малом театре 1900-х, он не называл исполнителей, но известен репертуар, поколение спустя после Григорьевских времен, и я установил, что дед был восхищен Михаилом Провычем Садовским в роли Дикого и Константином Рыбаковым – Любимом Торцовым. Показалось понятным, почему Григорьев мог думать так, как он думал. Прекрасные актеры своим искусством облагораживали Кит Китычей, вызывая сочувствие к темноте и бессердечию.

Обещал Григорьев объяснить, в чем суть нового слова, сказанного Островским, Колумбом Замоскворечья, он снова и снова принимался излагать свою мысль, однако не дальше тавтологии: народно, потому что правдиво, правдиво, потому что народно. Свое положительное истолкование «Грозы» все откладывал и в конце концов так и не истолковал, а только обозначил, и обозначил замечательно, как он это делал, называя выразительно-живыми словами, что надо бы объяснить: «Ведь мы ищем, мы просим ответа на страшные вопросы у нашей, мало ясной нам жизни; ведь мы не виноваты ни в том, что вопросы эти страшны, ни в том, что жизнь наша, эта жизнь, нас окружающая, нам мало ясна с незапамятных времен»[222]. И… и… оставлено до другого раза, какого не представилось. Аполлон Григорьев – порыв и проволочки, прозрение и сумбур, начатое и брошенное, неуправляемая самобытность, воплощением которой служил он сам, способный постичь и неспособный свою же мысль довести до конца, не анализ и не выводы, а всего лишь веяние, и – какое веяние! – оно не улетучилось, ведь наша жизнь, как была, так и осталась нам мало ясна.

Библиотека была замечательна доступностью. Книги под рукой, зашел, с полки взял, прочитал. Велика ли доблесть прочитать? Для нашего поколения – проблема проблем. Крупнейшие фигуры, скажем, славянофилы, для нас со школьной скамьи и на протяжении университетских лет практически не существовали. Их не запрещали и не переиздавали. Множество книг находилось в спецхране, и даже там, за железной дверью, доступность книг разграничивалась. На «закрытых» книгах стояла «гайка», шестигранный знак запрета, на некоторых книгах две гайки, некоторые и под двумя гайками было прочитать нельзя, к ним требовался дополнительный «допуск». А прочитать, надо признать, прочитали, сколько прочитали! Что прочитал, о том без промедлений можно было поговорить со старшими сотрудниками – шли по коридору. Получал незамедлительно консультацию у специалистов, которые те же тексты изучали и комментировали с монашеским прилежанием, как определил Сноу.

Слушая их, я не слышал «Мне кажется» или «По моему мнению». Разумеется, у них были мнения, но сообщали они итог общих усилий после перетряски на исследовательском «решете». Все, почти без исключения, трудились в самом деле, словно послушники, посвятившие себя предмету изучения. Это сразу чувствовалось, когда я сравнивал их с истолкователями, у которых прежде всего «я думаю», хотя толком ещё и не знают, о чем и что думать.

Мне поручили просматривать английские тексты Герцена и даже пропечатали редактором в списке участников издания его Собрания сочинений. С тех пор, в хорошую минуту, когда мы с друзьями отдыхали, я стал от них требовать, чтобы они меня иначе не называли, и друзья не отказывали: «Эх, ты, ррредакторрхерррцена!». Писал Герцен на английском немного, но я многое узнал, вчитываясь в примечания, составленные сотрудниками герценской группы. Примечания мне казались чудом: не имевшие доступа к заграничным источникам (а что без них Герцен?) восстанавливали атмосферу его эпохи. В годы железного занавеса, перед поездкой в Англию, с лошадьми, я вознамерился взять с собой материал по Герцену, от чтения которого у меня кружилась голова и пламенели мозги. Хотел совершить «Герценский маршрут» и попросил Путинцева Владимира Александровича, руководителя издания герценских сочинений, снабдить меня лондонскими адресами Герцена. Не видевший Лондона В. А., без слов, в ответ на мою просьбу, тут же сел у стола и, не отрывая пера от листка бумаги, составил список из тринадцати адресов с номерами домов и названиями лондонских улиц. У него заняло это полчаса, а я в Англии, не имея возможности выпустить вожжи из рук, за два месяца не нашел времени, следуя списку, пройти по всем адресам. Лондонский листок я сохранил как возникший у меня на глазах фетиш специальной осведомленности.

Недавно услышал: «Книга какого-то Путинцева о Герцене…» Какого-то?! Чуть было я не задохнулся: после трахетомии у меня от волнения, как у крыловской Вороны, дыхание спирает. Какой-то держал у себя в голове тридцать томов сочинений, под руководством какого-то сотрудники, не выезжавшие за пределы Садового кольца, в докомпьютерный век, кажется, присутствовали на заседаниях Британского Парламента и Парижской палаты депутатов, а также получали западноевропейскую прессу 50-70-х годов девятнадцатого века, такова полнота и надежность комментариев ими составленных. А сейчас взял я в руки роскошные изданные тома Собрания сочинений Константина Леонтьева, приятно в руки взять, а комментариев нет, хотя редакторами значатся люди, выезжающие за границу и компьютер у них под рукой.

Лондонские беседы Герцена с Толстым и Достоевским определили направление их мысли, от него они услышали им выстраданное представление о соотношении России и Запада. Толстому Герцен подал идею, которая воплощена «Войной и миром»: самосохранение нации, сопротивляющейся прогрессу, который пытаются навязать извне. Герценские «Концы и начала» – это идейный источник «Зимних заметок о летних впечатлениях» Достоевского, о чем в примечаниях, правда, не упоминается, и Сол Беллоу о том не написал в своем предисловии к английскому переводу «Зимних заметок», вообще написал так, что зарубежный читатель из этого предисловия едва ли поймет, о чем собственно путевые впечатления русского писателя, побывавшего на Западе. Нобелевский лауреат оградил своего читателя от испытанного Достоевским разочарования.

Своё разочарование в Западе Герцен пережил и запечатлел без подсказки и предвзятости: «Говорю, что вижу… Понимание дела вот и вывод». Видел Герцен духовную старость западно-европейских поколений, он первым из русских обрисовал кладбище, на котором лежат дорогие покойники. «Мещанство – последнее слово цивилизации», за эту мысль Герцен достоин памятника, считал Константин Леонтьев. Как никто из наших классиков, Герцен, самый образованный из них, оказался способен на понимание происходящего в мире. Именно эта его заслуга оказалась в тени, его заслонили фигуры, которые от него узнали увиденное им. Шпенглер, рассуждая о России и Западе, не упоминает Герцена, называя тех, кто глазами Герцена взглянул на Запад. Что же, скажут, у них своих глаз не было? Они не верили своим глазам, пока не поговорили с Герценом, который посвятил их в сложившееся у него представление: Европа стремится осесть, кристаллизоваться в мещанском устройстве до прекращения истории. Френсис Фукуяма это, несомненно, читал и повторил, но на источник идеи не сослался. Гегельянец Герцен в свете усвоенной им философии осмыслил виденное собственными глазами, но оказался «забытым и никому ненужным» – так его положение определил Александр Блок. Герцену, хорошему писателю, по оценке Толстого, выговаривали за непонимание того, о чем он написал и написал лучше тех, кто взялся ему выговаривать. Теперь у нас Герцена поносят, считая космополитом, это он, который о себе написал: «Начавши с крика радости при переезде через границу, я кончил моим духовным возвращением на родину» («Письма из Франции и Италии», 1858).

В полную меру пользоваться библиотекой стали мы, впрочем, не сразу. «Взять хотя бы», – нередко в поисках нужных ему примеров на заседаниях говорил Вадим, словно все это ему давно известно, на самом же деле «хотя бы» являлось чтением всего лишь вчерашнего дня. «Давно пора понять» читаю в кожиновских статьях тех лет, читаю и вспоминаю, сколько раз на заседаниях приходилось слышать от Вадима «Давно пора», а я про себя прикидывал: «Давно ли мы-то с тобой поняли?». Когда Вадим меня погнал, буквально погнал в библиотеку за книгой Бахтина о Достоевском, то по формуляру было видно, что спросом книга ещё не пользовалась, и сам Вадим, я знаю, без году, как прочел книгу и воспламенился.

Константина Леонтьева открыл мне советчик со стороны – В. Д. Метальников. Коннозаводик-переводчик подарил мне за ненадобностью живописный портрет жеребца-производителя своего завода (раму оставил себе) и дал почитать «Анализ, стиль и веяние». «Мракобес! – рекомендовал В. Д. неведомого мне автора. – Но стилист: не оторвётесь!». Начал я читать и не мог оторваться. Позднее прочел, что Чехов говорил о Леонтьеве: тоскует по розге, таково впечатление читателя-современника, испытавшего розгу на себе. А я, пресытившись либеральным прогрессизмом в суждениях о русской литературе XIX века, прозрел: как можно было не знать охранительного корректива к известной нам критической классике? Очарование Леонтьевым у меня не прошло, однако отношение к нему становилось всё осторожнее по мере того, как проступал ход его мысли, подгоняющей реальность под некий прихотливый идеал.

Европейским пиджакам Леонтьев предпочитал локальные одеяния, хотя и неудобные в современной жизни, зато красочные, предпочитал на словах, а сам, судя по фотографиям и зарисовкам, одевался вполне по-европейски, очевидно, не желая испытывать неудобства, какие во имя самобытности пусть испытывают другие. Леонтьеву предоставьте не роскошные, всё же приличные апартаменты, ту самую цивилизованность, какую он же поносил. Выходит, он будет цивилизацией пользоваться, подначивая других выйти за рамки цивилизации. Призывал воевать Стамбул, это участник проигранной Крымской войны! Что, на его взгляд, нужно для сохранения «цветущей сложности» русской культуры? Недавно с государственной трибуны нам напомнили его слова, однако не назвали двух условий, необходимых, по Леонтьеву, для «цветущей сложности»: кровопролитие и неравенство.

Нет, за фанатиками, верующими в неравенство и жаждущими крови, не пойдут. Все хотят того же, чего и Леонтьев желал, – устроенности. «Не принимайте моих выводов, но следуйте духу моих суждений», – предлагал Леонтьев. Следом за Карлейлем, Милем и Герценом определяя парадокс прогресса, он утверждал в доказательство своего тезиса: распространение – не расцвет, а снижение уровня вместо подъёма. Проницательный консерватор, Константин Леонтьев видел и понимал, что происходит, но его рецепты борьбы с происходящим (обычно у консерваторов) неприменимы, опрометчивы, опасны и просто нелепы, прежде всего потому, что сам он участия в применении им же предлагаемых мер принимать не собирался, себе он отводил роль заинтересованного зрителя, наблюдающего с эстетической точки зрения красочную реальность, колорит которой не потускнеет, доколе будут, как следует, пороть, лить кровь и сохранять бросающееся в глаза своей живописностью неравенство имущественных состояний. Оскар Уайльд, эстет, сходившийся с Леонтьевым в некоторых отношениях, поступал последовательнее: следуя своему изысканному вкусу, одевал нищих в лохмотья, им самим подобранные. Как писал Розанову близко знавший Леонтьева Страхов: «Он очаровал вас своим умом, а вы не представляете себе, какая это была гадость». Ум и гадость – исключительные способности понимания и – личные вкусы, для Страхова неприемлемые. Чехов, читая Леонтьева, назвал его настроение «тоской по дубине».

Для Леонтьева вера – основа государственности, но в религии его не пугает и даже устраивает церковная казенщина, в тисках которой задыхалось православие. Умнейший консерватор Леонтьев неотразим, пишет ли он критически о литературе, политике или общественном движении, однако он же реакционер, его рекомендации опасны, губительны и, к счастью, неисполнимы. Изумительный стилист в своих статьях, Леонтьев бездарен в своих же романах, его критика крупнейших писателей-современников проницательна и тонка, но когда исходит он из своего эстетического идеала, то приводимые им образцы, достойные с его точки зрения подражания, это писатели второстепенные и просто посредственные.

О Василии Васильевиче Розанове я впервые услышал тоже не от сотрудников Института, зато в библиотеке нашел многие его книги, причем, малочитанные. Услышал же я о Розанове от вернувшегося из ссылки волжского писателя Николая Кочина, встреча с ним состоялась во время моей командировки, когда меня послали в Сормово за ответом на вопрос, что такое коммунизм.

Николай Иванович подарил мне свой роман «Девки», малую классику советской литературы. Моя московская соседка по дому, пенсионерка республиканского значения, попросила у меня что-нибудь почитать, и я дал ей «Девок». Возвращая книгу, соседка сказала: «Ведь это же про меня». И рассказала, как во времена Гражданской войны в Средней Азии она застрелила муллу. Ехала верхом, мулла сидел у дороги, вынула наган и – готов. «А зачем я его застрелила, сама не знаю». Застрелившая муллу пенсионерка республиканского значения жила вместе со старшей сестрой, пенсионеркой значения всесоюзного, высшую пенсию получила за разгрузку трупов по лагерям. Однажды под вечер приходит к нам всесоюзная старушка и говорит: «Если скажут, что я упала с кровати и убилась, не верьте. Меня вытолкнут из окна». Такого мы с женой не услышали, но хоронить старушку вскоре хоронили.

«Вы о Василии Васильевиче не слыхали? – удивился Кочин. – А Горький считал его гениальным». Там, над Волгой широкой, Николай Иванович привел на память пару розановских цитат, и у меня, говоря словами Тэффи, волосы зашевелились от восторга. Удивился же Николай Иваныч потому, что перед ним был сотрудник учреждения с именем Горького. Сотрудники постарше меня о «Василии Васильевиче» знали, но тоже далеко не все, а если и слыхали, то не читали. Розановские книги были с пустыми формулярами, не востребованные. Зато спустя несколько лет увлеклись Розановым до того, что называли его без фамилии, по имени-отчеству. Аспирант из новеньких и решил, что Василий Васильевич есть некто вроде Ивана Ивановича Анисимова и даже поважнее. Иван Иванович – директор Института, а Василий Васильевич, о котором говорят с ещё большим почтением, видно, какое-то наивысшее начальство, либо из Отделения языка и литературы, либо из Президиума Академии Наук СССР.

Читал я и перечитывал Розанова, как сам он себя определил: примечание к русской литературе. Какое примечание! Обостряющее смысл классического текста. Но чем больше я читал Розанова, тем яснее становилось, что он, подобно Ап. Григорьеву, не читал как следует того, на что нападал. Чернышевского, Добролюбова, Писарева третировал заочно, судил о Герцене, но, совершенно очевидно, мало его знал, ибо у Герцена сказано раньше и лучше, что Розанов пытался сказать. Начитавшись Розанова, увидел я рисунок его мысли: выкручивается. «Изувер» – дал ему определение Лифшиц, не забывший о нем в своем «Курсе русской культуры», когда Розанова не вспоминали ни добром, ни злом, будто его и не было. Действительно, розановское умоверчение сродни изуверству: выхватывал строку, переиначивал цитаты, брался за проблему и тут же уходил, проблему «сбрасывал со стола». Розанов изобразил, как поп-фанатик требует, чтобы Гоголь отрекся от Пушкина, и как Гоголь вострепетал, однако не отрекся. А что сам Розанов проделывал над Гоголем? Уничижительно отзываясь о Гоголе и упрекая за карикатурность в изображении русской жизни, цитаты не приводил дословно. Необязательно цитировать точно, если из чужих слов не выводить своей системы. Розанов же переиначивал слова, на которых строил доводы, – лишь бы протащить свою идею. Предлагал плюнуть на русскую литературу, словно она была всего лишь «Как прекрасно написано!». А была она прежде всего, как следует, не читана тем же Розановым. Он вычитывал-выковыривал смысл ему нужный для оправдания самого себя. Выдумывал Россию «мужика, попа и солдата». Хорошо ли жилось на Руси мужику, попу и солдату? Была бы Россия страной мужика, попа и солдата, стояла бы по сию пору.

Дед Борис как редактор «Русской газеты» сидел среди журналистов недалеко от Розанова на заседаниях Думы. Услыхав от меня «Розанов», он прянул в сторону, словно я ему какую-то пакость подсунул, будто от меня пахнуло чем-то смрадным. Но я не чувствовал того же запаха, мне казалось, выветрившегося. «Вы до Розанова дошли!» – писал мне художник-иллюстратор Н. В. Кузьмин, едва признался я в своём увлечении розановскими книгами. Я не знал, как истолковать этот возглас в послании, нарисованном затейливым кузьминским почерком: поощрение или порицание? Кузьмин предложил мне познакомиться с Татьяной Васильевной, дочерью Розанова, стало быть, не чужд был того круга интересов и связей. Он же предупредил, что Татьяна Васильевна «странновата», не вполне в себе, и тем самым дал знать, что много от знакомства ждать не приходится, но близость прошлого – на расстоянии протянутой руки, хотя из-за чрезмерной занятости, не всегда находилось время руку протянуть.

Редкостная по составу, прекрасная полнотой Библиотека ИМЛИ находилась в непрекрасных условиях, на четвертом этаже, без лифта, в старом, давно не ремонтированном доме. Однажды прорвало трубы, затопило часть хранилища, книги, как белье, сушили на веревках. И какие книги! Висело на веревках, о чем сообщили в рекламном буклете, когда введение рыночной экономики стало требовать рекламы: «Наиболее ценными изданиями в этом фонде являются книги и периодика XVIII–XX вв., а также прижизненные издания русских и зарубежных классиков, книги с автографами писателей, уцелевшие экземпляры книг из тиражей, уничтоженных цензурой». Зная кое-что о международном книжном рынке, я думаю, продать бы дубликаты из того, что висело на веревках, была бы библиотека давно отремонтирована и открыта. Но уникальные собрания библиотеки рекламировались, когда библиотека была закрыта и остается закрытой до сих пор, а часть её сгорела. Проверить, что уцелело, невозможно, библиотека закрыта без надежды открыться в обозримом будущем. В пожаре, уничтожившем огромное общеакадемическое книжное собрание, погибла перенесенная туда иностранная литература. Значит, уцелели книги, которые я так и не успел сдать. Как же работают сотрудники? «Товарищи, мало пользуетесь библиотекой», – в наше время говорила заведующая. «А пегеписка Флобег'а не г’азг’езана!» – удивлялся Голенищев-Кутузов, ведь писали о переписке Флобера. Так и пишут, так работают: кто, «ползая по сети Интернета», ищет источники, а кто берет прямо из головы, как выражался Гек Финн.

Две культуры

«Существуют две нации, между ними нет ни общения, ни сочувствия, нет у них представления о вкусах и взглядах друг друга, словно они обитают в различных сферах или находятся в разных мирах…».

Бенжамен Дизраэли. «Сивилла, или Две нации» (1845).

Умонастроение мое институтских времен на первых порах походило на послевоенное увлечение футболом: каждый из нас старался сам «штуки забивать» вместо того, чтобы кому-то другому «отдавать мяч на выров». Очень нужно мне корпеть над чужими текстами! Всё же разнообразие даваемых мне заданий, чтобы их выполнить, заполняло прорехи в знаниях, docendo discimus, способствуя в познании другим, помогал прежде всего самому себе восполнять пробелы в образовании.

Срочно к выступлению Анисимова на собрании писателей реферировал нашумевшую лекцию Сноу «Две культуры». Сноу ссылался на эллинизм, а я мало что знал про эллинизм (проф. Полонскую едва слушал), пришлось доучиваться, чтобы не наляпать ошибок. Слушая речь Большого Ивана, когда он в Союзе писателей говорил по моему реферату о лекции Сноу, я понял, что же я реферировал. С облегчением вздохнул, когда упоминая эллинизм, Иван привел выдержки из моего реферата, даже лучше меня самого понимая, что в реферате изложил я. Лекцию Сноу на Западе не забыли и даже справляли её полувековой юбилей, напирая на один мотив, расхождение технического образования с гуманитарным, и минуя политическое существо дела, но уж это я уловил благодаря Большому Ивану, сделавшему выводы на основании моего, не очень мне самому понятного реферата. Современный Запад переживает нечто вроде эллинизма, упадка, толкуя Сноу, говорил Иван, подчеркивая, что переживает Запад. А мне Анисимов сказал: «Молодец Сноу – говорит о двух культурах!» После паузы: «У него две культуры не те, не по Ленину, но всё равно это правильно».

Ничто нам так не навредило, как искажение ленинской идеи «двух культур». Пожалуй, лишь христианская заповедь «Возлюби врага своего» подвергалась столь же беспардонному извращению, но это не сказывалось на нашей повседневной работе. А «две культуры» превратились в проскрипционный принцип. Нужно различать две культуры, говорил Ленин, имея в виду культуру передовую и консервативную, а различать, не зная обе культуры, само собой, нельзя. Но ссылаясь на ленинские, вырванные из контекста слова «берем только» (развиваем), культуру разрубали надвое, и нам вдалбливали, что достаточно знать только одну культуру, передовую. Перетолкование ленинского представления мешало изучать и печатать всё, что не втискивалось в рамки передового.

Ленин говорил, что овладеть следует всем богатством знаний, накопленных человечеством. В постсоветские годы над этими словами измывались как бессмыслицей, не вникая в смысл сказанного, а сказано было во времена, когда неистовыми ревнителями революционной веры считалось, что от многих знаний необходимо отказаться. В советские годы, что Ленин ни говорил, понимали применительно-произвольно. Во времена Горбачева, который продолжал ссылаться на Ленина, горбачевская версия ленинского понимания общечеловеческих ценностей послужила орудием развала.

Когда начали крутить «общечеловеческими ценностями», я по совместительству уже преподавал в МГИМО, учреждение насквозь политическое, и там началась паника. Прежде всего всполошились, где и когда Ленин говорил то, что на него непохоже? Завкафедрой марксизма, сомневаясь в горбачевском истолковании Ленина, напоминал пушкинского Отца Варлаама, которому беглый монах читает сыскную грамоту шиворот-навыворот, и получается, что беглый это сам Варлаам. Спасая себя, старик, взрывается: «Нет, брат, молод ещё надо мной шутки шутить». И завкафедрой доискался в статье о программе тех слов, какие были искажены и присвоены реформатором. Ленин говорил о бесспорном для марксиста: общечеловеческое в принципе, конечно, выше пролетарского, но принцип осуществим лишь в бесклассовом обществе. Успокоив свою философскую совесть, завкафедрой публично однако не выступил, а в печати и на деле торжествовал абсурд, процесс пошел, и перетолкование ленинских слов имело, как мы слишком хорошо знаем, последствия катастрофические по мере того, как стали делиться с зарубежным человечеством ценностями материальными. Задешево продали целые промышленные отрасли, разбазарили часть бесценных природных ресурсов, отдали куски своей территории, открыли разведывательные секреты, а информацию, наработанную целыми исследовательскими институтами, ученые, увешанные советскими званиями и наградами, вывозили за рубеж как свою собственность: настолько общечеловеческими оказались ценности адептов и агентов перестройки, проводивших классовые интересы компрадорской олигархии (теперь это вредительство оправдывается как изменение тренда нашего развития, то есть не жульничество, не воровство, не предательство – не подлежит Уголовному кодексу, реформаторы хотели, как лучше, и сделали всё, что могли).

Большой Иван, когда Сноу заговорил о «двух культурах», шагнул ему навстречу, прекрасно понимая, что Сноу говорил о других культурах, но все же английский писатель считал желательным и даже обязательным знание двух культур, и Анисимов хотел было, тот же довод использовать, но не успел, скончался. Ставший после Анисимова нашим директором Сучков думал сдвинуть дело с мертвой точки. Он считал, что Ленину непосредственным источником идея «двух культур», которая восходит к Платону, мог послужить Дизраэли и его роман «Сивилла, или Две нации». Соответствующую выдержку найти и перевести было нетрудно, но Сучков полагал, что Ленин цитировал по старому переводу романа. «Я сам читал перевод!» – говорил он, требуя, чтобы я отыскал ту книгу: две нации – две культуры: богатых и бедных в капиталистическом обществе, у нас при социализме разобщение культур, само собой, изжито, преодолено. Однако искомого перевода не было. Но найдись перевод, что изменилось бы? После кончины Бориса Леонтьевича наш ЮрБор мне рассказал: у них в семье считалось, что Ленин взял идею «двух культур» из статьи его деда Роберта Виппера «Две интеллигенции»: предреволюционный идейный раскол среди образованных, с чем, как считалось, тоже давно покончено в нашем обществе. Ну, сослались бы на Виппера и что? Как будто ссылка могла перевесить бесчисленные повторения «берем только… берем только… берем только». Вадим Кожинов пытался с «только» спорить, но никакие доводы не действовали, действовали интересы.

«То, что полезно для общества, возможно ввести в жизнь только силой, так как частные интересы почти всегда этому противоречат», – с этими словами Руссо согласился Пушкин. Личные интересы вовлечены в затемнение любого вопроса, это универсально, борьба во имя интересов общественных не бывает безличной. Прояснение ленинского понимания культуры становилось невозможным из-за благоглупостей, что годами высказывались по поводу «двух культур». Кем благоглупости высказывались, те и старались не допустить прояснения, а ничто не защищают так яростно, как собственную застарелую неправоту. У нас среди влиятельных лиц не находилось заинтересованных в прояснении, потому что ими и было запутано, а вроде готовые прояснить хотели тот же вопрос запутать по-своему. Сопротивлялись прояснению генералы советского марксизма, они успели наговорить глупостей и были готовы свои глупости отстаивать зубами и когтями во имя защиты марксизма-ленинизма от извращений, они же потом будут хоронить ими извращенный марксизм-ленинизм.

С влиятельным литературным деятелем был у меня разговор. Издать бы у нас в переводе, говорю, книгу русского американца Германа Ермолаева «Советские литературные теории», мы сами того не написали. Деятель возразил: «Что же получится? Ермолаев прав?». Упустил я из вида, что Ермолаев им же был разнесен на все корки, поэтому прав или неправ, низззя. Подобный саботаж теперь называется глубинной политикой (после книги Питера Дейла Скотта).

Мы делали врагами если не своих друзей, то по крайне мере не-врагов. Истинных врагов и не знали. Истинные враги хотели стереть с карты мира страну под названием СССР, но существовала среди наших противников и промежуточная категория, с ними была возможна полемика. Однако наши влиятельные специалисты считали, что зарубежный специалист по русской литературе уже враг, если не думает и не пишет слово в слово так, как пишут и думают они.

Меня однажды разбудил телефонный звонок авторитетного литературоведа, специалиста по Маяковскому. Сам он прославился тем, что представил в Иностранный Отдел план своей зарубежной командировки, план вернулся с возмущенной резолюцией: «Что ученый собирается изучать в кабаре и злачных местах?» – «Я же следую по стопам Маяковского», – не смутился ученый. А мне он предложил: «Давайте вместе напишем разгромную рецензию на книгу Биллингтона “Икона и топор”». Книга только что вышла, и её сразу законопатили в спецхран, я туда ещё не добрался и не знал, стоит ли Биллингтона громить. Оказалось, что им одобрительно упомянута моя статья о «Гамлете», а старший товарищ по работе, видимо, исполнявший наряду с научными ещё и дополнительные функции, проверял, падок ли я на вражескую лесть. Неужели автор из-за океана сам усмотрел мою статью? Или ему кто-то из наших шекспироведов подсказал? Возможно, один из тех, с кем за компанию попал я в проработку на страницах партийной прессы. Тут и приглашение мне пришло из Американского Посольства, на концерт джаза. «Тебя заметили», – объяснил мне двустороннее внимание брат Андрей, однако не объяснил, с какой стороны заметили.

Такова была одна из тех перед моим взором слегка приоткрывшихся потайных дверей, за которой скрывалась система неофициальных международных связей. С тех пор меня приглашали в Американское Посольство, вероятно, в надежде, что я напишу ещё что-нибудь достойное заокеанской похвалы. Книги Биллингтона я вовремя так и не прочел, поэтому по неведению выдержал проверку на лояльность. Много лет спустя оказался я на заседании Двусторонней Комиссии между нашим четвертым директором Бердниковым и Биллингтоном, официальным партнером с американской стороны, а ему, партнер-не партнер, закрыли въезд в нашу страну. Стал Биллингтон просить Бердникова поспособствовать ему в получении визы, а четвертый директор в ответ: «Это зачем же? Ещё одну “Икону и топор” писать?» – «Я давно перерос ту книгу!» – воскликнул Биллингтон. Перерос-не перерос, все равно низззя. С тех пор годы прошли и встретил я нашего бывшего Консула, рассказал ему о том разговоре, и он вспомнил: «Это же я визы и не дал». А почему? Звонили из Москвы. Кто-то влиятельный успел разоблачить зарубежного автора и навесил ему ярлык врага, чтобы не тратить силы на полемику. А для полемики «Икона и топор» – повод благодатнейший, перо в руки и катай, если имеешь нечто дельное сказать о диалектике покорности и бунта.

Дубиноголовое запретительство нависало над нами. Меня контрастом поразили две выставки, устроенные одновременно, в 1970-х, и посвященные одному и тому же времени из прошлого – первые десятилетия 1800-х. Одну мы увидели в Библиотеке Британского музея, другую не могли не видеть – в Библиотеке им. В. И. Ленина. При входе с лондонской улицы в зал Британского музея ты попадал в ушедшую Англию: ни конфликтов, ни чувств – ничего из экспонированного на выставке нельзя было найти в современной английской жизни, разве что на портретах характерные национальные черты. Выставка же в Москве вызывала мысль: воз и ныне там! Ничего не изменилось: нелегальная печать, цензура, преследования, судят, сажают, словно ста пятидесяти лет и не проходило. В сознании каждого из вовлеченных в умственный труд по-прежнему гнездилось опасение: чего-то не разрешат, за что-то покритикуют и сделают оргвыводы. Кто внушал опасения? Однажды внедрившие очевидный бред.

Отбывший свое Сергей Александрович Макашин рассказывал – это ему, выражая на этот раз полное доверие, поручили привезти из Англии прах Огарева, и он сидел и смотрел перемалываемый прах – старались показать, что – без обмана, получите всё сполна. Но Макашин оборвал меня, едва заговорил я о Герцене и его посещении ипподрома. Было это на вечере в Доме-музее Герцена на Сивцевом Вражке. После заседания шли мы с Макашиным из Дома-Музея к метро «Кропоткинская». К нам присоединился Иоанн Савельич Нович, автор «Духовной драмы Герцена», эту книгу я читал, но так и не понял, в чем заключалась драма. Знающий автор не мог своей мысли выразить прямо, а мне не удалось прочитать между строк. Шли мы переулками, на которых герценская драма разыгрывалась, и на открытом воздухе под покровом ночи знатоки говорили о Герцене так, как ни один из них публично, да ещё в печати не решился бы сказать. Свернули мы с Сивцева Вражка на бульвар, и вдруг, обратившись ко мне, Макашин говорит: «А я ведь, знаете, из коннозаводчиков». Смотрит на меня ещё один бывший зека, а в глазах его я читаю: «Эх ты, если бы ты только сознавал, сколько же в наше время приходилось претерпевать тому, кто был из коннозаводчиков!»

Запретительство исходило будто бы из «ленинского учения о двух культурах». Сопротивление встречала всякая попытка намекнуть, что Ленин не говорил тех глупостей, которые ему приписывают развивающие и обогащающие его учение. А снизу или, лучше сказать, со всех сторон, справа и слева, пользуясь глупостью, поддерживаемой сверху, напирало «свободолюбивое» словоблудие всех сортов. Стоило ли верить антипапам? Были среди них и такие: со знанием дела несли чушь, «пользуясь некоторой неосведомленностью аудитории», – так говорил Луначарский о распространившихся у нас в 20-х годах приемах полемики. Тогда в полемику включились массы, которые в спорах брали классовым чутьем, а в наше время всеобщей грамотности, но недостаточной начитанности, можно было, заручившись сочувственной поддержкой сплочённого большинства, городить всё что угодно, и этому внимали, в особенности если шла манипуляция терминами, вроде жюстис поэтик, поэтической справедливости, а кто подтасовку понятий замечал, те помалкивали, должно быть, во имя свободы слова. Если же хотите что-то напечатать, а оно не прогрессивно, то протаскивайте, выдавая за реализм, гуманизм, прогрессивное видение, что, если всмотреться, можно усмотреть и в крайней реакции.

Против интереса к реакции я не протестовал, если и протестовал, то против неназывания реакции реакцией. Ведь что получалось? Скажем, философствования Хайдеггера трудно счесть прогрессивными, и чтобы протащить Хайдеггера, умалчивали неудобные факты, получался «другой Хайдеггер», не тот, который при нацистах подписал профессорскую клятву верности Гитлеру, призывал пасть ниц перед фюрером, иррационализм философа отвечал духу нацизма. Иначе, без умолчаний, невозможно было протащить Хайдеггера? Ну, это у кого и какие приемы и принципы. От авторства переправленных статей в Большой Советской энциклопедии мой дед, историк летания, отказался, а я, следуя семейному примеру, не стал, хотя мне предлагали, писать портрет русиста-советолога Симмонса, отказался, понимая, что кроме лжи во имя правды ничего иного у меня не получится.

При всех переменах неустранимой проблемой оставалась невозможность называть вещи своими именами. «Разве есть у вас Античность?» – уже в послесталинские, но всё же строгие времена добивалась от меня Анна Балакян, когда она стала Вицепрезидентом Международной Ассоциации компаративистов. Анна, константинопольская армянка, необычайно прорусская, всячески способствовала нашему участию, но ради наших же интересов хотела убедиться, что у нас Ренессанс означает то же самое, что общепринято – возрождение античности. Если же античности нет, то и возрождать нечего. А нам – даешь Ренессанс! Что – мы хуже других? Предприятие всесоюзное, участвовали все республики, каждой полагалось по Возрождению с гуманизмом в придачу, всем – по главе, одной республике страниц не меньше, чем другой, за листаж шло социалистическое соревнование. Если один из наших братских народов обнаруживал у себя в далёком прошлом Ренессанс, а также гуманизм, то и другие не отставали: «И у нас был гуманизм, даже ещё раньше, и какой!» Замысел мировой – гуманизм искали повсюду, не нашли лишь в субтропической Африке, где во времена европейского гуманизма процветал канибализм, как отметила африканистка Ирина Никифорова.

Произвол осужден и не отменен, продолжали следовать зазеркальной логике: «Словам я придаю тот смысл, какой мне нужен». Ренессанс толкуем как расцвет, а если говорим Возрождение, то забываем, что это означает возврат. Нужен нам гуманизм в Древней Руси? Найдем гуманизм, цепляясь за слово «человек», которое попадается даже в наших летописях. Руководителям трудов приходилось кочевать из края в край по всей стране. Вернувшись, они давали нам указание всё перекроить, определяя, кому и сколько отвести гуманизма. Ту же ревность Густав Шпет в «Истории русской философии» назвал «самомнением перед соседями». «Всё должно быть в комплекте», – иронизировала Мариетта Чудакова, впрочем, заменяя один комплект имен другим комплектом.

Недоверие к интерпретации, как понимается теперь истолкование, зародилось у меня с тех пор, как я прослушал речь академика Конрада. Николай Иосифович пришел на первое заседание с обсуждением проспекта «Истории Всемирной литературы» и целый час говорил об экзегетике и герменевтике. Не впервые услышал я эти термины, они попадались мне в зарубежной печати, но речь Конрада заставила меня о таких понятиях задуматься. О чем же говорил авторитет? Об истолковании текстов нерукотворных, Священных, а литература секулярна и рукотворна. Авторитет говорил не о том, что должно интересовать меня, занимающегося своим предметом, литературой. Вторжение герменевтики в мою сферу есть нарушение границ моей специальности. Экзегетика, пояснения на полях, ещё куда ни шло, а герменевтика – расковыривание текста.

У Гадамера, крупнейшего международно признанного авторитета интерпретации, мы были с Михайловым Сашей. До сих пор жалею, что не попробовал коньяку, который он нам предложил. Отказались мы, боясь минутного ослабления внимания ко всякому слову, произносимому философом. Не понимаю, почему Саша, соглашаясь написать вместе со мной о визите, не сказал, что он составлял книгу переводов из Гадамера. Для меня книга оказалась большим разочарованием: авторитет интерпретации главным образом повторял по-разному одно и то же о возможности различных истолкований, но его собственных истолкований в книге я не нашел.

Прочитал и повидал я крупнейших зарубежных теоретиков литературы моего времени: они, кроме Уэллека, – исторгатели истин, пифии, как мне объяснил сотрудник Института Академии Наук СССР, которого за такое мнение изжили из… Института. Нет, вообще из философии, его, трезвомыслящего, изгнали сторонники свободы мысли, чтобы у нас было даже ещё свободнее, чем на Западе.

Вслушиваясь в споры наших маститых между собой, всё явственнее различал я в их дебатах тонкий, однако важный оттенок – прагматический. Спорят между собой два ориенталиста о суфизме. Слово это я тогда только узнал, поэтому внимательно вслушивался. Один всё знает про суфизм, и другому прекрасно известно, что это такое, восточное умоверчение. Сидят они и, поглядывая друг на друга, прикидывают, сойдёт ли суфизм за гуманизм. Разговор шёл не о том, было ли некое умственное движение гуманизмом, нет, специалисты искали, как то или иное направление выдать за гуманизм, и чтобы выглядело пристойно – научно. Если требуется доказать, что и у нас, не хуже других, была своя эпоха Возрождения, то отыскали средневековую секту так называемых «жидовствующих»[223]. «Это же фо'гменное м'гакобессие!» – говорит Голенищев-Кутузов, а его не слышат. Играя словом «человек», доказывают, будто наши схимники и чернецы были гуманистами.

Слововерчением можно заполнить антологию, поучительную, пусть для нынешних поколений неправдоподобную, впрочем, и теперь мудрят, уже без цензуры, свободно, исключительно по своей воле. Посмотришь на важные лица, если попадают они на телевизионный экран, – какая безусловная вера в собственный авторитет, что за самоуважение, достойное лучших сатирических перьев от Салтыкова-Щедрина до Маяковского и Михаила Задорнова (пока Миша не касался лингвистики, тут на него приходилось напускать Леву Скворцова). Если нечто вовсе было невозможно высказать, а оно изворотливо высказывалось, то возникала понятийная каша похуже догматизма, однако заварившие кашу себя оберегали с остервенением. Мешанина благополучно протаскивалась, застревало называние вещей своими именами. «Огорчил» – было мне сказано, когда я всего лишь назвал модернизм модернизмом, и меня вычеркнули из поборников прогресса и правды.

Хотели меня вычеркнуть и охранители нашей ортодоксии. В институтском сборнике проскочила моя статья о том, что Маркс консерваторов ставил высоко как консерваторов, если то были Коббет и Карлейль, обличавшие пороки буржуазного прогресса. Ленин в творениях Толстого видел зеркало революции, однако не делал из Толстого революционера, перед ним был утопических убеждений великий художник, который рисовал несравненной истинности картины жизни, исторически обреченной патриархальной жизни. «Реакцию протаскиваете?» – спросил Кожинова партийный работник, читавший статью. Вадим, уже понаторевший боец, знал, что не факты, а фракции служат мерилом доказательности, он успокоил обеспокоенного: «Это наш человек написал». Вопрошавший, рассказывал Вадим, усомнился в моем стопроцентном правоверии, однако оргмер не принял.

Проблема партийности

«Ленин требовал партийности только от членов Социал-демократической партии и преимущественно, если не исключительно, в политической публицистике».

Справочник по русской литературе под редакцией Виктора Терраса, Изд-во Йельского Университета, 1984.

До какой безнадежности у нас был запутан вопрос о партийности – центральный вопрос литературной политики! – видно из беседы, кого с кем? Главного редактора журнала «Новый мир», поэта Александра Твардовского со своим сотрудником, моим старшим университетским соучеником, Владимиром Лакшиным. Два лидера литературной борьбы, крупнейший поэт и видный литературовед сходятся на том, что Ленин имел в виду не художественную литературу, а партийную публицистику[224]. В том же духе толкует статью Ленина русский по происхождению и образованию американский литературовед Виктор Иванович Террас, автор книги о Белинском, осведомленный в своей области специалист. Не берусь читать в сердцах знающих людей и решать, зачем шли они в самоуничтожающий умственный штопор, но таков образцовый пример решения вопроса запутыванием вопроса.

У Володи головоломное положение проступает само собой в дневнике, он не лукавит, он в самом деле так думает. Сознавал ли Лакшин, каким же доктринером он выставляет себя? Одна из последних наших встреч с Володей носила оттенок мистический и была, я думаю, символической. Приехал я в Ясную Поляну, пошел по парку, вдруг на лужайке вижу: среди природы на раскладном стуле сидит Лакшин и разговаривает сам с собой. Ну, думаю, караул: тронулся! Бросился к нему, а из кустов со всех сторон: «Назад! Назад!». Оказывается, идёт съемка. Голоса ниоткуда требовали: «Не мешайте Лакшину!»

В дневнике Володя упоминает «Димку», Дмитрия Старикова, своего сокурсника по Университету, моего старшего соученика ещё по школе. Признает Димкины способности, не забыл, что Старикова называли «новым Шахматовым», это на филологическом факультете, где знали, что значит измерять способности масштабом Шахматова, которого основоположники современной лингвистики называли «золотым мальчиком филологии». Но Стариков перешел на сторону «Октября», и Володя знает, что Димка совершил тушинский перелет слева направо не по карьерным соображениям, однако над причинами перехода и не задумывается, ничего, кроме недоумения и досады, не выражает по этому поводу. Ему как завотделом критики оппозиционного «Нового мира» приходилось выдерживать нападки правоверного «Октября», но переход для него выглядит лишь прискорбным происшествием. Другой точки зрения Володя допустить не может, всё не-новомирское – тупость, глупость, подлость. Доверяя дневнику свое отчаяние, Володя поносит сопротивляющихся правде, которую он хотел бы опубликовать, а ведь в сущности хочет лишь своей воли и групповой правды. Попробуй кто-нибудь написать, что печатаемое в расчудесном его журнале не политически вредно, а литературно посредственно и просто плохо. Дневнику Володя доверяет признание, что, увы, в силу тенденции приходится печатать серость, но заяви об этом публично, напиши: «Бездарно», что бы поднялось! Уже в пору бесцензурной гласности я чуть-чуть тронул Володю, и что же? Разговаривать со мной перестал[225].

С Дмитрием Стариковым последний разговор у меня состоялся незадолго до его ранней кончины (рак мозга), разговаривали мы в поезде по дороге на какое-то мероприятие. Это был голос догоравшего правдоискателя, не знавшего, «куда пойти», ибо он уже успел разочароваться в тех и других. Бен Сарнов заклеймил Старикова как проходимца, Димку продолжают хоронить за «разнос Даниила Гранина», добивают за «травлю Евгения Евтушенко», вгоняют в небытие, и не дают нынешней публике перечитать и «травлю», и «разнос», чтобы читатели сами могли судить, чья была правда.

Высказаться о партийности начистоту было действительно невозможно, что и показывают страницы самого Старикова[226]. Но Димка не идёт на отговорки, пятого угла не ищет, он берется за проблему, как всегда, во всеоружии знаний, объясняет, как и почему Ленин поднял вопрос о партийности, и лучшего ответа на такое почему, мне не попадалось. Ему бы, когда он говорит о том, что Ленина интересовала «не сама по себе истина о необходимости творческой свободы», произнести ещё одно, всего одно слово, и вопрос оказался бы раз и навсегда прояснен.

Что бывало с теми, кто осмеливался магическое слово произнести, говорит участь Строчкова Якова Матвеича, безвестного героя, павшего на поле той же битвы. Ныне Володю превозносят, Димку хотя бы поносят, а Якова Матвеича не вспоминают, будто не было Атланта в облике обыкновеннейшего смертного, который попытался сдвинуть ось нашего идеологического мироздания. Ленин требовал партийности при многопартийности – сказано у него об этом яснее-ясного, но вокруг нескольких страниц, доказывая, что существует выбор партии при наличии только одной партии, нагородили горы головоломной чепухи[227]. А сотрудник ИМЛИ Я. М. Строчков, продравшийся сквозь пустословие к смыслу ленинской статьи, попал в проработку и погиб. Будь он диссидентом или хотя бы либералом, причину его гибели, я думаю, называли бы травлей, но то был правоверный марксист, поэтому поддержки не нашел ни у кого: губили правые и левые, все сообща, правда была не нужна никому. «Никому неинтересно», как говорил Чехов (ненужность правды никому показывал в своих пьесах Пристли, поклонник чеховской драматургии).

Хотя изыскания Строчкова о партийности появились в заштатном журнальчике «Блокнот агитатора» (карманный формат этого периодического издания делал его удобным суррогатом туалетной бумаги), на его статьи сразу откликнулись за рубежом. Дескать, все советские литературоведы, изгибаясь в немыслимую спираль, доказывают, будто при одной единственной партии существует возможность выбора партии, но вот нашёлся смельчак, назвавший вещи своими именами. Всем это не понравилось. Все насупились, оберегая именем властей свои интересы. Один из оппонентов Строчкова, защищая марксизм-ленинизм (самим оппонентом написанное о марксизме-ленинизме), сказал, что защитить свой труд как диссертацию Яков Матвеич сможет только через его [оппонента] труп. Но вышло наоборот. Оппонент, доктор наук Борис Мейлах, получивший в своё время Сталинскую премию за перетолкование той же статьи, воздвигнул, как о нём говорили, «храм на цитатах» и продолжал здравствовать, нацеливаясь на Ленинскую премию. Якова же Матвеича вынесли мы ногами вперед из зала заседаний, где когда-то происходило прощание с пушкинским зятем, оправданным, но все-таки застрелившимся от стыда.

С Яковом Матвеичем мы работали в разных отделах, но у нас была общая почва, мы отвечали за ДОСААФ, организацию, о которой ничего не мог узнать персонаж устного рассказа Михаила Задорнова, «американский шпион», раскрывший всё наши тайны, но потерпевший провал при попытке установить, чем же все-таки занимается ДОСААФ. Меня предостерегали, будто Строчков сердит на меня за неисполнительность, но мой опыт, ещё со времен скандала с Роквеллом Кентом, показывает: не исправлять надо ошибки, а делать их ещё больше. Яков Матвеич собирался разорвать меня за потерянную ведомость, тогда я потерял все ведомости и нашёл начальника в припадке истерического хохота. Гроб с телом Строчкова, чтобы спуститься с лестницы, пришлось нести не на плечах, а на руках. Глядя в застывшее лицо, я вспоминал, как же Яков-Матвеич хохотал, когда наша с ним общественная работа оказалась не завалена, а просто-напросто упразднена. Нахохотавшись, спрашивает: «Вы, вероятно, считаете меня Дон-Кихотом?»

«Рембрандт, Рубенс и Репин…»

И. М. Гронский (1931).

Помогая вместе с Яковом Матвеичем армии, авиации и флоту, мы кроме того принимали участие в Семинаре Гронского Ивана Михайловича. «За что? За что вы нанесли мне такой удар?» – услышал я от американского специалиста по советской литературе, которого не познакомил с этим живым лицом из нашей литературной истории. Стояли мы возле ИМЛИ, из дверей Института вышел плотный, пожилой мужчина, и, когда он проходил мимо нас, я поздоровался с ним, он ответил и, не останавливаясь, двинулся дальше. «Как если бы по улицам Москвы среди бела дня прошествовал бронтозавр», – сказано в стенограмме его выступления перед аспирантами ИМЛИ, стенограмма оказалась переправлена за рубеж и там опубликована.

С «бронтозавром» мы и обменялись приветствиями, для меня он не являлся доисторической редкостью: моя мать ещё в 20-х годах познакомилась с ним у летчика-полярника Чухновского, приятеля Деда Бориса, и я лишь между прочим сказал американцу: «Это Гронский». Советолог взорвался, он знал, кто такой Гронский, вернувшийся из лагеря изобретатель социалистического реализма.

Только что появился солженицынский «Один день Ивана Денисовича», и в институтском коридоре вокруг Гронского собрался плотный круг сотрудников послушать, что скажет выживший зека. Проходя мимо, я слышал голос Ивана Михайловича, повторявшего: «Таков настоящий лагерь… Таков лагерь…», это означало, что у Солженицына лагерь не таков, нет правды лагерной жизни. О Гронском в Институте говорили, будто он как был, так и остался «убежденным сталинистом». Говорили те, кто предвзято его слушали и совсем не читали им написанное.

Можно ли возвращение из эмиграции тупо самоубежденных Бурбонов приравнять к участи большевика, Сталиным высоко поставленного и низвергнутого? Вернулся ли из лагеря Гронский на самом деле ничего не забывшим и ничему не научившимся?

В семинар марксизма-ленинизма, которым руководил Гронский, меня загнали, едва я переступил порог ИМЛИ. «Премного вам благодарен!» – подумал я, однако что-либо интереснее редко приходилось слышать. Сталинский соратник и жертва сталинизма предавался воспоминаниям, и что для нас было избитыми формулировками, оживало картинами. Из фигур исторических, ему знакомых лично, Иван Михайлович называл на «вы» лишь «Владимира Ильича», с остальными на «ты». «Знаешь, Иосиф, давай…». А Иосиф ему: «Правильно, Иван!» Однако, при полном единодушии, Иосиф загнал Ивана куда Макар телят не гонял, вот Гронскому и было что доложить о том, как в ленинско-троцкистко-сталинской практике бывало.

Гронский, какого мы слушали, остался нераскаянным в отношении к тому, что его привязывало к Сталину: сопротивление размыванию национальной основы советской культуры. В начале 30-х годов отвечавший перед Коммунистической Партией за искусство, Гронский объяснял, что же такое придуманный им социалистический реализм: «Это Рембрандт, Рубенс и Репин, поставленные на службу революции». Значит, западная классика и русская традиция. Тот же мотив звучал в речах, какие мы от Ивана Михайловича слышали. Одновременно, слушая Гронского, понимали: идея мировой революции у российских революционеров, в первую очередь у Сталина, висела на шее умерщвленным альбатросом Кольриджа. Вопреки основополагающему для них учению большевики попытались мировой пожар раздуть, а потерпев неудачу, делали вид, будто их дело живет и побеждает. Дело побеждало, но не марксистское, а марксистско-ленинское, за которое в конце концов расплатились горбачевско-ельцинской перестройкой.

Марксизм-ленинизм, contradictio in adjecto, противоречие в терминах, я вспоминаю каждый раз, когда слышу в Америке разговоры об «иудейско-христианской традиции». Эти разговоры – реатрибуция, альтернативная логика, словно Новый Завет не является ревизией ветхозаветного закона возмездия «око за око, зуб за зуб». Хотел бы я, да не у кого спросить: почему же распяли провозгласившего новую веру, если не существовало разницы между Заветами Моисея и Нагорной Проповедью? Разницы стараются не замечать, и если на такой вопрос отвечают, то уходом от вопроса: распяли римляне, политеисты, безразличные к прениям о монотеистической вере. Говорят называющие себя христианами, словно в Евангелии от Иисуса Христа не воссоздана ясная картина того, почему и как римскому наместнику пришлось предать Сына Божия мучительной смерти. Это – не исторический факт, а предание, но другого источника о предполагаемом событии Первого века Христианской эры не имеется. Игнорируется и завет Христа: любить врагов своих. Важнейший завет, отличающий Христа от ветхозаветных пророков, искажается истолкованием: врагов любите, но осуждайте их деяния. А Иисус проповедовал без оговорок: «Да – да, нет – нет». Откуда же взяли осуждение? Долго я искал источник искажения, в книгах не нашел, наконец, университетский священник мне сказал, нехотя, но сказал: «Это идёт от Святого Августина». Ага! Второй после Апостола Павла «разработчик» учения Христова, обогативший Святое учение искажением.

Дореволюционный Ленин – провидец, постигавший суть происходившего и знавший, что делать. Однако на другой день после революции он стал задаваться вопросом, почему же нельзя социалистическую революцию сначала сделать, а потом создать предпосылки для строительства социализма? Ленинизм, вроде бы являлся развитием марксистского революционного учения, а на самом деле был отказом от марксистского представления о революции, которая должна быть мировой и в меру социально-экономического развития начаться в передовых индустриальных странах. Что получилось в конечном счете, показала перестройка, и была разыграна комедия прежней трагедии: нам внушали, что реставрируя капитализм, создают больше социализма.

Сейчас о причинах и последствиях террора рассуждают историки, пересматривающие оценку сталинизма, но у историков не хватает ни фактов, чтобы обосновать свои допущения, ни достаточно эластичных и содержательно-вместительных слов для разграничения допускаемого и доказанного. Сталин у них становится похожим на пробравшегося в ряды большевиков члена столыпинской думской фракции, вроде Пуришкевича и даже Маркова 2-го, которым историки готовы сочувствовать.

О причинах террора мы от Гронского, жертвы террора, тоже не слышали, однако приходилось слышать нечто такое, что не укладывалось в понятия о правом и левом. Неостывший пыл руководителя семинара переносил в эпоху, дошедшую до нас в неизбежно односторонних представлениях. Слушая Гронского и находясь в настроении общем, разоблачительном, я всё же начинал чувствовать, что altera pars, противоположная сторона, должна быть выслушана. В лице Гронского перед нами возникало живое-целое, с исторической сцены к нам обращался персонаж советских хроник – в жанре шекспировских «королевских», их обычно помещают в особый отдел, перед трагедиями, но хроники не уступают трагедиям в трагизме, изображая кровавое месиво английской истории по мере становления Тюдоровской монархии. Советские хроники, когда они будут созданы, изобразят нашу историю времен большого террора, завершившегося торжеством сталинизма, только бы родилось перо, способное писать драматически, как на сцене, показывая происходившее с видимой шекспировской беспристрастностью и не подсказывая персонажам своих «любимых мыслей».

Речи Ивана Михайловича, ораторски-профессиональные, годились для монологов, в которых пыл, достойный Гарри-Горячей Шпоры, подсаливался и подслащивался фальстафовским юмором, так что становилось до смерти смешно и до смешного страшно: проступали пятна крови и… и правда, противоречившая односторонним разоблачениям времен хрущевской оттепели. Правда неудобная для всех. Тирады и диатрибы Гронского доносили дух его времени, когда хотя бы некоторые произносимые им слова ещё имели, а к нашему времени потеряли смысл, превратившись в опознавательные знаки, понятные лишь тем, кто с давних пор участвовал в групповой грызне. Называя вещи своими именами, Иван Михайлович превращал определения в обвинения, а мы, слушатели семинара, чувствовали, как некогда затягивалась смысловая удавка, нас душившая и отучавшая пользоваться терминами в точном смысле во избежание оргвыводов и суровых практических мер. Вспоминая репрессированного поэта, которого он посадил, Гронский так, не раскаиваясь, и говорил: «Это я его посадил». Становилось вещественно-ощутимо превращение тюрьмы в метод критики поистине убийственной, а поэта следовало бы всего лишь печатно высечь за псевдонародность так, чтобы сесть не мог за письменный стол. Но определение стало обвинением и обеспечило многословному стилизатору бессмертие.

Обвинения в мое время подверглись пересмотру, и некогда политически осужденные оказались оправданы полностью, критический суд над ними стал морально невозможен, пострадавшим не полагалось ничего, кроме апологии. Иначе говоря, всё что угодно, только не существо дела, не называние вещей своими именами. А мы от сталиниста, наказанного Сталиным, слышали: «Сезанн плохой художник!» – в духе давних дискуссий, провозглашал Гронский. И по-моему, Сезанн действительно родоначальник разрушения, не переубедил меня даже Мирон. Из ближайших друзей: Мирон Владимирович Лукьянов (1936–2007), живописец, плакатист, Заслуженный художник РСФСР, входил в Правление Союза Художников. Ученик М. М. Черемныха, выпускник Суриковского Училища, последние годы жизни преподавал плакат там же, в Суриковском. «Сезанн изменил представление о картине», – миронов довод. Не мог порядочной картины написать, вот и изменил, а сезанисты, как обычно бывает у последователей, копировали пороки мастера, в данном случае, плохого Сезанна. Но порочное, проще говоря, неудавшееся, с 30-х годов сделалось у нас политическим обвинением, за которым следовали практические выводы и принимались решительные меры: сезанисты исчезли, либо их сумели уберечь, протащив под именем социалистических реалистов. К нашим временам обсуждение, в самом деле обсуждение проблемы творческой, собственно творческой, движение от замысла к исполнению, стало морально предосудительным и невозможным, если речь касалась несправедливо пострадавших политически, но пред аналоем искусства – осквернителей-святотатцев.

После живых, изображавших ленинско-сталинскую практику картин, темпераментно набросанных Гронским, тихий Строчков говорил: «Если не возражаете, я пройдусь по теории». Он ясно излагал эту теорию, из-за того и погиб. Такова оказалась участь правоверного и грамотного марксиста среди разнообразного по оттенкам, но по природе единого массового цинизма, выражавшегося не в поисках ответа на вопрос, а ухода от вопроса ради того, чтобы выбраться из тупика, в который мы себя загнали: черное с белым не берите, «да» и «нет» не говорите. Если даже Вернадский, отбиваясь от упреков Деборина, манипулировал терминами, то уж дальше развилось и распространилось ученое словоблудие в поисках выхода из положения в сущности безвыходного. Какой может быть выход, если об очевидном (партийность существует при многопартийности) и упомянуть нельзя? Поэтому, я думаю, Твардовский с Лакшиным не нашли ничего лучшего, как приписать Ленину очередную глупость: он-де думал исключительно о публицистике, когда говорил, что литератор не может не быть партийным.

«Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», – разве не говорил этого Ленин? Говорил – в обществе с многопартийной системой. В то же время по мере «оттепельных» послаблений кое о чем сказать стало можно. Но как? Пользуясь половинчатой свободой, лгали во спасение. А кто пытался, как Строчков, прояснить вопрос, оказывался против потока.

«…Надлежит обсудить ту часть текста, где говорится о моей неспособности дать этой теме совершенное раскрытие».

Данте Алигьери. «Пир». Перевод А. Г. Габричевского.

Уже после кончины Якова Матвеича некоторые его ненапечатанные статьи я безуспешно пытался включить в коллективный сборник[228]. Мне отказывали под предлогом: «Это может бросить тень на некоторых наших крупных учёных». Конечно, может, то есть покажет: раздобревшие на фальсификации генералы от псевдосоветской науки городили чепуху, оставаясь всегда и во всём псевдо, и как марксисты, и как антимарксисты. Запреты оказывались на руку безграмотности всех оттенков, правой-левой, консервативной-прогрессивной. По Энгельсу: «Во всяком движении, во всякой идейной борьбе существует известная категория путаных голов, которые чувствуют себя хорошо только в мутной воде». Попытка вывести этих городивших чепуху людей на чистую воду тут же клеймилась как донос, догматизм и, разумеется, сталинизм, или же наоборот – ревизионизм, буржуазность, протаскивание чуждых нам взглядов и воззрений.

Протаскивание – так это называлось на языке тех, кого считали консерваторами, замечать ловкость рук в манипулировании фактами и терминами у людей прогрессивных не полагалось. Указать, что претендующий на правду брешет, значило совершить плохой поступок. А занимались протаскиванием все, справа и слева, ибо те и другие не называли вещей своими именами. Лифшиц вёл с этим одинокую борьбу, не находя поддержки. Кому нужны определения? Многие определений и не знали. Над квалифицированной догматикой верх одерживало либеральное невежество: ни мыслительной дисциплины, ни системы понятий. Единицы, кто названия знал и даже систему имел, использовали свои учёные преимущества не для того, чтобы вопрос прояснить, а чтобы до полной безнадёжности затемнить, когда, как говорится у Герцена, из леса без молитвы не выйдешь. Знавшие толк в молитвах и темнили, однако их иносказательные сочинения как нечто чуть ли не гениальное поощрялось и превозносилось даже просвещеннейшими и авторитетнейшими людьми, но у меня ни доверия, ни интереса не вызывало. Ведь те же просвещеннейшие люди меня учили держаться смысла слов и терминов, а тут, при всей эрудиции, на каждом шагу попадался терминологический выверт и игра словами. Не эпозопов язык, не иносказание, читаемое между строк, а просто неправда. Что ни слово – фальшь, как у людей с голосом, но без слуха.

У некоторых моих сверстников голос был, но они его сорвали, подпевая прогрессу. Кое-кто из них мог бы как учёный сказать своё слово. Что же мешало им? Меня выручало положение сына своего отца, хотя и отцу, даже при незапятнанной репутации, лишь с большим трудом удавалось преодолеть ползуче-вездесущее сопротивление. Всё же в крайнем случае я мог работать с отцом, при нём, а большинству из молодых куда было деваться? Будь ты хоть семи пядей во лбу и знай названия всему на свете, даже наиболее одарённым и знающим, кроме подчинения либо официозу, либо антиофициозному конформизму, другого пути не было. Протаскивали цитаты без кавычек и сносок на авторитеты неудобопоминаемые. Занимаясь средневековьем, невозможно обойтись без выдержек из трудов Курциуса, но и упомянуть его было нельзя: автор фундаментального труда о Средних веках не занял антифашистской позиции при нацизме. Поэтому вышедшие из Курциуса советские, моего поколения специалисты по Средним векам не ссылались на Курциуса, а когда стало возможным размундириться и сказать «Это не я, это Курциус», никто, оберегая свою оригинальность, не счел нужным этого сделать. Цитировали без имен, присваивая чужие идеи, а пути назад уже не было. «Как убедительно показал… тонко подметил…», хотя не показал и не подметил, а повторил, выдавая за своё. Были предприимчивые литераторы, они под своими именами, не ограничиваясь присвоением раскавыченных цитат, печатали пересказы иностранных книг. Рефераты законный жанр, если ставить, как некогда делалось: «Из Плутарха» или «По Фламмариону». Но зачем же делить славу и гонорар с нынешним «Плутархом» и новейшим «Фламмарионом», если всё можно забрать себе? По заказу издательств я рецензировал творения в этом роде: «Так нельзя!» А почему же нельзя, если к Женевской конвенции по защите авторских прав не присоединялось даже Царское Правительство? И благополучно издавались (продолжают переиздаваться) плагиаты, которые, не знаю, как сейчас, но тогда оплачивались по высшей ставке, считаясь работами авторскими.

Протаскивание усилилось, когда наши писатели поддались западным влияниям. Невозможно стало и заикнуться, чему и кому они подражают. В Союзе писателей на обсуждении новой прозы, которая стилистически была стара, лауреат Сталинской премии Сергей Антонов по моему адресу выразился так: «Вы незаслуженно обвиняете наших талантливых прозаиков в сюрреализме» (цитирую по стенограмме). Не обвинял – определял, пытался определить «талантливых прозаиков» с их неталантливостью, что оказалось мне поставлено в вину, словно врачу запретили ставить диагноз.

Андрей Чернышев, мой соученик по школе и по Университету[229], вместе с Борисом Парамоновым, будущим диссидентом-эмигрантом, первые у нас написали о Набокове. Их основная идея: Набоков – подделка. Но мы о Набокове почти не слыхали, поэтому изощренно написанные статьи казались грамотой за семью печатями. Может быть, память подводит меня в деталях, но за общее впечатление ручаюсь. Тогда о Набокове написать можно было лишь отрицательно, однако зная Андрея и (по статьям) его соавтора, могу сказать, что писали они искренне: подделка. Когда Набокова стали издавать и читать, в том же духе, правда, без упоминания предшественников, написал Олег Михайлов. Но попробуй это скажи, когда пошла у нас мода на Набокова! «Ты мне мешаешь своими мнениями», – упрекнул меня приятель, эпигон Набокова, когда я сказал, что это гений века, когда потерялось понятие таланта. Иногда удавалось сказать, но при попытке опубликовать встретил я пылкое сопротивление редакторши, которая грудью, пышной грудью, встала на защиту автора «Лолиты». «Этого не пропустит начальство», – было сказано со страстным предыханием. Чего не пропустит? «Имени Набокова», – услышал я в ответ. О, не раз слышал: ссылаетесь на волю начальства, потому что вам это неугодно!

Редакторы, как правило, были работниками квалифицированными и людьми благожелательными. Конфликты обычно возникали, когда редакторы играли роль, какую им невозможно было не играть – предварительных цензоров. Приходилось полюбовно договариваться о взаимоудобном выходе из положения, чтобы самому все-таки высказаться и чтобы с них не спросили «Куда смотрели?!». Но попадались среди редакторов защитники групповых интересов. Написанное тобой о модернизме затрагивало интересы и взгляды авторов, которых редактировали те же редакторы, поэтому высказыванию твоих взглядов редакторы препятствовали, защищая своих авторов. Снять или изменить они просили нечто противоречившее оберегаемой ими репутации, концепции, тенденции. Если ты упорствовал, они шли по начальству доложить: не наш человек. Начальство не в безвоздушном пространстве существовало, и самый большой начальник не мог не считаться с влиянием неофициальных властей. Официальных властей не касалось, что ты думаешь о модернизме, однако им подсказывали власти неофициальные, групповые. Однажды я преодолел редакторское сопротивление, и в отместку мне насажали в текст опечаток, каких не было в прочитанной и подписанной мной корректуре. В другой раз на отредактированной машинописи наставил возражений техред. «Раздражены?» – спрашиваю редактора, с которым у нас установились нормальные рабочие отношения. Да, отвечает, раздражены. Оппозиция многослойная: No pasara («Не пройдёшь!»). Меня один из благожелателей, улыбаясь, предупредил: «Учтите, вас называют Дурнов». Улыбка была амбивалентная, мило угрожающая. С тобой не спорили по существу, тебе выражали порицание: зачем пишешь то, что пишешь, нарушая единодушие в сопротивлении тому, чему сопротивляются все достойные уважения честные люди? Ну, а честные люди, само собой, на честность не проверялись.

А как же смелые, возбуждавшие страсти статьи в «Молодой Гвардии» и «Новом мире»? Правдивая проза, «военная», «городская», «деревенская»? Зажигательная «эстрадная поэзия», собиравшая толпы, конвоируемые конной милицией? Полемические спектакли в «Современнике», в Театре им. Ленинского Комсомола или на Таганке, куда попасть было невозможно из-за наплыва желающих? Всюду действовала цензура групповая. Каждое заметное литературное произведение, статью, спектакль или фильм защищало слаженное единомыслие, и кто к некоему единомыслию не принадлежал, тому оппозиционный хрен приходился не слаще охранительной редьки. Нельзя было возразить на смелые статьи не разгромно, как «вредные», а сказать по существу, что это – мешанина. Нельзя было прозу, правдивую, однако слабую, критиковать за то, за что следовало критиковать: не писатели пишут, а персонажи, о которых следовало бы написать, как следует. Кто посягал на инакомыслие тех или других, на того те или другие навешивали ярлык сталиниста или антипатриота.

«Вы тот же “Наш современник”, только со знанием иностранных языков, что ещё хуже», – сказала мне Елена Александровна Кацева, когда была Ответственным Секретарем в журнале «Вопросы литературы». «Нечего учить нас патриотизму на иностранных примерах», – вернули мне из «Нашего современника» статью с отзывом Главного редактора Сергея Викулова. «Нам держиморды не нужны», – услышал я в «Иностранной литературе» от редактора Татьяны Ланиной. Всё это приходилось слышать от блюстителей групповых мнений, они придерживались принципа «держать и не пущать», а пытавшегося выразить свое мнение называли «сталинистом».

Сталинизм не высказывания, сколь угодно свирепые. Сталинист не тот, кто высказывается ругательски-ругательно, а кто, организуя мнения за кулисами полемики, не позволяет высказаться. «Не открытые постановления, а тайные инструкции важны»[230]. С уходом Сталина та же тактика не устарела, оставаясь старым, но грозным и, я бы добавил, главным полемическим оружием. Сталинизм, макиавеллизм нашей эпохи, древнее как мир интриганство, практическое противодействие вместо обсуждения, исход схватки решается за пределами спора: нельзя помешать оппоненту высказаться – фабрикуется компромат, обозначаемый ярлычком, броским, говорящим за себя, однако не имеющим отношения к сути дела.

Времена вроде бы изменились, когда я оказался в литературно-научном мире. Изменились ли нравы? Ушакова, в должности Ученого Секретаря сменившего Гуральника, который перешел на должность научного сотрудника, я спросил: «Что же, у нас вовсе нет склочников?» – «Как же, есть, – отвечает, – но мы не даем им головы поднять». Это не исключало борьбы, которая, начинаясь на словах с борьбы идей, перерастала в борьбу людей. В тюрьму не сажали, однако интриговали, стараясь похоронить в общественном мнении. Стоило рот открыть, чтобы возразить, и ты попадал в сталинисты. Вести идейную борьбу иначе, не методами сталинизма, не умели. Ты – против нас? Заклеймить, убрать, не дать, не позволить!

По рабочему институтскому плану представил я монографию о «Новой критике». Названная «Новой» в 20-х годах, к нашему времени она стала уже достаточно старой, однако именно тогда возобладала – по-прежнему сказывалось её воздействие. «Мы все насквозь пропитаны новокритическим духом», – признал один из видных американских литературоведов. Дух диктовал, что литература имеет смысл и значение постольку, поскольку текст можно истолковать. Но как истолковать? Выворачивая наизнанку и нахваливая неудобочитаемое? Выворачивание и верчение шло потоком.

Рукопись моя прошла, хотя не без труда, через Отдел теории: на обсуждение пришли из других отделов возражать против отправки рукописи на Ученый Совет. Рукопись все-таки пропустили, и она была утверждена Учёным Советом, но оказалась едва не похороненной в издательстве. Верстка, начальством подписанная, не двигалась уже в чистых листах. Вышла благодаря метранпажу, некогда учившемуся у отцовского старшего брата, специалиста полиграфии. Признательный ученик, ставший завпроизводством, увидел на титуле знакомую фамилию и заслал лежавшую без движения корректуру в печать. При встрече мой спаситель сказал: «Старались пустить под нож».

Редакторы резали не по своей воле, их настраивали организаторы литературных мнений, не затруднявшие себя полемикой и пустившие в ход приём сталинского времени, нацепив мне в печати ярлычок сталиниста. Заклеймили тебя как сталиниста, и не станут выяснять, в самом ли деле ты сталинист, как не выясняли про моего отца, потерял ли он бдительность, и был ли мой дед космополитом. Тогда и теперь причина заключалась не в существе дела. Тогда – борьба за место. В мое время: ты не с нами!

Взаимно-хвалебную связь кембриджский профессор Ф. Р. Ливис и назвал согласованно-организованной культурой. «Кто же учреждает мнения? «Европейцы встречают за океаном своих двойников: система международная», – так писал Ливис, и его слова я повторял, как стихи. Мы говорим «Кукушка хвалит петуха…» На Западе говорят: «Почесать друг другу спину». Занимаются «почесыванием» повсеместно, куда ни погляди: независимых нет.

Уже в годы гласности издательство «Советский писатель» решило выпустить сборник статей Андрея Синявского, а мне предложили написать вступительную статью. Миновали времена, я думал, когда любому автору можно было навредить нелицеприятной критикой, и я, вздохнув свободно, написал, что думал. Андрея Донатовича с давних пор называли талантливым, но, по-моему, был он не очень талантлив и недостаточно сведущ, так я и написал. Статья моя была «зарезана» внутренним рецензентом. Рецензент, прежде чем писать отрицательный отзыв, сам обратился ко мне: «Совершите благородный поступок, заберите вашу статью». Иначе говоря, верно или неверно то, что написано, а ненужно этого писать. Но ведь я не обличал Синявского политически, старался оспорить профессионально. Почему же, когда нет ни цензурных запретов, ни угрозы оргмер, не совершить поступок ещё благороднее: статью мою напечатать и в открытой полемике изничтожить? Но, видно, я перестарался, судя по тому, что внутренней рецензии прочитать мне не дали, а издание отложили.

«Дайте вашу статью, я её опубликую», – сказала, в присутствии других людей, Мария Васильевна Розанова, жена Синявского, редактор «Синтаксиса». Однако и в «Синтаксисе» статья не появилась (так что см. Приложения). Не поместили мою критику Набокова в сборнике «Набоков Pro et Contra», хотя, согласно библиографическому обзору, на свете, кажется, всего двое, мы с Никитой Струве, не считаем его гением. Казалось бы, могли найти место редкой «контре», нет, лишь в примечаниях обругали написанное мной примитивным. Примитивное мнение contra-Nabokov, будь оно помещено среди изощренно изысканных истолкований и восторженных мнений, послужило бы убедительнейшим доказательством невозможности высказаться против Набокова иначе, как примитивно. Однако для такого расклада мой текст оказался, видимо, недостаточно примитивным[231]. Не приходило в голову на себя оборотиться тем, кто называл меня сталинистом (впрочем, радиостанция «Свобода» назвала меня «ученым сталинистом»)[232]. Были среди них люди слишком молодые, чтобы знать, что такое сталинизм, были и мои сверстники, их сознание походило на улицу с односторонним движением: они, читавшие в оригинале или видевшие на сцене театра Моссовета «Добродетельную шлюху» Сартра, не узнавали себя в написанном и показанном, они были уверены, что ад – это другие, и сталинисты совсем не они.

Сквозное и круговое запретительство давило со всех сторон, а теперь говорят запрещали, не уточняя, кто и кого держал и не пущал. Объяснения старых запретов давались, но задним числом, объяснения придумывали, и псевдопричины становились препятствием на пути к выяснению положения вещей. Догматизм набил нам оскомину, и свободомыслие стало претить. При попытке задеть государственного лауреата критик выставлялся (по инициативе лауреата) врагом советской литературы, советской власти, советского государства и советского народа. При покушении на антигосударственного гения мракобес подвергался негласному, но хорошо организованному остракизму, от мракобеса, консерватора, сталиниста защищали интеллект, совесть, гуманизм.

Через литературу идеология поднимается до самокритики, но этой самокритикой наши писатели занимались плохо, в том, что они писали, не было художественной полноты, объемности, изобразительной трёхмерной объективности. Позвольте сказать, что писатели бездарны и поэтому говорят неправду, о чём, например, Лёсик Аннинский мог бы написать лучше кого бы то ни было. Говорю ему: «Что ж ты, Лёсик!» А он: «Сам валяй и узнаешь». Что же мешало? Кто не позволял? Власть?

Попробовал я рецензировать произведение писателя, признанного и популярного. Интерес к его очередному роману был так велик, что роман печатали в двух журналах сразу. Но писатель неспособен был написать о том, о чём взялся писать, о нашем самообмане. На проблему он покушался с негодными средствами. Разоблачая ложные представления других людей о себе, герой романа, фигура автобиографическая, не был настойчив в желании оборотиться на собственное «я». Признавая, что бывал глуп и даже подл, он не отдавал себе отчёта в том, насколько же он неумен и непорядочен, а главное, насколько он неписатель. «Ты что, спятил?» – сказали в редакции, прочитавши мной написанное. Если бы рецензия появилась, кто счёл бы отрицательную оценку популярного романа неверной и вредной? Партком? Местком? Главлит? ЦК? КГБ? ССП? Нет, награждённый всеми наградами, какими у нас можно было награждать, состоявший во всевозможных комитетах, системой зажатый и защищённый («подталкиваемый и поддерживаемый», как описал Джордж Оруэлл ведомого к виселице) именитый автор, при своих онёрах и регалиях, показал бы напечатавшим рецензию, где раки зимуют. Позвонил бы наверх и заявил, что оскорблена советская литература. Вся? Да, в его лице[233]. Кумиры, официальные и неофициальные, не подлежали критическому суду. «Всё в порядке, меня запретили, отчасти», – услышал я от соученика по школе. Сделался он модным драматургом и чуть в мученики не попал, ради пущей славы: нет положения авантажнее, чем прославленный и преследуемый.

В Отделе зарубежной литературы.

«В Академию наук Институт перешел в 1935 г., имея в своем составе пять научно-исследовательских секций (отделов)».

Из рекламного буклета.

В числе гуманитарных исследовательских институтов задумали закрывать ИМЛИ: пора хрущевских преобразований по методу штопания «Тришкина кафтана». Ради сближения с жизнью Министерство Сельского Хозяйства выселили из Москвы и посадили на землю под Москвой, в шереметевское Михайловское, недалеко от тех мест, где, как в песне «На Старой Калужской дороге», когда-то стояла «разбитая громом сосна».

Мы с родителями там жили летом, и я видел, какой кавардак создала реформа. Министерские шоферы утром привезут начальство, а сами до конца рабочего дня на свежем воздухе режутся в домино. Стук костяшками по столам гремел такой, что, казалось, не козла зарубают, а пускают под корень старинный приусадебный парк: живая ремарка стук топора для никем ещё не написанных комических сцен, вроде «Вишневого сада», драмы угасания советского беспорядка вещей.

Вскоре сельскохозяйственное Министерство пришлось переводить обратно в город. Во что это обошлось, кто знает, но очевидный материальный урон при переводе понесли московские таксисты и михайловская милиция. Ежедневно, имея постоянную клиентуру, таксисты возили сотрудников от конечной станции метро «Калужская» до работы, с каждого пассажира отдельная плата. А у поворота с Калужского шоссе на Михайловское местная милиция с таксистов взимала оброк: останавливали и находили нарушение. Однажды при подъезде к пункту ГАИ шофер, с которым мы ехали, засуетился: за что остановят? Скорость не превышена, машина вымыта, номера в порядке. Не зная, что бы ещё усовершенствовать, водитель причесался, разглядывая самого себя в зеркальце над ветровым стеклом. Всё-таки остановили, но таксист, прежде чем ему было предъявлено обвинение, сознавая свою виновность ягненка перед волком, «отблагодарил» гаишника.

В ту пору под угрозой роспуска ИМЛИ, перед которым шляпу снимали во всем научном мире, Большой Иван воскликнул: «Мы ещё не выполнили всех заветов Алексея Максимовича Горького!»

И нас не тронули. Анисимов усадил сотрудников за «Историю Всемирной литературы», «мечта Максимыча», ради чего и был создан наш Институт. Кое-кто по-началу пробовал усомниться, готовы ли мы, стоит ли загонять всех под один переплет, изучена ли в отдельности каждая национальная литература. К тому же, у каждого старшего научного сотрудника со степенью была запланирована монография. Сгонят всех сообща, и полетят из плана индивидуальные труды. «Пишите пока не поздно! – прогремел Большой Иван, выдвигая идею труда коллективного. – А не хотите писать…» И добавил тоном таежного охотника, предлагающего ради пропитания либо охотиться на крупного зверя, либо «белку жрать».

А трудности возникли с первых слов. Скажем, мировая. Согласно «Коммунистическому манифесту», мировая литература возникает одновременно с мировой торговлей, по мере того как складывается капиталистическое производство и образуется международный товарообмен. А раньше существовала мировая литература или же только национальные литературы, разумеется, сообщавшиеся между собой? Хотя я, как обычно, оставался чрезмерно занят, выяснение границ понятия, казалось бы, само собой разумеющегося, привлекло мое внимание. Известное нам со студенческой скамьи через Пушкина требование Декарта определять значение слов вдруг сделалось служебной обязанностью. Спохватившись, мы взялись за претворение горьковской мечты и претворяли около трех десятилетий. Мировой замысел вырос до десяти томов. Институт разбили на группы по томам, каждый том – историческая эпоха. Самарин собирался назначить меня секретарем группы Возрождения. Со времен моего студенчества Роман относился ко мне с осторожностью. Он меня выручал, рекомендовал, после нашей с ним поездки в Англию подал меня на премию, и он же придерживал a distance, на расстоянии, подозревая во мне пособника чуждых сил. Каких? Когда попал я в проработку на газетных страницах заодно с Аникстом, Роман иронически спросил: «Ну, дорогой ученик, помогли вам ваши ляхи?» Эти «ляхи» меня знать не хотели. Их потомки не дают мне хода и сейчас.

«Дорогой ученик, что вы нагородили?!»

Замечание Романа.

Так или иначе оказался я среди авторитетов нашей науки и даже удостоился их критики. Проспект, написанный мной для тома третьего (Возрождение), читал сам В. М. Жирмунский. Не сделав на полях ни одного замечания, Виктор Максимович на первой странице написал: «Что это – шутка?» У меня в ту пору, при лошадях и прочих увлечениях, было со временем туго. Известно, труднее писать кратко, чем пространно, и вместо того, чтобы составлять проспект, я изложил все свои мысли о Ренессансе.

Шёл год за годом. Список членов редколлегии, составленный из ведущих учёных, превращался в мартиролог. Рамка окружила имя крупнейшего компаративиста, благодушно отнесшегося к моей (несколько) неуместной многословности, в рамке Большой Иван, влиятельный директор, защищавший меня от упрёков в (известной) недисциплинированности, не стало всезнающей Елистратовой, которая указывала мне на (некоторые) ошибки (после её замечаний уже никто ошибок у меня не обнаруживал), ушел из жизни универсально образованный Роман – все моложе меня, их теперь вспоминающего. А я выдвигаюсь, не рефераты составляю, главу за главой пишу. «Набросай к завтрашнему обсуждению раздел о шотландской поэзии», – домой звонит мне редактор очередного тома. Нет специалиста? Был, остались лишь одни переделки.

«Вам не видать таких сражений…».

«Бородино».

Вторым университетом стали для меня заседания Отдела зарубежной литературы: высказывались ученые энциклопедической образованности и каждый – специалист в своей области. Пришла на заседание Отдела наша зарубежная соотечественница Наталия Ильинична Чермак, которая обрела европейскую известность под именем Натали Саррот. Предтеча nouveau roman, «нового романа», явилась нам в апогее своего Западного признания, однако увидел я робкую старушку. Мое восприятие возрастное, но я услышал, точнее, почти не слышал, как немолодая женщина говорила негромко, словно стыдясь того, что она говорит.

Родом из предреволюционной интеллигентной русской семьи, Наталья Ильинична сразу поняла, куда попала, и, по-моему, смутилась, когда ей предложили высказаться не перед бунтующими студентами, чьим настроениям соответствовала её экспериментальная проза. Высказывалась невнятно, и её пощадили, не обсуждали. С подчеркнутой галантностью обращался к ней Роман, но когда иноземно-единокровная гостья покинула заседание, то сотрудники Отдела, способные сказанное ею измолотить в крупу, перекинулись улыбками: «Ну и ну!».

У меня от её прозы было такое впечатление, будто из старого сундука достали некие дедушкины тропизмы, среди сотрудников, наших зарубежников, были помнившие новаторство времен бабушек, и лежалое добро как раз сгодилось, пришлось в пору современной молодежи и вечно молодым преклонного возраста. Как это старье могло казаться новым в современном Париже? Но знавшие о Франции, что только можно узнать из печатных источников, ещё не имели возможности побывать в Париже и вдохнуть атмосферы отставной столицы мира: авангардизм состарился, однако считался и продолжает считаться бунтом, по-прежнему изучается и превозносится как протест.

Если после Университета я соглашался с острословами: «Полученное образование следует забыть», то, оказавшись в Институте, стал упрекать себя за прежнюю нерадивость, тем более что среди сотрудников были Роман, Юр-Бор и другие мои прежние профессора. Стал я своих наставников понимать. Споры в Зарубежном Отделе вели к ответу на вопрос, на который раньше не получали мы внятного ответа: «Зачем знать?». Накал дискуссий служил ответом. Об отдаленных временах знающие сотрудники спорили, словно речь шла о злобе дня; чувствовалось, взять за глотку готовы в борьбе за термин, скажем, гуманизм. Глаза мои, безмолвного свидетеля, открылись и уши отворились. История не повторяется для тех, кто не знает истории. Стал я вспоминать лекции мидиевиста Сказкина и древника Ржиги, но мало что помнил за исключением общего впечатления оживающей перед тобой истории. Повторяемость прошлого, когда различиями можно пренебречь, и продолжение прошлого, всё того же процесса, это я усвоил. Сегодня совершается всё та же история, что в беседе со студентами выразил Фолкнер, писавший сумбурно, а говоривший умно: «Прошлое не прошло».

«У вас там с Голенищевым-Кутузовым и Самариным идет возрождение чего?» – при выезде зарубеж спросили меня в Иностранном отделе Президиума Академии Наук, по-своему, как видно, полагая, что следует опасаться реставрации. В моей служебной характеристике значилось, что меня хотят утвердить секретарем группы Возрождения, а насторожили их, как видно, старорежимные фамилии. Однако единодушия между учёными китами и не было. Услышали бы они дебаты между Самариным, Кутузовым и Конрадом, где искать истоки Ренессанса! Чего горячились? Постепенно я понял: спорят, нужны ли революционные перевороты… Что за тайна? Будто я раньше о том же не читал! Увидел я интерес, оснащенный знанием вопроса: можно ли без радикальных перемен обойтись, если после переворота оказывалось, что перемены и так назрели? Назреть назрели, а совершились ли бы и когда? Что услышал я на заседаниях Зарубежного Отдела отучило меня от желания поспешно отвечать на такие вопросы. Кто в современности не видит давно известных примет, тот плохо знает, что было. Не утверждаю, будто мне это хорошо известно, но я видел знающих, выпало мне на удачу сотрудничество со знавшими о своем предмете что называется всё, для них происходящее оказывалось узнаваемо согласно с тем, что было им известно о происходившем, они знали название когда-то уже случавшемуся, и не раз. Привыкал я всматриваться в прошлое, слушая наших китов. Не мог я с ними сравняться по уровню знаний, но усвоил подход с позиций историзма, чему ещё в Университете нас учил Роман, но мы его не понимали, а мне, в силу чрезмерной занятости, был недосуг вдаваться в такие вопросы.

Один из сотрудников Отдела, П. С. Балашев, переписывался с живым классиком ирландской литературы Шоном О’Кейси, и я помогал Петру Степановичу технически, перепечатывая им написанное на машинке. Эпоха была ещё докомпьютерной, латинский шрифт в стенах Института Мировой литературы существовал лишь на древнем, полуразбитом «Ундервуде». Ответы О’Кейси, которые П. С. давал мне читать, доносили дух Ирландского вооруженного восстания в апреле 1916 г. Ленин рассматривал дублинский 16-й год как предвестие Октября 17-го, а старик-ирландец, свидетель революционных событий, им сочувствовал, но осуждал безнадежную, стоившую сотен кровавых жертв, попытку осуществить народную мечту о свободе от британского засилья. Следуя Джойсу, чье имя О’Кейси упоминал с добавлением слова великий, он устранился от освободительного движения и покинул свою родину. Однако бесплодной попытка не осталась, пять лет спустя Ирландии удалось добиться частичной независимости. А я, прямо скажу, интересуясь Джойсом, рассматривал оборот исторических событий всё же как музейный экспонат. Кто в шестидесятых, когда справляли полувековой юбилей советской власти, мог представить себе, что через сорок лет оценка политического переворота станет для нас наиболее злободневной изо всех злободневных проблем?

В Отделе теории

«Институт возглавляли Л. Б. Каменев (27 августа – 16 декабря 1934 г.), И. К. Луппол (1935–1940), В. Ф. Шишмарев (19451947), А. М. Еголин (1947–1952), И. И. Анисимов (1952–1966), Б. Л. Сучков (1968–1974)…».

Труды Института Мировой литературы им. А. М. Горького. Библиографический указатель, 1939–2000. Составитель Е. Д. Лебедева, отв. редактор А. С. Курилов, Москва, ИМЛИ РАН, 2002.

Каменев пробыл директором ИМЛИ меньше года, и Луппол Иван Капитоныч, оказавшийся с Вавиловым в одной тюремной камере, недолго директорствовал, однако успел установить в Институте распорядок, сохранившийся до наших дней. Знать Ивана Капитоныча я, понятно, не мог. Видел имя, помеченное годом его ареста, стояло в библиотечных формулярах последним в ряду читательских имен. Наш учредитель успел вернуть книги, и больше этих книг не читали.

Уехавшего к себе в Ленинград академика Шишмарева я не застал, не застал и снятого со скандалом Еголина (застал его несчастного сына, когда пал отец, сына приютили в Архиве). После скандала был директором назначен Анисимов, при Большом Иване было мне совсем неплохо и даже очень хорошо. Пришел Борис Леонтьевич Сучков. Он меня из референтской группы, которая была прикреплена к Зарубежному отделу, перевёл в сотрудники Отдела теории, и мне должно было стать ещё лучше, были уверены знавшие, что они с моим отцом друзья, к тому же, и по несчастью.

«Борис арестован», – в конце 40-х годов услышал я голос отца, обращавшегося к матери. Вечер, довольно поздно, с работы, как обычно бывало в сталинское время, отец пришел к ночи из издательства ИЛ (Иностранной Литературы). Работали бессрочно, будто бы потому, что Сталин по ночам не спал. Не спал? Спал или не нет – так считалось, и не спали. Теперь говорят, спали. Если ночная работа преувеличение, то легенды не возникают из ничего, не отвергать их надо, а понять, почему они возникли. Говорю, как помню: отец, по моему впечатлению тех лет, всё время находился на работе, домой приходил поздно. Я уже засыпал, одна комната, и я не мог слов отца не слышать. Стал я прислушиваться, что скажет мать. Молчит. А что скажешь? Оставалось ждать. Вскоре с полок стали исчезать книги, пришлось продавать: отца сняли с работы за неразоблачение Сучкова. Жаль было Жюль Верна, сойкинское собрание, которое я читал том за томом. Годы спустя у нас появилось новое издание – подрос брат Сашка, но мне дочитывать Жюль Верна было уже поздно.

Отца обвинили в неразоблачении Сучкова, а тот, прежде чем «полететь» с должности Директора издательства (так говорили: «Такой-то полетел»), был главным редактором журнала «Интернациональная литература». Отец, сотрудник ВОКСа, вел переговоры с послом Гарриманом и писательницей Лилиан Хеллман, ездил по стране с Пристли, сопровождал Архиепископа Кентерберийского в Камерный театр на премьеру по пьесе Пристли «Он пришёл»: вся правда неприемлема всем. Приглашенный на новую работу другом, директором Издательства ИЛ, стал заведовать Редакцией художественной литературы и, утратив бдительность, друга-директора не разоблачил, а директор (был слух) хотел покуситься на жизнь вождя.

На руководящей должности Борис Леонтьевич находился с двадцати трёх лет, был назначен главным редактором «Интерлита», назначен после арестованного Рокотова, Рокотов – после арестованного Динамова. Все они пользовались библиотекой ИМЛИ, их имена в формулярах тоже стояли последними. Своим чередом Сучков, возможно, уже тогда подвергся бы аресту, и кто-то следующий занял бы его место, но «Интерлит» закрыли: прекратил существование Коминтерн, при котором издавался журнал. После войны было создано Издательство Иностранной литературы и первым директором нового издательства был (Сталиным) назначен Сучков, он, видно, тут же стал готовить покушение на Сталина.

Кому же ещё покушаться на Сталина, как не делающему при Сталине блестящую карьеру, руководителю издательства, предназначенного играть, по замыслу Сталина, важную международно-пропагандистскую роль? Но, согласитесь, и положение директора в таком издательстве – место завидное. Поговаривали, что Сучков пойдет ещё выше, хотят его назначить министром культуры. Но Жданов будто бы сказал: «Пора остановить эту белокурую бестию». Сказал? Сказал или нет, пора!

«Лики времени».

Название книги Б. Л. Сучкова (1976).

Послушать вышедшего из тюрьмы Сучкова отец послал меня, сам он, по-прежнему находясь в опале, избегал «высовываться» и почти никуда не ходил, в Полиграфический Институт и – домой. В Институт ему удалось устроиться на полставки, благодаря своему старшему брату, который заведовал Кафедрой полиграфических машин.

«Услышишь великолепного оратора и увидишь блестящего человека», – обещал отец, и я отправился в Иностранную Комиссию Союза писателей, где освобождённому политическому зека дали возможность выступить с докладом по его основной специальности – немецкой литературе. Раньше не приходилось мне видеть отцовского начальника и приятеля. Увидел же я, не веря глазам своим, блеклого, не уверенного в себе полузаику, тень прежнего человека, и о чем он бормочет, плохо понимал, расслышал самые последние слова: «Время пришло». Впрочем, нельзя было как следует понять, пришло или прошло, уловил, что всё должно измениться.

Вскоре, действительно, Сучков стал другим. Поднял голову, даже буквально, такова у него была манера, слегка вздергивать подбородок, и опять в меру оставшихся у него сил заблистал. Недавний политический узник, Борис Леонтьевич быстро пошёл вверх, стал заместителем главного редактора журнала «Знамя», и, благодаря его протекции, там появилась моя статья о Джойсе, переработанный доклад для конференции о модернизме («Знамя», 1965, № 4). Написал я доклад ещё при Анисимове. Большой Иван поддержал мной написанное, но отозвался критически об излишне подчеркнутой широте джойсова влияния, распространившейся и на советскую литературу. Упомянул я Всеволода Вишневского и Юрия Олешу, больше имен не называл, однако Иван Иваныч, предвидя пусть лишь подразумеваемое, но все-таки неизбежное увеличение списка в умах присутствующих (на конференцию ждали Ильичева с Поликарповым[234]), предостерег меня от опасного шага, и в ушах у меня звучит его властный голос: «Даже Горький Джойсу подражал, поэтому, молодой человек, вычеркните недопустимые ваши слова о советских писателях!»[235] Когда скоротечный рак унёс Анисимова, Сучков занял его место. «Теперь Митя расцветет», – такие раздались разговоры. Мне и раньше жаловаться было не на что, но Борис Леонтьевич стал подчеркивать свойское ко мне расположение. Однако в дальнейшем отношения у нас сложились такие, что хоть уходи из ИМЛИ.

«Сыном твоим я недоволен», – сказал Борис Леонтьевич моему отцу, мне же с глазу на глаз объяснил: «Вы осуждаете то, чего у нас просто ещё не знают». А я не то чтобы шёл впереди прогресса, шёл, скорее, против прогресса: работа референта погрузила меня в западный мир, и по службе начитавшись всего, чего у нас не читали, я во многом изверился. «Сознательность» и «серьезность», «точное слово» и «мир писателя», «великая традиция» и «большая книга» – эти попадавшиеся в иностранной критике на каждом шагу слова, в противовес со школьных лет нашему приевшемуся «идейному содержанию» и «художественным особенностям», казалось, подразумевали истинную требовательность, отвечавшую природе творчества. Литературная теория, замысловатые рассуждения о специфике писательства заполняли западный литературный мир. «Критика с большой буквы» – так в странах английского языка называлось теоретическое литературоведение, и говорило это наименование, казалось, о проницательном взгляде, от которого не укроется бездарность. «Пристальное чтение» вроде бы раскрывало творческие секреты, «интерпретация», «оценка», «переоценка», «дискриминация» требовали разбора «внутренних», истинных достоинств произведений, и всё это привлекало как подлинно-исследовательский литературно-критический профессионализм.

В ту пору высказал я мнение, одно из тех мнений, при воспоминании о которых краснеешь. Эльсберг меня спросил: «Кто, по-вашему, профессиональнее в литературоведении американцы или англичане?» Разумеется, американцы, был мой ответ. Яков Ефимыч пожевал губами, что означало у него сомнение или несогласие. «У них, – сказал он, имея в виду американцев, – деньги. Они обращают в дело европейские идеи». Сын ювелира знал силу денег, и в разговорах с нами не раз вспоминал, что были за деньги во времена, какие он в молодости застал в пору Первой мировой войны, когда в России бурный рост монополистического капитализма обогащал одних и обеднял других[236]. А я ляпнул под впечатлением от бесчисленных сочинений о специфике литературы и литературном анализе. Подобно двигателю внутреннего сгорания или кинематографу, в Европе изобретенных, но за океаном получивших невиданное по масштабам претворение, так и промышленное производство литературного теоретизирования ещё с 20-х годов имело своим первоисточником идеи англичанина Ричардса, но американцы, подобно производным от Китая японцам[237], умеют любые заимствованные идеи осуществлять с таким размахом, что права первородства теряют всякое достоинство[238].

Однако постепенно вместо очарования пришло разочарование: в теоретизировании чувствовалась превратность. Восхвалялся и тщательно анализировался изобретательно-искусственный слог и, получалось, чем хуже, тем лучше – для истолкователей. Вымученность и выкрученность служили податливой почвой для вычитывания скрытого смысла и символических значений. Переиначивание общепринятого стало sine qua non всякого исследования. Прочитать пристально значило вопреки очевидности. Прочтения походили на пародии, истолкования на издевку, выдумать требовалось нечто такое, чего не вместит здравый смысл. Интерпретация, как стали понимать и практиковать всякое истолкование, сводилась к измышлению, напоминала разборку сложного механизма на мельчайшие части, но без того, чтобы собрать и показать, как работает этот механизм, или тщательная диагностика врача, не думающего о том, жив или нет пациент. Один американский славист, мой знакомый, путем тщательнейшего анализа пришел к выводу, что «Война и мир» построена как танец. Он даже мне это показывал, делая па, если не ошибаюсь, вальса. Допустим, действительно вальс, что же из этого следует? Анализ изощренный и ничего не объясняющий, пристальный взгляд будто бы устремляется вглубь текста, а на самом деле от текста отрывается и воспаряет под облака досужих измышлений.

«Хорошо написанный предмет» – так это называли англо-американские старые «новые критики». Идея та самая – зримость, ощутимость, предметность, достигаемая словами. Термин принадлежал могиканину «новой критики» Клинту Бруксу. Термин я подхватил, но расходился с авторитетом в оценке «хорошо написанного». Для Брукса «хорошо» означало продуманное проведение приёма, но ведь приём далеко не всегда эффективен! Годы спустя. уже в Америке хотелось мне поговорить с патриархом обстоятельнее, для этого я приехал из Нью-Йорка на автобусе в Нью-Хэвен, где находится Йельский Университет, а Клинт Брукс был его украшением. Но к нему на прием явилась молоденькая студентка, и корифей вежливо, однако настойчиво пресек нашу с ним беседу: «Боюсь, вы упустите последний обратный автобус до Нью-Йорка».

Русский формализм, сводя повествование к набору приемов, был последователен, изобретателен и небесполезен. Прием есть техническое новшество вроде двигателя внутреннего сгорания: какой марки автомобиль, кто им управляет и как далеко поедет, неважно, однако без мотора не поедешь никуда. Бывает и первоклассный двигатель ни тпру-ни-ну, не работает. Джозеф Конрад сам сравнил «Ностромо» с недействующим механизмом, отказывающимся действовать, хотя повествование тщательно продумано, сюжет содержателен и смысл злободневный, но – не читается! «Начнете читать, не оторветесь», – сказал мне Пристли, вручая «Сатурн над водами», но читал я по обязанности и действительно не отрывался лишь в заключительной части.

Объясняя, как литературное произведение сделано, при этом не в силах объяснить, как произведение возникло, формалисты всё-таки указывали на композиционные особенности и повествовательные приемы, с помощью которых сделан тот или иной роман. Они не могли постичь, как получился «Дон Кихот», но творческий гений был и остается секретом неразгаданным. А интерпретационный подход сводился к выдумке. Слабейшее объявлялось сильнейшим и признавалось серьёзным, скука, нелепость, невразумительность подлежали реабилитации. Прежний неуспех у публики относился на счет публики. Что ни монография, что ни статья, интерпретатор объявлял, что «сознательного мастера» не понимали, а если и понимали, то ценили не за то, за что надо бы его ценить. Чуть ли не каждая книга или статья начинались со слов «До сих пор не оценен подлинный смысл (или значение)…». Критика возымела влияние настолько сильное, что текущая литература стала под критику подстраиваться. Об этом у нас остро написал Миша Эпштейн: не критика литературы, а литература для критики.

«Литература против самой себя».

Джералд Графф.

Поэтика творческого поражения – так я для себя называл оправдание очевидных неудач. По мере работы над диссертацией об интересе Пушкина к драме «Мера за меру» меня настораживала самоудовлетворенность великого поэта, не совпадавшая ни с оценкой критики, ни с мнением публики. «Лучше ничего не написал», то есть свою второстепенную поэму, вдохновленную второстепенной шекспировской драмой. У меня диссертационный тезис был: даже Пушкину с Шекспиром не позволено нарушать границ творчества. (Уже сейчас в меня плюнул давний противник, которого я печатал, дескать, учил я писать и Шекспира, и Пушкина.) Творчество и ремесло, моцартианство против сальерианства – такие проблемы снисходят с творческих вершин. Пушкин заинтересовался проблемой, когда переживал пору преобладания рассудка над вдохновением. Тогда он стал прибегать к новому способу творчества: пропускать требующее вдохновения. Тогда он создавал, по определению старших пушкинистов, свои самые сознательные произведения, которые Толстой, однако, нашёл рассудочными, холодными, прежде всего, «Бориса Годунова», который так и остался «пьесой неигральной», по терминологии историков театра.

Толстой полагал, что рассудочность Пушкину была внушена английской критикой. Пушкин читал «Эдинбургское обозрение», ключ – Кольридж, та же самая фигура, что оказалась поставлена у начал «Новой критики». У Пушкина результат знакомства с Кольриджем – это «Пора мой друг, пора», Table-Talk и Предисловие к «Борису Годунову», где сказано: «Драматического писателя нужно судить по законам, им над собой признанным» – навеяно «Литературной биографией» Кольриджа. Но выполняет ли писатель свои законы? Не служат ли законы, установленные писателем, ему же самому лицензией на неосуществленность замысла?

Даже великие писатели не любят отвечать на такие вопросы. Скажем, письма Шиллера о «Дон Карлосе». Шиллер разъясняет свой замысел, то есть «стоит за спиной у зрителя», чего как раз обещал не делать. Если зрителю приходится разъяснять, что он видит, а читателю, что он читает, значит, замысел не удался, и это признал Толстой – в обращении к читателям «Войны и мира», пусть не опубликованным, все же написанным.

Главное, разъяснения и Шиллера, и Пушкина, и Толстого не разъясняют произведений ими созданных, разъяснения излагают содержание каких-то произведений, оставшихся несозданными. Созданное в разъяснениях не нуждается. Пушкин «законам драмы Шекспировой» не следовал, хотя намеревался это сделать, вместо шекспировской драмы он создал неигральную пьесу – драматическую поэму, которая говорит сама за себя, и никакие пояснения драматической поэме не нужны, а если поэму, хотя и драматическую, но всё-таки поэму, а не пьесу, никому не удавалось поставить, на то и законы жанра, их не прейдеше. Пушкинская драматическая поэма оказалась утверждена на сцене в жанре оперы благодаря музыке Мусоргского, аранжировке Римского-Корсакова и Шаляпинскому исполнению. Театральные подмостки были взяты тройным дополнительным усилием.

«Куда ж нам плыть…» – пушкинский, оставшийся без ответа, итог сознательно-критическо-теоретического периода. Меня самого, до дрожи в поджилках, пугал этот вывод, с диссертацией я тянул, тут вмешался Ушаков. Вызвал и велел: «Чтобы завтра диссертация была готова, иначе выгоним». Люди благожелательные меня спрашивали, зачем же критиковать великих писателей, когда бездарностей предостаточно? Затем, чтобы бездарности не ссылались на промахи великих ради оправдания своей беспомощности. На фоне нашей писательской «несознательности», неумения и безалаберности в обращении со словом, западная сознательность поначалу привлекала меня. Генри Джеймс, Джозеф Конрад и Джеймс Джойс служили мне примерами «сознательных мастеров». Но присматриваясь к мастерам, я увидел, что они сознательны чересчур, рассудочны, и рассудочность эта идёт от нехватки живого чувства, неразрывного с художественным дарованием.

Удалось мне свои взгляды огласить вдали от дома, на Кубе, куда послали нас с Александром Николюкиным. Нашей задачей было чтение лекций в Гаванском Институте литературы и лингвистики. Тезисы лекций прошли обычную у нас процедуру утверждения. Высшее научное начальство в лице Михаила Борисовича Храпченко проявило мудрость, достойную сталинских времен и проверенную нашим шефом на собственном опыте – как проверенную, слышали от него самого. Воспоминаниям наш академик-секретарь предавался обычно в поезде, по дороге на конференцию или же когда мы, возвращаясь с конференции, заходили к нему в купе. По закону попутчиков в дороге откровенничают, подразумевая, что в купе, как в колбе, всё и останется вроде заключенной в пробирку ядовитой жидкости.

Михаил Борисович рассказывал: пришло ему приглашение на похороны Жданова, а Михаила Борисовича уже сняли, полетел он с поста Председателя Комитета по делам искусств. Идти или не идти? Пойдешь – обвинят в политической близорукости: не разглядел очевидной ошибки, не пойдёшь, всыпать могут: честь тебе оказали, а ты не удостоил… Решил Михаил Борисович пойти, но как бы и не ходил: смотрел перед собой, ни с кем не встречаясь глазами. Свежо предание? Даже если, как иногда нам казалось, наш главный академик и мифологизировал свои рассказы, то совершенно в духе времени, когда предполагалось сказку сделать былью. Кто не жил тогда, тому в те же сказки поверить трудно. Моих тезисов Михаил Борисович не утвердил и не отверг. Ему нашептали не наш человек, однако тертый политик решил, что в данном случае не наш и требуется, но явного одобрения, исходя из домашней расстановки сил, проявлять в отношении к ненашему не следует. Отправился я на Кубу подобием персонажа Аркадия Аверченко неразрешенно-разрешенным. На Кубе мои лекции были в печати отмечены как «аргументированная критика современного американского империализма в области литературоведения», а приватно кубинцы мне выражали недоумение, зачем подвергать критике американский империализм столь обходным маневром?

У Старика и моря

«Старик рыбачил…»

Эрнест Хемингуэй «Старик и море».

Как они рыбачили, нам с Николюкиным рассказал предполагаемый прототип старика, шкипер Грегорио Фуэнтес. Утром, говорил старик, выходили… до рассвета? Нет, часов в восемь. Папа на палубе усаживался в кресло, вертящееся, и брался за… удочку? Нет, за книгу, читал. А дело шкипера было… удить рыбу? Нет, следить, чтобы у Папы стакан в подстаканнике в ручке кресла всегда был полный виски? Нет, водкой. «Откуда же водка?» – «Советское Посольство снабжало». Ходили часа четыре и возвращались домой, так сказать «с уловом».

Каждое из этих утверждений, безусловно достоверных, разрушало легенду, а Хемингуэй ещё оставался легендой из легенд. Писать об услышанном я и не думал. Кто стал бы у нас печатать? Папа Хем как поза и миф – этого опубликовать не удалось, даже когда написал я об этом косвенно, рецензируя книгу Юрия Папорова «Хемингуэй на Кубе». Юра, журналист-международник, работал в Гаване вскоре после кончины легендарного писателя и по свежим следам разузнал всё, что только можно было разузнать. Он, разумеется, и не думал развенчивать Папу, собранный им обширный материал говорил сам за себя. Папоров написал книгу во имя безусловного признания Хемингуэя, однако читая книгу, всё же нельзя было не думать: выдающийся писатель на склоне лет и на вершине славы подменял творчество творческим поведением, проще говоря, рисовался перед публикой. Выдавал себя за ветерана трех войн, бывалого охотника, вообще знатока, разбирающегося во всем на свете. «Поразило меня, – писал Папоров, видевший кинохронику, – Хемингуэй плохо владел испанским языком». Плохо владел, однако, заправски вставлял в свою речь выражения на испанском. Американские критики отмечали: «С видом знатока рассуждая обо всем на свете, Папа судит о том, чего совершенно очевидно не знает, поэтому кажется, будто не смыслит он и в литературе».

Не должен писатель знать всё, о чем пишет, но в том, о чем пишет, должен знать, о чем он способен написать. Дегустируя на выставке горячительные напитки, Хемингуэй обнаружил неспособность определить, что же он пьет, но, зная цену выпивке, в литературу вошел с рюмкой в руке: написал о том, что значила для него выпивка – плен иллюзий. Его персонажи соображают, прикидывая, хватит или ещё по одной пропустить: картина! Наша жизнь подражала его искусству. И тут же – фальшь: Хем пишет о вине, будто бы разбираясь в сортах вин и не зная того, о чем пишет. Умел ловить он рыбу или не умел? Ильф и Петров при встрече с ним заговорили о рыбной ловле, и Хемингуэй обнаружил описанную Джеромом К. Джеромом склонность рыбаков-неудачников преувеличивать. Пусть Хемингуэй был рыбаком неважным (Фидель Кастро оказался лучше него), но писал Хемингуэй о рыбной ловле хорошо, если писал о том, чем была для него рыбная ловля – способом «оставить всё прежнее позади». Это – в ранних рассказах, а позднее написанное им о выпивке или о рыбалке оказалось самоподражанием и даже самопародией, инерцией стиля. Судить заправски обо всем на свете стал Папа Хем, когда уже не мог писать, как Хемингуэй. Его покидало исключительное умение, каким был он одарен, писать, а он настаивал, будто умеет делать что угодно, позировал.

Стон не стон, но горестный вздох раздался на заседании Отдела Зарубежной литературы, когда Морис Осипович Мендельсон решился выговорить: «По-моему, с конца тридцатых Хемингуэй находился в глубоком кризисе». М. О. – российский уроженец, в молодости десять лет прожил в Америке, его осторожную оценку восприняли как удар по писателю, которого получили возможность читать, а некоторых его произведений ещё и не прочли. Американские требовательные критики высоко ставили хемингуэевские рассказы 20-х годов, некоторые из них даже считали, что Хемингуэй, как начался, так и кончился после первого сборника рассказов «В наше время». От Мендельсона мы услышали, что кризисным был средний период, и это прозвучало для нас неприятной неожиданностью, а в Америке уже было признано: произведения начала и середины 30-х годов, роман «Иметь и не иметь» и очерковая книга «Зеленые холмы Африки» – вот когда с Хемингуэем стало «происходить что-то ужасное», как выразился высоко ценимый им Эдмунд Уилсон. У судей такого калибра не вызвал восторга и «По ком звонит колокол»: деревянный роман, персонажи ходульные, стилистически – самопародия. Не удостоился внимания в кругу кинематографистов и фильм по роману: проявилась в кинокартине надуманность литературной основы, хотя снимались первоклассные актеры, в том числе наши соотечественники Алла Назимова и Аким Тамиров. Реклама неистовствовала, но реклама – не критика.

Послевоенный роман Хемингуэя «Через реку и под деревья» был воспринят американцами как полный провал. Впечатление таково, будто Хемингуэй решил посмеяться над манерой письма, сделавшей его знаменитым на весь мир. Однако у нас были причины, так сказать, любить писателя, если его запрещали. Запрещенный писатель хорош, будь он тысячу раз пустое место. Найдет ли Хемингуэй выход из творческого тупика, нельзя было предвидеть, но его как писателя больше нет, сомнений не оставалось. В Америке о Хемингуэе уже судили скептически, у нас охраняли ореол вокруг писателя, пусть исписавшегося. Книги достать было невозможно, зато куда ни придешь – портрет! Попадались и другие отзывы, причем, среди писателей: «Прочитал Хемингуя и не понял ни…» Но чтобы услышать такие замечания, надо было прислушиваться, их захлестывал шквал восторгов. Читатели помоложе начали читать с конца, со «Старика и моря». У них о Хемингуэе сложилось представление анахроническое, самоподражание принимали за оригинальность. А кто читал в последовательности, как современник, подобно Мендельсону, для тех «Старик и море», явился перепевом прежних мотивов.

Редакция, куда сдал я рецензию на книгу Папорова, находилась возле моих родных мест, у Пушкинской площади. Спустя несколько дней по тому же маршруту еду на 12-м троллейбусе с ипподрома и слышу разговор двоих, вошедших в троллейбус у Пушкинской: «Он не знал испанского и не умел ловить рыбу». Прислушиваясь к разговору, понял: редакционные сотрудники, читавшие мою рецензию. В журнале, где Хемингуэй служил предметом поклонения, мою рецензию не напечатали и не отвергли, просто отложили, а Папорова возненавидели. Юра оказался виноватым без вины. «Вина» его заключалась в беспристрастно-тщательном описании крупнейшей литературной фигуры наших дней, оказавшейся на теневой стороне творческого подъема, а рецензенту оставалось сделать вывод: поздняя хемингуэевская проза от позы неотделима.

Среди признаков кризиса стала особенно заметна склонность, которая Хемингуэю, как американцу, была свойственна и с годами усиливалась: соревновательность. Проигрывать американцы не умеют. Хемингуэй измерял выигрышем свою жизнь, об этом услышал я из первоисточника. В конце 70-х в профессорском клубе Принстонского Университета представили меня двум персонам, то были Чарльз Скрибнер и Карлос Бейкер, издатель и биограф Хемингуэя. Разговор начался с лошадей. О лошадях Хемингуэй писал, бывал на скачках, но ездил ли он верхом? «Как же!» – в один голос воскликнули биограф с издателем. Оказывается, Хемингуэй даже принял участие в любительских конных состязаниях и – проиграл. А для Хемингуэя проиграть… И мои редкостные собеседники, как по команде, захохотали, зная, что же заставляет их так оглушительно смеяться.

В круг российского чтения Хемингуэй попал в первом десятилетии своего творческого пути, когда не попали его сверстники Скотт-Фитцджеральд и Томас Вулф, причина одна и та же – их антисемитизм. Хемингуэй тоже имел репутацию антисемита, но для него было сделано исключение благодаря усилиям Кашкина. Иван Александрович сумел пробиться к Горькому и получить необходимое «Добро». В 30-е годы у нас Хемингуэя читали уже взахлеб, печатали до 1944-го. В 1940-м вышел роман «По ком звонит колокол», в 1943-м по роману был выпущен фильм, роман у нас перевели, но не напечатали и фильм не показали. Однако Константин Симонов, находясь в Америке, отправил Хемингуэю свою книгу «Дни и ночи», скорее всего, передал через кого-то из сотрудников нашего Консульства. Хемингуэй тогда жил на Кубе, книгу Симонова с надписью 1946-го «Мистеру Хемингвей» я там и видел. Значит, разрыва с американским писателем не произошло. Уж, наверное, Константин Симонов не отправил бы свою книгу «мистеру Хемингвей», если это был у нас запрещенный автор, это – Симонов, который, когда ветер подул не в ту сторону, заживо похоронил Пристли.

Появился «По ком звонит колокол» прямо перед Мировой войной, оттеснившей память об Испанской Гражданской войне, откликом на которую был хемигуэевский роман. «Ходили слухи» сказано в одном из позднейших объяснений, почему у нас долгое время роман не публиковали. Объяснение так и остается делом слухов. Будто бы Сталин что-то сказал, будто бы кто-то написал что-то против и т. п. Антисталинские мотивы есть в романе, но причиной неиздания перевода быть не могли: мы сами в 1956-м осудили «культ личности». К тому же Хемингуэй был готов на купюры. Это установила Татьяна Алексеевна Кудрявцева, она умела уговаривать американских и английских писателей, добиваясь от них желательных для нас сокращений. Однажды в аэропорту Вашингтона мы с Бердниковым ждем рейса и видим сияющую Татьяну Алексеевну. Угрюмый Георгий Петрович, утром ушедший с выставки антисоветских изданий, спросил: «Чему она радуется?» Спрашивать не пришлось, Татьяна Алексеевна, подойдя к нам, выпалила: «Норман Мейлер согласился на купюры!» В свое время согласен был сделать сокращения и Хемингуэй, что Кудрявцева выяснила через жену писателя, с которой состояла в приятельских отношениях.

Но даже когда с гласностью открыли «закрытые» документы, причины задержки издания долгожданного романа до конца не прояснились. В документах, хотя бы и секретных, причины прямо не назывались, что характерно для закрытых, не говоря об открытых директивных постановлениях. Власти, называемые первопричиной запрещений, оказывались последними в цепи причин и следствий в зависимости от расстановки общественных сил. Одна из очевидных называемых причин задержки издания у нас романа «По ком звонит колокол» – солидарность с испанскими коммунистами. На Кубе я видел старую газету со статьей Туньона, статья так и называлась «Предатель Хемингуэй». О другой причине стали говорить в постсоветское время. У меня мысль об этой причине возникла в середине 80-х годов. От советского участника Испанской Гражданской войны я услышал: «М-мерзавец!». Сказано было о Джордже Оруэлле, «мерзавца» он, участник войны, заслужил от нашего ветерана за книгу «Дань Каталонии». Оруэлл утверждал, что Победе республиканцев помешали испанские коммунисты, которыми руководила «рука Москвы» – мысль Оруэлла. Так и о Хемингуэе могли думать наши советники – «По ком звонит колокол» считался их разоблачением как виновников поражения.

Сопротивление советских участников Испанской войны могло задержать роман, эта версия имеет основания. Мое поколение захватило энтузиазм нашего сочувствия испанским республиканцам. Себя я чувствую современником той войны – в школе и в Университете мы учились с нашими испанскими сверстниками, вывезенными в СССР. В Университете разыгрывали мы на испанском «Дон Кихота» с Антонио Претелем, сыном коммуниста. Испанскому нас учили политические эмигранты, профессора Мадридского Университета. Перед нами в Большой Ленинской аудитории выступали ветераны, мы слушали разведчика Мамсурова, инструктора Хемингуэя (о котором как человеке разведчик отзывался неважно). В Библиотеке Иностранной литературы оказался я рядом с Долорес Ибаррури – легендарной Passionaria. Но сочувствие республиканцам и ощущение близости испанских событий не означало нашего понимания того, что в самом деле произошло. Понимание начинает обрисовываться теперь и только начинает.

На излете советских лет и в первые постоветские годы на веру у нас были приняты западные оценки важнейших событий 30-х годов: нам приписывали поражение республиканской Испании и пособничество гитлеризму в развязывании Второй Мировой войны. Как будто Мюнхенский сговор не развязал руки Гитлеру, а победа Франко не была обеспечена политикой «невмешательства» – попустительством фалангистам! Сталин же реагировал на происходившее – точка зрения среди постсоветских советологов. Не Сталину принадлежала инициатива «умиротворения» Гитлера и «невмешательства» в испанские дела. Но это осознают и признают теперь, а наши участники Испанской войны должны были защищаться своими силами от обвинений в двуличном поведении на испанском фронте. Сделать это публично, в печати, было невозможно из-за массы запутанных политических обстоятельств, щекотливых проблем и неприкасаемых личностей. В порядке самозащиты ветеранам оставалось сопротивляться публикации залежавшегося и направленного против них романа, а среди ветеранов были влиятельные фигуры, со связями. Оруэлла назвал «мерзавцем» академик, глава Отделения языка и литературы. Споры позади, Хемингуэй с литературного горизонта исчез. Существует для туристов, глазеющих на мемориальные доски с его именем и посещающих бары, освященные его присутствием. Говорят, книги его по-прежнему расходятся в сотнях тысяч экземпляров. Такова книжная торговая сеть, раскинутая на весь мир. Покупать книги покупают, читают ли?

Потряс меня отклик моих американских студентов, когда я дал им послушать звукозапись из «Прощай, оружие». Молодые американцы понятия не имели о Хемингуэе, тем более их отклик был непредумышленным, а моё поражение полным и позор безграничным. На этот раз были они совершенно правы и взяли реванш за мои попреки, за мои нападки на них. Не какой-то отрывок я дал им прослушать, пошёл, как я думал, с козырной карты, чтобы показать им, что значит талант и творческий труд. Финал, который, по легенде, Хемингуэй переписывал восемнадцать раз, а студенты считали за лишний труд переписать хотя бы раз свое сочинение, хотя уже называли себя писателями. «Ну, погодите», произнёс я про себя, а вслух сказал: «Вот как надо писать». И нажал кнопку магнитофона. Смерть Кэтрин при родах. Знакомый молодым американцам анатомический мотив заставил насторожиться их, знающих даже слишком хорошо, что значит аборт, но через несколько фраз грохнул хохот. Сам я слушал по воспоминаниям о прочитанном, чтец намеренно подражал голосу автора и одновременно вносил ироническую интонацию в отношении к нему. Хотел я насладиться и восторжествовать, вместо этого надо мной и над моим выбором раздался торжествующий смех: еле ноги унёс, и уж больше с ними про Хемингуэя не заговаривал. Пока бежал, со дна памяти, как от встряски, всплыли слова Владимира Рогова. «Пустой подтекст», – сказал Володя, когда мы зачитывались Хемингуэем. От его замечания я отмахнулся, но постепенно склонялся к тому же мнению[239]. К нынешнему времени Хем, заслонявший литературный горизонт, «слинял» так, что даже усомнившимся в глубине его подтекста, в голову не могло прийти.

«После смерти Хемингуэя его кубинский дом был сделан музеем, Роберто Эррера Сотолонго стал первым хранителем музея».

Норберто Фуэнтес. Вновь открытый Хемингуэй, Нью-Йорк: Издательство Сыновей Чарльза Скрибнера, 1988.

Роберто Эррера Сотолонго, друг и домашний врач Хемингуэя, у него мы с Николюкиным провели целый вечер. «Ты его замучил», – сказал Саша про нашего собеседника. У доктора-друга пытался я выяснить до мелочей, что и сколько пил, и с кем спал Хемингуэй. Дали нам с Николюкиным возможность перезнакомиться со всеми, кто знал Хемингуэя. Знавших и знавших хорошо, изо дня в день, нашлось много среди тех, кто служил у него в усадьбе Финка-Вихия. В разговорах о Хемингуэе сама собой проступала отсутствующая фигура легендарного писателя, но ждала нас и неожиданность.

За пределами усадьбы Финка-Фихия, которой он владел, и вне стен ресторана Флоридита, который он ежедневно посещал, а также рыбачьего поселка Кохимар, где он держал свою яхту, Хемингуэй для кубинцев не существовал. Мы с Николюкиным поняли наши неистовые отвержения послереволюционных времен, когда отвергали дореволюционное, у кубинцев отвергалось всё американское. Да, Папа, тут жил, узнавали его на улицах. «Хемингуэя я видел и не видел», – рассказывал молодой кубинский писатель Сергио Чапле. Отец Сергио, спортивный заправила прежней Кубы, взял десятилетнего сына с собой в бар «Растяпа Джо», где должен был повидаться со знаменитым бейсболистом. А там сидел и знаменитый писатель. «Я смотрел во все глаза на бейсболиста, – говорил Сергио, – минут двадцать глазел, не отрываясь, а на Хемингуэя не обратил никакого внимания». Воспринимали Папу Хема как достопримечательность, но не признавали частью кубинской культуры. Нам пришлось кубинцев убеждать, что игнорировать Хемингуэя им нельзя, это их наследие. Говорю не ради того, чтобы приписать себе некую важную инициативу, а чтобы на основе опыта подтвердить, как трудно преодолеть инерцию среды. Нам Хэмингуэй представлялся неотделимым от Кубы, а кубинцы о нём и не думали. И то был не запрет, то была инерция общественного настроения, что сверх цензуры есть причина непризнаний.

За своего принимали его рыбаки Кохимара, но рыбаки не читали «Старик и море» и фильм по книге не смотрели, хотя в массовке на съемках фильма принял участие сам Папа, его видно за столиком в кафетерии, действующем в Кохимаре до сих пор. «Папа сказал, что фильм плохой», – объяснил нам с Николюкиным шкипер, прототип старика. Памятники-бюсты, поставленные в рыбачьем поселке и в баре, оплатили в складчину в одном случае рыбаки, в другом – официанты, а среди кубинцев, которые читали, особого интереса к Хемингуэю не существовало. Одного со мной поколения литератор Роберто Фернандес Ретамар брал у Хемингуэя интервью для студенческой газеты. Был к писателю очень требователен, не трепетал перед ним: авторитет Хемингуэя уже начал меркнуть. Хемингуэй же, напротив, был покладист в разговоре с молодым собратом. В нашем разговоре Роберто сказал, что Хемингуэй испытал влияние Малькольма Лаури, своего младшего современника, хотя, казалось бы, кто из писателей, в том числе, Малькольм Лаури, автор невразумительного, но знаменитого романа «Под вулканом», не испытал влияния Хемингуэя? Возвратное влияние не исключается: Чехов следовал Толстому, а Толстой не избежал и не отрицал влияния Чехова. Действие мудреного романа Малькольма Лаури «Под вулканом» (если путаницу можно назвать действием) происходит в Мексике, и уж на кого Лаури повлиял, так это на «магический реализм» латиноамериканцев, от Лаури пошла «фабуляция» – повествование без причинно-следственных связей.

Первым латиноамериканским практиком и пропагандистом магического реализма был наш полусоотечественник Алехо Карпентьер. Мы и с ним хотели встретиться, но его в Гаване не оказалось, он находился в Париже, и нам объяснили: «У нас остров маленький, двум крупным литературным великанам не уместиться». Другая величина – Николас Гильен, с ним нам встречу устроили, поэт был тронут и озадачен моим признанием, что моя мать читала мне перевод его самых знаменитых стихов «Моя родина кажется сахарной, но сколько горечи в ней…» (перевод Эренбурга) – «Сколько же тебе было лет, когда тебе мать читала мои стихи?» – спросил поэт.

А для Нины Константиновны Бруни мне удалось достать парижский телефон её кузена. Когда она смогла поехать во Францию, то из гостиницы набрала номер, трубку подняли, Нина Константиновна произнесла «Алеша?» и услышала: «Oui». Алехо Карпентьер-и-Бальмонт, племянник Константина Бальмонта, наследственно связанный с русским временем «без божества, без вдохновения» перенес в Новый Свет рассудочное безрассудство, продуманную непонятность – нарушение причинно-следственного рассказа. Сам он провозглашенному им методу не следовал до крайности, в его фундаментальном романе «Век Просвещения» фабуляция сказывается, но в меру – не до полного отрицания «рационалистического мышления»[240]. Отправляясь на Кубу, я с ужасом думал, что я, человек из Москвы, им скажу, если они спросят мое мнение об этой книге, суть которой – тщета революций.

Роман был издан в Гаване с предисловием Фиделя Кастро. Вождь Кубинской революции советовал извлечь из романа уроки и не повторять ошибок прошлого. Ни авангардизма в искусстве, ни постмодернизма в литературе Фидель не страшился, при нем не было спецхрана. В Национальной Библиотеке, прямо напротив от Правительственных зданий, в открытом фонде я дочитывал американские книги о Кубинской революции, какие не успел до конца прочитать возле Кремля в спецхране Ленинки. Но вопросы о действительно контрреволюционном романе я боялся услышать, едва ступив на кубинскую землю. День-другой – никто не спрашивает. Осмелел и у сопровождающей спросил её мнение. «Такая скука!» – сказала Мириам, человек начитанный.

Кубинцы относились с иронией к основоположнику магического реализма. Посмеивались над его испанским с французским акцентом. Заглавие его романа «Потерянные следы» переделали как «Потерянные деньги». Меня удивило предисловие Пристли к английскому переводу романа. Пристли оправдывал, чему всегда сопротивлялся, – умничанье. Зачем оправдывал? Ради старой дружбы? Апологетическая взаимность? Что ж, закон существования в литературе.

«Папа был человек слабый и, как всякий слабый человек, прилагал все силы, чтобы скрыть свою слабость», – таково было заключение врача Сотолонго. Издан альбом фотографий, им сделанных. В альбоме нет той, что доктор показал нам, иллюстрируя, сколько пил. «Ты – пропойца!» – рукой врача начертано на фото, запечатлевшем Хемингуэя в ступоре. Фотография сделана с той же терапевтической целью, ради чего кинокамерой снимали пьяного Аркадия Гайдара.

«За последние годы собрано изрядное количество данных, говорящих о том, что Хемингуэй на самом деле не являлся воплощением образцовой мужественности, каким его некогда считали во всем мире».

Нэнси Р Комли и Роберт Сколз. «Многополовость Хемингуэя. Перечитывая хемингуэевский текст» (1994).

«Хем жил с матадорами», – впервые я услышал об этом от Рассадина, когда в печати не было ни слова. Через редакцию, которой мой друг заведовал в журнале «Юность», проходило множество посетителей, принадлежавших к литературному миру, Стаська невольно от них наслушался. Имени хемингуэевского интимного приятеля он не назвал, возможно, и не знал, сообщил кем-то переданный слух, не долетавший до наших ушей. Имя узнал я много позднее, и оно, среди прочего, послужило указанием на связь между нашим и американским литературными мирами. Связь через Бруклин, оттуда поступали литературные мнения, попадавшие в нашу печать, и воспринимались мнения из Бруклина как мнения всей Америки. Из Бруклина был родом сын российского еврея, единственный американский тореро, он и за бой быков взялся, чтобы скрыть свою сексуальную склонность, которая до поры и до времени не поощрялась и у американцев.

Николюкин, наделенный чутьем изыскателя-архивиста, обнаружил среди книг в Финка-Вихия коллекцию криминально-эротических романов и пришел к выводу: «Мир мужчин». О том же говорят недавно вышедшие воспоминания Арнольда Сэмуэльсона и биографический очерк Пола Хендриксона, та и другая книга описывает сократический круг друзей Хемингуэя, спаянных близкими отношениями. «Гомосексуальные склонности, как показывают наблюдения, проявляются в раннем возрасте» (The Columbia Encyclopedia, 5th Ed. P. 1262).

Родился ли Папа Хем с гомосексуальной склонностью, уже никто не скажет, но мать старалась превратить его в девочку, а это, по мнениям психиатров, верный путь к усилению склонности. У него было четыре одна за другой жены, и когда я спросил у моего друга Васьки, что это были, по его мнению, за женщины, то друг мой, наделенный пониманием людей, особенно слабого пола, ответил: «Он стреляет, и она стреляет». И вот оказалось, действительно нравились ему такие женщины, которые «стреляют», ведут себя по-мужски. На это намекнула и четвертая жена, Мисс Мэри, в мемуарах говоря, что Папа предпочитал её в брюках. Проявился хемингуэевский гомосексуализм в посмертно опубликованном романе «Райские кущи». Сюжет развертывается по мере того, как мужчина предлагает женщине поменяться ролями в интимных отношениях: он станет женщиной, а она мужчиной.

Из нашего издательства роман прислали мне на внутреннюю рецензию, желая получить одобрение на перевод. Было это в те времена, когда за такие склонности у нас сажали. В ту пору Евгения Казимировна Ливанова звонила Брежневу, чтобы выручить из тюрьмы известного кинорежиссера: «Леонид Ильич, это Евгения Казимировна. Вы же добрый человек, отпустите Параджанова». – «Женя, – слышался рык Бориса Николаевича, – что ты беспокоишься о них?». – «Талант должен быть женственным», – объясняла мне Казимировна. Это я читал о Д. Г. Лоуренсе, так думал и Олдингтон, хотя неосторожными словами восстановил против себя «людей лунного света». Прочел я «Райские кущи» и прежде чем давать отрицательный отзыв, звоню в редакцию: как же они думают протащить историю запретной любви? «А мы пол переменим», – отвечают. «Тогда придется роман переписать», – предостерегаю. Но радикальная правка наших, и не то преображавших, редакторов не смущала.

Сейчас мир стоит накануне ещё одной революции, равной отмене рабства, если не радикальнее. Отношения рабов и хозяев – проблема социальная, половые отношения – природа человеческая. Рабство с незапамятных времен являлось хозяйственной основой общества, а размножение служило важнейшим условием выживания рода, поэтому однополые сношения считались табу. Теперь, чтобы появился на свет ребенок, ни папа, ни мама не нужны en persona, проблема размножения решена. Но опасность однополых отношений таится не в населяющих землю сейчас, какой бы сексуальной ориентации наши современники ни придерживались, опасность – потомство, а это скажется лишь через множество лет. О причинах однополых влечений специалисты пока определенных мнений не имеют, за исключением очевидных анатомических аномалий. Но дальнейшие исследования и наблюдения идут в том же направлении – поиск биологических причин однополости. Ведь если составить, по ходу истории, список выдающихся людей с гомосексуальными склонностями, то считающие гомосексуализм извращением, наверное, не знали бы, что и думать, либо захлебнулись от ярости. Два русских гения Пушкин и Чайковский оказались – один жертвой, другой членом гомосексуального сообщества. К той же проблеме причастен Толстой, сохранился слух и о Лермонтове, лесбийская любовь – случай Анны Ахматовой.

Мы с женой, пока преподавали в Америке, оказались в мире «лунного света». Пришли к нам две соседки предупредить, чтобы мы не удивлялись, если одна из них станет мужчиной. Но мы уже не удивлялись, та же метаморфоза совершилась с нашими сослуживцами-преподавателями. У нас на глазах гомосексуализм стал предметом политической борьбы, как некогда было с рабством, борьба эта, судя по всему, клонится к завершению признанием естественности однополой любви, признанием моральным и легальным[241]. Уже слишком много стало известно кошмарных, кончавшихся кровью и смертями историй о муках мальчиков, чувствующих себя девочками, и девочек, чувствующих себя мальчиками. Один из трех сыновей Хемингуэя, врач по профессии, четырежды женатый, отец восьмерых детей, всю жизнь страдал от сексуальной дезориентации, и все-таки решился в зрелом возрасте сделать операцию перемены пола и стал женщиной. Изменил свой пол и единственный внук Фолкнера. Внук – пивовар, мы с женой, пока находились в Шарлотсвиле, то и дело проходили мимо таинственно затененных окон принадлежавшего ему элитного бара.

«Вы же видите, книги всюду».

Хилари Хемингуэй и Карлин Бреннен. «Хемингуэй на Кубе», Нью-Йорк, 2003.

Мы видели, о чем говорит племянница – начинались книжные полки в доме Хемингуэя от порога, подымались на башню возле дома, возвращаясь в дом, стояли по всем стенам, не исключая туалета. Пользуясь туалетом, я брал книги с полки, специально, ради удобства, устроенной на уровне глаз сидящего человека. Одна была «История скачек». Открыл, точнее, книга как бы сама открылась, как открывались книги, которые хозяином дома были читаны. Фотография: жокей Дик Френсис весь в грязи после одного из падений на Ливерпульском стипльчезе, о которых, переломав четырнадцать костей, он мне говорил: «Это не так страшно, как думают».

Нам с Николюкиным предоставили возможность осмотреть личную библиотеку Хемингуэя. Книг у него набралось десять тысяч томов, осматривали мы два месяца. Саша, как вошел, взял с полки книгу, открыл и обнаружил неизвестное письмо. Это стало легендой, которую в музее посетителям рассказывают до сих пор, хотя в остальном сносок на нас не делают.

Из обширного книжного собрания в некоторых книгах страницы оказались неразрезанными. Хемингуэй, несомненно, читал эти книги в других изданиях. Роскошное, многотомное собрание сочинений Райдера Хаггарда стояло над письменным столом в кабинете, которым Хемингуэй не пользовался и собрание нетронутое – памятник прежним впечатлениям от чтения книг мастера рассказывать. Райдер Хаггард подсказал Хемингуэю строку, ставшую хрестоматийной под именем Хемингуэя: «Старику снились львы» (у Хаггарда это говорит о себе профессиональный охотник Алан Квотермейн). Фраза не плагиат, а просчет, оказавшийся большой удачей. Просчитался Хемингуэй, полагая, что читатели поймут намек: старик с молодости читал в его время популярные приключенческие книжки, но читавшие Хемингуэя тех же книжек уже не читали!

Прежде всего я искал книги русских – тех, о ком Хемингуэй вспоминал в «Празднике, который всегда с тобой». Нашел и Толстого, и Достоевского, и Чехова, никак не попадался мне Тургенев. В последний день осмотра, наконец, нашел. И где? В ящике комода, где обычно держат белье. Белья не было, были, как вещь первой необходимости, «Записки охотника». То самое издание, тот самый экземпляр, что описан Хемингуэем в мемуарной книге. Он взял «Записки охотника» в парижской лавке-библиотеке «Шекспир и компания», библиотечный штамп подтверждал, взял и не вернул, а на обороте стояла четкая подпись Эрнест Хемингуэй, он подписывал книги, им поистине усвоенные.

Едва взял я в руки эту небольшую, карманного формата книжку в кожаном переплете, она открылась сама собой на рассказе «Сельский врач» – о добром и дряблом человеке, каким был покончивший с собой отец Хемингуэя. Кроме рассказа «Доктор и его жена», Хемингуэй, подобно Чехову, семейной истории не использовал. Но Чехову источником служила целая среда, из которой он вышел. Хемингуэй оторвался от непосредственного окружения до такой степени, что приходилось слышать: «Хорошо писал, но писатель не американский – европейский». Не американский?! Надо бы выяснить, кто сегодня есть американец. Меня мои студенты называли «антиамериканцем», а я им отвечал, пользуясь известной из Пушкина формулой «Сам съешь!», то есть «Сами вы не…!» Студентов мне однажды все-таки удалось «разоблачить»: принёс в аудиторию магнитофон и поставил кассету с записями голосов Элиота, Фолкнера и Хемингуэя. Имен, естественно, не называл. Прослушав утрированный английский выговор Элиота, американца, принявшего британское подданство, студенты сказали, что «люди так не говорят». Фолкнера определили тут же: южанин, не доучившийся в колледже. Выслушав речь Хемингуэя, сказали нечто такое, что превзошло мои «разоблачительные» намерения: «Это – иностранец».!!!!!!!! Уж отвел я душу, отплатил за муки и унижения, что терпел.

Выговор американца из американцев, принятый за речь иностранца, – живая иллюстрация для книги «Разъединяющийся Штаты» Артура Шлезингера. Историк и бывший консультант Кеннеди выступал в Адельфи с публичной лекцией, и после лекции я попробовал с ним о «разъединении» поговорить. Шлезингер был любезен, однако от разговора уклонился, хотя в книге смело привел слова Теодора Рузвельта: «Конец этой стране придет тогда, когда вместо американец начнут говорить об ирландско-американцах, итало-американцах и т. п… Что ныне и происходит со всеми последствиями. У меня студентов итальянского происхождения в классах бывало большинство, и хороши были итальянцы, которые мне говорили, что не могут слушать итальянских теноров – слушают дедушки и бабушки. Они же, студенты, итало-американцы, приняли речь Хемингуэя за говор иностранца. И попробуй их пристыди! Пойдут к ректору жаловаться. И неспроста! В Риме мы с женой услышали такое, что сами себе поверили с трудом. Зашли в музыкальный магазин за пленками с записями Карузо. Молодой парень, продавец, переспросил: «О ком вы говорите? Произнесите имя по буквам». Не в том беда, что современные молодые люди не хотят слушать Карузо, беда в их убежденности, что лучше «Одиноких девочек» нет и не было ничего на свете. «Начинается Земля, как известно, от Кремля», – отчеканил лучший, талантливейший советский поэт в стихах для детей. «Начинается с меня», – детское убеждение наших взрослых современников.

Держу в руках само-открывшуюся книжку Тургенева, вдруг распахиваются двери спальной, где стоял комод, и является мое академическое начальство Вице-Президент Академии Наук Миллионщиков. За ним следуют кубинцы с выражением на лицах: «Ваш человек уже в Гаване!» В упор смотрит на меня Вице-Президент и спрашивает: «Кого больше всех из русских писателей любил Хемингуэй?». Выпаливаю: «Тургенева». Миллионщиков пронзает меня взглядом: «А мне говорили Чехова». Чехова я тоже нашел, сборник чеховских рассказов не вернула в библиотеку университета Иллинойса первая жена Хемингуэя, Хэдли Ричардсон. Но не успел я произнести ни одного оправдательного слова, чтобы разъяснить мое мнение и разницу между сентиментальной привязанностью к Тургеневу и профессиональным преклонением перед Чеховым, как широколобый, приземистый мой босс покинул спальную комнату.

После утренних лекций мы с Николюкиным остаток дня проводили в Финка Вихия, ставшей Домом Музеем. Экскурсантов, которых было немало, внутрь дома не пускали, но мне даже дали пишущую машинку, чтобы делать заметки о книгах, которые я просматривал, и я неумышленно вызвал к жизни тень хозяина дома. Слышу, пришла очередная экскурсия, посетителям рассказывают, как Хемингуэй печатал на машинке. До моего слуха доносится голос экскурсанта: «Но и сейчас кто-то настукивает!».

Удивительной оказалась малость славы Хемингуэя. Нашел я среди материалов всего один журнал, где было помещено интервью с ним, между тем интервью «затворника» Фолкнера составляют целый том и не один. Хемингуэя мне даже стало жалко по контрасту с позой агрессии и напора, которую он выдерживал всю жизнь. И ещё жальче, с тех пор, как ФБР рассекретило досье на него и, оказалось, за ним действительно следили, подозревая в секретных связях с нашим посольством, которому он, очевидно, в обмен на водку сообщал нечто не подлежавшее распространению. Исписавшийся, испитой, теряющий вес, потерявший способность творить Хемингуэй чувствовал себя затравленным. Окружающие приписывали это мании преследования. Была и мания, но и слежка была, а ему не верили, уговаривали не тревожиться.

Сын Поля Робсона мне говорил, что, по его мнению, Хемингуэя постигла та же участь, что и его отца: были применены психотропные препараты. Рассказывал об этом Поль Робсон-младший по телефону, а я находился в своем университетском кабинете. Павел Павлович, как называли Робсона-сына, казалось, хотел, чтобы не один я его слышал, говорил он не меньше получаса как по писанному. Обличения американских органов выслушивал я не раз, и чтобы никому не стало обидно, поддакивал: «И у нас было то же самое, и у нас»[242].

«Писательское дело – одинокое дело».

Хемингуэй.

…Исчезла с литературного небосвода фигура, заслонявшая горизонт, что же произошло? Наш партнер по Двусторонней Комиссии, биограф Майкл Рейнольдс, выпустивший жизнеописание Хемингуэя в пяти томах, вину перекладывал на читателей: не могут понять того времени! Но разве мы понимаем времена Шекспира и, тем более, Гомера? Из произведений Хемингуэя вместе со временем ушло слишком много, а быть может там и не было того, о чем в свое время, казалось, догадывались, читая между строк.

В комментариях к «Рыбной ловле на Большой реке» (образцовый рассказ Хемингуэя) приходится указывать, что ловля – это психотерапия. К самолечению пришлось прибегнуть персонажу, страдающему посттравматическим психозом после Первой Мировой войны, но в рассказе не чувствуется психоза как повода поехать на рыбалку. Уже читатели-современники не всегда это чувствовали, а мы читаем и читаем два десятка страниц о рыбной ловле, не понимая, зачем так подробно описаны рыболовные крючки и кузнечики, насаживаемые на крючок в качестве наживки: рыбная ловля описана, не создано подразумеваемое состояние травмированной психики.

«Хемингуэй хорошо писал», – слышал я от литературных американцев неизменно и безоговорочно. Дано было, как Булгакову. Прозрачно, ритмически. Снова и снова у самых разных американцев, литературных профессионалов и просвещенных читателей, я допытывался, и все сходились в одном: писал изумительно. Да, как Булгаков. И точно так же, как в написанном Булгаковым, у Хемингуэя обнаружилось худосочие содержания. Произошло это, я думаю, потому что он слишком недосказывал, говорить переставал на элементарном уровне (как считали Ливис и Лоуренс). Не мысли скрывают и не чувства сдерживают его персонажи – не имеют мыслей и не испытывают чувств. У Хемингуэя описано состояние опустошенности, казалось, будто пустота служит прикрытием невыразимого переживания. Тогда мы не знали, что говорила его третья жена, незаурядная журналистка Марта Гельхорн. Называя его замечательным писателем, она же говорила: «Бедняга, он был удивительно сообразителен и потрясающе глуп, ярок и героичен, человечен и жесток, груб и пуст…» Но сколько можно писать о пустоте, о чувствах и мыслях, которых нет?

Откликаясь на роман «Прощай, оружие», Платонов (сам в упадке) указал признаки кризиса. «Это хороший способ, – писал он о лаконизме, недоговорённости и подтексте, – но у него есть плохое качество»[243]. «Что-то ужасное происходит с Хемингуэем, – писал Эдмунд Уилсон в «Письме советским читателям», – когда он начинает говорить от своего лица». Хемингуэй прославился ранним своим романом, написанным от первого лица, тема оказалась исчерпана, началось хвастовство своим «я» и продолжалось до конца жизни, которую Хемингуэй оборвал, потому что (сам признал) больше писать не мог.

«Если писатель пишет о том, что хорошо знает…» – Хемингуэем установленная мера. Это знание – содержание сознания. Что знал Хемингуэй? Провинциальную жизнь, вырваться из которой его поколение готово было ценой смертельного риска. Восемнадцати лет записался в санитары, сразу же был контужен, оказался в госпитале, потом как журналист наблюдал одну войну за другой. «Въехал в Париж на танке с криком “Мы вас освободили!”» – это слышал я от людей в самом деле освобождавших Париж. Травму от войны Хемингуэй пережил, самой войны – нет. Говорил он о Стивене Крейне: «Его военные описания – игра в солдатики». Крейн не видел войны, но игра получилась талантливой. Стивенсон играл в пиратов, не нарушая ни правил, ни пределов игры. Если верить Марте Гельхорн, у Хемингуэя не хватило ума не нарушать пределов своего знания, и он стал выдавать игру – за реальность, позицию наблюдателя – за участие. «Я отвоевал три войны», – видел я среди бумаг копию его письма, а он и одной войны не отвоевал. «Он был под Каппоретто!» – восклицал Роман, сокровенный воин. И под Каппоретто, если иметь ввиду кровавую мясорубку, строго говоря, Хемингуэй не был, в начале службы его, контуженного, вывезли в госпиталь. Больше он войны не испытывал.

Основоположник литературы морских приключений, Даниель Дефо, которого даже в лодке на реке мутило, писал о море в пределах своего знания – бескрайний простор для предпринимательства. Герман Мелвилл, в молодости ходивший китобоем, написал две живые путевые книжки «Тайпи» и «Ому», но ему хотелось на морской основе создать книгу книг, и получился «Моби-Дик, или Кит», написанный не понятно кем и не известно для кого. Вроде бы писал китобой для желавших заняться добычей китового уса и жира. Но написано с избытком подробностей, слишком ветвисто и мудрено, а желавших заняться китовым промыслом среди читателей оказалось мало. В толстенном романе, по мнению Джозефа Конрада, в прошлом капитана, нет ни одной искренней строки – сплошная надуманность.

«Когда грохнула бомба, я ел сыр», – таков был фронтовой опыт Хемингуэя. Этой строкой из «Прощай, оружие» восхищалась моя мать, а Бахтин в таких строках видел острое чувство карнавализации. Литературщина или карнавализация, строка запоминающаяся, но какая угодно строка не текст, а набор строк – не роман. «Мистер Хемингвей» прекрасно написал о том, что узнал о войне: утрату всякого смысла великими словами доблесть и слава. Подобно Тому Сойеру, начитавшись приключенческих и рыцарских романов, решил проверить смысл ярких слов и ради этого с риском пошёл на войну. Было ненужно много воевать для того, что хотел он узнать, и ему повезло, сразу благодаря контузии узнал, и таковы пределы его знания.

В хрестоматии обычно включаются два коротких рассказа Хемингуэя «Там, где чисто, светло» и «Холмы вроде белых слонов». Как в капле, весь Хемингуэй. О чем это? О пустоте. «Мы способны лишь глазеть на витрины и пробовать разные напитки», – из рассказа «Холмы вроде белых слонов». Этих слов раньше я не замечал и не смог бы понять, пока не пожил в Америке: до тех пор не понимал я американскую самокритику. Но много ли об отсутствии можно написать? Вынутые из сейфа романы преданный ему издатель Скрибнер вынужден сокращать.

«В знак двадцатилетней дружбы».

Надпись на полном собрании рассказов Хемингуэя, выпущенном издательством «Сыновья Чарльза Скрибнера».

Чарльз Скибнер, с которым я увиделся в Принстоне, называемый «младшим», на самом деле был старшим и являлся главой издательства «Сыновья Чарльза Скрибнера», а его сын Чарли, именуемый Скрибнером 3-м, пригласил меня зайти – через ту дверь, которой пользовался Хемингуэй, входя в литературу.

Вокруг издательства «Сыновья Чарльза Скрибнера» сложился своего рода фольклор, как всякий фольклор, правдивый в основе и приукрашенный в деталях. Самое расхожее предание касается редактора Максвелла Перкинса, через руки которого прошли «И восходит солнце» и «Прощай, оружие». Устойчивая версия такова: представил Хемингуэй в издательство рукопись «Прощай, оружие», и услышал от редактора, что обычно слышат авторы – над рукописью надо ещё поработать. Авторы агрессивно реагируют на подобное требование, особенно такой автор, как Хемингуэй: как будто он сам не работал! Какая ещё там работа требуется? Перкинс, отличавшийся необычайной деликатностью манер и языка, ответил, что своего требования произнести вслух он не решается. «Не можешь сказать, так напиши!» – потребовал автор. И Перкинс написал слово из четырех букв, которое необходимо вычеркнуть. Хемингуэй вычеркнул. Ещё что? Оказалось, больше ничего. Работа над рукописью закончена, и автор предложил редактору отправиться в ближайший бар, чтобы отметить окончание их общих трудов. И они отправились. Тем временем в редакцию пришел Скрибнер, Чарльз, без номера, отец Скрибнера-младшего. Видит, нет на месте редактора, отличавшегося усидчивостью. Но на редакторском столе лежал настольный календарь, разграфленный по дням и по часам. Посмотрел издатель в календарь и в соответствующем квадратике 11.00 утра увидел начертанное рукой редактора слово, которое тот смущался произнести, хотя слово обозначало занятие более чем естественное и даже в рабочее время простительное. Тут возвращается Перкинс. «Макс, – посочувствовал Скрибнер, – оставался бы на ночь».

Попросил я разрешения постоять возле стола, за которым работал Перкинс. «Вы у этого стола стоите, – говорит Чарли. – А я за ним сижу». Сидел он на том же рабочем стуле, что и Перкинс. Когда же я посетил издательство в другой раз, Чарли показал мне слегка помятый листок бумаги с текстом, написанным от руки. «Разгружал стол и достал уже из мусорной корзины», – объяснил Чарли, держа в руках набросок, начертанный Томасом Вулфом. У того же стола состоялась встреча и разговор, о котором немногие знают, хотя фотография известна. На фотографии (слева направо) Перкинс, Скрибнер, тот самый, что прочитал неудобопроизносимое слово, Хемингуэй и Ван Дайн. Скрибнер улыбается, будто хочет сказать: «Ну и ну!» У Перкинса лицо напряженное, словно не знает, что сказать. Хемингуэй опустил голову, кажется, в смущении. А Ван Дайн, тоже с улыбкой, что-то говорит, заставляя Скибнера улыбнуться, Перкинса – напрячься. Что же он такое говорит? По словам Чарли, Ван Дайн говорил: «Вот как надо писать». Значит, как он, Ван Дайн, а не так, как пишет Хемингуэй. Над этими словами, когда стоял я у стола, оставалось посмеяться. Кто такой Ван Дайн? Автор детективных романов, когда-то имевших успех. Читать их я не читал. А кто их в мое время читал? Да, были романы Вайн Дайна бестселлерами, когда ими не были книги Хемингуэя. Ха-ха-ха!

И вот прошло тридцать лет… Того стола нет, двери нет, самостоятельных «Сыновей Чарльза Скрибнера» поглотил Макмиллан, а всех вместе взятых их слопали Саймон-и-Шустер. Макса Перкинса давно нет, Скрибнер-младший присоединился к старшему, Скрибнер 3-й работает редактором у Саймона с Шустером, Хемингуэй… Уже не тот!

А Ван Дайн? Его романы доступны в массовых переизданиях. Один роман я прочитал: заставляет себя читать. По телевидению показывают фильмы по романам Ван Дайна. Не критики уговаривают смотреть эти фильмы. Фильмы повторяют по просьбе зрителей. Ван Дайна не навязывают. Живет сам по себе в сознании своих читателей. Кто говорит, будто Ван Дайн большой писатель? Но – писатель с преданными читателями, как положено.

«Одной из существенных задач “Истории мировой литературы”, впрочем, является не столько введение в сознание нашего общества новых литературных фактов, сколько распространение надлежащего понимания их эстетической ценности».

Из доклада академика Н. И. Конрада «О некоторых вопросах истории мировой литературы» (1965).

При мысли о Хемингуэе я вспоминаю разговор с Николаем Иосифовичем. Принес я ему доклады имлийской конференции, в том числе доклад Виталия Сквозникова о Блоке. Доклад понравился как работа добротная, однако Н. И. сказал: «Ваше поколение не может себе представить, что для нас значил Александр Блок». Пришло наше время сказать: нельзя вообразить, чем для нас был Хемингуэй. Он олицетворял неподдельность, когда все казалось ложным.

Настоящее было его любимым словом, и всё в нем представлялось настоящим: талант, положение одинокого искателя истины, глубина – дна не видно: недоговаривает, лишь подразумевает и намекает. Помню, как американист Злобин позвонил мне по телефону и без предисловий сообщил: «Умер Хемингуэй». Тогда и Роман написал, что нас охватило ощущение личной утраты. Так было, это я испытал. С бутылкой водки отправился на конюшню. «Кого поминаем?» – спросили наездники. «Мастера»! – отвечаю мастерам.

Предостережение и прощание

«Борис Леонтьевич ушел из жизни, находясь на посту директора института Мировой литературы имени Горького».

Н. В. Кожевникова. Жизнь с нами и без нас (2005).

В условиях нашего времени всё, как у нас положено, смешалось. Оппозиция официозу подчинялась строгой ортодоксии, однако наоборот, где у наших выпуклость, у этих выем, как сказал поэт, иначе говоря, кто не с нами, тот против нас. Полемика знаковая, от меня защищали имена и названия, защитникам вовсе неизвестные или ещё не прочитанные. Уже можно было говорить, скажем, о бесплодии, поразившем на склоне лет официально утвержденного советского классика Константина Федина. Несчастный! От людей, занимавших у него деньги, я слышал: «Не может закончить свой последний роман». Он на писательском съезде походил на невоскресшего Лазаря. Это чувствовали, об этом говорили, но без риска подвергнуться остракизму невозможно было и заикнуться о мертвенности неофициальных кумиров, Элиота или Джойса, которые оставались нечитаны, в чем я убедился, полемизируя с защищавшими от меня того и другого.

Борис Леонтьевич, не менявший радикально своих взглядов, сделался союзником перевертышей, желавших прожить ещё одну жизнь, защищая то, с чем они раньше боролись. Мимикрия с переменой атмосферы – этого мы насмотрелись. Видывали оборотней, встречали сталинских волков в овечьей шкуре послесталинского либерализма. Тех же волков успели мы увидеть в их натуральной шкуре, но из-под овечьей шкуры проглядывали клыки: во имя догмы или свободы были готовы загрызть.

Решая проблему квадратуры круга, Борис Леонтьевич в поисках выхода из терминологического тупика выдвинул идею «большого реализма», что было другим названием «реализма без берегов», с которым он сам же боролся. Знающий человек, которому не давали показать своих знаний, за неимением другого выхода попал в панургово стадо прогресса, его знания служили групповщине. Трудно себе представить, какие мечты не осуществились и что за демоны владели этим незаурядным советским человеком, которого советская власть и поднимала на вершину, и бросала в бездну.

При мне в разговоре с моим отцом Борис Леонтьевич признался, что хотел бы написать… о ком? У меня челюсть отвисла, когда я услышал, что совершенный западник по складу личности и профессиональным интересам мечтал заняться… Тертием Филипповым! Почему славянофилом и почему из всех славянофилов Тертий Филиппов? О Филиппове я уже читал, но ещё не читал его самого, а когда прочитал, подумал, что выбор Сучкова мог быть продиктован избирательным сродством: верный слуга системы и в то же время противник официальных верований, Филиппов служил государственной церкви и с той же церковью конфликтовал. Борис Леонтьевич не мог не знать, что все усилия его героя высвободить и оживить веру пропали даром.

Был ли я просто не готов выполнить требований Бориса Леонтьевича? Развить свои тезисы мне мешала слабость философской подготовки, хотя отец мне говорил и повторял «Займись философией!» Столкнулся я с логическим позитивизмом, которому нас не учили и который, однако, царил в современном мышлении. Мой выход на современную философскую сцену походил на положение актера, не знающего языка, на котором он должен играть. Подначитавшись, я подумал: надо бы назвать это направление логософией, размышлениями о значении слов вместо учения о сущем. Называемая аналитической философия мне казалась философствованием о философском жаргоне вместо системы идей о смысле жизни. Чем больше я читал по философии, тем чаще вспоминал со студенческих лет знакомое «раздувают» – из ленинского определения доведенных до крайности соображений субъективных идеалистов. Кроме того, такие влиятельнейшие фигуры, как Гуссерль и Витгенштейн, успели отказаться от взглядов, на которые у нас ссылались будто на последнее слово мудрости земной.

Напросился я к Эвальду Ильенкову и отправился к нему за помощью. К сожалению, это было уже незадолго до его самоубийства.

Эвальд Васильевич был отзывчив, но, видимо, нездоров. Вторая встреча не состоялась.

Получив доступ к текстам, что раньше были мне недоступны, я обнаружил: интерпретационно подходил к тексту такой книгочей, как Гитлер. В его автобиографии страницы отведены приемам чтения: тот же метод, что и в политике – воля и насилие. Фюрер утверждал: толковать текст, значит, пользоваться властью. Джеральд Графф, профессор Университета Нортвестерн, в нашей беседе, перечисляя новейшие веяния в литературной теории, качал головой: «До чего договорились: интерпретировать означает – иметь власть!». В принципе, кто же спорит? Один из величайших переворотов в истории человечества – перевод Священного Писания на национальные языки (в Англии переводчика казнили, в России полный перевод являлся поводом для долголетней склоки). Но в узком смысле интерпретация есть выверт, инструмент для обработки мозгов. У Гитлера и современных интерпретаторов источник такого подхода один и тот же – Ницше.

Чтобы наши энтузиасты «жизни в мифе» узнали своего предка, Мих. Лифшиц цитировал «Миф двадцатого века» нацистского теоретика Альфреда Розенберга. Следуя примеру Михаила Александровича, я из английского перевода «Майн Кампф» перевел соответствующий фрагмент о насилии над текстом. Это оказалось настолько похоже на приемы новейших интерпретаторов, которые говорили об истолковании как обладании властью, что даже смелый и находчивый литератор Святослав Бэлза не решился включить в свою представительную антологию «Человек читающий» переведенный мной отрывок из книги Гитлера, хотя мы со Славкой о том договаривались.

Выслушивая упрёки Сучкова, я от отчаяния предложил: раз нам надо разрабатывать проблемы, в сущности неприкасаемые, нельзя ли выдвинуть такую теорию, которая бы игнорировала нашу текущую литературу, не укладывающуюся ни в какую дозволенную нам теорию. Иными словами, мы будем теоретизировать, а они там, через улицу, в Союзе писателей, пусть исповедуют измы, какие угодно, им же будет хуже без теории. В ответ Борис Леонтьевич не сказал ничего, лишь измерил меня взглядом, в котором читалось: «Ну и глупость же вы спороли!» А что ещё, кроме глупости, можно было спороть? Он сам кричал: «Хочу оспорить Сартра!» Иначе говоря, дайте опровергнуть хоть самого Сартра, но позвольте опровергнуть так, как считаю нужным, в меру своего знания и понимания. Но именно этого сделать ему и не давали. Кто не давал? Власть? Не давала паутина склок, опутавшая всех, в том числе и власть.

«Вы видите своего главного врага в Элиоте», – услышал я от Бориса Леонтьевича. Сказано было с упреком: Сучков отправлялся в зарубежную командировку и как бы предлагал мне одуматься к тому времени, когда он вернется.

«Гигантский карлик»

«Вот я, старик, в засушливый месяц…»

Из стихов Т. С. Э.

Т. С. Э. – Томас Стернз Элиот, к нему отношение у меня было то же самое, что и к Джойсу, сначала «за», потом «против». Дж. Б. Ш. (Джордж Бернард Шоу), Дж. Б. П. (Джон Бойнтон Пристли) – аббревиатура, как разъяснил мне Пристли, означает особый градус прижизненного признания. За Т. С. Э. я был до тех пор, пока его у нас ещё не знали и не читали. Но в конце 1970-х, в начале книжно-журнального бума, журнал «Иностранная литература» решил опубликовать подборку переводов из Элиота, сделанных моим сверстником (и даже свойственником) Андреем Сергеевым, а мне предложили написать «врез».

Согласился я, но не мог ума приложить, как, не кривя душой, высказаться за Элиота, влиятельнейшую литературную фигуры нашего времени. Если этого я не скажу, то и писать нельзя, просто потому, что будет неправдой. Долго мудрил в поисках выхода, наконец позвонил в журнал и сообщил о своей неспособности заказ выполнить. Андрей рвал и метал, его переводы без вреза не печатали. Врез перезаказали «старику Самарину». «Старик», которому лишь недавно исполнилось пятьдесят, написал в два счета, словно только и делал, что размышлял об Элиоте. Читая текст мастера получше меня (Элиот так говорил о Паунде), видел я сработанное рукой знатока: сказано, что можно было сказать, но всё же кроме того, что хотел бы сказать я. А хотел я сказать, что крупнейшая по силе воздействия величина не означает влияния благотворного.

Ещё в начале шестидесятых, когда я значился референтом, в библиотеку ИМЛИ поступила книга «Истина дороже» – за и против крупнейших фигур модернизма обменивались мнениями Герберт Рид и Эдвард Далберг. Сделал я по книге реферат и думал рецензию написать. Но что напишешь, когда ни Джойс, ни Лоуренс, ни Генри Джеймс, ни Роберт Грейвз, ни Эзра Паунд, ни Элиот у нас ещё не читаны? В книге, очевидно читанной, страницы с разносом Элиота оказались неразрезанными, словно читатель дал знать: «Слушать не хочу, что бы вы ни говорили!»

Далберг назвал Т. С. Э. гигантским карликом – раздутая до неимоверных размеров величина, по словам Дальберга, «пророк посредственности, вышедший из лондонских гостиниц с чашкой чая в руках, с мармеладом и тостом»[244]. Чай, мармелад и тост – намек на первую поэму Элиота «Любовная песнь Альфреда Пруфрока». Подстрочник:

Час для меня и час для вас,

Время для сотен непринятых решений,

Для сотен прозрений и колебаний,

Прежде чем приняться за чай с тостами.

Между тем в гостиной дамы входят и выходят,

Продолжая обсуждать Микельанджело.

Поэтический перевод Виктора Топорова тех же строк:

…И время Вам, и время мне.

И время все же тысячи сомнений,

Решений и затем перерешений —

Испить ли чашку чаю или нет.

В гостиной разговаривают тети

О Микеланджело Буонарроти.

Перенести к нам западную атмосферу я был неспособен, поэтому редакторы недоумевали: одно из двух, либо Элиот величина дутая, тогда зачем его представлять нашему читателю? А если – первостепенная, тогда его воздействие вредным быть не может. Если же оно противоречиво, так и напишите. А я хотел написать. что в нашем веке торжествует антитворчество, и Т. С. Э. – пророк этого зла. Если был у Элиота талант, то сказался в стихах о… кошках. В отличие от церебральных творений Т. С. Э., кошачьи вирши полны живого чувства и настолько прозрачны, что доступны детям. Конгениальный перевод Маршака:

Макавити, Макавити, таинственный Макавити!

Законы наши соблюдать его вы не заставите.

Презрел он тяготения всемирного закон.

На месте преступления ни разу не был он…

Я знаю множество других разбойников-котов,

Но я уверен, убеждён и присягнуть готов,

Что все коты, которых ждёт и ловит Скотланд-Ярд,

На побегушках у него, а он – их Бонапарт!

Той же рукой написано:

В моем начале мой конец. Я вижу, как свет

Падает на открытое поле, оставляя за собой

Темный переулок; прижимаюсь к ограде, пропускаю автобус;

Переулок ведет в загипнотизированную

Электричеством деревню. В теплых сумерках

Камни поглощают душный свет,

Георгины спят в пустой тишине.

Ждут появления сов.

Перевод В. Постникова

Такая же достойная Джекиля и Хайда раздвоенность, что и в живописи Пикассо между портретом привлекательной русской супруги и отталкивающим видением арлезианок. Того требуют обстоятельства – разъяснила мне знаменитая певица, исполнительница русских романсов всенародно признанная. В этом я убедился непосредственно. Мы с женой летом жили на конном заводе и пригласили её к себе. «Это – она?!» – спрашивал и переспрашивал конюшенный персонал, будто они видели чудо. А на концертах она пела средневековые латинские гимны, и на вопрос – зачем, ответ: «За романсы премий не дают». За кошек, видно, тоже много не получишь, а стихи канонизированного Элиота стали «кормом для критиков» – сказал Герберт Рид, не отрекавшийся от Элиота, с которым дружил сорок лет. Рид оправдывал Элиота теми же доводами, какими всю свою долгую жизнь оправдывал авангардизм и модернизм: нравится или не нравится, но другого сейчас быть не может: «Элиот – выразитель нашего времени, этим определяется его значение. Подобно многим, я под распадением искусства понимаю процесс, определяемый расколотостью зеркала, которое раньше создавало иллюзию цельности. Зеркало было расколото сознательно, чтобы разрушить образ, обычно принимаемый за реальность. Искусство прошлого, классическое искусство, пыталось создать впечатление единства из множества чувственных впечатлений. Современный творец (поэт, художник или музыкант) убежден в том, что это создаваемое единство есть фальшь, проще говоря, неправда. Поэма Элиота “Пустырь” – значительное произведение именно потому, что оно основано на новом приятии реальности (то есть непосредственном опыте) и воспроизводит разорванность нашего сознания, поэма передает образ реальности, наиболее приемлемый для лишенного иллюзий современного человека».

Элиот не образ распадения создал, он предлагал распад как таковой. Зачем же непоэзию называть поэзией? Поэзия Элиота – стихотворная философия, как явилась музыкальной философией атональная музыка, а живопись авангарда стала «намалеванным словом»[245]. «Современной поэзии положено быть труднодоступной», – сказал Элиот. Условием успеха «труднодоступной» поэзии оказывается теоретическая апология, самоистолкование и самореклама, чем и занимался Элиот-критик. Исходная идея Элиота об «употреблении поэзии в критический век» означала, что «труднодоступный» поэт может существовать в им самим создаваемом критическом климате. Критика, в том числе его собственная, должна помочь поэту найти контакт с читателями, достичь результата, какового без критико-теоретической поддержки поэт добиться не способен.

Изредка Элиот возвращался на свою заокенаскую родину. В Университете Миннесоты (там, где профессор Фурман провозгласил первенство русской литературы) элиотовская публичная лекция собрала семнадцать тысяч слушателей (17000). Кинопленка запечатлела это событие. Оратор монотонно читает о «функциях литературной критики», а собравшиеся, которым до литературной критики, как литературным критикам до кирпичей, говорят между собой. Слушатели не слушают, однако присутствуют: эффект присутствия вместо впечатления от услышанного и увиденного. Не то важно, что ты видишь и слышишь, важно – все видят, что ты присутствуешь, примыкая к сложившемуся взаимосогласованному признанию.

Замороженность до мертвенности – печать элиотовщины, современного сальерианства. Пустырь, по которому бродят «полые», опустошённые человеческие существа, таким виделся Элиоту западный ландшафт на закате века, который принято считать «веком гуманности и цивилизованности»[246]. Иррационализм и дисциплина, пустота и доктрина, хаос и порядок, такова тенденция того времени, когда Элиот, учившийся у снобов, новых гуманистов, выдвинулся в духовные лидеры и был признан диктатором. «При пособничестве Англиканской церкви и университетской профессуры», – моему отцу говорил и писал Олдингтон, знавший Элиота давно и близко, оказавший ему помощь при вхождении в литературный мир. Олдингтон ушел на фронт, а Элиот, служивший в банке, занял его место редактора литературного журнала.

«Не был он диктатором!» – уверял меня Раймонд Мортимер, искусствовед, участник группы Блумсберри. С ним познакомил меня Сноу, и увидел я, благодаря Сноу, как выглядело вошедшее в учебники понятие эстетство. А я верю в человеческое воплощение всякого абстрактного принципа: эстетство – выверт. Раймонд Мортимер как современник и авторитет, прекрасно себе представлявший, чем был Элиот, отбросил силой своего авторитета (авторитеты часто это делают, пользуясь своим авторитетом) общепризнанное, конечно, не запротоколированное, существующее мнение, о котором я читал и читал с референтских времен: Элиот считался диктатором.

Биографически стало известно, что Т. С. Э. с ранних лет страдал «сенесенцией» (senescence) – старческим отвращением к жизни, и когда говорят о том, что он «много страдал», и знают, о чем говорят, то идёт речь о том, что ему было отвратительно существовать, и творчество его – тот случай, когда, по выражению фрейдистов, личный недуг удалось превратить в общепринятый миф. У нас, в пределах моего времени, Фрейд и фрейдизм находились, так сказать, в спецхране, не были запрещены, но были недоступны, поэтому и наше отношение к Фрейду оказалось перекручено. В Америке меня на первых порах поразило поношение Фрейда и фрейдизма, а причины, как и многое другое, мне объяснили мои студенты: Фрейд попал в немилость с наступлением поры «положительного мышления» thinking). По Фрейду, все страдают неврозами, все больны: кому этого хочется? Таково было обывательское отвержение фрейдизма. Затем последовало профессиональное, точнее, назревало-назревало и прорвалось: Фрейда объявили мифотворцем. Когда я читаю нынешнюю разносную критику фрейдизма, то перед моим умственным взором встают фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением и с именем Фрейд-Фрейд-Фрейд. И вот психоанализ по Фрейду отвергнут, его лечебная практика дезавуирована – доктор Фрейд никого не вылечил. «Но почему фрейдизм нельзя считать своего рода религией?» – так поставила вопрос ученая дама, директор лондонского Музея Фрейда. Высказалась она, откликаясь на появление фундаментально-разоблачительной биографии и, не оспаривая автора, старалась сокрушительный удар амортизировать[247]. Почему же нельзя считать фрейдизм религией? Потому что Фрейд считал, что он создал новую науку. Думаю, следующее разоблачение в ряду кумиров века постигнет Элиота, будет признано: не поэзия то, что Т. С. Э. считал поэзией, он вовсе не та поэтическая величина, за которую принимали и по-прежнему принимают гнома, раздутого до гигантских размеров. Влияние Элиота измерялось не его талантом, а если талантом, то – каким?

Не осознанно вполне, что принятый за крупнейшего модерниста Элиот это второстепенный декадент, отредактированный Эзрой Паудом. Элиот, будущий «великий Том», начал с достаточно понятных декадентских стихов, которым достойную современности неудобочитаемость придал ментор модернистов Эзра Паунд. Косвенно Элиот это признал, посвятив «мастеру получше меня» исправленную Паундом поэму «Пустырь», которая закрепила за Элиотом место лидера поэтического модернизма. Обработка опубликована, но о вмешательстве Паунда в полной мере не знали до сравнительно недавнего времени, не представляя себе, насколько Паунд модернизировал Элиота. С тех пор Элиот слагал стихи, недоступные без интерпретационной поддержки и критической апологетики. Диктатура Элиота являлась типологической, его влияние воплотилось в людях. «Он присутствует и действует в каждом из нас», – сказал о нём последователь, ставший влиятельным. Элиот сплотил родственные души. Старались даже походить на него, как в эпоху романтизма «кудри длинные до плеч» служили признаком поэта, Элиот навязал облик банковского клерка. Притягательность Элиота определялась его настойчивым желанием быть поэтом, быть религиозным… Что ж, полагал Элиот, сказать нечего, но можно изобразить процесс говорения. Возможность возведена в закон, Т. С. Э. предлагал последовать его примеру.

Евгению Евтушенко (рассказал мне Евгений Александрович) Элиот при встрече посоветовал поменьше курить, и больше наш поэт, обладающий цепкой памятью, не мог припомнить ничего. Одна окололитературная дама мне рассказывала, как предложила она Элиоту отправиться с ним в постель, а в ответ последовало: «Это необходимо обдумать», но к тому же вопросу «Великий Том» не вернулся. Словом, умело маскируемое неналичие и бессилие, возводимое в современную норму. Все статьи Элиота о поэтах, начиная с Шекспира («Гамлет», по Элиоту, неудачная пьеса), подводят к мысли, что в наше время поэтом может быть только творец поэзии труднодоступной, каким и был Элиот.

Статью Элиота о Байроне я ещё не читал, когда, выполняя одно из первых институтских заданий, считывал с машинки рукопись книги Елистратовой. У Анны Аркадьевны шла речь о той статье, но было это в пору недозволенности, когда критика недоступного воспринималась как «битье лежачего», поэтому на слова Елистратовой я не обратил внимания. Статью Элиота прочитал, когда начал сомневаться в нем самом. Чтобы проверить своё впечатление, перечитал знакомые мне по машинописи страницы в книге Елистратовой. Читалось, как констатация факта: Элиот испытывал к Байрону психо-физическую неприязнь[248]. Элиот говорил: «Мы ждем от поэзии чего-то более насыщенного, чего-то тщательнее дистиллированного, но если бы Байрон подверг очистке свой стих, в нем не осталось бы ничего»[249].

Рассуждения Элиота о Байроне производят впечатление, будто кристально ясных по стилю и смыслу стихотворений Байрона он не читал, как едва ли прочел «Улисса», рекомендуя всем и каждому насладиться чтением неудобочитаемого романа. Следом за Элиотом дисквалифицировал Байрона американский литератор Дуайт Макдональд, известный тем, что шел «против потока», но какого потока?[250] Сказанное о Байроне тем и другим литературным авторитетом вызывало подозрение, что тот и другой просто глухи к живому поэтическому слову. Их суждения о Байроне – ненависть непоэтов к поэтической одаренности, презрение снобов к аристократу, отличавшемуся демократизмом. Отгородиться от «прочих» элитарной культурой – идея Элиота, которую он изложил в «Заметках о понятии культура», а Дуайт Макдональд с одобрением элиотовские «Заметки» цитировал. Н. Н. Берберова в разговоре со мной сравнила Элиота с Леонтьевым. Леонтьев желал подморозить Россию, Элиот, решивший сделаться европейцем более, чем европейцы, предлагал законсервировать старую Европу. Леонтьев сопротивлялся прогрессу, имея за плечами семейную историю обедневшего российского дворянина. Элиот, сын преуспевающего американского предпринимателя, стопроцентный американский демократ, совершил в обратном направлении демарш, который его предками, колонистами-пионерами, покинувшими Европу, был проделан в поисках сословной свободы. Элиот стал отступником демократической веры, превратившись в британского консерватора-реакционера. Если его поддержала Англиканская церковь, то Элиот пошел вправо ещё дальше, провозгласив классицизм, роялизм и католицизм символами своей веры. Это – сын фабриканта, нажившегося на производстве кирпичей!

Денационализация бывает вызвана разными причинами, но не все покинувшие свою почву стремятся намеренно-сознательно мимикрировать. Нынешнее, у нас распространившееся поношение советской власти людьми, которые всем обязаны советской власти, позволяет без излишних усилий фантазии представить себе перерождение, когда метаморфоза сочетается с амнезией. Переворачивают страницу и не помнят, что там было написано. Живые мертвецы, в них умерло прошлое, их настоящее – пустоутробие, которое заполняется вызовами очередной конъюнктуры.

Предположение покажется невероятным, но в адрес Элиота не раз высказывались упреки, что он доктринерским, не допускающим возражений тоном судит о том, чего как следует не знает. Элиот не снисходил до исправления ошибок, его сборники статей (собственно, рецензий) тиражировались снова и снова, давая противникам почувствовать «силу и славу» его стратегии: вытеснение всего, что было чуждо вкусам поэтической касты, сложившейся возле Элиота. Он сумел создать впечатление, что знает, чего не знал, владеет языками, которыми не владел. Он не считал нужным вносить исправления в свои непрерывно тиражируемые эссе, которые, говорил он, почему-то полюбились. Исходная элиотовская статья «Традиция и индивидуальный талант» была им написана, по его собственным словам, как пародия на учёные статьи. Однако пародия стала восприниматься всерьез как литературно-теоретическая программа. Вообразите: ленинские суждения «о партийной организации и партийности литературы» – всего лишь шутка. Что стало бы с тоннами бумаги, исписанной ради истолкования той краеугольной статьи? А цитаты из статьи Элиота попадаются в тысячах публикаций как критический манифест. Продолжается цитирование сказанного Элиотом в статье «Традиция и индивидуальный талант». В обширнейшей литературе об Элиоте не упоминается интервью, которое он дал Мулк Радж Ананду.

Об интервью узнал я случайно, оказавшись рядом с Анандом на заседании в Бомбее. Он мне сказал о том, о чем никто из индусов либо не знал, что сказать, либо не хотел мне сказать: как найти дом, где родился Киплинг. Элиот был почитателем Киплинга, и в нашем с Анандом разговоре слово за словом оказался упомянут Т. С. Э., а затем и его интервью. Беседуя с Элиотом, Ананд сказал, что индусы верят в поэзию по вдохновению. Элиот ответил: «Поэзия снова вдохновенной не станет, хотя желал бы я жить в эпоху вдохновения». «Значит, мир приходит к своему концу?» – спросил Ананд. «Несомненно, – сказал Элиот. – Мы уже присутствуем при наступлении Судного Дня»[251].

Моим современникам и соотечественникам такого рода надуманный фатализм знаком: их настойчиво пугают апокалипсисом и попаданием на тот свет. Пугают успевшие сказочно обогатиться, комфортно обосноваться и не собирающиеся, судя по всему, покидать грешный земной мир.

«…Тяжко мертвецу живым и страстным притворяться».

Александр Блок.

У истоков современности, на рубеже XIX-ХХ столетий, и в нашей литературе на сцену, нет, авансцену стали выходить живые трупы и под бурные, переходящие в оглушительную овацию аплодисменты притворяться «живыми и страстными». Какова причина их успеха? Ведь человек, Бога создавший по своему образу и подобию, выбирает себе кумиров по принципу родства, и виделись мне, куда ни посмотри, элиотовцы и элиотики. Восторжествовал тип невдохновенного сочинителя. «Преобладание теории над искусством», – об этом писал Луначарский, наблюдая начало процесса, когда «мастера могли больше сознавать, так сказать, механизм воздействия образа»[252]. Мы тот же процесс увидели в полной силе. «Сознательность» стала основным понятием критического словаря в наше время, когда эта сознательность вытеснила вдохновенность.

… В смятении ожидал я возвращения Бориса Леонтьевича. А он не вернулся, скоропостижно скончался за границей. Набору в похоронную команду я уже не подлежал, но зимой не многие решились поехать на кладбище, мне пришлось подталкивать сани с гробом.

Дорога между могил была гладкая, ледяная, сани стремились вперед, как бы сами собой, и я вдруг осознал, что стараясь успеть за катафалком, я имею вид торопящегося поскорее убрать покойника. Один из сотрудников Института так и сказал: «К Борису Леонтьевичу старались показать свою близость те, кто не имел на это морального права».

Нужда в героях[253]

«С утра очевидно, что жизнь прекрасна и все должно быть хорошо».

Лев Копелев. Хранить вечно.

Ещё один, прошедший лагерь литератор, Лев Зиновьевич Копелев, в своей мемуарной книге перечисляет лиц, которые помогли ему писать воспоминания. Он оговаривается, что со многими порвал, и среди них называет Бориса Леонтьевича.

О причине разрыва Лев Зиновьевич, давний приятель моего отца, у нас дома сказал, при разговоре я присутствовал, но повторить сказанного невозможно, ибо звучат голоса, обращающие обвинение того же сорта в адрес самого Льва Зиновьевича.

«Предоставим о причинах говорить историкам», – об аресте Гронского написала его вдова, ей в одном из лагерных посланий Иван Михайлович дал понять, кто его посадил, и не советовал доискиваться причин. Так о своем аресте писал и Бутович, не надеясь, что его «тюремные тетради» прочтут в ближайшем будущем. Историки заговорят не раньше, чем в самом деле, по документам, доберутся до причин преследований, что произойдет, когда станут доступны все архивы без исключения, а сделается это возможным нескоро. В пору разрушительного перестроечного правления Виталий Шенталинский успел кое-что разузнать, но чуть позже старатели, взявшиеся за воскрешение Бутовича и расшифровку его мемуаров, не смогли получить доступа к его следственному делу. Остается неизвестным, каким образом, чьей злой волей, оказалось сочтено антисоветским завидное знание конских родословных.

«К мои услугам столько прегрешений, что у меня не хватает мыслей, чтобы о них подумать», – со студенческих лет, когда я слушал у Романа спецкурс по Шекспиру, гамлетовские слова маячили передо мной, я и сам начал чувствовать, как это бывает: не хватает мыслей, чтобы подумать обо всем, что открылось и стало известно. С близкими иногда говорить трудно, и я спросил совета у только что вернувшегося из заключения Копелева: в смятении нахожусь! «Это состояние проходит», – ответил Лев Зиновьевич сразу же, словно ответ у него был давно готов. С тех пор не случалось мне слышать наставления столь же уместного и проницательного.

Мучительное смятение со временем в самом деле прошло, но… осложнились отношения с тем же Львом Зиновьевичем: литературные мнения его совершенно очевидно отдавали партийностью, особой, оппозиционной, и всё же ничем иным, как партийностью. «Разве ты не знаешь? – удивился Вадим. – Образовалась партия либералов, Копелев их вождь». Лев Зиновьевич чей-то вождь? Для меня это был близкий знакомый моих родителей, с его дочерью, согласно семейному преданию, я встречал первый в своей жизни Новый Год – тысяча девятьсот тридцать седьмой. Не мог себе представить, что окажусь по другую сторону от таких людей, как Лев Зиновьевич. С ним я чувствовал себя связанным общим прошлым и согласным пониманием вещей.

Среди знакомых Лев Зиновьевич известен был тем, что не отдавал взятые у них книги. И вдруг пришёл к нам и отдал, будто собирался в дальнюю и длительную командировку. Так, с книгами в руках, стоит он у меня перед глазами словно сфинкс в пролёте нашей высокой двери в древнем доме Бенкендорфа. А пришел к нам Лев Зиновьевич, оказалось, прямо перед арестом, словно был извещен заранее о том, какая ему предназначается роль в учреждении, что описано (плохо) его подельником в «Круге первом». Говорить «подельник» в данном случае, наверное, нельзя: прототипы персонажей сидели вместе, но не по одному и тому же делу, на это мне указали сидевшие. Но, думаю, дела разные, а принцип отбора в шарагу один и тот же для всех там оказавшихся.

Объясняя опалу Копелева, отец говорил, что со вступлением наших войск в Германию Лев Зиновьевич протестовал против жестокого обращения с пленными и населением. Ныне это основная тема в зарубежных книгах и фильмах о Второй Мировой войне: не освободители наши солдаты – насильники, и когда я об этом читаю, то, согласно записной книжке памяти, как говорит Гамлет, сразу вспоминаю Льва Зиновьевича.

Под впечатлением от печатной и не только печатной продукции, поливающей грязью нашу победоносную и многострадальную армию, перечитал я и его военные воспоминания. Поразил меня эпизод, который я прочитал, и не раз, новыми глазами: на танке или бронетранспортере въезжает наш солдат на чужую землю, глядя с детским любопытством и восторгом на прежде им не виданную иностранную жизнь. О, если бы, говорит Лев Зиновьевич, все наши солдаты так вели себя! Последующие эпизоды развеивают его радужные ожидания. Но разве на экскурсию по туристической путевке приехал человек в солдатской гимнастёрке и, кроме радости познания и почтительного удивления, ему и таким, как он, больше никаких эмоций проявлять было неположено?

Отвечая на упреки западных лидеров в том, что на территориях, нашими солдатами отвоеванных, насилуют женщин, товарищ Сталин отвечал: «Что же, мужику, который столько лет воевал вдали от семьи, и позабавиться нельзя?»[254].

С тех самых пор, когда услышал я от отца о неортодоксальных мнениях Копелева, одновременно с безграничной благодарностью этому человеку, от которого получил бесценные житейские советы, в моё сознание закралось недоверие к нему. Кто, кроме одаренного и образованного, всё видевшего собственными глазами литератора, мог выразить правду? Всю – не одностороннее разоблачение.

В границах своего опыта, мальчика времен войны, видел я немецких пленных и отношение к ним… Что я видел? Смею ли упоминать об этом сравнительно с тем, что видел Копелев? Один раз и не видел, а только слышал от друга своего Геньки, видел он, как по Садовому кольцу вели многотысячную колонну немецких солдат, взятых в плен после Сталинградской битвы. Мертвая тишина, ни выкрика[255]. Соседи по дому тоже рассказывали: москвичи стояли и смотрели, не было торжества победителей. В других странах торжество, я бы даже сказал, агрессивное торжество мне приходилось видеть.

Сам я, кроме налётов на Москву и бомбежки под Москвой, ничего страшнее не испытал, но всё же остервенения с нашей стороны никогда не видел, хотя с первого до последнего дня войны жили мы в убеждении, что мы и враги друг для друга не люди. Как только война кончилась, стали людьми. В студенческие годы, на последнем курсе, спустя двенадцать лет после войны, послали меня с англичанами в Ленинград: прохожие принимали их за иностранцев вообще – за тех же немцев, и ни одного косого взгляда. На Пискаревском кладбище бродила безумная старуха, она, услыхав чужую речь, подошла к нашей группе и едва слышно произнесла: «Пошли отсюда вон». Без восклицательного знака, выкрика не было. Атеист, я скажу на основе разнообразных чтений и житейских впечатлений: в нашей официально атеистической стране оставалась жива повсеместно забываемая и попираемая основная христианская заповедь «Возлюби врага своего».

Ещё ситуация: лето, каникулы, лагерь военнопленных под Москвой. Пленные работают за колючей проволокой. Тут же на лужайке мы гоняем в футбол. На выходной приехал ветеран войны Дядя Юра, подойдя к ограждению, заговаривает с немцем. Тот охотно и даже с улыбкой откликается. Беседуют они долго. После дядя нам говорит: «Дома у него жена и дочь. А воевал он…». Не помню, где воевал немец, но хорошо помню, каким тоном дядя, который воевал на Волхове, говорил, будто речь шла о случайной встрече на жизненном пути. Ветераны чувствовали союзничество и понимали друг друга, на какой бы стороне ни сражались. Лев Зиновьевич видел то же самое. Почему, взявшись за перо, не охватил того, что видел, ограничившись разоблачительством?

Теперь я подражаю одному своему старшему другу-американцу, который на склоне лет занимался чтением книг о том, чему оказался современником. Вот и я читаю одну за другой американские книги о холодной войне, в большинстве, за редкими исключениями, повторяется рассказ, как советские официальные представители настаивали, сопротивлялись, стремились утвердить свое влияние, не принимали того, что западные страны предлагали, обещали, соблюдали интересы всех, включая интересы стран, которые во время горячей войны являлись нашими общими противниками. Читаю, и сама собой из-за повторов проступает их односторонность, их взгляд на самих себя как разумных, уступчивых и в конечном счете правых. Попался лишь один текст, как всякое исключение, подтверждающий правило, это книга Бирнса.

Джеймс Бирнс, Государственный секретарь, участник Ялты, Потсдама и последующих переговоров Большой Тройки, не только слушал, он стенографировал речи участников. Книга, в которой Бирнс воспроизвел свои стенограммы, называется «Откровенно говоря», и он действительно откровенен[256]. Через его книгу мы слышим Черчилля, Рузвельта и Сталина, читаем признания самого Бирнса, несомненно, откровенные, и тем яснее понимаем, насколько он искренне не мог уразуметь сталинской склонности все мерять количеством крови, пролитой за войну. А Сталин, как записал Бирнс, соглашаясь с Черчиллем и Рузвельтом, говорившими о страданиях англичан и американцев, со своей стороны говорил и повторял: «Безусловно, все страдали от войны, но одни страдали больше, чем другие» (формула Оруэлла ещё не попала в печать, но, как знать, по внутренним каналам могло просочиться и могли вождю доложить). Однако Черчилль, Рузвельт и заодно с ними Бирнс не видели большой разницы между страданиями советских людей и берлинцев, бредущих с детьми и с домашним скарбом в последние дни войны. Берлин был в руинах, но в глазах западных участников переговоров не было терзаемой и разрушаемой в течение четырех лет страны, от имении которой говорил глава СССР. Сталин сопротивлялся включению сложившей оружие Франции в число победителей, достойных своей доли трофеев. А Черчилль и Рузвельт настаивали, что французы тоже страдали, и Бирнс с ними искренне соглашался. Но я прочел ряд книг о Париже во время оккупации: там мирная жизнь не прерывалась ни на один день, разве что у тружениц древнейшей профессии изменился состав клиентуры. В архивы я не заглядывал, но из книг постарался вычитать всё, достойное доверия о переговорах глав Великих Держав на исходе и после войны. Сталину приходилось слышать от Черчилля и Рузвельта о жертвах и страданиях всех народов, потерпевших от тотальной войны, что напоминало совет русского барина голодному крестьянскому мальчонке пожевать травы посвежее. Джеймс Бирнс чаще других дипломатов общался со Сталиным, обычно их встречи происходили на международной почве и наконец его вызвали в Кремль. Бирнс был подавлен, если не напуган, суровостью церемонии, пока его вели через анфиладу комнат в сталинский кабинет, и каждая из комнат, с охранниками, служила своего рода пропускным пунктом. И вдруг (поистине откровенно признает американский дипломат) ему пришло в голову, что в Белом Доме процедура та же самая, лишь с незначительной разницей: на советской стороне охрана в военных мундирах, а у них – в штатском.

Епифания единичная. В переговорах с Молотовым Бирнс чувствовал наше упрямое желание утвердить советское влияние в Восточной Европе, тогда как американцы были, по его словам, «просто намерены охранять в Европе свои интересы» (“we intend to maintain our interest in Europe”).[257] С искренностью, не вызывающей сомнения, Бирнс не понимал, чего опасалась советская сторона, ради чего стремилась окружить себя странами, где у власти стоят правительства, сочувствующие Советскому Союзу. Бирнс удивлялся, как могут русские думать о возможности нового на них нападения? Это когда по указанию Черчилля разрабатывался план войны с СССР. Бирнсу был присущ американский идеализм, о котором написан роман Грэма Грина «Тихий американец».

О нашей жестокости и даже зверстве впервые услышал я в горах Киргизии. От озера Чолпон-Ата мы поднялись в горы верхами с местным коннозаводским тренером, ветераном войны. В дороге мы с ним предавались воспоминаниям на джойсианский мотив «Неужели это был я?» Я рассказал о некогда мной проделанном жизненном эксперименте: уцепившись за поручни вагона электрички, решил прокатиться от сортировочной стации до Белорусского вокзала, вися на закрытой двери. Меня бы снесло высокой платформой, если бы в последнюю минуту стрелочница на вокзальной платформе не крикнула: «Дурак, ноги оторвет!», и я успел вскарабкаться между вагонами. Выслушав меня, спутник мой сразу ничего не сказал, очевидно соображая, чем бы прихлопнуть, как козырем, мой опыт безрассудства. Он молчал, пока мы поднимались по крутой тропе. Наконец, над грешной землей, оставшейся далеко внизу, и под высоким открытым небом, словно над миром, придержал коня дошедший до Берлина тренер скаковых лошадей, и как бы самому себе, усмехнувшись, говорит: «Переспишь с немкой, не понравилось – пристрелишь». Отозвался я нечленораздельным возгласом, выражавшим отчаянное неверие. Седая голова упрямо качнулась «Да!» и сделал он рукой жест, будто спускал курок.

Было ещё откровение, поблизости, доверился мне сотрудник ИМЛИ, тишайший, можно сказать, платоновский сокровенный человек, немолодой, воевал, и вот на избирательном пункте, где мы вечером дежурили и скучали, он говорит: «В Германии я завел себе временную немецкую жену». На каких условиях было основано их сожительство, спросить не решился, а мой собеседник не продолжил своего рассказа.

Мне тут же вспомнился Лев Зиновьевич, заходивший к нам перед самым арестом, и следом за этим слова отца: «Он вступался за немцев…» Мемуары Копелева о войне, где он рассказывает, как были ему высказаны упреки, а потом и предъявлены обвинения в том, что он «заступается за немцев», не вызывая сомнения в достоверности, оставляют впечатление неправды из-за неполноты: заведомо озлоблены, неразборчиво грубы и жестоки наши солдаты, как о них вспоминает фронтовик-литератор. И не мне это дополнять своими с детства сложившимися представлениями о наших смертельно уставших бойцах, которые спят под неистовый соловьиный свист. Но у Льва Зиновьевича солдатское озлобление выглядит безосновательным: чего это они остервенились? Почему жаждут отмщения вступившие на немецкую землю из страны, на которую немцы напали, оставили руины и пепелище, издевались и насильничали? «Вы представляете себе, что происходило на нашей территории под немцами?» – спросил я у американского преподавателя, видевшего об этом голливудский фильм и возмущавшегося нашими жестокостями. «Это СС!» – последовал ответ. Стало быть, наши солдаты, прийдя в Германию, должны были сначала требовать удостоверение личности, выясняя, в каких войсках служили отцы и сыновья тех жителей, с которых они хотели спросить за надругательство над своими близкими. В тех же книгах и фильмах наши солдаты представлены так, будто ничего, кроме жестокостей, они за всю войну не совершали. Не дает Западу покоя, что советские люди вынесли на себе основную тяжесть войны, советская армия взяла Берлин и сильнейшим из вождей оказался Сталин. Одно-два исключения, но, как правило, почти каждая книга о войне прямо или завуалированно замалчивает или отрицает эти факты, а в некоторых книгах намек: хорошо бы Гитлер выиграл войну. Книги пишут, издают, рецензируют и не краснеют – цивилизованные люди! «После английских побед в Северной Африке и поражения немцев под Сталинградом…» – характерный оборот речи. Книга не о войне, тем заметнее формула: не мы побеждаем, немцы терпят поражение. «Благодаря британцам и в основном американцам фашистская Германия была повержена в 1945-м», – ещё из одной книги, тоже не о войне. Знающими людьми написано с убеждением, что (по западным подсчетам) двенадцать миллионов советских солдат и семнадцать миллионов мирных граждан послужили всего лишь человеческим компостом для удобрения европейской почвы[258], а побеждали и верх над фашизмом одерживали другие, которые воевали умеренно и гуманно. Продиктовать вышеприведенные строки способно лишь чувство эгоистического самосохранения, какого в людях Запада не отрицал даже Джозеф Конрад, славянин-поляк, русофоб Конрад Коженевский, принявший «точку зрения Запада», но все-таки верный своему намерению понимать суть вещей, а не просто постукивать по ящику с целью узнать, что внутри, как им написано о дознании в романе «Лорд Джим»…

Когда читаю и слышу суждения о сталинском времени, то стараюсь узнать, какого возраста люди пишут или судят и рассуждают о войне. Первым делом стараюсь как бы заглянуть в анкету, чтобы узнать год рождения рассуждающего и судящего. Говорит ли человек о том, что пережил или же видел в кино? Редко, крайне редко бывают и неожиданности, поразительные неожиданности, тем более поразительные, потому что редки. Просто глазам не веришь, когда вдруг читаешь: «Благодаря тому, что Гитлер был занят вторжением в Россию, англичане, а затем американцы получили драгоценную возможность на досуге подготовиться к запоздалому освобождению Северной Европы в июне 1944 года. Так, например, дружная ватага американской 101-й Воздушной Дивизии просто носила обмундирование в течение двух лет, прежде чем услышала нешуточные выстрелы со стороны противника». Эти строки на страницах американского журнала я прочитал и перечитал несколько раз, прежде чем поверил: не пригрезилось ли мне. Нет, напечатано и напечатано в The New York Review of Books, October 12, 2017, p. 16. Поискал сведения об авторе строк невероятных по степени объективности. Оказалось, английский историк, которого принято упрекать в том, что он не любит своих военных. Выходит, достаточно военных любить, чтобы считать, будто они в самом деле воевали.

Мое самое первое публичное выступление в Америке было перед школьниками, и в начале, как само собой разумеющееся, я упомянул наше военное союзничество. Учитель, который организовал выступление, прервал меня: «Расскажите, что это было за союзничество. Наши дети об этом не знают». С тех пор я убедился: не знают школьники, не знают студенты, не знают образованные и начитанные, короче, ни дети, ни взрослые не знают. «Если судить по тому, что о Второй Мировой войне говорится в американских школьных учебниках истории, то Советского Союза просто не существовало», – на Конференции по Американо-Советским отношениям сказал зампредседателя Президентского Проекта научного обмена Грегори Гуров[259]. В эмигрантской газете «Новое русское слов» я прочитал подтверждение моим разрозненным впечатлениям. Цитирую по памяти, но отвечаю за слог и суть сказанного, поэтому закавычиваю: «обывателю внушается уютная мысль, что американцы выиграли войну». Такими словами не стала бы бросаться газета, издаваемая в Нью-Йорке российскими евреями.

Оруэлл рассуждал, какой табак курить предпочтительнее, когда Бахтин из собственной рукописи вертел самокрутки с махоркой. Какой западный фермер пахал на коровах во время войны? Если люди Запада пережили нарушение комфорта, то наши люди испытали разруху поверх разорения. Во время последней встречи советских и американских писателей мы проехали по Белорусии: наши гости узнали, чего они себе не представляли. Из писателей и профессоров литературы, с которыми я сотрудничал в Двусторонней Коммиссии, двое, Гор Видал и Пол Фассел, воевали, и сомнений в том, кто и какой ценой в самом деле выиграл войну, у ветеранов не было. И ещё два голоса, слависты-супруги Джон и Кэрол Гаррар. Газета «Нью-Йорк Таймс» поместила их реплику с призывом не забывать, благодаря какой армии одержана победа над нацизмом. Джон во время войны служил в Ирландии, помнил бомбежки Лондона.

Когда Льва Зиновьевича выпустили, он зашёл к нам домой и рассказывал, что в лагере его, вконец исхудавшего, «пустили по ОСИ». Аббревиатура им расшифровалась как Общество Спасения Интеллигенции, организовали спасение лагерные врачи, поместили в лазарет, где он и остался работать санитаром. В мемуарах эпизода я не нашёл, но слышал от него самого. О многом Л. З. не рассказывает, мне кажется, не потому, что скрывает, однако стремится не создать впечатление, что ему выпадала судьба наблюдателя в тюрьме, в лагере, по ходу раскулачивания и во время войны.

Лагерная литература создается «придурками», зека привилегированными, – открыли мне глаза бывшие зека Толя, Марлен и Серго. То же услышал я от американского биографа Солженицына, он намучился с предметом жизнеописания. Биограф писал биографию авторизованную, должна быть удостоверена самим Солженицыным, а Солженицын хотел остаться в пределах мифа, созданного им о себе, и отказывался отвечать на вопросы об аресте и заключении.

«Мы любим Копелева!» – услышал я в Доме Гёте, организации вроде нашего Дома Дружбы с зарубежными странами. Пришёл я туда после телефонного разговора со Львом Зиновьевичем, позвонил ему в Кёльн, услышал его голос, и, прошу, представьте себе, что значил для меня шоколадный баритон, как я про себя называл этот голос, который я помню столько, сколько помню себя самого. «Ебж» – толстовской аббревиатурой, означающей «Если буду жив», ответил Лев Зиновьевич на предложение участвовать в конференции. Через год уже не был жив…

Тема конференции «Современный неонацизм», в Доме Гёте материалы обещали и не прислали. В ответ на мой запрос последовал вежливый холод. «Мы сами, – было мне сказано, – готовим конференцию на ту же тему». Зато о Копелеве, как только я упомянул его среди возможных участников конференции, в немецких голосах чувствовалась неподдельная теплота. Ещё бы, им его не любить! Он защищал их, потерпевших позорное поражение.

«Своими глазами наблюдал работу НКВД по ликвидации кулачества, эти наблюдения легли в основу книги его мемуаров», – сообщается в биографии Копелева. Что означает наблюдал? То же самое, что значит Бабель ходил смотреть расстрелы. «Вы уже причастны», – формула Льва Зиновьевича. Его перевод пьесы Брехта «Жизнь Галилея» – исповедь переводчика, подобно герою пьесы запутавшегося в неправде прежде, чем стать жертвой мракобесия.

Лев Зиновьевич Копелев значится среди эмблематических фигур нашего времени, снова и снова его судьба заставляет думать о природе протеста. Тема пока что рассматривается по инерции, безоговорочно занимают сторону протестанта, не проверяя условий и смысла протеста. Байроническое бунтарство, отвергнутость и позор Оскара Уайльда, хемингуэевское одиночество – роль на публике, большой публике, когда зрителем становится целый мир. Оскар Уайльд будто бы так и говорил, отказываясь покинуть Англию и избежать скандального процесса: «Я должен доиграть эту драму до конца». У меня в памяти слова Ильи Львовича Слонима о Маяковском: «Ему нужна была постоянная опора, пусть на сопротивление. По улице шагал, словно опираясь на встречный ветер, иначе не смог бы передвигаться, словно колосс на глиняных ногах». Такой протестантизм напоминает поезд, идущий по рельсам, то в одну, то в другую сторону, одиночество публичное. Но есть и личное. У истинных одиночек считанные сторонники, не толпа, окружающая бунтаря в ожидании вместе с ним триумфа. А действительно одиноким никто не обещает вознаграждения и торжества. Хочу ли я сказать, что Копелев (исхудавший до дистрофии) был прав, упрекая Сучкова? Или Сучков (которого били) страдал больше? Хочу сказать, что имею представление о незаурядных людях сталинского времени, временем созданных, выдвинутых и затем изуродованных. Роль обстоятельств, мера личной слабости и степень вины различны в каждой судьбе.

Сверху

«Рад, что вы собираетесь выпустить книгу о Тургеневе, везучем писателе, ему несомненно удалось многое в жизни найти для нас и для себя, за вычетом справедливого суда. Возможно, и это он обретет со временем».

Джозеф Конрад – Эдварду Гарнету (1917).

Джозеф Конрад имел в виду нападки на Тургенева лево-радикальной молодежи, о чем он слышал от своих польских соплеменников. Но когда Конрад обращался к Гарнету, справедливость уже давно восторжествовала. Признанной мировой знаменитостью Тургенев стал с тех пор, как обосновался во Франции. В Париже его узнавали на улицах. Не все его читали из тех, кто узнавали, но и читавших было предостаточно.

Загородный дом, выстроенный писателем в окрестностях Парижа, смотрит на округу с холма, как бы обозначая положение обладателя воздушного шале – на вершине славы. Внизу – река Сена, ожившие пейзажи импрессионистов, сюда на веслах приходил Мопассан, дальше по реке – замок Дюма, ещё дальше – дом Золя.

Мы с Родионычем находились там по случаю открытия отреставрированного тургеневского дома-музея и учреждения Общества Друзей Полины Виардо, её сестры, певицы Малибранш и Тургенева. «Посланный в мир от имени русской литературы», – говорилось о Тургеневе на конференции, проходившей в доме Виардо на склоне холма. Сборище, организованное Звигульским, создателем Тургеневского музея, не было грандиозным, но – прочувствовано-осмысленным, собравшиеся сознавали, зачем они здесь находятся. Воздаяние по справедливости, которое предсказывал Конрад, совершалось вполне. Не помню, по какому поводу я, выступая, упомянул Шмелева, но в перерыве подошла ко мне средних лет дама, обрадованная упоминанием. Представилась родственницей Шмелева. Сказала: «Я вам и книжки его подарю».

Для этого было надо добраться до Парижа. Повез нас потомок анархиста и племянник литературоведа, авиационный механик Игорь Всеволодович Эйхенбаум, однако повез совсем с другой целью. Родионычу требовалось добыть некий особенный гипс для поправки челюсти. Ехали через Pont Neuf, вывернули на Площадь Ратуши, вдруг Эйхенбаум мне велит: «Вылези и останови уличное движение». Машины шли на нас непрерывным валом. Выбрался я из автомобиля, даже не предполагая, что будет дальше. Слегка махнул рукой. Механическая волна разом замерла. По возвращении провели весь вечер в гостинице, слушая нашего водителя. Ветеран полка Нормандия-Неман Игорь Всеволодович рассказывал о крушении советского сверхзвукового лайнера на авиационном салоне в Ле Бурже. Сам он, исполнявший роль переводчика для нашего экипажа, не погиб благодаря тому, что свою машину припарковал в неположенном месте, Полиция потребовала, чтобы он сошел с самолета и переставил автомобиль, как положено. Он сошел, но в салоне забыл ключи. До взлета оставалось пятнадцать минут. Некогда было возвращаться за ключами. Самолет взмыл в воздух без переводчика. Спустя полчаса это была груда обломков лучшего в мире сверхзвукового ТУ-144. Первое, что Эйхенбаум увидел, когда добрался до взлетной полосы, была связка его ключей. Лежала на столике среди предметов из останков воздушного гиганта.

О катастрофе я прочитал, прослушал и просмотрел доступное любопытствующему – не изыскателю-специалисту. Ясности до сих пор нет, версии колеблются от французского заговора до российского разгильдяйства. Одно объяснение устроило обе стороны: каковы бы ни были реальные причины падения, решили причин не разглашать, чтобы не портить международных отношений, чуть-чуть наладившихся. Ради взаимо-приемлемой версии пожертвовали репутацией одного из погибших советских пилотов, представив его просто недотепой. А мертвые сраму не имут. Узнают правду, когда причины страшного происшествия будут столь же безразличны, как тайна Железной маски.

Пауки в банке

За что боролись

«Люди, я любил вас, будьте бдительны».

Юлиус Фучик перед казнью.

С детских лет охватывал меня страх: вдруг соседи по коммунальной квартире разоблачат Деда Васю? Отца постигла ирония истории, он отвечал за выпуск исповеди чешского героя-мученика, кончающейся словами «…будьте бдительны!», и стал жертвой им же опубликованного призыва. Призыв, хорошо переведенный и редактурой доведенный до афористической выразительности, был взят на вооружение нашей пропагандой, а благородные люди, вдохновляясь призывом, доносили на теряюших бдительность, донесли и на отца, разоблачил его сослуживец, хотя отец, живший, как натянутая струна, бдительности, точно, не терял.

Деда Бориса тоже разоблачил сослуживец, за космополитизм. Знай я больше иностранных слов, назвал бы деда шовинистом. Циолковскому он посвятил свою жизнь, но я у него спросил, почему же село Ижевское, где родился звездный провидец, не переименовали в Циолковское, и дед, ни разу на меня голос не повысивший, крикнул: «Поляк!» Разве это вопль безродной космополитической души?

А Дед Вася ведь был эсером – он сам мне об этом говорил и повторял не один раз. Возьмут соседи и сообщат, что дедушка мой затаившийся враг, с которым нужно вести борьбу. Борьба шла за дрова. Центрального отопления на Большой Якиманке ещё не провели, топили печи, дрова были сложены в общем коридоре, и соседи постоянно таскали чужое топливо. Дед с ними ругался, произносил, словно с трибуны, пламенные речи. На общей кухне я услышал, как соседи говорили, что мой дед «стоял за революцию». Говорили, качая головами: тронуть его трудно. За ту ли революцию он стоял, за которую надо было стоять, у соседей не хватало образования разобраться. Иначе бы, пожалуй, донесли и захапали дрова. Так мне открылась житейская подоплека политических кофликтов.

«Судиться по правам – не тот у них был нрав».

Из басен Крылова.

Хотелось бы мне думать, что самому Сталину пришла в голову мысль посадить в тюрьму друга моего отца Бориса Леонтьевича Сучкова, которого Сталин и назначил директором издательства, а заведующим редакцией художественно литературы в том Издательстве Иностранной литературы, сокращенно «ИЛ», был мой отец. Хотел ли Сталин посадить Сучкова, того знать не могу, но знаю: моего отца снять с должности и оставить без средств существования (за неразоблачение Сучкова) хотел сотрудник, находившийся в кабинете рядом, по тому же коридору. Сотрудника, приходя на работу к отцу, я видел. У него был поврежден глаз, и казался он одноглазым, но мне, мальчишке, было не разглядеть горевший у него в здоровом глазу огонь зависти.

Тогда же у Деда Бориса в гостях видел я заведующего кафедрой Московского Авиационного института, где мой воздухоплавательный дедушка вел курс своей жизни – историю летания. Глядя на улыбающегося гостя, нельзя было подумать, что улыбчивый посетитель ненавидит и боится деда: защит диссертацию и, чего доброго, станет претендовать на место, которое заведующий получил за усиленные изъявления патриотизма. Хотел или не хотел дед заведовать кафедрой, я не знаю, но знаю, как называлась дедова диссертация: «Генезис русской воздухоплавательной мысли в трудах Менделеева». Длинное заглавие я запомнил, споткнувшись о незнакомое мне слово «генезис». За диссертацию три академика рекомендовали сразу дать докторскую, плюс положительные отзывы оппонентов и собственноручно засвидетельствованная поддержка дочери Менделеева. Всё это, очевидно, лишь усиливало опасения заведующего, и как космополита-лжеученого он разоблачил строителя самолета, который назывался «Россия-А», первый русский самолет серийного фабричного производства. В советские годы в честь самолета была выпущена марка, а копию доноса, напечатанную под копирку, я обнаружил после кончины деда среди его бумаг. В конце: «Пора разоблачить…».

Как оказалась копия у деда? Возможно, получившие донос хотели ему показать, что ничего против него не имеют, но уж такое наступило время разоблачать, не разоблачишь ты, разоблачат тебя. Обвинений серьезные люди не принимали всерьез, но как люди серьезные знали: спорить опасно и бесполезно, можно ещё и навредить тому, кому хочешь помочь. Помалкивай – не защищай, только вызовешь лишний контрудар: жертву добьют. К тому же никто и не доискивался, лже дед или не лже. С кафедры, где он преподавал восемнадцать лет, его ушли (так тогда говорили «такого-то ушли», сняли), и остался дед всего-навсего без ученой степени. А жена Маленкова, В. А. Голубцова, пристроила его в Институте истории естествознания и техники.

Валерия Алексеевна известна своей поддержкой ученым, попадавшим в тюремно-научные учреждения, называемые «шарагой». О Голубцовой не забыли за рубежом, встретился я с американским биографом, он заканчивал книгу о Котельникове, создателе секретной радиосвязи, тоже из тех, кого Голубцова взяла под свое крыло. На меня американец посмотрел как на диковину: знаю имя этой удивительной женщины.

В шарагу дед не угодил, но когда от преподавания в МАИ его отлучили, влиятельная дама, замдиректора института, устроила живую историю летания на должность младшего научного сотрудника (и я в числе экскурсантов, благодаря ей, побывал в зачарованном царстве, за Кремлевской стеной). Почему дед получил поддержку, объяснили слова Королева, ещё засекреченного, его ближайший помощник Корнеев на похоронах деда передал те слова: «Главный велел передать, что другого такого человека не было». К деду обращались с вопросами, на которые он один мог ответить. «Циолковский у нас сидел?» – спросил его сам Маленков, вызвал и спросил. «Две недели», – отвечает дед. Так в свое время он отвечал и Дзержинскому. Едва вошел в кабинет Железного Феликса, над рабочим столом выросла худая фигура, кулак стукнул по столу, прозвучал резкий голос: «Почему гелий?» Видно, донесли, будто гелий – вредительство. Дед все-таки нашел в себе силы объяснить.

«Пусть наконец будет правда, даже если она ведет к отчаянию».

Слова Томаса Гарди, которые я прочитал в диссертации отца.

Однажды ночью разбудил меня отцовский голос. На письменном столе горит лампа. У стола отец стоит будто по стойке «Смирно!» и читает по бумаге. Репетирует, как объяснит в ЦК Комитету Партийного Контроля, почему потерял бдительность. Пробовал отец оправдываться, писал одно за другим письма, настаивая, что не разоблачил начальника и друга лишь потому, что не в чем было разоблачать. «Вы не хотите себя признать ни в чем виновным?» – рассказывал отец, как его спрашивали, и писал очередное письмо, а затем, мешая мне спать в той же комнате, продолжал репетировать.

Комиссию контроля возглавлял старый большевик Шкирятов, он в семнадцатом году вместе с Дедом Васей, по разные стороны баррикад, заседал в Моссовете. Не напомнить ли о себе и попросить за сына? Нет, решили, лучше не напоминать. Скажут, мало того что бдительность потерял, ещё и сын недобитого эсера!

Оправдательных писем у отца накопился целый чемодан. В Москве у нас повернуться было негде: если бы отец квартиру получил, то загремел бы и за пользование служебным положением, не только за потерю бдительности. Когда же отца восстановили, мы повторили сюжет чеховской «Новой дачи»: вторглись в другой мир и понесли потери.

После десталинизации на отца свалился гонорар за переводы, переизданные даже без его ведома. На эти деньги под Москвой в селе Михайловском у Красной Пахры, на Старой Калужской дороге, купили пол избы. Туда, кроме чемодана отцовских писем, свезли ящик с тетрадками, исписанными Дедом Васей, который, пока не сразил его рак, писал, опасаясь приниматься за мемуары, свой ученый педагогический труд. В Михайловском начались новостройки, местным жителям, чтобы перебраться в полугород, надо было доказать, что им жить негде, соседи сожгли свою половину дома, сгорела и наша. Из огня соседи спасли с нашей половины самое ценное – подушки. Сгинули в огне чемодан исповеданий сталинского времени и ящик с рукописью «Воспитание нового человека».

Amor et delice humani generis (Любовь и отрада рода человеческого)

«Иной, например, даже человек в чинах, с благородной наружностью, со звездой на груди, будет вам жать руку, разговорится с вами о предметах глубоких, вызывающих на размышления, а потом, смотришь, тут же, перед вашими глазами, и нагадит вам».

«Мертвые души».

О вражде двух выдающихся ученых в назидание нам, младшим сотрудникам, рассказывал Уран Абрамович Гуральник, до начала 60-х Ученый Секретарь ИМЛИ, а в сталинские времена – секретарь ОЛЯ (Отделения языка и литературы). Называл он громкие имена соперников, я называть не буду: вражда и приемы борьбы типичны, склока светил, не угасая, шла по нормам и правилам времени. Обозначу научные величины, помня урок Арнольда, Х и Y.

Академик Х хотел получить Сталинскую премию, а член-корреспондент Y, входивший в Комитет по присуждению премий, мечтал стать академиком. X говорил: «Пока я жив, не быть ему академиком». Y: «Не получить ему премии, пока я жив». Труд академика выдвинули на соискание высшей награды, член-корр дал отзыв: «Не может не вызывать недоумения, что на Сталинскую премию выдвинут труд, противоречащий сталинским установкам». Премии не дали одному, звания академика – другому. Разбираться не стали, свара, только начнись, еще неизвестно, чем кончится, чья сторона окажется сильнее в схватке за чистоту сталинских установок.

Рассказывал Гуральник и о том, как в кругах академических произошла смена власти. Когда он был Ученым Секретарем ОЛЯ, то кабинет делил с академиком Мещаниновым. Крупнейший маррист, возглавлявший Отделение, по его словам, отличался усидчивостью и пунктуальностью: ни минуты не опаздывал на службу и отсиживал своё от звонка до звонка. И вдруг на глазах у Гуральника среди рабочего дня поднялся главный филолог из-за своего письменного стола и ушёл, удалился без единого слова, оказалось, безвозвратно.

Всеми ему доступными мимико-риторическими средствами Уран Абрамович старался передать силу испытанного им потрясающего впечатления: солидный, выдержанный, пожилой, занимающий в своей области наивысшее положение учёный сановник встает и уходит. Можно подумать, в туалет пошёл, а он навсегда ушёл из сферы многолетней деятельности.

Гуральник говорил, что Мещанинов был вежлив, обходителен, а историки филологической науки установили, что он, находясь у научной власти, даже не подвёл под монастырь кое-кого, не считая тех, которые уже были подведены. Чего же он покинул поле боя? Услышал топот дальний и присмирел. Раздался ему зов, подобный крику солдат, ворвавшихся во дворец, чтобы арестовать Временное Правительство, или команда матроса, разгонявшего Учредительное собрание: «Кончилось ваше время». Кончилось время марристов, пришло время виноградовцев. Вождь проигравшей партии знал, как оно бывает, когда не наша берет, и ушёл доживать на покое – на пенсии.

«В языкознании приятие советских норм означало марризм, официально поддерживаемую лингвистическую доктрину».

Джиндрич Томан. Магия разговорного языка. Якобсон, Матезиус, Трубецкой и Пражский лингвистический кружок, Издательство Массачусетского Технологического Института, 1995.

В шестидесятых годах я услышал, что двоюродная сестра Бориса Пастернака, Ольга Фрейденберг, этнограф, предвосхитила современный структурализм и самого Леви-Стросса. «Предвосхитила», – так, без колебаний, сказал мне сведущий венгерский фольклорист Мартон Иштванович. За предвосхищение ей и попало? На такой вопрос Мартон ответа не знал, и чтобы им сказанное проверить, снял я трубку и по старой памяти позвонил профессору, читавшему нам в Университете курс лингвистики. Почтенный профессор ответил, однако не сразу. Попросил: «Одну минуту, я спрошу у жены».

Зачем же выдающийся знаток стал спрашивать чьего-то мнения, как бы считая нужным сделать сноску? Если бы речь шла о факте, специалист сразу бы ответил «да» или «нет», но таковы были времена, надо всем по-прежнему нависал давящий вопрос отошедшей эпохи: надо знать или не надо? Вопросы теории по-прежнему решались партийно по мере выяснения личных отношений: кого признавать или не признавать.

Пока ждал я ответа, в трубке, издалека, слышались голоса: «Леви-Стросс… Фрейденберг…» – шло деловое обсуждение, словно в штабе принималось решение, считать или же не считать, что предвосхитила.

Вернулся профессор к телефону и сказал по-прежнему вежливо, но твердо: «Нет, не предвосхитила». Так решили супруги-ученые.

Мой профессор считался нераскаянным сторонником Марра, а его жена, тоже лингвистка, пропагандировала «порочные теории Блюмфельда». Приверженность «порочным» взглядам сошла с рук языковедам-супругам. Другим попадало и за меньшие грехи – очередная тайна нашей советской истории. Марризм называют лингвистикой официальной, словно решение было принято в ЦК и Совете Народных Комиссаров, хотя как и почему так считалось, не выяснено. Но в книгах пишут: «Инспирированный верховной властью разгром марризма…» Власть разгромила ею же учреждённую доктрину? Лучше бы выяснить, кто кого инспирировал.

«Блюмфельд объясняет сходство между различными словами близкого значения в полном противоречии с методом, здесь предложенным».

Отто Есперсен. Язык. Его природа, развитие и происхождение. Нью-Йорк: Издательство Нортона, 1964.

О «порочных теориях» влиятельного американского лингвиста рассказывал Д. Д. Григорьев. Познакомились мы с ДимДимычем в конце 70-х, он преподавал в Джорджтаунском университете, а в начале научной карьеры выпало ему испытать эти теории на практике, даже на собственной шкуре: он, среди прочих, был сделан подопытным ради проверки учения о языке без знания языка. По словам Григорьева, то было издевательство над языком и над здравым смыслом, но уклониться от участия в изучении языка по Блюмфилду можно было лишь ценой потери работы – Блюмфелд возымел в языкознании власть диктаторскую. Что за диктатура? Веря ДимДимычу, все же я не мог себе представить, если диктатура, то как она действует не у нас.

Пришлось представить, когда такую же обстановку застал я при Р. О. Якобсоне в Массачусетском Технологическом Институте. По мере моего официального представительства пытался я защитить своих бывших соотечественников-друзей, попавших в Америку диссидентов и павших жертвами ученого самодержавия. Выбросили их из академического мира на улицу, а я очутился в положении советского заступника за антисоветчиков, вдруг осознавших: «Смешно за свободой являться в чужую страну…»[260].

Не против американской власти мои друзья осмелились идти, а против Романа Осиповича – стали спорить с ним, не зная, что тут не спорят, уже давно не спорят, как наши люди, вырвавшись на свободу, полагали можно и нужно спорить, до изнеможения и во имя истины, кто – кого. Взялись наши искатели спорить с Романом Осиповичем о природе литературы, которую (природу) он сам, как им казалось, плохо понимал и ещё хуже разбиралась в литературе его супруга-сподвижница, Кристина Поморская. Мои соотечественники-правдоискатели стали возражать признанным авторитетам, дескать, хоть ты и авторитет, ответь по правде… И получили. Контраргументы? О, нет. Работы не получили. Получили от оппонентов, как положено, своё, оказались выброшены из профессиональной среды. «Всем у себя так и скажите, что с ними то же самое будет!» – это, не веря своим ушам, услышал я от Кристины при попытке испросить прощение опрометчивым диспутантам.

Мы-то, изучая Гоббса, думали, что война всех против всех – это слова, или, как у нас, неудовольствие властей, Главлит, КГБ, сталинизм. Оказалось, без КГБ и Главлита, кто власть (организационную) имеет – тот и авторитет, а спорить – не-ет, разве что в суд, если не согласны, подавайте. Неужели она, Кристина, не учла, что перед ней какой-никакой литератор, сказанное ею запомнит и запишет? Прочтут и убедятся, какая же была она… Дело прошлое, всё же незабываемое. Саморазоблачительные признания, вроде угрожающих слов Кристины, кажутся неправдоподобными. Охватывает возмущение, потом – сожаление. Жаль становится тех, кто откровенно и опрометчиво себя выдают. Не мерой цинизма, нет. Талейраны всех веков и народов высказывались циничнее, но – с умом. А это цинизм, помноженный на недомыслие. Надо же такое ляпнуть! Кристина невольно признала, что они с мужем держатся организацией мнений.

Массачусетским Институтом, где Якобсон преподавал, его диктатура (так и говорили – диктатура) не ограничивалась. В другом университете, тоже «увитым плющем», что означает – элитном[261], взяли на должность – кого? Новичка из недавно выехавших. Взяли, когда своих не брали, и вдруг взяли приехавшего, нашего бывшего гражданина. Мы с ним познакомились и поговорили, выслушал я ещё одно признание, которое тоже следует слышать, чтобы поверить. Молодой человек был, к чести его, откровенен. «Прежде всего, – говорит, – надо быть приятным парнем». После приятности следовало, не помню – что, только не квалификация. Третье условие следовало поставить первым. «Кроме того, – сказал счастливчик, – я племянник Якобсона».

Составитель справочника по русской литературе, профессор Виктор Иванович Террас рассказал: для справочника, который он редактировал, написала Поморская статью о своём покойном супруге. Статья превышала словарный объем. «Даже о Толстом, – пробовал сказать редактор, – статья короче». Вдова Якобсона ничего не ответила, она смерила редактора уничижительным взглядом, в котором читалось: «Да, мой муж стоит статьи длиннее, чем статья о Толстом». Зная Поморскую, подозреваю: двигало ею искреннее убеждение, что её покойный супруг для литературы важнее Толстого. Считают же Набокова гением. Это их гений. Срединная Америка считает, что нужно иметь ружье, чтобы отстреливаться, мы мечтаем, с кем бы выпить, но то мы или американцы – простые люди, без фантазий. А на вершинах интеллектуализма полагают, что надо мудрить, чем искусственнее, тем лучше, а ума и таланта не нужно. Организуют мнения, выстраивая шкалу имен и достоинств: сеть, раскинутая на целый литературно-академический мир, как установил Ливис.

«… болтал о Ромке Якобсоне…»

Маяковский.

«Не надо было всего этого говорить! Не надо!» – сокрушался Роман Осипович Якобсон. Удалось мне его повидать у него дома под Бостоном. Речь между нами шла о недавно опубликованных, нет, не у нас – на Западе, признаний подруги поэта – Лили Брик. Из этих откровенностей становилось видно, насколько Маяковский был организуем, создаваем ради некого образца советского поэта, и всё за счёт связей, в первую очередь с ОГПУ. Ни талантливости, ни остроумия нельзя отнять у поэта, сказавшего: «Уходите мысли восвояси, обнимись души и моря глубь…», но с талантом рождаются, слава создается.

Мы с моим двоюродным братом Андреем на исходе 40-х попали в среду, окружавшую Маяковского: люди, упоминаемые в его стихах. Брату Андрею было десять, мне – двенадцать, мы с ним приняли участие в конкурсе среди взрослых чтецов-любителей на лучшее исполнение произведений поэта. Андрей потряс публику и получил первую премию, я – третью, жюри состояло из ближайших друзей Маяковского, и нас представили Лилие Юрьевне. Она отнеслась к Андрею, будто к своему ребенку, в мальчике она видела живой символ своего торжества – окончательную канонизацию лучшего, талантливейшего поэта советской эпохи. Хотя сам Сталин повторил эти её слова, но канонизация стоила борьбы, и какой борьбы!

Литературные репутации нашего времени и у нас, и на Западе фабриковались и фабрикуются – часть литературного процесса, это исследовано, о том книги написаны. Мы верили в стихийную славу, однако, оказалось, фигура, подобие которой поставили на Триумфальной площади, была создана окружением в своих интересах, игра интересов и довела поэта до того, что руки на себя наложил – так думал Святослав Котенко. Правда, знаток Байрона Ольга Ефимовна Афонина, с которой мы готовили байроновский двухтомник, уверяла меня, что Маяковского убили. Ей это было известно от братьев, в то время – Секретарей ЦК ВЛКСМ. На меня рассказ произвел впечатление пространственно. В моем воображении рисовалось, как от жилого дома ОГПУ, где у Маяковского была комната и где раздался выстрел, бегут по улице Серова за угол, в сторону Комитета Комсомола, с криком «Убили! Убили!» Ольгу Ефимовну просил я записать ей известное, обещая её сведения опубликовать в журнале «Вопросы литературы». Ольга Ефимовна посвятила жизнь Байрону, но как бывает с людьми, перегруженными знаниями, знала слишком много, что о Байроне, что о Маяковском, а писать не могла.

Якобсон об исповеди подруги Маяковского говорить начал сам, его распирало от беспокойства по поводу сведений, обнародованных скандинавским славистом. Шведа-публикатора, Бена Янгфельдта, я знал: не наделал ли он ошибок? «Не надо было публиковать», – сказал Якобсон, подчеркивая, в чем заключалась основная ошибка.

Старик, крупный, выразительной внешности, с воспаленными и большими, как огненные колёса, глазами, морщась, добавил уже по адресу самой «Лилечки»: «Не надо было этого вспоминать». Роман Осипович считал ненужным вспоминать, но, оказалось, и не прочь был вспомнить. Ему пропуском в бессмертие служила строка из стихотворения Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»: «Напролет болтал о Ромке Якобсоне…» Заучив стихотворение со школьных лет, я не переставал себя спрашивать, что за Якобсон, о котором «болтал» наш дипкурьер-герой, погибший при исполнении служебных обязанностей. Почему у советского посланца только и было разговора, что о лингвисте-эмигранте? «Это я его устроил», – услышал я от самого (!) «Ромки» в ответ на мой вопрос о той строке и о том человеке. Теодор Нетте не мог наговориться о благодетеле, который помог ему получить ответственную должность.

Отдавал ли Роман Осипович себе отчет, в чем признавался? Супруге его изменил инстинкт самосохранения, она, оберегая неприкосновенность своего авторитета от взыскующего правды и за поиск правды высланного из Советского Союза, обещала зловещим тоном: «Всем то же будет…». А сам Якобсон? Устроил человека на службу, требующую того, что в наши времена называлось допуском. Ромке доверяли в организации, куда несвоим и непроверенным хода не было. И он же об интригах вокруг Маяковского говорит: «Не надо вспоминать». Пользоваться связями надо, а вспоминать о них не надо? Не хотел огласки того, что сам же признавал. Под взглядом выразительных глаз, нельзя было не удивляться: Роман Осипович придерживался готтентотской морали, и оценивают его по двойной бухгалтерии, ему прощают, когда на других, и вполовину не грешивших, скрежещут зубами. Если есть у Якобсона заслуги, их забывать не следует, но надо определить тип личности: словесной гибкости должно хватить – дело деликатное. Лицо Романа Осиповича озарилось улыбкой, когда он отвечал, почему покойный дипкурьер без умолку говорил о нем. «Я его устроил», – повторил Якобсон, сияя, словно не было для него большего счастья, чем отвечать на этот вопрос. Старая эмиграция, которую я, в поездке с лошадьми, застал, и считала Якобсона советским агентом.

Улучшение людей

«…Зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его народить когда угодно… человечество само заботиться об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар».

«Собачье сердце».

«Нас заставляли этому учить», – ещё в свои школьные годы услышал я от тетки-учительницы в ответ на вопрос, что значит евгеника. Незнакомое слово попалось мне на обложках учебников, целую стопу которых я обнаружил в домашних книжных залежах.

Заставляли! А после того, как заставляли учить выведению гениев, стрелка исторического маятника качнулась в сторону яровизации и стали заставлять улучшать пшеницу. Акция и реакция, по Киплингу, прежде чем учреждалась тираническая власть одних авторитетов, диктаторствовали авторитеты предшествующие. Властная безжалостная рука держала ученых на сворке, как борзых, которым дано задание гнаться за одним и тем же зверем, но если железная рука ослабевала, собаки умудрялись перегрызться между собой. Профессиональное соперничество вечно и повсеместно: заморят живьем и ещё как заморят! Возьмите судьбу Олдингтона: похоронили заживо. А что о писателях говорил Хемингуэй? Поедают друг друга.

Годы спустя слово евгеника мне попалось в булгаковском «Собачьем сердце», когда уже сотрудником ИМЛИ я прочитал трагикомическую повесть о попытке усовершенствовать породу человеческую. Повесть толкуют прежде всего и главным образом как насмешку над подопытным моральным уродом, пришедшим хамом, который был грядущим, однако пришел, добрался до гражданских прав, до власти, и не желает признавать себя ничтожеством, хотя сделать из него приличного человека невозможно.

В повести сказывается снобизм, свойственный Булгакову, но всё же писатель, по образованию естественник-медик, поднял свой голос против претензий научного интеллекта, что видно в изображении центрального лица повести, профессора Филиппа Филипповича Преображенского, хирурга с мировым именем, которого, как говорит о нем преданный ассистент, «тронуть нельзя».

Истолкователи повести, как правило, не трогают профессора, они им любуются, охотно повторяя его выпады против пролетариата и равенства, словно сами они не из этих, а из тех, благородных. Но Булгаков Преображенского «трогает», заставляя произнести: «Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать…». Кто же должен объяснить? Очевидно, профессор Преображенский самому себе.

Воображаемое лицо имеет несколько прототипов. Имя-отчество придуманного профессора напоминает о безвременно ушедшем пытливом Филипченко, который стремился сочетать менделизм с дарвинизмом, когда никто делать этого не запрещал, но сугубо научно казалось невозможным, он же был автором учебников по евгенике. Учебники почему-то не попадаются в списке его трудов, но среди тех книг, которые я нашёл у тетки, возможно, были и учебники Филипченко. Основной же прототип, что встает за спиной профессора Преображенского, это ещё один, не меньшего калибра, выдающийся ученый, Николай Константинович Кольцов, один из основоположников экспериментальной биологии, он же – глава советской евгеники. Признанный в международных евгенических кругах, президент им основанного Русского Евгенического Общества, редактор «Русского Евгенического Журнала», Кольцов писал о возможности и надобности выведения образцовых советских людей.

Этой науке, как я узнал от тетки, заставляли учить силой авторитета крупнейших ученых. А от своего сына, работающего над «редактированием генома» и вовлеченного в международную полемику по этому поводу, я услышал: даже при нынешнем развитии генотехнологии вмешательство в наследственность есть меч опасно-обоюдоострый, а тогда, без технологии, опыты над людьми, какие предлагали делать выдающиеся советские ученые, были бы преступлением против человечества. Такие опыты в те времена проводились на Западе и квалифицируются как преступные, но это – на Западе. У нас Булгаков, протестуя против ученого фанатизма, написал даже две антибиологические повести, сначала «Роковые яйца» и потом «Собачье сердце».

В первой повести тоже выведен гениальный профессор по фамилии Персиков, едва не загубивший в одной местности сельское хозяйство, а заодно и обитателей той местности. Булгаков, похоже, ополчился на сомнительное право, хотя бы и великих ученых, подобных Персикову и Преображенскому, вмешиваться в естественное течение жизни. Такие претензии писатель, имевший медицинское образование, рассматривал как причуду научного зазнайства, что не могло не вызвать неудовольствия ученых, но писателя поддержал Горький, и тронуть, просто взять и уничтожить антинаучного апостата было нельзя. Самого писателя не тронули, но рукопись повести «Собачье сердце» у него оказалась конфискована ОГПУ В те же годы крупнейшие деятели советского коневодства натравливали ОГПУ на бывшего барина-коннозаводчика, Якова-Иваныча Бутовича, ставшего служащим ГУКОНа и проявлявшего несогласие с новыми авторитетами во взглядах на разведение лошадей. Натравливали настойчиво до тех пор, пока после двух арестов не был он приговорен к высшей мере наказания и в тот же день, словно в спешке, чтобы наконец заставить его замолчать, расстрелян. Бутовича заносят в общий список жертв советской власти, но начали и вели с ним борьбу влиятельные специалисты конного дела, – так Галилей, в конце концов попавший в лапы клерикального судилища, прежде всего не поладил с астрономами. А Бутович, в конце концов казненный за антисоветскую деятельность, успел в мемуарах подробно и картинно рассказать, кто персонально из несогласных с ним конневодов его посадил.

Булгаков в «Театральном романе» отметил эту красочную фигуру коннозаводчика и коллекционера ипической живописи, а я от людей, хорошо знавших легендарного Яков-Иваныча слышал, как погиб знаток рысистой породы. Можно ли было верить рассказчикам, которых я слушал и заслушивался со второй половины 50-х годов? Спустя сорок лет, в конце 90-х, наконец началась публикация трехтомных мемуаров Бутовича, которые ждали своего часа в тайнике – мои рассказчики читать их не могли. Когда же вышедшие одна за другой книги «Воспоминаний коннозаводчика» стал я читать и перечитывать, оказалось, та же самая версия, слово в слово, что я некогда услышал: конфликты в коневодстве разрешались ОГПУ с подсказки специалистов, действительно специалистов, что только ожесточало борьбу.

Из прочитанного мной о генетике, евгенике, дарвинизме, ламаркизме и лысенкоизме вижу: многое, как обычно бывает, однажды принятое пересматривается, не отвергается, а дополняется и поправляется. Звучат голоса, которые опять утверждают: «Лысенко прав!», но, признавая за Трофимом Денисовичем скромные заслуги в растениеводстве, по-прежнему упрекают его в псевдонаучности, не отменяются и обвинения морально-политические.

Где говорится о Лысенко, там же читал я и о Кольцове. Прочитал книгу Василия Бабкова «Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека». Наш автор, видимо, в силу обстоятельств ещё подцензурного времени был вынужден изъясняться образами и говорить обиняками, так что я буду держаться книги американской, где основные вопросы поставлены, что называется, ребром и вещи названы своими именами. Написана книга не популяризатором, а историком науки[262]. Заподозрить западного автора в просталинистской пристрастности нельзя, поскольку речь идёт о мученике, занесенном в мартиролог жертв сталинизма.

«Кольцов считал евгенику религией будущего, а себя он видел пророком евгенической веры», – говорится в американской книге и, среди прочего, рассказывается о научно-фантастической причте Кольцова, повествующей, как Землю завоевали высшие существа из космоса, поработили людей и стали их скрещивать, желая вывести нужные им людские породы. Чтобы человечество могло защитить себя от космической агрессии, Кольцов предлагал улучшить род людской, осуществляя подбор супружеских пар, как подбирают самцов и самок при разведении породистых животных.

Притчу могло Кольцову подсказать «Государство» Платона, где Сократ ведет речь о стадном воспроизведении рода людского. Но и у нас время было такое, когда торжествовала, словами шолоховского персонажа-партийца, кошмарная жуткость, современники так или иначе испытывали головокружение от своих успехов. Кто только не бредил! Вместе с евгеникой процветала и педология, ещё один вариант социального дарвинизма. У моей тетки и по педологии сохранились пособия, их и педологии заставляли учить. Среди крупных ученых, энтузиастов педологии, был выдающийся психолингвист Выготский.

В те годы революционного порыва выдвигалось множество проектов, подобных вращающейся Башне Татлина – о том же писал в своей книге Бабков, однако уклонившийся от оценки массового головокружения. Об одном из уму непостижимых проектов мне известно из семейного источника. Моему тестю, смоленскому инженеру-строителю, было поручено, воздвигнуть у себя в городе «Дворец безбрачия». Проект принадлежал Александре Коллонтай, партийно-государственной деятельнице, стороннице свободы, в том числе, свободной любви. Сожительство планировалось свальное, новорожденных обще-советского происхождения предполагалось из родильного отделения спускать в нижний этаж, где их должны были коллективно выращивать. Тесть уложился в срок, но в силу изменения политического курса дворец использован по назначению не был, вместо потомства общеродительской семьи в нем расположилось ОГПУ, в годы оккупации помещение заняло Гестапо. После войны дом стал гостиницей, мы с женой там останавливались на пути к пенатам[263].

С притчей Кольцова Булгаков был, возможно, знаком, если вспомнить в «Роковых яйцах» прискорбную историю о попытке профессора Персикова использовать на практике свое великое научное открытие. Заглавие повести подсказано, скорее всего, словами Гейне о Гегеле: философ-консерватор, подобно наседке, высиживал яйца революционные. Воспрепятствовать алгебре революции (выражение Герцена) было столь же немыслимо, как опровергнуть закон всемирного тяготения. Непредсказуемыми оказываются и результаты открытия профессора Персикова. Открытое и воплощенное в жизнь выдающимся ученым позволяло ускорять и беспредельно продолжать естественный рост живых существ, начиная с головастиков и змеенышей, которые вырастали до гигантских размеров человекоядных чудовищ. Иными словами, по Булгакову, ученые, и не только ученые, часто не знали, что творили.

Что значит улучшать людей? Вывести хорошую лошадь, кажется, само собой ясно, и то вопрос непростой. «Как улучшать?» – ипполог Кулешов спрашивал желавших улучшить крестьянского Савраску. «Можно ли улучшить, – авторитет размышлял вслух на съезде коннозаводчиков, – безотказного работягу, который безропотно служит сельскому труженику, отличается нетребовательностью к условиям содержания и удовлетворяется минимальными кормами?» Например, уникальная отечественная порода воронежских тяжеловозов, ещё и улучшенных приливом крови английских клайдесдалей, вымерла: лошади стали крупнее и сильнее, однако не выживали при бескормице. Во всяком случае, качество конской породы определяется назначением: в хомуте ходить или скакать под седлом, а по каким меркам и признакам выводить хорошего человека?

От вопроса автор мной прочитанной американской книги не уклоняется: «Хотя русские сторонники евгеники, как Кольцов, разделяли основные положения международной евгеники, особенно немецкой, было бы преувеличением видеть в них пред-нац-социалистов». Преувеличивать, понятно, не следует, однако учесть надо, как близко подошли друг к другу естествоиспытатели двух стран, национал-социалистической Германии и советско-коммунистической России. «Кольцов, – пишет автор той же книги, – и его последователи склонны были прибегнуть к самым крайним евгеническим мерам, исходя из предвзятых представлений о ценности человеческих существ». На Западе тех испытателей осуждают как преступников, у нас оплакивают как гуманистов, павших жертвами диктатуры.

Генетические проблемы не моего ума дело, но тема коснулась меня с литературно-иппической стороны. Кольцов в 1913 г. в журнале «Природа» поместил обширную статью «Мыслящие лошади», в 1914 г. вышла книжка его ученицы Надежды Ладыгиной-Котс «У мыслящих лошадей», та самая книга, которую Бабель взял почитать у наездника Щельцына и не успел до ареста вернуть. Подтверждением лошадиного мышления служила проделка изобретательного немца, будто бы научившего лошадь, орловского рысака по кличке «Умный Ганс», так сказать, разговаривать, посылая постукиванием копыт сигналы Азбуки Морзе (друга Томаса Пейна). Уже тогда чудо было разоблачено, и сама Ладыгина-Котц, правда, после кончины Кольцова, пересмотрела свои выводы о мышлении лошадей, чему Кольцов поверил не без внушения своей ученицы. Легенда об интеллекте непарнокопытного мыслителя продолжала жить, хотя величайшие всадники, масштаба Филлиса, были невысокого мнения о лошадином «уме», а психологи (скажем, международно признанный Лурия, живший на даче через реку от конного завода) не считали легко наблюдаемую смышленость животных мышлением. Уже в наше время в Америке была издана книга двух авторов с ревизией когда-то нашумевшей и тогда же вызвавшей недоверие истории Умного Ганса, с учетом новых данных о психике животных авторы книги сделали окончательный вывод: сенсационные выступления орловского рысака, выдрессированного немцем, были своего рода хорошо поставленным цирковым номером. В «Новом мире» на книгу откликнулся рецензией член-корр. АН СССР Китайгородский. Феномен Умного Ганса он определил чеховским словом «реникса» – если по-русски прочесть латинское чепуха.

Почему же нельзя ли было и образцовых советских граждан выводить, и рекордные урожаи хлебных злаков выращивать? При ограниченных ресурсах времени и финансовых средств выбора не существовало. Только или-или – избирательный метод руководства, получивший название сталинизм.

«Когда большевики пришли к власти, они сначала проявляли по отношению к своим врагам мягкость. […]Мы поняли из опыта, что с этими врагами можно справиться лишь в том случае, если применять к ним самую беспощадную политику подавления».

Сталин в беседе с Эмилем Людвигом.

Не находя, кроме строгости, доведенной до жестокости, другого способа решать проблемы в отдельно взятой социалистической стране, Сталин создал сталинизм. Но ограничиваться обвинением Сталина – оправдывать сталинистов, их оправдывают, дескать, слабы человеки, впали в «соблазны кровавой эпохи» и оклеветали, будто оклеветать, это всё равно что лишнюю рюмку себе позволить.

Оправдывают люди другого времени – не сталинского. Кто в сталинскую эпоху жил, тому известно: вели себя разные люди по-разному, если стремились к разным целям. У тех же, кто стремились к силе и славе, был один путь, как обрисовал Гуральник, – склока и донос, а сверху, по раскладке сил – оргвыводы и практические меры.

Сужу по испытавшим притеснения родственникам. Если мой отец и Дед Борис сумели уцелеть, то лишь потому, что не упорствовали, не ввязались в борьбу, а Дед Вася и вовсе придерживался тактики жука-богомола из «Приключений Буратино»: при нападении полицейских псов жук притворился сухим сучком.

Иногда Дед Вася всё-таки не выдерживал и вспыхивал. На прогулке в Парке Горького, которую он совершал каждый день, затесался в толпу, собравшуюся возле открытой сцены, над которой красовался ленинский лозунг «Искусство принадлежит народу». А на сцене шла показательная боксерская схватка. Зрители с замиранием сердца следили за ходом боя. Вдруг в тишине раздалось: «Народу принадлежит искусство бить морду». Публика в изумлении расступилась, но деда уже и след простыл. Другой случай, когда там же, в Парке Горького, в разговоре со случайным собеседником Деду Васе наступили на любимую мозоль – похищение большевиками у эсеров программы по крестьянскому вопросу. «Это в истории партии признано!» – выкрикнул дед. Не поверивший собеседник побежал в библиотеку, находившуюся тут же, недалеко от шахматной площадки. Дед его дождался, торжествовал победу, но дискуссии не продолжил – поскорее удалился. Срывы вызвались неутоленной жаждой политической борьбы, но обычно – молчок.

Кто вступал в противоборство, нёс потери соразмерные. Гибли в непрекращавшейся междоусобной схватке, и долго придется выяснять правых и виноватых: следы заметены приговорами. Не отражают приговоры, почему «взяли». Приговоры выносились властью, истинные мотивы – интересы конкретных людей. Однако власть поносят, а инициаторов расправы оберегают. Причины репрессий ищут в постановлениях, но меры принимались в результате скрытых сговоров и закулисных действий, которые не оставляли словесного следа. Пишут о «неудовольствии властей». Говорят, запрещали. Словно на пожар списывают, дескать, всё погибло в огне, а кто поджег, неизвестно. «Советская власть боролась с…», «власть преследовала за…», «верхи выражали недовольство», «цензура запрещала» – снимают ответственность с тех, кто боролся, преследовал и запрещал, словно власти, верхи и цензура это некие имманентные сущности. А ведь партийная диктатура, как и самодержавие, не безличная сила. Всякая власть переживает внутреннюю борьбу, распоряжения сверху не исполняются, искажаются, иногда умышленно, верховная власть провоцируется снизу ради интересов провокаторов. Так за антисоветскую деятельность был репрессирован и расстрелян коннозаводчик, который, по мнению крупных специалистов-иппологов, проявлял инакомыслие в разведении лошадей.

А вот что я нашёл в письме от 1-го января 1937 г. моего Дяди Миши, пиротехника, который в советское время работал в геодезической разведке. Пишет он старшему брату, моему Деду Борису: «Люди, делая себе карьеру, ломают учреждения, срывают их с основания с тем, чтобы через несколько времени снова водвориться на прежнее место, предварительно поистрепав основательно и аппаратуру, и кадры». То же слово кадры попалось мне у Вернадского. В письме сыну, одобряя грандиозные планы советской власти, ученый горестно восклицает: «Но кадры!» Были дуроломы-дураки (где их нет), но сам же Вернадский в дневнике упоминает интригантство ученых в их собственных интересах, о чем сообщал и мой двоюродный дед, испытавший на себе вандализм не безграмотных выдвиженцев, а квалицированных начальников. А кто донес на инженера Ковалева, которому Дед Борис передал чертеж мотора? Как и Бутовича, Ковалева расстреляли в тот же день, когда ему был вынесен приговор: столь неотложно мешал присвоившим чертеж.

Посещая Колумбарий, чтобы поклониться «отеческим гробам», я прохожу мимо Института генетики и смотрю на мемориальные доски: имена отошедших в мир иной расположены на одной плоскости, в мирной хронологической очередности, а подними из праха выдающихся биологов, они друг на друга накинутся. Вернадский записал в дневнике, что академик, чье имя вижу на доске, в борьбе за науку продвигает зятя, а другие академики (имена их тоже вижу), защищая науку, вели борьбу против зятя и тестя, продвигавшего мужа дочери, а в конце концов победителем вышел Лысенко, выдвинутый Вавиловым и нашедший в борьбе с вавиловцами поддержку у Сталина.

Суть сталинизма, очередного цезаризма, формальной демократии и фактического самодержавия, в поощрении людей, которым ради достижения своих целей нужно, чтобы поставленный Сталиным на видный (и завидный) пост возымел намерение покушаться на Сталина. Установилась живая цепь от легендарных или реальных мнений руководства к оргвыводам, жертвами которых становились люди, обвинявшиеся в покушении на Сталина, в несвоевременной постановке «Гамлета», в публикации кулацкой повести Андрея Платонова, спорившие о том, нужен ли нам Джойс или не нужен, полетел ли самолет Можайского или же всего лишь подпрыгнул. Таков был механизм управления в борьбе за творческое существование: как в сказках, известных мне с малых лет в обработке Алексея Толстого, запомнилось на всю жизнь: пошла вода заливать огонь, огонь бросился палку жечь, палка пустилась козу гнать, и являлась коза, куда следует.

«Значит… Все-таки Сталин?»

В. З. Додин. Из дневников (2012).

«… Ничего это не значит», – отвечает на риторический вопрос мемуарист из медицинской семьи, выросший среди врачей Кремлевской больницы и утверждающий, зная из первых рук, что ходячие версии смертей, в частности, Бехтерева, это не более, чем «беллетристика», домыслы и мифы[264]. Мемуаристу известно, что «ошеломляющий диагноз» паранойи, будто бы поставленный авторитетным психиатром Сталину, есть легенда. Никакого «диагноза» не было. Означает ли это, что к гибели Бехтерева Сталин не имел касательства? Конечно, не означает, но между сталинской фигурой и мифом о психиатре, поплатившимся жизнью за то, что будто бы обнаружил у вождя психическую болезнь, стоят врачи, один другого авторитетнее. Чтобы узнать, кто и за что уничтожил Бехтерева, надо, прежде чем обвинять Сталина, разобраться в отношениях между светилами медицины[265].

В свое время независимый голос с Запада высказался: «Лысенко отождествляет успех своих исследований с достижениями советского сельского хозяйства, поэтому любой выпад против него выдает за подрыв социалистического государства»[266]. И в литературе, едва критики трогали писательскую знаменитость, в инстанции следовала жалоба, что оскорбляют советскую литературу. О персональной заинтересованности как движущей силе в борьбе за всеобщее благо сказано ещё Вольтером: «Плохо бы знали мы человеческое сердце, если бы допустили, что какой-нибудь законодатель издал закон, обнародованный от имени Бога, а в действительности ради чего иного, кроме своего интереса».

Ищите, кто от имени государства и народа преследовал в научной и литературной борьбе свои цели. Если сейчас в гуманитарных науках, начиная с истории, не помешает постсоветский мистицизм, напоминающий порывы взбесившейся новаторской мысли 1920-х годов, то будут созданы тщательные штудии сталинского времени, подобные тем, какие Ключевский и Платонов написали о Смутном Времени. В их исторических трудах показано, как поток общественных движений выносил на поверхность волю выдающихся личностей. Мы по Плеханову знаем, что личность вызывается потребностями времени, однако пережитое нами убеждает: личность использует вызовы времени. За недостатком русских оборотов речи, ныне устанавливают новый словесный тренд в любой области: тренды во взяточничестве, тренды в грабеже, а предприимчивым людям (со связями) всё прощается. Каждому после преступлений, не только судом доказанных, но и запечатленных на пленке, всё равно, дадут, подражая зарубежным языкам и нравам, второй шанс, а то и третий, и четвертый – опять впустят, опять примут, опять простят. И так без конца, словно склонность преступать закон у человека столь же естественна и простительна, как цвет глаз или волос. Действительно, что с ним поделаешь, уж такой человек – преступник, и деньги сами идут к нему в руки.

«Политические противники являлись личными врагами», – говорит Бальзак о временах Реставрации. И мы узнаем, кому и с помощью каких интриг удалось покончить с «врагами советской власти», которые были их личными врагами и неизвестно по каким мотивам: то ли в борьбе за должность, то ли из-за любовницы. Почтенных лет деятель Союза писателей, хотя и непрямо сказал, но все-таки в разговоре со мной намекнул, что в 30-х годах между двумя видными литераторами разыгрался конфликт, названный политическим, а на самом деле cherchez la femme, прямо сказать, из-за бабы. Имен свидетель не назвал, но можно было догадаться: один из соперников здравствовал, тот, кому дама досталась после дуэли на доносах.

С уходом из жизни свидетелей оказались похоронены мотивы преследований, и свидетели либо помалкивали, либо сами понятия не имели, в чем было дело. Среди имевших понятие немногие делились им известным. Борьба шла насквозь, сверху вниз и снизу вверх, но, объясняя репрессии, дают ответ сверху – с попадания в «сталинские застенки». Ограничиваться сразу ссылкой на застенки, значит, уходить от выяснения, как пострадавший туда попал. Уж когда попал, то репрессивная машина, вроде агрегата в чарли-чаплинских «Новых временах», перетирала потерпевшего.

А кто несчастного толкнул в неумолимые шестерни? Исход схваток выглядит необъяснимо-странно. Модернизм у нас осуждали и даже преследовали, почему же погиб Дмитрий Мирский, хотя он настаивал, что советским писателям модернизм не нужен, а верх в споре с ним одержал Всеволод Вишневский, утверждавший, что у модернистов надо учиться? Бригада переводчиков под руководством Ивана Кашкина (их называли кашкинцами), из номера в номер в «Интернациональной литературе» печатала «Улисса», но, после того как «Улисс» был сопряжен с историософией нацизма, печатание прекратили, а один из переводчиков, Игорь Романович, оказался арестован. Почему же за протаскивание чуждой нам историософии не спросили с руководителя и всей команды? За репрессированным литературоведом-социологом Переверзевым шла когорта последователей, почему же пострадал один Переверзев, а остальных не взяли, хотя исповедовали они тот же «порочный метод исследования литературы»?

Историю всех этих «почему» ещё, по моему, и не начинали писать, сваливают на власть, и это напоминает ход следствия и суда в романе Конрада – «постукивание по ящику с целью узнать, что там внутри».

Книга о Деле славистов – первое мне попавшееся исследование репрессий, проделанное «изнутри» и снизу, индуктивно, от частного к общему[267]. Книга рассказывает о преследованиях, обрушившихся в конце 20-х – начале 30-х годов на крупнейших филологов, о которых мы, студенты-филологи 50-х годов, и не слышали. Изучившие лингвистическое Дело выяснили: учёные были из науки и жизни вытеснены их научным окружением, началось с личной вражды и оказалось раздуто до крупного процесса.

Искалечивших научную карьеру моего деда-воздухоплавателя и прервавших редакторскую службу моего отца я знал лично, но ради типологии хотелось бы узнать, почему погиб Густав Шпет, дед моего друга, Лешки Шторха, жокея и художника, иллюстратора моих «лошадиных» книг. Лешка не знал, а теперь установлено: если филологи были погублены филологами, то философ-психолог от философии и психологии оказался отлучен философами и психологами[268]. Осталось узнать, усердствовал кто?

Не кровная месть требуется, не вендетта, нужен дополнительный ракурс во взгляде на борьбу сталинских времен. Биограф Шпета пишет: отстранили отработы. Отстранили, осудили, сослали, расстреляли. Но кто отстранил? Сталин снял трубку: «Отстранить»? А не позвонил ли кто-то или письмо (как однажды сделал Пастернак) послал, обратившись к вождю с просьбой: «Надо бы разобраться…» В письме Пастернака речь шла о театральных дрязгах, из-за которых не пошел «Гамлет» в его переводе. Могли просить вождя разобраться и в том, что происходит в нашей философии и психологии, почему субъективный идеалист и к тому же немец критически высказывается о советских ученых. И разобрались, но прежде, чем власти начали разбираться, ученые начали конфликтовать между собой. Так, поспорив с коллегами, Галилей в конце концов попал в когти инквизиции. «Шпет знал, что он непонят и непринят своими современниками-психологами», – сказано в биографии репрессированного ученого.

Обычно, по нашим понятиям, непонявшими и непринявшими должны быть люди безграмотные, карьеристы, приспособленцы, словом, сталинисты. Нет, выдающиеся ученые, цвет нашей науки, зная труды Шпета, предпочитали на него не ссылаться. И оказался Лешкин дед сослан? Не психологи и не философы сослали Шпета, они, подтверждая мнение Чехова об интеллигенции, губительнице себе подобных, исторгли его из своих рядов, а власть довела их дело до конца.

С Дмитрием Петровичем Святополк-Мирским был знаком мой отец, он начал писать воспоминания о нем, но время было ещё подцензурным и написать, как следует, было немыслимо, а писать хотя бы в стол не позволяло незнание истинных причин гибели Мирского.

Отсвет роковых обстоятельств, стоивших жизни Мирскому, мне попался у Иосифа Бродского в его прозаической книге «Письмо Горацию», очевидно, призванной вызвать у нас ассоциацию переписки Петрарки с Цицероном (или Одена с Байроном), так сказать, царь поэтов наших дней, подобно певцу Лауры, венчавшему на поэтическое главенство самого себя, тоже решил обратиться на тот свет за неимением достойных адресатов в земной юдоли. Говоря о своем любимом английском поэте Уистане Хью Одене (который адресовался к Байрону, а его самого, Одена, зоилы называли «худшим среди знаменитых поэтов»), Бродский вспоминает, как он впервые прочел переводы из Одена в антологии «Английской современной поэзии от Браунинга до наших дней». «“Нашими”, – продолжает Бродский, – были дни 1937 года, когда этот том был издан. Нет нужды говорить, что почти все его переводчики вместе с редактором М. Гутнером вскоре после этого были арестованы и многие из них погибли»[269].

По-моему, напротив, есть нужда говорить о репрессиях, обрушившихся на тех, кто принял участие в антологии: одна из тех, вроде бы ясных ситуаций, которые на самом деле вовсе неясны. Редактором-составителем антологии Бродский называет Гутнера, очевидно не зная о том, что я слышал от отца: Михаил Гутнер – подставное лицо, составил антологию Мирский. С его арестом на титул поставили Гутнера, однако это не защитило антологию от губительных последствий. За что же в самом деле покарали переводчиков вместе с псевдосоставителем? Пока могу указать лишь на один факт: в антологию включены поэты, известные своим антисемитизмом, в том числе, боготворимые Бродским – Оден, тогда ещё не перешедший от анти к филосемитизму, и стойкий антисемит Элиот, который сделался идолом Бродского, и даже свою Нобелевскую речь Иосиф Александрович произнес, развивая мысль Элиота об ответственности поэта перед языком (Элиот развивал Валери). Мимолетность моих встреч с Бродским не дает мне оснований строить догадки о его выборе достойных подражания поэтов, но не вижу у него заинтересованности выяснить, кто кого преследовал и почему. Похоже, о причинно-следственных связях, нет нужды говорить.

Чем же оказалась упразднена подобная нужда? Основная причина – интересы причастных лиц, здравствующих и обладающих, если не властью и влиянием, то значительными связями, что, например, задерживало публикацию «тюремных тетрадей» коннозаводчика Бутовича. В затворничестве бутырской или белевской камеры коннозаводчик живым пером воссоздал портреты и называл имена влиятельных в конном деле персон, убравших его с глаз долой за решетку, а затем (поскольку он упорствовал) и на тот свет[270]. Поэтому разоблачительные тетради увидели свет не раньше, чем их не могли прочитать родственники, друзья и единомышленники тех, кто в тетрадях упомянуты, иначе заинтересованные и затронутые люди нашли бы средства и пути приостановить неугодное им издание как вредное, антипартийное и антисоветское.

В мире искусства и литературы

«Бойцы вспоминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они».

«Песнь о вещем Олеге».

«Вот чего у нас нет», – услышал я от Ушакова. Он поймал мой завистливый взгляд на книгах, лежавших у него на рабочем столе, написанных по-русски, но вышедших за рубежом и полученных из спецхрана, где положено было таким книгам у нас находиться – под гайкой[271]. Занятый изданием сочинений советских классиков, Александр Мироныч имел особое разрешение и, получив два толстенных тома, пользовался ими словно нашей литературной летописью, какой мы сами не составили. Когда удалось мне добраться до тех же книг, я подумал «Ну и ну!» – за тридевять земель, по ту сторону железного занавеса, где-то за океаном, сидел дотошный исследователь, и шаг за шагом расплетал паутину писательских склок, бушевавших от нас с Ушаковым через улицу в Союзе писателей. Пусть пристрастно, пастернако-центристски, но восстанавливал скрупулезно, ибо вне этой паутины нельзя было понять и Пастернака. Почему? Проблема обсуждалась под псевдонимом, подразумевали иное, своими именем не названное. А борьба шла за положение не в литературе – в Союзе писателей. Кто участвовал в борьбе, теснил других. «Некоторые не теснили», – возразил мне американский русский, исповедующий веру в авторство Шолохова Г. С. Ермолаев.

Как ни осведомлен Герман Сергеевич, видно, не был он знаком с друзьями и единомышленниками вроде бы нетеснивших, а они теснили чужими руками. Испытал я на себе ярость писательских жен и вдов: охраняя репутации здравствующих или покойных супругов, они тоже не сами нападали на меня, а пользовались закулисными приемами. Они, считая себя и даже считаясь антисталинистами, действовали приемами сталинизма. Под супружеским нажимом влиятельные люди выражали мне порицание, а затем каялись, в разговорах со мной признаваясь, что их настойчиво просили обругать меня, но уж больше они этого делать не будут. Так, выражением групповой солидарности вместе с приятельским благорасположением, исполнялся долг двойной честности. Поступали подобным образом не новички литературной борьбы, действовали закаленные жертвы сталинизма, пострадавшие, своё отбывшие, потому и поступали так, вашим и нашим, а не иначе, зная: Сталин давно мертв, сталинизм по-прежнему здравствует – остается нетронутой среда, спаянная профессионально-шкурной взаимозаинтересованностью.

«Авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут “творить историю русской революции”».

Максим Горький за восемь дней до Октябрьского восстания.

Борьба шла за место и началась сразу после Октября. Разруха – не хватало всего, распределялось сверху. После переворота революционеры в искусстве, до поры до времени нужные как пособники политическим революционерам, в порядке вознаграждения получили власть, которую вскоре пришлось у них отнимать.

Подобно буржуазии, в свое время боровшейся и взявшей власть, но с обретением власти сделавшейся силой охранительной, большевикам тоже пришло время совершать переход слева направо. Однако леваки-новаторы не желали поворачивать, они умели только новаторствовать, дорвались до власти чересчур, загребая всё, включая государственные деньги.

Передо мной тщательно документированная американская биография Марка Шагала, том in quarto в 562 страницы, одна из глав, названная «Комиссар Шагал и товарищ Малевич», повествует о том времени, когда «государство сделалось недолговечным, но необычайно щедрым покровителем». Покровительствовало большевистское государство в первую очередь искусству революционному. Продолжаю цитату из американской книги: «Да, “Свершилось чудо! – в мае 1918 г. сообщает Татлин в наскоро набросанной записке другу-художнице, супрематистке Вере Претцель. – Луначарский приехал за мной на автомобиле, и вот он – я [в кабинете Наркомпроса]. Давайте ваши картины, мы покупаем всё. Как проститутка, я теперь с деньгами, которые, как положено, прячу в чулок” Подобные сцены разыгрывались по всей России»[272]. Энтузиазм участников этого хеппинга благорасположенный к ним автор объясняет точно так же, как ведущий «Исторические хроники» оправдывает поведение посетителей советских литературных сборищ, проходивших под опекой ОГПУ, – наивностью. Однако авангардист, очутившись на вершине новой культуры и отождествляя себя с блядью, рассуждает цинически откровенно. И нарком Луначарский констатировал de facto или, говоря на обновленном русском языке, по факту: «Судьбы русского искусства были переданы футуристам… доминирующее положение заняло после Октябрьской революции в России искусство футуристического направления… крайне левых». Сложившейся ситуацией запоздало, но сильно возмутился вождь революции и глава государства, и нарком по делам искусства воззвал «назад к Иванову», к «Явлению Христа народу», то есть к академической выучке. В мое время о том напоминал Мих. Лифшиц, настаивая: «Да будет выслушана противоположная сторона».

Но когда и где в самом деле слушали altera pars? Синхронного выяснения правды не допускалось. Слушали поочередно. Сначала слушали захвативших командные позиции, потом слушали оттесненных на обочину, которые жаловались, что их оттеснили. Те и другие играли словами кто и как видит мир, путали зрение с представлением, чтобы отстоять право на некое особое видение; играли понятием революция. Радикальные новаторы, возымевшие власть, отождествляли революцию в искусстве с переворотом социальнополитическим, между тем, революции социальная и культурная противоположны по направлению и задачам. Социальная прогрессивна, культурная – консервативна, социальная разрушает прошлое, культурная сохраняет сокровища прошлого ради того, чтобы они стали доступны массам. Подобного взгляда придерживался Ленин, он настаивал на прекращении всяческой ломки, однако, как старомодный интеллигент, то и дело оказывался в одиночестве, а уж после Ленина вопрос «Что сохранять, а что похерить?» решался в зубодробительной борьбе, которая нередко оказывалась кровавой. Посредственности и даже ничтожества, если судить их по традиционной шкале талантливости и умения, боролись за первенство авангардистское, мысль о том, что новое хуже старого, была жизненно неприемлема для новаторов. Угрозы «сбросить с парохода современности» классику и «сжечь музеи» в основном ограничились выкриками, но угрозы были нешуточной борьбой за место, сравните с происходящим сейчас: из учебников традиционные имена удалены, а свои понапиханы – не добавлены, а внедрены вместо классики.

В 30-х годах система окончательно централизовалась, и междоусобица стала тотальной, хотя большей частью подспудной. Шло волнами, победители оказывались поверженными и наоборот – прежние поверженные торжествовали. Вроде бы окончательно добитые окапывались, ожидая случая взять реванш. «Борьба идёт за один большой пирог», – в конце 50-х определил ситуацию мой близкий друг, Юрка Чернов, ставший скульптором, он первым из нас профессионализировался и почувствовал: «Одни хотят от пирога откусить, другие говорят: “Они хотят нас укусить”».

Помните в «Дубровском» забаву Троекурова? В комнату с медведем вталкивали ничего не подозревающего гостя. Меня охватило чувство такого, едва не попавшего в лапы к зверю, когда Гронский на свой семинар пригласил живописца, участника схваток еще 20-х годов, и я имел неосторожность живописцу что-то возразить. «Да кто вы такой? – взревел художник, неплохой художник. – Я в ЦК пойду… я потребую…». Помню его глаза: загрыз бы меня живописец, сумей он до меня добраться. Но если троекуровский медведь сидел на цепи, то живописца унял Иван Михайлович.

Набеги сменялись откатами в одну и другую сторону. В чем ныне видят нажим, ни с того ни с сего сверху обрушившийся на «самых талантливых», как сказал американский наблюдатель нашей борьбы Гаррисон Солсбери, представляло собой результат потасовки внизу, в партере. На Западе писатель, если критик о нем скажет – не писатель, тут же распространит слух, что критик вовсе и не критик, в литературе не смыслит, но единого для всех «верха» нет, и есть свыше тыщи издательств. Писателю с критиком и здороваться (или не здороваться) не приходится. Критик распространяет свои мнения среди своих. Как в религии, примыкает к секте, а секты держатся друг от друга в отдалении, как бы и не ведая о существовании чуждых им верований. А у нас куда было податься? Загон, выражаясь слогом Лескова, все втиснуты, деться некуда. В Приемной Комиссии Союза писателей и в Редакционных Советах различных издательств вместе заседали жертвы и преследователи. Посещавшие заседания нашего теоретического Отдела иностранцы недоумевали: «Как после всего, что вы друг другу наговорили, можете иметь друг с другом дело?». А мы, дружески подержав друг друга за глотки, с окончанием заседания разжимали пальцы и, как будто ни в чём ни бывало, дружно шли через улицу напротив, туда же, где заседали люди, связанные тюремной цепью, в Дом Литераторов. Больше пойти было некуда, кроме писательского ресторана, где задремал Рональд Рейган, убаюканный речами писателей-диссидентов (списка приглашенных нет, на фотографии узнаю Татьяну Алексеевну Кудрявцеву, осуществлявшую перевод, не приглашенные писатели, члены Союза, стояли в коридоре у открытых дверей).

Туда же, в ЦДЛ, в тот самый зал, за столик под лестницей, ведущей в мезонин, я, справляя свое пятидесятилетие, пригласил цветник наших дам. Ссылаюсь на личный опыт, чтобы подчеркнуть ограниченность возможностей: в самом деле, податься больше некуда в пределах обеденного перерыва. Но время коротко, а наши красавицы пьют мое шампанское и на меня не смотрят, устремляясь взорами куда-то поверх моей головы. Оказалось, тут же, под лестницей, прямо у меня за спиной, сидит Марчелло Мастроянни в компании с Никитой Михалковым. Что делать? Пригласил знаменитостей за наш стол, и за пределы стола пылкие взоры уже не уходили, но на меня так и не глянули. Изредка обращался ко мне Марчелло, а я ему, по мере сил, отвечал на латыни.

«Традиционное русское явление – очередь».

Хедрик Смит. «Русские».

Хедрик Смит написал об очереди в утилитарном смысле – за товарами в магазине. Но очередь была символом и осью нашей централизованной системы. Стояли в той очереди композиторы и конструкторы, стояли писатели и переводчики, режиссеры и ученые, а у кого не хватало терпения стоять, те затевали профессиональную склоку, которая либо прекращалась, либо поддерживалась «волей властей». Пишущий, если попадал в печать, а затем в писательский Союз, считался писателем. Сказать, что это не писатель, означало покуситься на самое его существование. Имени критика не помню, но помню, как тому досталось за статью в «Литературной газете». Александр Грин (осмелился сказать критик) – это писатель не выше третьего ряда, но это немало, если судить по шкале того времени, когда Александр Степанович Гриневский входил в литературу. Но что поднялось в наше время! Автора «Алых парусов» уже возвели в классики. Третий ряд?! Кто же тогда…

В годы гласности обсуждали в ЦДЛ «биологические» повести, участвовали генетики, уцелевшие участники дискуссий лысенковских времен. Они, забыв о литературной теме разговора, предавались воспоминаниям о битвах вокруг морганизма-менделизма. «А повести? – стали у них спрашивать. – Что вы думаете о повестях?».

– «Неталантливые», – отрезал Эфроимсон, в свое время недрогнувший перед Лысенко. По залу пронеслось «Ка-а-к??!!».

Знаю по себе: мои попытки очертить с наивозможной рельефностью литературное явление и сказать, что борец за правду профессионально безграмотен, заставляла моих оппонентов визжать от душившей их ярости. «Урнов, – услышал я у себя за спиной голос институтской сотрудницы, – вызывает у меня одно желание: вцепиться ему в волосы».

«Куда я тоже проникла как член Союза писателей».

Татьяна Толстая. «Гибель империи» (2012).

Нелегко себе представить, насколько в советских условиях организация и централизация превратили писательство в положение писателя, как если бы то была занимаемая должность. На закате режима даже бунтари, восставшие, как Татьяна Толстая, против писательского Союза, стремились в Союз, а если их спрашивали, зачем же хотят они войти в организацию, какую сами же поносят, отвечали: «Иначе в писатели не попадёшь!». Производство в писатели означало прежде всего, разумеется, попадание в печать, но не только. Меня как зампредседателя Приёмной Комиссии молила одна жена – не вдова! – человека здравствующего и благонамеренного, обратилась она со слёзной просьбой поддержать кандидатуру её мужа. У него, очень учёного, имелись все достоинства, кроме одного: опубликованное им не подходило ни под какое жанровое определение, имеющее отношение к литературной критике, но супружеский довод был: «Мне же надо сшить шубу!». Где ещё шубу шить? Нигде, кроме писательского ателье при Литфонде, приличной шубы не сошьёшь!

Членство в Союзе писателей давало возможность избежать участи живущих литературным трудом и считаться писателями без непрерывной, на износ, писанины, не зависеть от переизданий и тиражей. Уже перед развалом, когда развязались языки, секретарь известного писателя и сам писатель, пусть малоизвестный, но в делах литературных всеведущий, говорит мне: «Подумайте, куда всё поступало, куда уходило?» Имел он в виду многомиллионные гонорары. Но зачем ему кого-то спрашивать и кого-то слушать, когда знал он доподлинно изнанку всего! Мой собеседник был, видимо, одним из тех, характерных для того момента, решивших излить душу и высказаться, раз уж наступает наш «последний день». Не спрашивал он, а в форме риторического вопроса, адресованного первому попавшемуся, рассуждал вслух с самим собой. Мыслил открыто пособник писателя с именем, а у того что ни книга, то не меньше пятисот страниц и до полумиллиона экземпляров. Расходились эти книги? Зачитывались до дыр? Зачитывались или залеживались, но оплачивались, а начисленное растекалось словно живительный сок по ветвистому древу. С писательского стола и от печатного станка кормились влиятельные прихлебатели, имевшие власть, но не имевшие отношения к литературе, а писатели, много печатавшиеся и немало получавшие, служили звеньями передаточной цепи, по которой деньги поступали людям, вовсе не связанным с литературой, но, очевидно, нужные писателям: пара-литературная, около-писательская теневая промышленность.

Хотя успех никому, понятно, не мешал, но можно было обойтись и без успеха, оставаться писателем без читателей, и многие члены писательского Союза вместо создания литературных произведений жили литературной жизнью. Для многих это был «недобровольный крест». В «Гарвардском проекте» указывается, со слов сбежавших из страны писателей, членов СП, что Бабель десять лет «не писал» (не печатался), но тем не менее имел в квартиру в Москве и не бедствовал, Олеша восемь лет не написал ни строчки, а все-таки жил вполне прилично, Ахматова, поскольку её муж, поэт Гумилев, был арестован и расстрелян в 1920-м году, не писала – существовала за счет Литфонда, получала по 400–500 рублей в месяц, а в 1941 году опять начала писать. Правда, опрошенный не упомянул, что в 1946-м Ахматова опять писать перестала, но в том и состоит изъян проекта: показания неполны и пристрастны. Впрочем, и опрашивали с пристрастиями, каждая из сторон, вовлеченных в проект, преследовала свои задачи. Проект субсидировала авиабаза, поэтому тем, кто спрашивал, нужны были разведывательные данные, а кого спрашивали, те старались не наговорить лишнего. Но что касается существования за счет пособий вместо издательских гонораров, то об этом известно из других источников. Например, цензор Полянский не мог сказать с уверенностью, писал Бабель или же только говорил, что пишет (роман о чекистах), но что авансы получал, это руководитель литературного дела знал из первых рук, он сам и выдавал авансы. Платонов: печатать его не печатали, однако как писателю дали две комнаты в литературном общежитии, устроенном во флигеле старинного барского дома. Когда-то в тех же комнатах жили слуги, отсюда и пошла легенда, возможно, не без участия самого Платонова. Кому-то он иронически сообщил, что поселили его в дворницкой, и родился доживший до нашего времени слух, будто Платонов, поскольку его не печатали, исполнял при писательском общежитии, а также Литинституте обязанности дворника. Легенды – измышления, сохраняющие суть событий, или же мифы – возникают разные. Легенда о дворнике соответствовала положению отверженного Андрея Платонова, отверженного, но не запрещенного. Видел я в Детском театре спектакль по его сказке «Финис-Ясный Сокол», сказка мне показалась надуманной, но то впечатление школьника.

В мое время в Союзе ещё оставались, пусть некрупные писатели, что называется большие таланты на малые дела, небездарные авторы, написали по одной хорошей книге, но после единственного успеха как писатели и кончились, хотя клялись, что не живут ни дня без строчки, чтобы числиться писателями. Немногие готовы были тихо существовать, не создавая вокруг себя ореола отверженности А иные исписавшиеся становились мастерами литературной интриги, вносили смуту.

«… В мой жестокий век восславил я свободу».

Пушкинский «Памятник».

Дело прочно, когда под ним струится кровь. Прижим придавал смысл протесту. Запреты создавали заряжённую эмоциями атмосферу, когда, по выражению Герцена, появление нового романа значило больше, чем новое назначение в министерстве. Цензура помогала, как сказал Ленин о дореволюционных временах, после революции те же ленинские слова оставалось только повторить: гнёт способствовал. По стечению политических обстоятельств дали возможность выйти «Тихому Дону», используя роман как антитроцкистский манифест, но после, когда стало ясно, что роман не только по отношению к троцкизму анти, принялись переписывать, и что получилось, пусть поведают профессор из Принстона и доктор наук из Оксфорда, разглядевшие всё это, хотя издалека, но до последней буквы, занялись они этим, пока до того не допускались наши собственные глаза и руки.

Ко мне, когда сделали меня главным редактором «Вопросов литературы», приходили, как положено, различные авторы, предлагавшие свои статьи, но приходили и ничего не предлагавшие, лишь выражавшие недоумение и даже обиду, почему же к ним никто не приходит. Это были безутешные литературные вдовы, они уже не нападали на меня, а просили о поддержке и помощи. Сами они не решались или же неспособны были что-либо написать, но были готовы рассказать, однако не находилось желающих их слушать. Были, положим, три вдовы Булгакова, которых осаждали любопытствующие, однако немало прошло мимо меня неузнанных и незамеченных, наполненных чужой кровью теней, явившихся от лица тех, кто давно томился где-то в кругах нашего литературного ада. У Данте это Круг восьмой, где заключены всевозможные исказители истины, а у нас круги так и остались ненумерованы.

Приходила вдова критика, который травил Платонова, приходила со слезами на глазах, рассказывая, как на похороны её мужа, официально устроенные в Доме Литераторов, не явился никто, кроме присяжного гробовщика Союза писателей. Даже прежние союзники по литературной борьбе как попрятались. Обструкция понятна: себя оберегали, если учесть, что покойник травил не одного Платонова. Однако ни до, ни после погребальной процедуры никто из исследователей не обратился к ней, всё ещё живой истории. «Никто! Никто!» восклицала с рыданьями в голосе пожилая женщина. В самом деле, почему не выслушать противную сторону? На семьдесят лет в нашей истории растянулась полоса несправедливого осуждения людей, но так и не выяснено, в чем заключалась несправедливость.

«Это было хорошо… или… или каза-а-алось таковым», – своим характерным голосом, слегка в нос, протянул Ростислав Плятт, откликаясь на вопрос об одной легендарной шекспировской постановке 20-х годов. «Было или казалось» – говорили в пушкинские времена, цитируя французский источник. Мне ответ был дан опытным актером на фоне реабилитации забытого, запрещенного, как бы похороненного. Ответ авторитетный и ответственный. Актер-ветеран, видевший то, о чем он говорил, и знавший закулисную историю происходившего на виду у публики, был свидетелем забвений и запрещений. Выдающийся профессионал, очевидно, чувствовал, что не всё забытое достойно воскрешения, не все запрещенное подлежит оправданию как достижения творческие. Между тем, пострадавшие как «враги народа» и реабилитированные за неимением преступлений, оказывались неприкасаемыми, хотя они были врагами – профессии. Над такими вредителями («чужими», по Сноу), праведного суда ещё не было. Осудили их не за то, за что надо бы судить, от наказания заслуженного их защитил терновый венец. Почему же оправданных политически не накажут, как следует, и не скажут, в чём их истинная, профессиональная, творческая вина? Однако реабилитацию политическую обычно отождествляли и отождествляют с оправданием творческим.

Талант – способность особая, именно особая и даже обособленная, способность делать одно, и эта способность может соседствовать с неспособностью делать нечто иное. Пушкин разил эпиграммами, а юмор в обличье Феофилакта Косичкина ему не давался. О своих попытках написать прозаический роман поэт говорил «не слажу». Ему никто не запрещал сотворить ещё нечто, подобное «На холмах Грузии», «Я помню чудное мгновение…», «Что в имени тебе моем», увы, он искал смерти, чувствуя, что жизнь поэтическая кончается. Толстого просили перестать сапоги точать и за плугом ходить, а сесть за письменный стол и подарить что-нибудь новенькое из его творений, а он от уже написанного отрекался. И Чехов не мог написать роман, достойный его таланта рассказчика, что, в свою очередь, он сам сознавал. Стивенсон писал политические письма в «Таймс», когда от него ждали и не дождались ещё одного «Острова сокровищ».

Политическая реабилитация Мейерхольда, новатора, погибшего мученической смертью, превращена в апологию его творчества. Но почему в наследии мученика не отделить плодотворное от мертворожденного, интересный замысел от неудачного исполнения? Ведь Святых страстотерпцев не щадят, так и говорят – дай власть такому, как автор потрясающего «Жития», протопоп Аввакум, гноил бы несогласных с ним в земляных тюрьмах и сжигал в дровяных срубах. Из погибших поэтов нашего века несчастного Пимена Карпова гением не называют, а ведь муки принял он предостаточно. Или не считать гением Пимена Карпова можно, а Мейерхольда – нельзя?

Если у Мейерхольда был талант, то – какой, в чем выражался? Восхваляют Мейерхольда театроведы, не видевшие его спектаклей, значит, замысел принимают за исполнение, хотя даже Борис Мейлах в своем труде о таланте и творчестве признает, что и гениям не всё удается[273]. Приходилось ли театроведам слышать тех зрителей, которые в театре Мейерхольда, если не возмущались, то умирали со скуки? Таких зрителей я знал и слушал их рассказы, они в один голос говорили то, что со временем я прочел в переписке Мих. Чехова с Юрием Елагиным, в «Истории русского театра» Николая Евреинова и в театральных мемуарах Сергея Волконского: «тёмный гений», «много наделавший бед высокоталантливый, но незадачливый реформатор», «хамелеон», «политический фигляр, сатанинской пляской прошедшийся по русской сцене»[274]. Что театроведы уж наверное читали, то и мы все прочли, – изображение Театра Мейерхольда в «Двенадцати стульях» – шарж гротескный и беспощадный. Не сталинскими прислужниками написано – творческими противниками. А как о Мейерхольде писал Кугель? Прежде всего предупредил, что жизнь его шла «под знаком Мейерхольда», под впечатлением от личности. Однако авторитетный критик своим авторитетом ради близких отношений не пожертвовал: «Современный театр, в который (sic!) его привел Мейрхольд, германский режиссер Пискатор и некоторые другие, представляет груду глыб и мусора, образовавшегося от взрыва самых недр театра»[275]. Вывод Кугеля: «Слабость [Мейерхольда] – эпатировать». Не пришел в восторг и зарубежный зритель – Драйзер. Понятия не имея о том, что про Мейерхольда писал Кугель, американец высказался в том же духе: «Лично я пришел к выводу, что Мейерхольд стремится дать пинка (kick) традиционному театру и его последователям, переиначивая пьесы русских классиков. […] По-моему, это не более чем сумасшедшая попытка, возмущая и удивляя, сделать все по-другому»[276]. Мы видели у Питера Брука в «Гамлете» удачно использованные щиты из новаторской и неудавшейся постановки Гордона Крэга и Станиславского, Бруком вычитанные в театральной литературе или же дошедшие до него от кузена, руководителя московского Театра Сатиры, Валентина Плучека. Тот «Гамлет», к постановке которого Мейерхольд был причастен, оказался замыслом неисполненным, что признал Станиславский, однако не признают историки театра, тоже не видевшие спектакля, но им нужно оградить от критики взрыв театра как театра.

«Изгнанный из театра» Михаил Чехов, защищаясь от вульгарной, догматической критики, рассуждает красноречиво. Выразительно говорит о воображаемой истинно-современной режиссуре и неподражаемом актерстве своей мечты. Это – слова, если угодно, теория вопроса. А практика? Каково было воплощение принципов, если даже преданные сторонники актера не могли многое принять и говорили: актерский гений, но не театральный руководитель?

Михаил Чехов и актер был особый, такие актеры появляются и обретают успех при избытке актерства, это контрактер, низкорослый и безголосый, блиставший (в глазах поклонников) на фоне избыточного актерства тех времен с предостаточными данными. Елизавета Владимировна Алексеева видела Михаила Чехова в роли Гамлета: «Он был похож на старую, лохматую бабу». Вот вам и «Дух с большой буквы», о котором Михаил Чехов писал Луначарскому, так выглядела «мистика», подвергавшаяся нападкам. Нападки грубы, а какова была мистика?

Картинки с выставки. Из нашей классической музыки

«Хорошо живет на свете Винни-Пух».

Алан Милн в пересказе Бориса Заходера.

«Был у художницы А. И. Порет».

Даниил Хармс, из дневника.

Алисия Ивановна Порет, известная иллюстрациями к российскому варианту «Винни-Пуха», по рекомендации общих знакомых вызвала меня, чтобы посоветоваться. Она решила писать воспоминания и думала на мне проверить необычность своего подхода. Даниила Хармса знала она слишком близко, как ни парадоксально, учитывая его склонности, знала и других обэриутов, жертв режима и поэтому, согласно широко принятой точке зрения, талантливых. Знала Шостаковича – друг юношеских лет, он для неё был «Что-ж-Такович».

Алисия Ивановна хотела вспомнить, что в действительности было, и по ходу нашего разговора рассказывала, кто травил Шостаковича. Было принято: травила власть, между тем Алисия Ивановна называла имена и, называя, говорила шепотом. Кроме нас, в комнате никого не было, но жила художница, вдова композитора, в доме, населенном музыкантами, и, кажется, опасалась, что у стен есть чуткие, наделенные абсолютным слухом уши. Небоязно было обвинить власть, той власти – сталинской – уже не существовало. А попробуй сказать, кто травил персонально! Если кого-нибудь из них в живых не было, то здравствовали и властвовали сторонники, друзья, родственники, а с другой стороны, кого когда-то травили, сами взялись травить, затеянную ими травлю продолжали их сторонники, стенка на стенку, как было, так и осталось – клубок.

Линия пристрастий, проведенная Порет, как и у Панферова, проходила не там, где обычно проводится – творцы и власти. Судя по названным Алисой Ивановной именам, травили Шостаковича творцы мелодий, наши и ненаши, объединяло их одно – музыкальность музыки, как понимали её способные создавать песни на слова «Расцветали яблони и груши…», «Летят перелётные птицы», – что поется словно само собой.

С одним из названных Алисой Ивановной «травителей» оказывался я вместе на всевозможных заседаниях. Как-то мы сидели рядом, и, услышав мою фамилию, травитель вдруг говорит: «А помните, как мы с вами…» Имел он в виду делегацию ВОКСа, посланную в Финляндию. Отец вернулся под сильным впечатлением от знакомства с Леонидом Леоновым, который не повез домой никаких сувениров, кроме писчей бумаги. Ирония заключалась в том, что замечательная финская бумага изготавливалась из нашего сплавного леса, завалы которого скапливались и гнили в устье Невы. Нет, говорю, не со мной, с моим отцом. Взгляд старика потух, и он загрустил. Но – созданные им песни до сих пор поют.

Песни не симфонии? Зато созданы в меру таланта, не претензий. Песни Шостаковича прекрасны, мелодичны его вальсы и ритмичны марши, но ведь не песней, провозглашающей «Все дороги ведут к коммунизму», не «Встречным» и не «Фонариками», не баюкающим слушателей Вальсом № 2, не прозвучавшей над миром в исполнении Юрия Гагарина «Родина слышит» стал он всемирно знаменит. Песни, вальсы и марши Шостаковича его американский поклонник в разговоре со мной отнес к продукции подневольной. Вальс, называемый помимо номера «Весенним», американское телевидение передает чуть ли не через день по каналу «Классическая музыка», но мой собеседник счел этот популярнейший opus вынужденным воздаянием Кесарю. Американцу показалось странным, что рядом с именем «великого Шостаковича» я упоминаю его вальс и его песни. В самом деле, напевные песни и навевающие мечту вальсы словно другим композитором созданы, точно так же: кто мог подумать, что портрет миловидной жены и уродливые «Арлезианки» принадлежат кисти одного и того же живописца? Пикассо прославился изображениями, призванными озадачивать, так говорится в историях современного искусства, мировое признание Шостаковичу принес «сумбур вместо музыки», как говорилось в проработочной критике. К мировой славе он, как и Пикассо, пробивался не искусством талантливого традиционалиста, всемирно прославленным гением стал он по другой шкале: поддался диссонансам Брукнера и вызвал травлю, что сделало его неприкасаемым для уничтожающей квалифицированной критики.

В 1957 г. оказался я рядом с Шостаковичем на первом исполнении его 11-й Симфонии. На концерт меня затащил Генька. У него пропадал лишний билет, мы опаздывали, не успел я переодеться и в Консерватории оказался в рваной домашней куртке. Пока мы пробирались в зал, Генька своими ладонями прикрывал прорехи на моём камзоле. Но скрыться нам не удалось, наши места оказались недалеко от Шостаковича. Ему то и дело устраивали овации, он вставал, и мои прорехи попадали в лучи его славы.

Знал бы я, что симфония называется «905 год», вслушивался бы внимательнее: в Пятом году мои деды, хотя и принадлежали к разным партиям, всё же находились по одну сторону баррикад. А слышал я, на мой отсутствующий слух, шум и грохот, производимый оркестром шум и грохот, никаких запоминающихся мотивов, вроде «Рабочей Марсельезы», я не уловил. Возможно, отзвуки «Вставай поднимайся…» звучали, но были микшированы ради того, чтобы властную мелодию заглушить. Не слышу, признаюсь, нацистского марша и в сверхзнаменитой Седьмой симфонии. Генка мне разъяснил, где там звучит фашистский марш, но марш изломан, подозреваю, ради того, чтобы заглушить какую-никакую, но четкую мелодию – соседство, невыгодное для сумбура вместо музыки.

Во время исполнения Одиннадцатой Симфонии всё, что я мог почувствовать: овации – демонстрация в поддержку композитора ещё недавно травимого, звезда которого восходила в зенит, и действительно уже в следующем году за ту же симфонию Шостакович, ещё в годы травли получивший пять Сталинских премий, был удостоен и Ленинской премии.

«Ни одной запоминающейся мелодии».

Из Постановления Политбюро об опере «Великая дружба».

Из Постановления нельзя понять, что в опере Мурадели оказалось не просто плохо, допустим, недостаточно благозвучно. В Постановлении сказано порочно, на языке того времени, один шаг до преступно. Мелодичность в музыке, если и не обязательна, то желательна, всё же неблагозвучность – не преступление. В чем же вина музыканта? Подоплеку Постановления 1948 г., осудившего Вано Мурадели, а заодно с ним целый ряд композиторов, открыл нам Михаил Борисович Храпченко, отвечавший как председатель Комитета искусств, кроме кино, за все искусства. Он рассказал (в купе) об отклике на «Великую дружбу» самого Сталина.

Когда всё руководство пришло в Большой театр на прогон, Михаил Борисович был оставлен с глазу на глаз с вождем, и тот у него спросил: «Чья жизнь положена в основу оперы?» Хорошего вопрос не предвещал, но соврать было ещё хуже. Ведь ясно, Сталину вопрос нашептали. «Орджоникидзе», – ответил Храпченко. Сталин промолчал, и прочесть, что он думал, по глазам было нельзя. Пошли в правительственную ложу. Место Храпченко – в последнем ряду у самого края. В конце первого акта Молотов, сидевший в первом ряду рядом со Сталиным, откинулся за спину вождя и колебанием указательного пальца Михаилу-Борисычу показал: «Нет, не пойдёт».

Сталин возревновал к памяти Орджоникидзе? Не ревновал же он к памяти Кирова, он по-своему использовал память о Кирове. А надоумить вождя разобраться, что скрывается за прославлением Орджоникидзе, могли.

Не за отсутствие мелодий досталось композитору. Оказался Мурадели запутан в интригу – борьбу честолюбий, принявшую оттенок политический, и подобно борьбе за дрова в нашей коммунальной квартире на Большой Якиманке, не политика направляла борьбу, а борьба честолюбий прикрывалась политикой.

Когда у нас и за рубежом, скажем в капитальном справочнике «Русские в Северной Америке», вспоминают о жертвах Постановления, то, употребляя слово травля, забывают указать: все травимые – Сталинские лауреаты, и лауреаты неоднократные. Прежде чем травить Прокофьева (одно время он собирался жить в Америке), ему дали пять Сталинских премий, а шестую он получил уже после того, как началась травля. Шостаковичу было дано тоже пять премий, столько же премий получил Мясковский (он и Прокофьев удостоились Сталинской премии трижды за один год), Хачатурян – четыре премии, Шебалин – две, виновник Постановления, подвергшийся проработке Вано Мурадели, тоже две. Композиторы, попавшие под удар в Постановлении, премий наполучали, вот стоявшие за премиями в очереди им напомнили: пора и честь знать, проходи и не задерживай других!

Попал в проскрипционный список Хачатурян, творец вальса к «Маскараду» и «Танца с саблями» из «Гаяне», очутился он в числе травимых за музыку формалистическую. В опере Мурадели запоминающихся мелодий действительно не было, но вальс и танец Хачатуряна – формализм?! Обвинение очевидно надуманное, и значит отношения к музыке конфликт между композиторами не имел, как не имели другие конфликты, называемые «творческими», а были житейскими – борьбой за премии, квартиры, поездки за рубеж и т. п.

Пишут, что Постановление парализовало Хачатуряна, но взглянули бы они, пишущие, на ими же составленную опись его не прекратившейся деятельности. Деятельность непрерывная, преимущественно исполнительская – какова причина паузы? Результат притеснений или способ выйти из творческого кризиса? Ведь когда композитор вернулся к творчеству с балетом «Спартак», то раздались доходившие до моих ушей вздохи сочувствующих: «Это не “Гаяне”!» Ничего подобного «Танцу с саблями» в новом балете первостепенного мелодиста не прозвучало. Удавшимся творениям Хачатуряна суждено значиться среди признанного бессмертным, а в «Спартаке» невероятное мастерство танцоров лишь подчеркивало нехватку достойной их музыки.

Музыкальные проблемы тогда меня не заботили, но я надеялся в разговоре с Арамом Ильичем коснуться подоплеки Постановления, когда, по просьбе Евгении Казимировны, принялся за составление сборника о его хорошем знакомом – Борисе Николаевиче Ливанове.

Казимировна сообщила мне домашний телефон композитора, он откликнулся дружелюбно и пригласил меня к себе, чтобы я, как он выразился, «взрыхлил его память». Но прийти я не успел, ездил за границу, а Хачатурян скончался.

С Мясковским, тоже попавшим под ферулу директивного Постановления, контакт у меня был опосредованный, зато длительный. Мемориальная доска с именем Мясковского попадалась мне на глаза всякий раз, когда я навещал своих родителей, живших на улице его имени. Шёл мимо дома, где когда-то жил композитор, шёл и размышлял: у него была долгая жизнь, годами исполнялась его музыка, эту музыку слушали, ему рукоплескали, за эту музыку награждали, и за ту же музыку стали травить. Отчего это вдруг? В нашем справочнике сказано: «Между тем он подвергся травле». Это говорится после сообщения о полученных им награждениях. Что значит между тем? Что произошло между награждениями и травлей? Почему взялись травить осыпанного почетными званиями и государственными премиями?

Музыка Мясковского, по мнению не сталиниста и не ждановца, а Сергея Прокофьева, это, скорее, звуковая философия. Иначе говоря, программа творчества вместо творчества[277]. В начале ХХ века, когда Мясковский был молод, музыкальной музыки было полно. Тогда много было всего: способных актёрствовать, умеющих рисовать, прекрасно пишущих. «Les embarras des richesses», – выражение узнал я от Елизаветы Владимировны Алексеевой. – «Затруднение от изобилия». Однако наступает пресыщение и гениальностью, претит «стихов пленительная сладость». Мясковский оказался одним из искавших избавления от музыкальности в то же самое время, когда Станиславский хотел изгнать театр из театра. Пресыщение творческим изобилием – знамение кризисного времени. Но Станиславский изгонял штамп, театральщину, он не посягал на законы театральности, он искал новых средств претворения тех же законов театральности, благодаря которым любая фантазия подчиняется логике действия и творит зрелище понятно-занимательное. А пресыщение музыкой породило нечто вместо музыки, признанное современной музыкой. Постановление 1948 года «ударило» по музыке без благозвучия и благодаря травле немузыкальная музыка оказалась директивно приговорена к бессмертию.

Почему музыкантам не позволили без вмешательства властей сражаться между собой? Избивали бы они друг друга до полного изничтожения профессионального. Однако политическая борьба, чреватая физическими увечьями и даже летальным исходом, иногда вознаграждает бессмертием, а схватка профессиональная может завершиться профессиональным уничтожением, как бокс на кулаках, без перчаток, когда пугилисты (боксеры) дубасили друг друга до тех пор, пока поверженный уже не мог подняться. Поэтому борьба начистоту, пользуясь метафорой Шкловского, по «Гамбургскому счёту», провозглашалась, но никогда не осуществлялась: больно, если биться начистоту. Борьба с творческими противниками опаснее борьбы с политическими преследователями. Политические преследователи уничтожат человека, и тому будет уже все равно, и посмертно к нему, бывает, приходит признание. А враги творческие разрушат репутацию будто бы талантливого, и живому новатору это небезразлично. Стать жертвой травли – другое дело, тут же сочувствующие окружат поклонением, и раны окажутся зализаны. А прямые критические удары, если их не держали ни Пушкин, ни Толстой, ни Чехов, – что же спрашивать с обыкновенных смертных, которым организована слава гениев?

К власти, источнику благ и привилегий, апеллировали за решением всех споров, а верховная власть, арбитр и провокатор, использовала в своих целях профессиональные противоречия, как всякие противоречия. Непрестанно разжигая внутреннюю борьбу, государственное руководство, взявшись за музыку, литературу или науку, демагогически сделало ставку на традицию и народность, что восходило к идее «отдельно взятой страны», так сказать, социализма национального[278]. Искреннее убеждение, что музыка должна быть музыкальна, оказалось поставлено на службу официоза, сделалось обязательным, как, по выражению Пастернака, «насильственно насаждали» Маяковского, канонизированного Сталиным с подсказки Лили Брик. Ситуация закрутилась в нерасторжимый узел: пытаясь распутать один конец, затянешь другой. Кто считал, что симфоническая и оперная музыка Шостаковича в самом деле сумбур или же кто действительно думал, что Маяковский талантлив, а Пастернак по сравнению с ним – нет, тому стало невозможно высказаться под страхом осуждения неофициального[279]. Официальный диктат закручивал гайки, неофициальный остракизм использовал выгоды ненормального положения.

«Премьера 27 июня 1960 года».

Из киносправочника.

Прошёл просмотр только что отснятого «Неотправленного письма». В ролях Татьяна Самойлова, Иннокентий Смоктуновский, Евгений Урбанский и Васька, мой друг. Оператор – Сергей Урусевский. Режисер-постановщик – Калатозов, прославившийся фильмом «Летят журавли». Зал, преимущественно профессиональный, битком – в ожидании очередного триумфа. После просмотра там же, в Доме кино, не банкет, а три человека за столиком в ресторане – по бокалу шампанского и кофе.

Васьки с нами не было, он остался в зале на второй сеанс. Возвышался за столом его отец, Борис Николаевич, напротив пристроился сухонький, усатенький кинорежиссёр Зархи. У него, усатенького, с иронической улыбкой на устах, истинно народный артист прямо спрашивает, может ли фильм иметь успех. Почему у кого-то спрашивать разрешение на успех? Публике понравится, и будет успех. Однако Ливанов-старший спросил и спросил скромно, я бы даже сказал, с оттенком робости. Но когда последовал ответ, сделалось понятно, почему. Может ли новый фильм иметь успех? «Нет, не может, – негромко и твердо произнёс тоном имущего неофициальную власть организатор киномнений. – Не допустим». Что называется, как сейчас, помню два лица: напряженное ливановское и слегка искривленное усмешкой физиономию его собеседника. Вот так, представьте себе, сидит некто, частное лицо, и заявляет словно цензор: «Не допустим». Не говорит: фильм плохой. Плохой или хороший – не допустят, и не допустили. На международном фестивале фильм получил премию, на отечественные экраны будто и не выходил. Кому и чем не угодил Калатозов? Картинами о Сталине? Противная партия состояла из сталинских лауреатов, Зархи дважды лауреат, но как гуманист перебежал в стан антисталинистов. Не поделили поездки в Америку?

Борис Николаевич собрался расплачиваться, однако от официанта услышал: «Уплочено». «Кто же заплатил?» – спросил Ливанов, поглядев, куда глазами указывал официант: из дверей ресторанного зала удалялась спина Калатозова.

«– Вы – писатели?

– Безусловно!»

«Мастер и Маргарита».

Александр Алексеевич Михайлов, Секретарь Правления СП, главный редактор «Литературной учёбы», включил меня в Приемную Комиссию Московского Отделения после того, как мы провели с ним семинар молодых критиков. Вести семинары мне выпадало и с Юрием Нагибиным, и с Михаилом Чернулусским, поучительно было послушать, как высказываются литературные авторитеты о писательском ремесле. Много интересного узнал от экономиста Лисичкина Владимира Александровича, с которым тоже вел семинар и которого теперь называют прогнозистом, но тогда такого слова ещё не существовало в общем обороте, во всяком случае, мне было не известно такое слово, однако в отношении В. А. к происходящему чувствовалась склонность к предвидениям, и некоторые его провидения оправдались.

Михайлов, фронтовик, сотрудник партийного аппарата, знал, что кругом предвзятость, слухи, а не сведения. У меня же сохранялась референтская привычка «отводить душу», называя вещи своими именами, и в меру моего разумения говорил, что знал, а за свои слова готов был ответить. Скажем, на вопрос, кто такой Саша Соколов, я Александру Алексеевичу сообщил, что пишут в зарубежной прессе: подражательная смесь магического реализма с набоковщиной. «Он это отрицает», – говорит Михайлов. Что ж, всякий писатель отрицает, если критика определяет его соответственно по существу. Кому приятно оказаться в положении жука, насаженного на булавку и помещенного в систематическую энтомологическую коллекцию? Александр Алексеевич, судя по всему, доверял мне и, обладая властью в писательском мире, продолжал меня продвигать, печатал в «Литучебе» и ввёл в состав Приемной Комиссии.

Заседали раз в месяц. К заседанию полагалось прочесть подавших заявление о приеме. Мой сын, маленький мальчик, увидел у меня книжку очередного абитуриента и прочитал имя автора. «Ты Гайдара будешь принимать?» – спросил читатель «Тимура и его команды». Нет, сына. «Только попробуй не принять!» – сказал юный читатель.

Сын писателя имел военноморской чин, однако служил сухопутным резидентом. То был сын борца за советскую власть и отец пособника капитализма: вот уж ирония истории, так ирония, до слез! Дед-писатель сражается за советскую власть до последнего дыхания с оружием в руках, сын страну защищает на невидимом фронте, а внук, выучившись у врагов советской власти, её демонтирует. Такой новейший «Тарас Бульба», что лучше не придумаешь, осталось народиться новому Гоголю или же новому Аркадию Гайдару. Если исходный Гайдар, Аркадий Петрович Голиков, начинал повестью о «лбовщине», народном сопротивлении любой партийности, кроме самого народа, то пишущий правнук пусть прочтет «Жизнь ни во что», чтобы подхватить эстафету в погоне за правдой любой ценой.

Принимали и приняли философа Лосева, хотя зачитали мнение Горького, который противился принятию философа, раз он не писатель, то было во времена, когда литературность в литературе ещё теплилась, а в наше время не только философы – журналисты и те назывались писателями. Мы прочитали вслух из книги Лосева пару страниц о Сократе и – приняли. Читая, я подумал, надо же было слогу так выродиться, чтобы мудрёное многословие казалось блестящим! После заседания от Лосева позвонили и вместо «спасибо» довольно грубо потребовали вернуть его книги, которые полагалось представить на Комиссию перед приемом. А до заседания, напротив, вежливо просили принять старика. О, клыки, какие клыки обнажаются из-под улыбок! Какая образованность, какая мудрость и… и какая низость в стане высокой мысли!

На заседаниях Комиссии групповые пристрастия при обсуждении кандидатур, разумеется, сказывались, однако вызывали общее сопротивление, если, выражая их, пересаливали, вернее, пересахаривали: уж и прекрасно, уж и… «Ври да знай же меру!» У всех сама собой на загривке поднималась шерсть. Всё на виду, чтобы захваливать или же заваливать открыто. Соблюдали меру пристрастий – как же без пристрастий? «Если судить по таланту, – опрометчиво заявил Вадим, входивший в Комиссию, – эта толстая книга сократится до тоненькой книжечки!». Понятно, о какой книге речь: список членов Союза.

«И вы, Вадим Валерьянович, разумеется, попадете в ту книжечку?» – раздался голос с ядом. Вадим, выпустивший джина из бутылки, рот открыл, не зная, что возразить. Загнали джина обратно в бутылку, и слова «талант» больше не слышалось. Вспышка произошла, когда автор книг о партийности перехвалил своего кандидата, а я рецензенту возразил. Рецензент превозносил публициста за качества, каких у того не было: обращение с фактами. Кандидата провалили, и теоретик партийности на меня набросился. «Разве я был неправ?» – спрашиваю. «Как вы посмели мне возражать, если я его рекомендовал!» – рычал, буквально рычал специалист по партийности.

«Чем же мы пред миром виноваты?»

Маргарита Алигер.

«На человека человек напал»

Сергей Поделков.

Заседания проходили в комнате, где Фадеев объявил о введении социалистического реализма – рассказывали литературные ветераны. Среди нас были поистине ветераны. Сверстник Есенина Василий Казин – ему я сообщал вычитанное из иностранной печати, что о нем вспоминают соотечественники, живущие по ту сторону железного занавеса. Старейший из писателей-эмигрантов Роман Гуль назвал Казина не лишенным таланта. Цитату я принес восьмидесятилетнему старику. Надо было видеть выражение его глаз, когда Василий Васильевич прочитал выдержку. Потухавший взгляд засветился, словно из глаз повыскакивали искорки, на следующем заседании его место уже пустовало.

Рассаживались на однажды занятые, привычные места. Сидели мы рядом с Наталией Петровной Кончаловской, супругой Михалкова, матерью Андрона, она знала, что мы с её сыном приятели. Во время заседания Наталия Петровна вышла позвонить, вернувшись, шепнула мне на ухо, словно соучастнику: «Есть решение!». Андрона направили в Америку – в Голливуд. В мемуарах Андрон рассказывает, как он в Америке, торгуя привезенной из дома черной икрой, добывал средства на житье[280]. Эта подробность меня заинтересовала. С дрожью проходил я нашу таможню: привозил книги, находившиеся у нас под гайкой. У меня была «охранная грамота» официального представителя либо Академии Наук, либо Союза писателей, и всё-таки, пока проходишь, подрагиваешь. Евтушенко вывез из Парижа комплект эмигрантского журнала «Современные записки», об этом в литературной среде знали, доступная слухам и открытая взорам смелость поэта служила подтверждением, что он, пусть подобно всем нам существует на крепкой цепи, но выше изгороди или, выражаясь языком первейшего небожителя, «поверх барьеров».

Пока не стал я зампредседателя (выбрали меня члены Комиссии) и не переместился во главу стола, усаживался я рядом с пожилым, прошедшим лагеря поэтом. Он был дружен с моим отцом и со мной обращался по-свойски. Однажды говорит: «Она меня и посадила». Кивает головой, указывая на почтенных лет поэтессу, прямо напротив, по другую сторону большого стола. Не пытаюсь ответить на вопрос «Кто виноват?». Со временем ответят. Помня заповедь «Не судите», предлагаю окинуть взором ситуацию, ещё не нашедшую воплощения в литературе. Могу предложить заглавие некоего произведения театрального или кинематографического, поэтического или прозаического – «Двое за одним столом»: лицом к лицу раз в месяц усаживаются два человека, зная друг о друге такую правду, что ложь покажется детским лепетом. Усаживаются и сидят, деваться им некуда. Один Союз, одна Комиссия – узкое горло. Мизансцену вообразить легко, нетрудно придумать временные перестановки – эпизоды из прошлого, но где взять лица, способные провести логику действия так, чтобы зритель затих и не знал, что и думать?

«То и жить ты, значит, недостоин».

Николай Гумилев.

«Ведь есть же правда!» – буквально возопила, насколько могла она вопить, престарелая поэтесса-эмигрантка Ирина Одоевцева, вернувшаяся умирать на родину. Старушечий крик души слышал я собственными ушами: мы оказались с ней дверь в дверь в Переделкине. Ирина Владимировна была, пусть малой, но всё же ещё живой иконой Серебряного века. Свидетельства её воспринимались как приговор самой истории, и каждый из приезжавших побеседовать с ней был заинтересован в том, чтобы вердикт был вынесен в пользу стороны, которую он или она, приехавшие, представляли.

На старушку попеременно нажимали, чтобы она вспомнила получше или, наоборот, забыла покрепче написанное ею в зарубежных, опубликованных без цензуры мемуарах, особенно, написанное о Гумилеве. Одоевцева удивлялась, как же свидетельствовать о том, чего не видела, и отрицать виденное? Сначала удивлялась, но нажим не ослабевал, и старушка закричала в голос. В разговоре со мной-соседом оправдывалась: «Почему я написала правду?» Интересно, почему? «Потому что есть же правда!» – с отчаянной убежденностью ответный вопль. Есть-то есть, да в чем заключается? И потом, по Пристли, кому и какая нужна правда? На всех не угодишь.

Видела Одоевцева у Гумилева деньги для заговора. Эти бумажки не укладывались в представления ни тех, ни других, либо отрицавших причастность Гумилева к заговору, либо видевших в конспирации рыцарский жест. Беда в том, что Одоевцева первое видела, второго не видела, и упрямая старушонка не соглашалась признавать иное.

За несколько лет до разговора с Одоевцевой побывал я вместе с родителями у ленинградского писателя П. Н. Лукницкого, борца за реабилитацию Гумилева. Он, получив доступ к документам, надеялся обнаружить ошибки в судебном разбирательстве. Тогда, по условиям времени, судебная ошибка могла служить единственным аргументом, чтобы воскресить поэта. Существовал ли заговор и был ли поэт к нему причастен, Лукницкий доискиваться не считал возможным. Одоевцева вернулась и попала в круговую осаду во времена, когда быть врагом советского режима стало заслугой. А запомнилось Одоевцевой не особенно серьезное отношение её поэтического ментора к собственной конспиративной затее. Вступив в борьбу с властью, которая с врагами не шутила, мэтр счел возможным пересчитывать конспиративные деньги на глазах у молоденькой поклонницы.

Был ли Гумилев в самом деле рыцарем контрреволюционной борьбы? Или был экспериментатором-позером (каких немало), готовым даже с риском для жизни покрасоваться перед историческим зеркалом и перед дамами? Наш отечественный Андре Шенье – сознавал ли аналогию Гумилев?

Были времена, изворачивались, чтобы оправдать его, но ведь пришла свобода. Почему не определить творческое и человеческое явление Гумилев? Жалко хорошего человека будто хорошего поэта и наоборот, поэта как хорошего человека. А был ли хорошим человек? И насколько хорош поэт?[281]

«Именины его бывают на Антона… и на Онуфрия его именины».

«Ревизор».

«Ты мне скажи: Шишкин – художник?» – таким вопросом подменял ответ на мою критику создатель мазни, напоминавшей экспрессионизм, передачу состояний внутренних без умения изобразить внешнее. Было это в пору «оттепели», когда реализм оказался не в чести, и считать художником такого живописца, как Шишкин, означало безнадежное непонимание подлинного искусства. После этого и говорить с тобой было уже не о чем, не то что спорить. Только попробуй признай, что создатель «Утра в лесу» владел кистью, и лапки кверху – конец тебе как оппоненту. На антишишкинской, хотя и неофициальной, волне тогда было выгодно плыть, и предприимчивый чаятель славы плыл, поддерживаемый мнениями тех, кто сочувствовал всему прогрессивному, новому и передовому. Особенно удавалось ему это за счет дам, которых рисовал он плохо, как и всё, что, не умея, рисовал, однако недостаток умения возмещал изображением до нельзя широко раскрытых женских глаз, через которые было можно заглянуть прямо в самое сердце модели. Такие окна души были у него обозначены на каждом без исключения дамском портрете, и каждая модель, благодаря ему убедившись, до чего же она прекрасна – душой, уж после этого готова была перегрызть глотку любому, кто усомнился, что это – просто гений. Когда ветер времени переменился и передовое, и ретроградное, всё вместе взятое, под единым именем «современного реализма», официально вошло в моду, он, совершив оверштаг, поплыл в противоположном направлении, в пределах которого не только глазища в подражание Мунку, продолжавшие действовать всё так же безотказно, но родные березы, рожь золотая, купола, кресты, хоругви, а также лики угодников стали опознавательными знаками. В тот период его творчества, ультра-экспрессо-реалистический и ура-квази-патриотический, не удалось мне встретиться с давним знакомцем, чтобы спросить: «Илья, скажи: Шишкин – художник?»[282].

С исчезновением [советской] системы большинство из них [членов Академии Художеств], как и всё искусство “соцакадемизма”, оказалось просто ненужным. Образовался вакуум, мгновенно заполнившийся самодеятельным, дилетантским искусством».

В. Г. Власов. Стили в искусстве, СПб, «Кольна», 1995, т. I, стр. 43

Почему же не заполнился вакуум профессионалами, каких, допустим, держали и не пущали? Развернуться талантам во всю силу не давали, но в Академии учили, искусство соцакадемизма было высокого уровня ремеслом. А теперь на творческой сфере – налет дилетантизма, провинциализма и пошловатости. Снижение уровня бывать бывает, творческая почва отдыхает, о том Щепкину писал Герцен, наблюдая Париж Второй Империи. Сравните и увидите театральную постсоветскую Россию: «Сцена служит ответом, пополнением толпе зрителей, вы можете смело определить по пьесам господствующий класс в Париже, и наоборот. Господствующее большинство принадлежит здесь – мещанству, и мещанство ярко отражается во всей подробной пошлости своей в уличных романах и по крайней мере в пятнадцати театрах. Мещанин любит с хор смотреть на пышный бал, на королевскую прогулку – Скриб ему именно и подает высшие сословия, рассматриваемые с его точки. Мещанин – хочет себя, и себя в идеале – и вот ему толпа пьес без истинных страстей, но с движением, с хитро завязанным узлом, в них апотеоза самой пошлой, благочинной жизни. Нигде ни малейшего сочувствия ни к мощному колебанию волн кругом и внизу, ни к современным вопросам, от которых бледнеют лица и выпадают волосы в тридцать лет. Но мещанин не всегда любит мораль, он мораль любит, собственно, для жены, для семьи, а сам страшный охотник до дешевого волокитства, до половинного развратика, любит вклеить в разговор двусмысленную неблагопристойность и включительно любит порок до тех параграфов кодекса, по которым сажают в тюрьму. И вот толпа водевилистов на пятнадцати сценах угощают мещан водевилями с сальными движениями, с сальными куплетами – в которых кипит острота, каламбуры – и ни искры художественного достоинства… Это очень похоже на то, если б человек себе в похвалу стал петь: «Меня… меня… меня не съездит в рыло. Никто… Никто… Никто…» (Париж, 23/11 апреля 1847).

Многое из нынешнего в советские времена и не дошло бы до цензуры. Задержали бы уже на просмотрах: «Товарищи, это же непрофессионально!» Уговаривал я Мирона, когда он вошел в Правление Союза художников, выставить наш андерграунд. Как могли допустить скандал на выставке в Манеже вместо того, чтобы в открытом бою изничтожить тех, кто нарывался на скандал?

«Нужно все показать и очень скоро очарование запрещенного пройдет», – предлагал Мих. Лифшиц. Но сделать разумный ход, не иначе, власти мешали!

Власть, несомненно, мешала, но и властям мешали поступить разумно. Министра культуры, пост тогда занимала Фурцева, научили видеть красоту в намалеванных уродцах. Пошел я за сапогами в Военторг, приобрел, выхожу и оказываюсь в уличной толпе в двух шагах от Фурцевой, которой знакомое артистическое лицо объясняет, как надо понимать современное искусство: «Назвался груздем, полезай в кузов… С волками жить, по-волчьи выть… Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Нельзя!

Провокационный вызов огня на себя и многослойная, многомундирная зубатовщина. Что откроется, не уступит любому невероятному домыслу и самой дикой фантазии. В галерее исторических портретов среди наших «Гай-Фоксов» окажутся лики угодников и предвозвестников духовного освобождения. Провокаторы всех рангов, принятые за узников совести, пройдут пред взором новых поколений.

Цена дерзания

«Книжная полка – моя колыбель».

Бодлер.

«Эклектика и безвкусие», – услышал я от родителей, как только потянулся к фолиантам журнала Le Moderne. Модерн – не модернизм, но то же время новизны. Жажда новизны, когда нас держали и не пущали, обрела род мании, стала потребностью навязчивой. Запретный плод соблазнительно сладок из-за недоступности, и того не поймут живущие при вседозволенности: пресыщенный не разумеет недокормленого. Мы изо всех сил кричали: «Побей, но выслушай!». Позволь посмотреть! Разреши прочитать!

После Университета, пытаясь попасть в печать, написал я в защиту авангарда статью: рутина не преодолевается без борьбы, нужны дерзания и попытки. От статьи лишь заголовок остался в моей памяти, у меня не было пишущей машинки, в редакциях показывал рукопись, которая естественно утратилась. Одобряли название двусмысленно-ироническое «Прощай, порок», но добавляли: «Давайте, лучше не будем».

Об авангардизме шекспировской поры, «эвфуизме», была моя первая работа в Институте[283]. При обсуждении работы знаток литературы Итальянского Ренессанса И. Н. Голенищев-Кутузов жестами изображал словесный изыск, проникший во все европейские литературные языки. «Игр’а шар’ами» – говорил Илья Николаевич, изображая жонглирование. Это, по его словам, последствие копернианской революции: земной шар вместе с его обитателями оказался вышвырнут из центра мироздания на околосолнечную орбиту, и пошатнувшиеся представления о мироустройстве отразились в образном языке.

Шекспир усвоил общеевропейскую словесную вычурность, в его стиле насквозь сказывается пришедший из Италии маньеризм. В знаменитой строке из «Гамлета» хотя и сказано непросто, всё же манерности ещё не чувствуется: «Так всех нас совесть обращает в трусов» (пер. Андрея Кронеберга), «Так трусами нас делает раздумье» (Лозинский), «Так всех нас в трусов превращает мысль» (Пастернак). Подстрочник Морозова: «Так сознание делает всех нас трусами». У Шекспира – совесть (conscience, сознание – consciousness), оба слова восходят к consequence, последствиям, ответственности за прижизненные поступки. Верить или не верить, что за гробом спросят за деяния земные, вот в чем вопрос. Дальше уже следует эвфуизм: «… и так врождённый свет решимости покрывается болезненно-бледным оттенком мысли» (подстрочник Морозова). Над манерностью ради манерности сам Шекспир посмеивается там же, в «Гамлете»: «Нельзя ли говорить как-нибудь иначе?» (пер. Николая Полевого). Однако непрямота, нарочитая изысканность в шекспировском стиле осталась.

Модные «измы» усвоил и Пушкин, пленительная сладость его стихов, неподражаемая естественность выражения – результат усилий изысканных и усложненных, если к ним присмотреться, предлагал Сергей Бочаров. Помню хорошо, как «Серега» на заседании Отдела теории впервые сказал о кажущейся пушкинской «естественности». С тех пор достаточно времени прошло и воды много утекло, чтобы того не знали и не понимали разве что совершенные простаки, но мы, свидетельствую, испытали некоторый шок, как бы встряску от удара по сознанию. Такой же шок мы испытали, когда наши заклинания аполлон-григорьевскими словами «Пушкин – наше всё» прервал Виталий (В. Д. Сквозников): «А что собственно всё?» Пауза.

Для себя я решил: стиль развивается от привычного впечатления «естественности» через нарушения привычки и к новому впечатлению естественности, достигаемому другими средствами[284]. Пушкинские строки кажутся простыми, это обман зрения, но какой обман! Пушкин непростоту усвоил и довел до видимой простоты, общепоэтическое движение шло от нарушения нормы к обновленной норме естественности. Не всякое нарушение становится естественностью, эвфуизм был и остался вычурностью, ничевочество нашего времени остается ничевочеством.

«Приедается всё…»

Борис Пастернак.

По мере того как запретное у нас мало-помалу разрешали, неутраченная вера в неизбежность эксперимента дополнилась у меня поправкой: дерзновенные попытки нельзя ни выдавать, ни принимать за создание. Давно пора изжить «порок» как детское заболевание. Однако дерзость засиделась. По словам Белинского, что когда-то бурлило, должно, утихнуть, а в наше время бунтарство, вместо того, чтобы мирно покоиться, продолжает шумно праздновать победу. «Уже сколько лет эксперимента, а всё фокусы», – говорил Мстислав Добужинский. Когда говорил! Говоря «фокусы», художник имел в виду не искусные проделки, а странные выходки – фокусничание. И продолжают фокусничать, убеждая публику, что это чудо.

На рубеже XIX-ХХ веков протестовали и бунтовали в отчаянии, что всё уже написано и, как говорит чеховский персонаж-писатель, лучше Тургенева все равно не напишешь. «Не каждый же из нас Тургенев», – говорил и Джозеф Конрад. Творческая автобиография Шервуда Андерсона проникнута тем же чувством недосягаемости образцов, оставленных классикой. Не в силах превзойти достигнутого, бросались в крайности, отрицая традиционные представления, при всём при том обладая, хотя бы на среднем уровне, традиционными навыками. Этот бунт на коленях перед классикой оказался канонизирован как современное искусство. Авангард есть реакция на…, критический комментарий к…, протест против… Но вообразим: в результате тотальной катастрофы, подобно гибели динозавров, уничтожена классика, зато авангард чудом уцелел. Нет «Мадонны» Рафаэля, есть только «Герника» Пикассо, вместо фигур Микеланджело – существа Шессака. Что сказало бы человеческое существо, родившееся незадолго до катастрофы, случайно выжившее и увидевшее реакцию без акции, комментарий без текста? Против чего протест? Борьба без противника. Так ныне без альтернативы продолжает протестовать великовозрастный авангардизм, то есть неумение делать что бы то ни было, кроме как бунтовать, но бунтуют против уже не существующего. Клячу новаторства подталкивает воз денег, вложенных в начале ХХ века в рекламу, и деньги продолжают вкладываться. Доколе?

Новизна – не обязательно прогресс, прогресс – не всегда благо, развитие сопряжено с утратами, и утратами не худшего, а лучшего – консервативная мысль, взятая на вооружение марксизмом. «…Определенные периоды расцвета искусства не находятся в соответствии с общим развитием общества», – эти ретроградные слова Маркса, обнаруженные среди бумаг Мерринга в конце 1920-х годов, наши записные марксисты предлагали либо замолчать, либо считать фальшивкой. Лифщицу, который вместе с Ф. П. Шиллером опубликовал эти слова, удалось уцелеть. Франц Петрович был репрессирован, дочь от него отреклась, отбыл срок и неподалеку от мест заключения преподавал немецкий язык. Михаил Александрович отделался так и не зажившими политическими увечьями, о которых напоминали ярлыки, навешанные на него с 30-х годов и снова навешиваемые в 60-80-х[285].

Читая курс «От реализма к модернизму», я показывал своим американским студентам две картины Пикассо – портрет жены и «Арлезианку». Студенты не хотели верить, что это картины одного и того же художника. Им в мозги давно было вкручено оправдание уродства: уж таково у современного художника видение! Если же игру словами отбросить, то, в самом деле, мог ли Пикассо видеть русскую супругу похожей на саму себя, а француженку – прямоугольно-квадратной, причем, видеть почти одновременно? Манера всякого творца может изменяться с годами, но у Пикассо от полотна к полотну не изменения, а превращение в нечто несовместимое, словно полотна написаны действительно разными художникам, а если художник всё же один и писал картины одну за другой, тогда какое же у него видение?

Речь шла не о зрении, хотя для моих студентов было неожиданностью узнать, что всё видят одинаково, и вытянутые лица на портретах Эль Греко – стилистический приём, а не физическая особенность глаз художника. В спорах о современном искусстве постоянно и намеренно путались и путаются обычная способность видеть и некое особое видение. Обсуждать невероятную метаморфозу с молодыми американцами я ещё мог, но в разговорах с преподавателями это уже было чревато скандалом. На мои доводы, как и следовало ожидать, тут же навешивались ярлыки сталинизм и ждановщина.

Время «детской болезни», каким явился авангардистский протест, прошло, но молодой бунт, состарившись, занял место академизма, мешает дальнейшему движению: академизм требовал ремесла, умения, нынешние «современные художники» это неумельцы. «Мажь! Мажь! Подходи к делу творчески!» – услышал я в колледже. Попадались мне в американских университетах преподаватели и даже заведующие кафедрами изобразительного искусства, не владевшие ни кистью, ни карандашом. Чему учат учителя, если их учили мазать? На мазне выросли поколения.

Авангардизм возник при изобилии умения, когда художники-любители считали для себя обязательным владение кистью и карандашом, пятистепенные поэты слагали стихи, как мастера. Обычно, до известного рубежа, при переходе от одной эпохи к другой, после брожения и отрицания, художники и писатели подчинялись преемственности согласно принципу непротиворечивости: новое усваивает старое, прежде чем его отвергнуть. Творцы каждого нового времени должны были уметь, что на уровне высшем достигли предшественники. Первые авангардисты это правило по мере сил соблюдали. В дальнейшем авангардистское представление о свободе самовыражения привело к свободе от специфического умения. Традиционалист умел, чего не умеют нынешние авангардисты. Рисунком полагалось владеть каждому художнику, а сегодня называемый «художником» рисовать, как правило, не умеет, академической выучки нет, протестуют против того, что не способны делать. «Ярость Калибана, который не видит в зеркале своего лица» (Оскар Уайльд).

В Гаване я был в галерее, построенной полуциркулем, так, что, стоя на лестничной площадке, видишь «начала и концы»: с чего началось и к чему пришло. Художник, чьи картины видны в залах справа, смог бы написать полотно, висящее слева, а левый художник не напишет того, что справа. Традиционалисты намазали бы вполне «модерново», для новейших новаторов традиционные требования невыполнимы. Автопортреты Энди Уорхола – подрисованные и подкрашенные фотографии.

В американской Национальной галерее оказался я свидетелем диалога между экскурсоводом и группой школьников. «Что ж он, нарисовать не мог?» – спрашивают ребята возле полотен Джексона Поллака. «Мог», – следует ответ. «А почему же не нарисовал?» – «Не считал нужным». Рисунков Поллака я не видел, видел стенные росписи, которыми он бы не прославился, что, надо думать, и объясняет, почему отличавшийся напористостью искатель славы счел нужным обратить на себя внимание разбрызгиванием краски по холсту.

Исчезло понятие о techne – искусстве как умении. Старая и новая живопись, по мнению искусствоведов – это не разные стили, а разные занятия. «Историческая цезура проходит где-то во второй половине XIX века: живопись старых мастеров отделяется от новейшей. Это радикальнейшее отличие: техника старых мастеров и техника новейшей живописи как будто принадлежат двум совершенно различным видам искусства»[286]. Пропагандист авангардизма Герберт Рид, бросая взгляд на современное искусство, признал: «Не эволюция, а разрыв». Иными словами, не тем же самым продолжают заниматься по-другому, а вовсе перестали, скажем, учиться рисовать.

Насколько оторвалось считающееся теперь искусством ото всех норм ремесла, судить можно по дискуссии, недавно развернувшейся в Бруклине вокруг не полотна, все-таки полотна, пусть лишь замазанного краской, – нет, предметом обсуждения стала выставленная в музее на всеобщее обозрение куча слоновьего навоза. Бывали выходки и похлеще, но все-таки задавались вопросом, искусство ли это, если осел может то же самое намахать хвостом. Однако в спорах вокруг Exrtrementi Proboscidea уже не подвергалось сомнению, что это искусство, а притащивший вонючую кучу, слов нет, художник. Один диспутант авторитетным тоном заметил, что так и с марксистской точки зрения, ибо по Марксу (напомнил диспутант) искусство социально: общество решает, что есть искусство (точка зрения, отрицаемая Марксом). Не эстетический, а юридический дебатировался вопрос. Никто не отрицал права демонстрировать творение экскрементальное, спрашивали: не ущемляет ли художник, пользуясь свободой самовыражения, свободы зрителей не страдать от зловония? Творец ответил, что выставленный им lobject d’art нюхают неправильно, оскорбить чье-то обоняние он не хотел, хотел сделать заявление. Тут уж никто не нашелся что-либо возразить, дискуссия иссякла, и дерьмо одержало победу! А что можно возразить? Всякий жест принимается за искусство, за гениев сходят не имеющие ни таланта, ни хотя бы необходимой выучки.

На верхних этажах современного искусства продуманная скука, а внизу мы видим сплошной дилетантизм поп-искусства, в сущности самодеятельность – святое дело, но в самодеятельности профессионализма и не требуется. Однако самодеятельность перестали отличать от профессионализма. «Каждый, в ком сидит Рафаэль, должен иметь возможность развить свой талант», – Маркс разъяснил свое представление о доступности занятий искусством при коммунизме. А сейчас каждый, в ком никто из гениев не сидит, сам себя объявляет гением и ему верят. «Она учит нас гордиться своим телом», – так американские студентки объяснили мне, чем хороша одна из обожаемых кривляк. Но поп-звезда гордиться своим телом не умеет (что умела Жозефина Беккер), у поп-звезды гордость проявляется в степени обнажения. На вопрос, чем отличается поп-артист, который поёт, пляшет и на гитаре играет, мне ответили: «Тем, каков он есть», но ни одного отличительного умения не было названо – на эстраде кумир молодежи всё делает неумело. Талантливые, но необученные, английские ребята «Битлз» фальшивили, а следующие за ними поп-артисты, лишенные музыкальности, ломали инструменты вместо того, чтобы на них играть.

Поп-искусство – омирщенное сектантство, концерты поп-артистов, которые доводят публику до экстаза, это отголосок радений на сельских сходках. Жившие в глуши обитатели пограничной полосы на сходках разряжались от гнетущего чувства одиночества и напряжения жизни. У Марка Твена свидетелем истеричного неистовства «трясунов» становится Гек Финн, его поражают вопли и конвульсии верующих, доведенных до одержимости проповедью местного пророка. «Непонятный, бешеный экстаз, способный навести ужас», – описал «церковный полевой митинг» Григорий Мачтет, поживший в Америке. В его повести «Блудный сын» американец объясняет русскому: «Это величайший момент, это момент духовного пробуждения народа, одеревеневшего за год стяжанья. Это взрыв, прорвавший земную кору! Он ужасен, но он снёс все, что загромождало святую искру огня в человеке».

Сельские сходки, говорит историк, это «Вудсток вчерашнего дня»[287]. Как известно, Вудсток – городок, возле которого в наши дни проходило трехдневное празднование «мира и музыки» (словарное определение «свободного секса и потребления наркотиков»). С тех пор беснование в жанре поп-музыки заполонило мир.

Приплясывают и на работе, ослабляя внутреннюю пружину непрерывной истерики. Приходишь в магазин, а продавщица приплясывает. «Допусти трясунов, и вся деревня запляшет», – возражали Розанову, когда он высказывался в пользу сектантства. И мировая деревня пляшет! Продолжают плясать уже поседевшие, но прежний заряд остервенения сохранившие участники Вудстока. «Если у меня в жизни хоть что-то было, это Вудсток», – сказала мне заведующая учебным кабинетом. Пришёл я за аппаратурой для занятий и заметил, что заведующая чуть заметно приплясывает. Возвращение душой к дебошу Вудстока, очевидно, служит ей спасением от повседневной скуки. «Люди живут в молчаливом отчаянии», – сказал о своих соотечественниках Торо, сейчас бремя жизни облегчают наркотики и поп-арт.

Мой приятель, Николай Эпов, театральный художник, оформлявший ранние спектакли Петра Фоменко, боролся за пустую сцену без декораций, а теперь и за пустые стены без картин не надо бороться. Требуется считаться художником, а это зависит от организации мнений. «Умение стать знаменитым», – определил основную способность современного творца Энди Уорхол. Пробраться в знаменитости кому и как удается, но пробравшимся предоставляют залы, в которых ничего не демонстрируется, кроме художника или художницы, демонстрирующих самих себя: просто сидят себе и всё. Сформировалась и соответствующая публика. Так сказать, экспозиция освещена в «Нью-Йорк-Таймс», с фотографиями, статья называется: «Выставка, полная пустоты»[288]. На одной из фотографий – посетитель, уставившийся просто в стену.

В научно-учебном учреждении меня пригласили прочесть лекцию, и я изложил свои соображения об авангардизме. Мне похлопали, как принято, за труд, но отказались опубликовать лекцию в журнале, который это учреждение выпускало. Сотрудник того же учреждения мне доверительно сказал, что ему с его антиавангардистскими воззрениями пришлось под общественным нажимом сменить сферу своих исследований. Это был тот самый профессор, что на публичной лекции Жака Деррида встал и вышел из аудитории, когда постструктуралист стал деконструировать «Декларацию Независимости». Не оскорбленное чувство патриотизма двигало одиноким протестантом – то был протест против интеллектуального шарлатанства, и упорному поступка не простили. Мне, отказывая в публикации, сказали: «Мы вас научим понимать смысл спичечных коробков, наклеенных на холст».

Скажут: «Не хотите же вы вычеркнуть…» Ничего не хочу я вычеркивать, хочу называть вещи своими именами, и если говорить о литературе, стараюсь выделить попавшее в литературу не за счет литературных достоинств. Сейчас процветает и превозносится нарочитая нелитературность всех степеней, видов и оттенков. Возражают: «Современный мир настолько сложен, что не напишешь просто. Можно ли собрать воедино как на картине современный мир?» Можно или нельзя, мы не с Томом Сойером играем в приключения. Изобретательный Том, копая подземный ход киркой, требовал по законам приключенческих романов называть кирку «перочинным ножом». Не читавший романов Гек не понял друга, и когда Том у него попросил «Дай-ка мне нож», Гек протянул ему перочинный нож. «Я сказал нож!» – рассердился Том. Гек сообразил и подал кирку. Так, подменяя понятия, играли мальчишки. Зачем же взрослые называют искусством другой род деятельности?

За название цепляются, название привлекает огромные средства. «Теннис без мяча», беспредметно-бесцельная игра, показанная в одном из фильмов Антониони, вовлекает и занимает бескрайнюю массу производителей и потребителей. Тех и других устраивает безголосость популярных певцов, неумение рисовать знаменитых художников. «С удовольствием пьют декафинированный кофе», – так теоретик крайне левый, принятый среди крайне правых, определил современный вкус. Сговор по принципу избирательного родства, как определил Ливис, люди держатся друг за друга, что мы ощутили, когда государственная система у нас распалась и не за что было держаться, кроме своих. Не до принципов! Такова ситуация – двоемирие: искусство общедоступное и нечто принимаемое за искусство понимающими, они, по Ливису, держат фронт взаимной комплиментарности: вы восхищаетесь и вступаете в заколдованный круг, стараясь увидеть невидимые картины – повторение проделок «попа Амиса» из шванков Штрикера, тринадцатый век. Привожу по хрестоматии Бориса Ивановича Пуришева, который нас учил. Правда, когда нас учили, я не всегда улавливал злободневность того, чему нас учили. Наши наставники, избегая вульгарной модернизации, чересчур строго держались принципов историзма, я же, живя интересами дня, был слишком далек от историзма. Теперь читаю и перечитываю: «Картин не видя никаких, твердят, спасая честь и скрыв испуг, что в зале есть картины мастерской руки» («Литература Средних веков», издание 2-е, стр. 104). Так уже бывало? И не раз, но бывало и переставало, если оглянуться и посмотреть.

Моя жена права: не мне судить музыковедчески, однако я хотел бы понять, почему Чайковский на страницах «Нью-Йорк Таймс» не попал в список крупнейших композиторов. «Чайковский – самый известный в мире композитор», – множество раз приходилось мне слышать от американцев. И – не попал! В списке есть Вагнер, которого Чайковский принимал с оговорками, не признавая вагнеризма. Но самого Вагнера зачислили в музыкальную классику за вагнеризм – начало того, что в отзыве Прокофьева о Мясковском названо музыкальной философией – суррогат музыкальности. «У Вагнера есть изумительные мелодии», – мне возражает жена. Разумеется, есть, но не мелодии же сделали Вагнера крупнейшей фигурой современного музыкального мира, Джойс признан первым по значению писателем современности не благодаря прекрасной передаче минутных настроений, и не мастерский живописный портрет миловидной русской супруги поставил Пикассо во главе современного искусства.

Так и Тарковский. «Иваново детство» – фильм для зрителей, дальнейшее – для киношников. Андрей (приятелями мы не были, но «на ты») после просмотра в ответ на превознесение фильма мне сказал: «Это уже не важно. Главное, какая у меня будет следующая картина». Опасался ли, что второго «Иванова детства» ему не создать, в душу не заглянешь. Но последовал продуманный расчет – заумная продукция, где главное – «почерк режиссера». Иначе не было бы беснования вокруг «явления Тарковский».

Путевки общества «Знание»

На ниве просвещения

«Вы, Петя, лучше расскажите о планетах».

«Вишневый сад».

Чтение лекций по путевкам «Знания» было все годы в ИМЛИ моей общественной нагрузкой. Направляли меня повсюду, и я не отказывался. Куликовское поле, Валдай, Донбас и Кузбас, горы Кавказа, просторы Казахстана и Дальний Восток, без Общества «Знание» не узнал бы я до самых до окраин своей страны. Библиотеки и школы, цеха заводов и воинские части – куда только не направляло меня «Знание»! В Москве из крупных учреждений не охвачены мной как лектором остались разве что работники крематория. Получил путевку в кафе у Никитских ворот. Прочесть лекцию надо было поварам и официантам до открытия, но когда подошёл я к дверям, там уже выстроилась очередь страждущих посетителей, и стоит Наташка, сестра Мирона. «Закусить?» – спрашивает. Нет, лекцию читать.

Читал продавщицам в универмаге. До открытия стоял за прилавком, словно на трибуне, в отделе мужской одежды: раз в неделю появлялся за прилавком целый год, вел курс Народного университета. Ни повара, ни продавщицы не спрашивали «А на кой это?» Родители у меня добивались: «Почему же они тебя не накормили?… Почему не приодели?» Лекции, думали мать с отцом, не нравились, и не накормили и не приодели. А работникам общепита и торговли, наверное, и не приходило в голову, что у толкующего о проблемах духа, могут быть материальные потребности.

Посылали меня и в учреждения без вывески. С обзором английских книжных новинок выступал я перед тщательно причесанными и отутюженными молодыми людьми, группа человек пятьдесят. Какую книгу ни назову, они, как по команде, все разом делают головами кивок. После лекции спрашиваю, почему кивали? Ответ: «Отмечали про себя, что всё это знают». Спросил, что за всезнайки. От ответа уклонились, теперь знаю: класс будущих разведчиков, который вел Ким Филби.

Бывали случаи трагикомические, бывали драматические. Однажды явился в районную библиотеку, где и раньше выступал, на лекции я обычно не опаздывал, а тут опоздал. Директор библиотеки, чтобы удержать аудиторию, им что-то рассказывает, увидел меня и обрадовался: «Лектор пожаловал!» А я оставил дома путевку, в которую не успел заглянуть. Не станешь же спрашивать, о чем моя лекция. Начал говорить, пытаясь нащупать тему, по лицам вижу, не туда повернул, сменил галс и снова начал, опять мимо. Случайно назвал недавно вышедшую книгу, глаза оживились, вздох облегчения, дочитал.

В другой раз провел полдня, терзаясь муками совести. Что я скажу? Что скажу?! Что можно сказать??!! В саду им. Баумана с открытой сцены требовалось произнести речь о Декабристах. Перед публикой, ожидающей злободневности, тянуть академическую резину невозможно: слушать не станут, а если воззвать к свободе, то попадет, крепко попадет. Шёл в сад, ноги волоча, чувствуя себя обреченным. Либо публичный провал, либо политическое наказание – не избежать. А лекцию отменили и передо мной извинились, но я был счастлив.

О Шекспире читал у верховьев Дона в большом клубном здании небольшого населенного пункта. На здании мемориальная доска: «Здесь выступал Михаил Иванович Калинин». Когда там выступал Всероссийский Староста, здание, надо думать, уместило всё население городка. Меня послушать пришла, возможно, и не по своей воле, небольшая группа местных жителей, которые забились в дальний угол бескрайнего зала. Директор клуба меня предупредил: «У вас кина нет, вы должны сами исчерпать лимит предоставленного вам времени». Взошел я на трибуну. От друзей-актеров знаю: ритм! Безостановочно три часа рвал страсти, помогая себе жестами. Верхняя часть моего тела, над уровнем трибуны, находилась в непрерывном движении, а когда закончил, чувствую, с трибуны сойти не могу, ноги, словно привинченные, после трехчасовой неподвижности, затекли и отнялись.

Всесоюзные колеса гигантской машины, сеявшей разумное, доброе, вечное, приводила в движение миниатюрная… Миниатюрная дама нас подвигала на защиту старины и во всероссийском масштабе. Две изящные, удивительно друг на друга похожие фигурки в моей памяти слились в мощное воплощение патриотически-просветительского энтузиазма: Римма Евгеньевна Солнцева и Тамара Александровна Князева. Вам эти два имени не попадались в литературе об охране национального наследия и повышении культурного уровня нашего народа? Вот и называю подвижниц.

В ИМЛИ после нескольких лет лекторства мне поручили отвечать за институтскую секцию «Знания», и среди моих звезд блистали Галина Белая, Александр Сенкевич и Евгений Борисович Пастернак. Галя и Саша о чем только не читали в пределах литературы, сын Пастернака выступал с лекциями об отце, его лекции неизменно производили эффект электрического разряда: перед любителями поэзии Пастернака выступал вылитый Пастернак, за сыновьи лекции слушатели присылали благодарность… мне. Со временем я попал в руководство «Знанием» и оказался в Совете Общества вместе с уже отставным председателем КГБ Владимиром Ефимовичем Семичастным. Первым из председателей осведомительных органов, с которым оказался я лицом к лицу, был Серов Иван Александрович, встречался с ним лицом к лицу на конюшне, его дочь занималась верховой ездой. По дороге на конный завод встретился глазами с Андроповым, который сменил Семичастного, а того низвергли, будто бы за то, что проглядел дочь Сталина, улизнувшую за границу. За что Семичастного ушли, пусть выясняют историки. Во всяком случае, меня повысили, а его понизили, из главы департамента всезнания он попал в руководители относительно ограниченного знания, совершив круг, переместился через улицу: «Знание» находилось дверь в дверь с КГБ.

Владимир Ефимович, говорят, после моего выступления с мрачным видом произнёс: «Правильно». Говорил я о том, как в зарубежной прессе отражается разложение у нас наверху, а у экс-председателя, очевидно, имелись свои внутренние сведения, за эту осведомленность его, возможно, и убрали.

Крамолу и не требовалось искать где-то за рубежом или в отечественном самиздате, незачем стало заглядывать в спецхран или за колючую проволоку. «Вы посмотрите на любой президиум», – писал наш партнер, канадский исследователь нашей литературы 80-х годов, через океан он увидел то, на что мы закрывали глаза. Канадец рассмотрел парадоксальную ситуацию: в канун нашего самосокрушения лауреаты всех премий, увешанные всеми наградами, состоявшие во всех организациях сидели в президиумах, и за попытку не хвалить их официально премированные произведения попадало критикам, а за попытку прочесть их произведения полулегальные, у нас ещё не изданные, вышедшие за границей, наказанию подвергались читатели. Всё это видел учёный из Торонто, мы и сами не слепые, но высказаться было невозможно. Когда же с упразднением цензуры сказать стало можно, то оказалось, что силы, препятствующие выражению начистоту критических мнений, были групповыми, не государственными.

Мышление в образах

«Искусство есть непосредственное созерцание истины, или мышление в образах».

Белинский по Гегелю.

Попал я впросак, когда «Знание» отправило меня в Швецию. Шведы просят назвать хорошую книгу из новых, недавно у нас появившихся, а у меня язык не поворачивается, не поворачивается и всё тут. Читал честные, читал искренние, читал содержательные. Как могло быть иначе, если авторы – порядочные и настрадавшиеся люди? У моего отца среди студентов-заочников в Полиграфическом были писатели, война помешала им вовремя закончить образование. Они приходили к нам, и я себе представляю: у них было, что сказать, но их произведения читал по должности. Об одном из них, взыскующих правды, Рассадин мне сказал: «Ведь неталантливо». Увы, верно.

Читал, перечитывал и продолжаю перечитывать признания тех же правдивых людей, когда они говорят о себе и своей судьбе. В признаниях попадаются подробности, которые могли бы стать строками и страницами мировой прозы, заставляя учащенно биться сердца и поднимая дыбом власы у читателей. Пример: видавший виды человек вспоминает 30-е годы, Поволжье, голод. Вконец отощавший мальчонка бредет по опустевшей деревне, видит в окне избы горшок с похлебкой, кулачком разбивает стекло и начинает горстями черпать из горшка, отправляя в рот что удалось зацепить… В прозе того же автора таких картин нет, а если и есть, то я пропустил, не заметил. Помнить помнит, сообщать сообщает, но не знает, как жизненный материал превратить в литературное создание и написать руку ребенка, тянущуюся за едой через разбитое окно. А вот прошедший фронт писатель пишет о войне и, кажется, не рассказ пишет, а излагает содержание рассказа, который ещё надо написать. Обозначает ситуации, перечисляет подробности, ситуации достаточно драматические, подробности картинно-ярки, но этими обозначениями и перечислениями писатель всего лишь удостоверяет, что это было, это правда, он всё это пережил и своими глазами видел, но ему и в голову не приходит, что всё это должен пережить и увидеть читатель, и надо читателя снабдить в самом деле переживанием и видением того, чего читатель никогда не переживал и не видел, но как это сделать писатель не знает и даже кажется не считает нужным знать, потому что уверен, будто излагает правду, воспроизводит реальность, чего же ещё читателю нужно? А на бумаге должна появиться ещё одна реальность, другая, искусно созданная, неотличимая от правды и реальности, но гораздо правдивее правды и реальнее реальности. Толстой провел в седле, по его словам, семь лет из своей жизни, он знал, сломать спину лошади едва заметным движением невозможно, однако этим выдуманным движением, этим сознательным искажением достоверности, ему прекрасно известной, сумел заворожить мастеров верховой езды.

Правды у пишущих моего времени было предостаточно, появлялись и книги правдивые, ни одной хорошей не попадалось. «Живи и помни», – не было произведения значительнее перед концом советского режима. Мотив распутинского повествования: нет общности между людьми при нашем социализме. Ни одна из вещей самого Валентина Распутина не содержала столь же плодотворного «зерна», из которого могло бы возникнуть создание подобное тургеневской «Асе» или чеховской «Даме с собачкой» – житейская ситуация, заключающая в себе неисчерпаемый символический смысл.

«Есть сейчас среди русских книг, что-нибудь стоящее нашего внимания?» – Скрибнер меня спрашивает. В международных отношениях ещё тлела разрядка, когда я познакомился с Чарльзом Скибнером III, и нами интересовались. Их издательство, по совету печатавшегося у них Чарльза Сноу, намеревалось выпускать советских недиссидентствующих авторов. Называю распутинский роман. Потомственный издатель смотрит на меня внимательнее и говорит: «Сноу нам назвал ту же самую книгу». Ничего лучше назвать я не мог, и американцы согласились, роман перевели и выпустили. Но в том же романе, содержательном и как знамение эпохальном, мотив остался невоплощенным. Не написано ни одного эпизода, не запомнил я момента созданного, значит, нет истины.

Была бы у критиков возможность, то, я уверен, Аннинский, Гусев, Ланщиков, Рассадин досказали бы за Распутина, написали бы «Луч света в советском царстве» или «Когда же придет тот день». Однако критикам у нас разрешалось сказать меньше того, что писатель обозначил образами. Как обозначил? «Не от хорошей жизни мыслим мы образами», – будто бы сказал один из членов Союза Советских писателей. Это легендарное, приписываемое различным литературным личностям признание отражает тогдашнюю невозможность высказаться прямо. Писателям приходилось мыслить метафорически, а критикам не позволялось истолковать образно обозначаемое и донести их мысль до читателя, как это делала критика реальная, которая подсказывала связь подцензурной литературы с действительностью. Так было при царизме, а при социализме назвать вещи своими именами было нельзя. Кое-что называли по республикам, с акцентом, как бы придуриваясь, словно это национальный юмор, не смешной, но злободневный.

Свобода есть условие для словесности, и на последнем этапе советской власти словесность процветала, не было у нас литературы, искусства слова, выражающего истину. Таков был результат длительного отбора в писатели – неписателей. Так и в рысистом деле, вместо меры финишного столба, вели ипподромную породу лошадей, исходя из нужд сельского хозяйства, и на бегах ехать стало не на чем. В Париже наш резвач «Приятель» остался на пятом месте, в Йонкерсе под Нью-Йорком из года в год оставались без места. «У ваших писателей в прозе не хватает чего-то», – жаловался Джордж Гибиан, русист, энтузиаст русской литературы. В рысаках не было мирового класса, у писателей отсутствовало представление о том, что такое писать. Даже когда они писали правду, у них не получалось второй – творимой – реальности.

Без словесности литературы не возникает, плодотворные эпохи – времена повального писательства, но и разграничение необходимо. «Много книг и мало литературы», – сказал Сэмюель Джонсон в 1730 году. У нас словесность и литературу в книжном потоке разграничил Белинский, за ним – Аполлон Григорьев, он горевал: надо дать обозрение текущей литературы за месяц, а что обозревать, если литературы за этот месяц в потоке словесности не появилось?

Для появления подлинного произведения искусства, по мнению Толстого, нужно сочетание слишком многих условий, но совмещаются эти условия крайне редко. Условия творческие и житейские, рукой судьбы всё укладывается в наборную кассу, а чёт или нечет – вопрос удачи. Однако у нас появлялось и превозносилось нечто, о чем я мог разве что повторить слова Рассадина: «Не талантливо». Свою нелестную оценку Стаська относил к правым, но левые, по-моему, были не лучше.

«У тебя о литературе представление эзотерическое», – возражал мне Кожинов, стало быть, чересчур узкое. Вадим уловил, куда меня клонит: держусь Джонсона – литературы мало. Даже великие произведения содержат лишь раствор творческой эссенции, разбавленной, чтобы хватило на известное количество страниц, глав, частей и томов. Ставший международно знаменитым литературоведом, «Саша» (А. П. Чудаков), мой университетский соученик, младше меня на курс, употреблял термин Пражской школы, называя это дискретностью – прерывистостью. Толстой настаивал на «просеивании» произведения до животворных зерен. После просеивания «Давида Копперфильда», который занесён им в список книг, оказавших на него исключительное влияние, Толстой из шестисот двадцати страниц получил десять, из шестидесяти четырех глав – одну.

Если – ва-банк, «играть» на все критически: «Каштанка» – шедевр, «Дама с собачкой» – образцовый чеховский рассказ, но уже с изрядной долей стилистической инерции – чеховщины. Прав был патрон Чехова Суворин: Чехов поначалу писал словно пел, а потом стал стараться повествовать, с превеликим искусством повествовать. Это не означает, будто в «Даме с собачкой» нет истины, всё же там её меньше, чем в «Каштанке» – чудо словесного искусства и, как искусство, выражает истину.

Со мной американские профессора литературы знаться перестали после того, как я сказал, что их нынешние писатели неспособны писать изобретательно и увлекательно в манере О. Генри. Фолкнер мог почерпнуть у О. Генри мотив фамильной вендетты, но рассказ, вроде «Квадратуры круга» (источник мотива), был ему не по силам. Профессора не спорили, а просто отвернулись, и так внезапно, что я не успел попросить, чтобы назвали хотя бы отдаленно сравнимое с «Дарами волхвов» и «Вождем краснокожих». Своего рода ответ я получил в городской библиотеке, увидев среди новых поступлений антологию «мастеров рассказа»: сорок семь имен, и нет О. Генри. Есть кто угодно, чьи рассказы написаны грамотно, даже искусно, однако незанимательны. Составитель предупреждает – отбирал по собственному вкусу. Но таков вкус у современных специалистов литературы – научный и нарочито нелитературный.

На примере О. Генри Эйхенбаум иллюстрировал, что такое новелла. Сообщить бы Борису Михайловичу туда, наверх, что О. Генри не принимают за рассказчика, достойного антологизации. Литературоведческий авторитет не поверил бы, я думаю, при всех скидках на принцип историзма с учетом эволюции и революции вкусов. Универсальная тенденция – вульгарная демократизация, издержки идеи равенства: все могут всё, в том числе, научиться орудовать повествовательными приемами. На Западе ремесло и рассудочность, поголовная грамотность прошедших ново-критическую выучку, у нас дефицит умения компенсировали правдивостью. У них, что в музыкальную школу, на художественные курсы, или в литературную студию примут не того, в ком есть задатки музыканта, художника или писателя, а того, кто может оплатить занятия, и пока оплачивает, пусть тешит себя иллюзией и надеждой, что станет музыкантом, живописцем, писателем, у нас из года в год целыми курсами выпускают дипломированных работников искусства и литературы. Между тем Маркс ставил вопрос так: не всякий может выполнить труд Рафаэля, но всякий, в ком «сидит Рафаэль» должен получить возможность раскрыть себя. Но этот принцип отбора не соблюдался. Наши современники, писатели знаменитые и премированные, не обладали воображением – способностью сотворить нечто, чего нет, но казалось бы, будто оно есть. Мастерами среди наших современников считались способные писать удобочитаемо, однако таланта у них не чувствовалось. То были грамотные описатели, а не писатели, создающие из слов вторую реальность.

О том, как редко среди пишущих и даже печатающихся встречаются способные писать, когда-то прочел я лекцию студентам Литературного института, и отклик был тот же, обиделись и даже озлобились. А что обижаться? Зачем злобствовать? Много ли в самом деле актеров среди фигурирующих на сцене и на экране, сколько истинных музыкантов даже среди виртуозно играющих на разных инструментах, и часто ли слышны голоса подлинных певцов? Но доводы падают на закрытые уши: за актерство принимается кривляние, за музыкальность – грохот и скрежет, писательством считается продуманное, но лишенное органики нагромождение слов, либо кропотливое описательство, оно сходит за мастерство и даже за талант.

Из искусства на века остается лишь то, что Клайв Белл назвал содержательной формой, аристотелева энхелетия, овеществленная мысль, в литературе выразительность можно назвать словесным изваянием. Это четко обозначенная ситуация, до того чётко, что нам кажется, будто мы зрим это очами души: «Ненавижу и люблю», «Мне грустно и легко», Робинзон, испугавшийся отпечатка ступни на песке, Анна Каренина, перед самоубийством читающая вывески, забитый мальчишка-подмастерье, опускающий в почтовый ящик письмо, адресованное на деревню дедушке, избалованный оболтус, полагающий, будто ветер дует, потому что деревья качаются. В «Дэвиде Копперфильде», по оценке Толстого, шторм: люди гибнущие в море и люди на берегу переживающие за погибших. Сколько подобных, объемно-обозримых моментов, выдержавших испытание временем? В таких моментах проявляется литературность литературы. Такие моменты Толстой называл «петушками», фигурки из бумаги, стоят на своих ногах, будто живые, как сама жизнь. Сотворенная жизненность есть в рассказе Виталия Бианки «Как муравьишка домой спешил», и нет во всей «деревенской литературе», разумеется, злободневной и правдивой, остро злободневной и до боли правдивой, достоверной, однако совершенно нелитературной, лишенной истинности.

О «петушках» Толстой говорил, когда писал «Холстомера». Два образцовых «петушка» – взмах хвостом, когда пегий мерин будто говорит табунщику: «Так, ничего, Нестер». Сколько сказано взмахом хвоста! И ещё когда Холстомер на лугу выбирает травки посвежее, чтобы подкормиться. Тогда Тургенев говорил Толстому: «Вы, Лев Николаевич, когда-то были лошадью!» А коннозаводчик Бутович считал, что лучше картины пасущегося табуна у Толстого ничего не написано. Знаток лошадей восклицает: «Сколько раз я видел всё это, а постиг и воссоздал Лев Николаевич!» Это и есть творческое всеведение, писательская способность передать, что сообразила лошадь, как говорил Константин Леонтьев. После ощутимой выразительности первых страниц старый мерин может рассказывать свою жизнь, рассуждать о людях и о Боге.

В нашей критике возникал спор, кто больше знает о мыслях лошади – Толстой или писатели-деревенщики? О чем и как мыслит лошадь, никому неизвестно. По мнению этолога Лоренца, у Киплинга звери думают не так, как они «думают» на самом деле, но, изучавший поведение животных ученый признал: когда читаешь Киплинга, нельзя не верить мыслям Пантеры. Нельзя не верить лошадиному мышлению, как оно воссоздано Толстым. Насколько я могу судить, есть лишь один момент на всю литературу, сравнимый со взмахом хвоста в «Холстомере»: размышления рысака Изумруда в «лошадином» рассказе Куприна. «Сено» – думает, жуя сено, серый Изумруд. Таких картин не нахожу у несомненно знающих крестьянскую жизнь и прекрасно понимающих, что в этой жизни значат лошади, а картин не нахожу, не потому что о лошадях наши пишущие знают недостаточно. Зачисленные в писатели не знают, что значит писать лошадей словами. Обычная ошибка – изобилие описательных деталей, но чем больше деталей, тем меньше зрительного впечатления. Ни Толстой, ни Куприн изображаемую ими лошадь не описывают, они создают лошадь.

Писательскими «петушками», то есть моментами неотразимой убедительности, могут быть не персонажи, а ситуации или же сами по себе слова, которые, когда мы читаем, кажется, бегут у нас перед глазами. Словесные создания, отделяющиеся от бумаги и обретающие жизнь, они объемны, их рассматриваешь как скульптуру со всех сторон, делая свои выводы об их смысле. Так проявляется способность писательская. К этому за счет ума, опыта и осведомленности добавляется всё остальное, но писатель, значит, способный создавать «петушков», нет – нет, что не означает отсутствие у пишущего других достоинств. Не писатель, только и всего.

Такова разница, которую, дискриминируя, предлагал установить Константин Леонтьев. Он говорил: Иван Грозный – чудовище, зато верующий, а социалист Роберт Оуэн – прекрасный человек, однако атеист. Что из этого следует? Не ищите веры там, где её нет. Нет и литературы без «петушков» – живых самозначащих словесных созданий. Похоже или непохоже выраженное словами на реальных петухов, но слова живые. Убедительность слов, создающих живые существа и зримые предметы, – мера умения писать. У разных писателей разные слова и различные живые существа, но эффект неизменно один и тот же – «живое описание» (Пушкин о прозе Гоголя).

У писателя слова живые – не правдивые, правдивых слов полно, правдиво писать способен всякий грамотный, а живые слова – это исключительно писательская способность. Хемингуэй говорил, что не о жизни хочет писать, а чтобы получалась жизнь. Не всегда ему удавалось, но было намерением понимавшего, чем отличается писательство. Большинство же пишущих пишут о жизни, о людях, о природе, и только истинный писатель (прав был Ричардс!) устраняет «о», подобно живописцу, достигая того же эффекта не красками, а словами, пишет что-то – слова создают предмет.

Насытившись жизнью и оторвавшись от реальности, писатель творит предмет описания и возвращает читателю вторую реальность, а читатель начинает чувствовать, как жизнь подражает искусству. В том и проявляется искусство слова. Выразительность изложения должна быть доведена до взмаха хвостом в «Холстомере». Тогда и только тогда это – искусство, вроде мастерского посыла у финиша на последней прямой: один и – близко никого! Писатель пишет смерть, пишет роды, пишет пейзаж, пишет лошадь, и всё это встает пред очами души читателей. Взмах хвостом, словно кристалл красящего вещества, растворяется в тексте и окрашивает текст правдоподобием. Истина – в убедительной выразительности слов. О чём ни сказано, то обретает самостоятельное существование. «Всё на свете ещё что-то значит» (Бодлер). Способность, говоря «бокал вина», «волк», «вечность», «любовь», «лошадь», создать ещё что-то, подсвет, придающий объемность описанному, и есть писательство.

На всю литературу такой истинности раз-два и обчелся, как всё живое сводится к белку, есть протеин – есть жизнь, нет – нет. Описательство – не писательство. О чем угодно должно быть сказано живое слово (не следует путать со стилизацией под разговорную речь, которая часто мертва). Иначе – не другое искусство, а другое занятие.

В позднесоветской, правдивой «военной литературе», найдите фразу, одну фразу, приближающуюся к лермонтовскому творению воинской атмосферы: «Да-с, и к свисту пуль можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца». Это – правдиво? Ничуть! Никакой служилый так не скажет. Но это – истинно, как выражает истину обнаженная мужская фигура, стоящая на площади во Флоренции или ещё одна фигура зрелого мужчины, простертого на коленях молодой женщины в римском Храме Петра, оба творения достоверно-невероятны и творчески неотразимы.

На моем веку хорошо писали не писатели, разных профессий люди старшего поколения, выросли они на дореволюционном литературном изобилии: художник-иллюстратор Кузьмин, музейный работник, он же специалист по собакам, Пахомов, завкафедрой коневодства, профессор Витт. Всё это остатки с барского стола – предреволюционного прошлого, когда, как говорила Гиппиус, все писали хорошо, то есть требования писательского умения сделались само собой разумеющимися, иначе и браться за перо нечего. Писатели моего времени не писали – об этом, благодаря Серго Ломинадзе, в журнале «Вопросы литературы» в 1974 году была опубликована моя статья[289]. Не напечатай Серго статьи, не смел бы сейчас о том рассуждать, но статьи почти никто, кроме самого Серго, не заметил, поэтому могу повториться.

На вопрос, что хорошего в повести, возбудившей восторги взахлеб, мне ответили: «Подлецом выведен секретарь обкома». Как если бы сказать: залог бессмертия «Ревизора» в том, что взяточниками представлены городничий с чиновниками. Секретарь вместе с разъездной лошадью был представлен неумело, невыразительно, не сравнить с портретом псаря у Пахомова или с лошадьми в трудах Витта: сочетание слов без скрипа и запинки, литературное legato, текучесть письменной речи, качество редчайшее, и – гибкость слога, охватывающего предмет описания и создающего впечатление скульптурной объемности.

Такое впечатление создается вовсе не описательными подробностями, а умением обращаться со словом особым образом: «В Китае все китайцы и даже император – китаец» – вы сразу попадаете в другой мир, словесный, однако отличающийся удивительной материальностью, словно в самом деле жизнь. Чехов же говорил, что прежде всего владение языком отличает писателя, говорил и демонстрировал в потоке «собачьей» словесности: «Каштанка стала обнюхивать тротуар, надеясь найти хозяина по запаху его следов, но раньше какой-то негодяй прошел в новых резиновых калошах, и теперь все тонкие запахи смешались с острою каучуковой вонью, так что ничего нельзя было разобрать… Она была ужасно голодна. За весь день ей приходилось жевать только два раза: покушала у переплетчика немножко клейстеру да в одном из трактиров около прилавка нашла колбасную кожицу – вот и всё… Если бы она была человеком, то, наверное, подумала бы: “Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!” Но она ни о чем не думала и только плакала… Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды… После обеда она разлеглась среди комнаты, протянула ноги и, чувствуя во всем теле приятную истому, завиляла хвостом».

Это не описания, а словесные создания, не факты, а фантазии, сотворенные из фрагментов реальности. Неотразимо-убедительные по вымышленной выразительности мгновения в рассказе расставлены как полосатые почтовые столбы на ходу повествования, направляя читательский интерес и не давая интересу ослабнуть. Даже Чехову не всегда это удавалось, в том и разница между «Каштанкой» и «Дамой с собачкой», что отметил Толстой, пророчивший чеховским рассказам бессмертие: «Превосходно по изобразительности. Но риторика, как только он хочет придать смысл рассказу» (из Дневников и Записных книжек, т. 53). Толстой и у себя признавал неудачи, когда не мог выразить своей мысли «без рассуждений».

Таковы требования на «высоте Парнаса». Не «индивидуальный стиль», индивидуальный может быть искусственным (Лесков или Ремизов). Естественность Пушкина и Чехова – высшее выражение стиля общего. В пору расцвета русской литературы выходившие на литературную сцену владели словом, а в моё время считавшиеся писателями, при наилучших намерениях в поисках правды, не отличались способностью писать, и читатели удовлетворялись писательским неумением, и покупатели стояли в очередях за любыми товарами, какие им «давали».

Наше, определяемое обстоятельствами, отношение к литературе проявилось в записке, которую я получил от слушателя на лекции в Калинине, ныне Тверь: «Астафьев, Белов и Распутин значат для меня больше, чем Тургенев, Толстой и Чехов». Понимаю! Понимал ли приславший записку, что Астафьева, Белова и Распутина он читает иначе – с другими целями, не так, как читает Тургенева, Толстого и Чехова?

Наши современники, перечисленные в калининско-тверской записке, сыграли выдающуюся роль в пробуждении общественного сознания и при этом отличались творческой скромностью. «Какой я писатель!» – на самого себя огрызнулся Василий Белов в разговоре с моей тещей Евгенией Петровной Палиевской, а она ему говорила: «Такой писатель, как вы…» Скромен был и Распутин, по крайней мере, когда мы принимали участие в заседаниях Советско-Болгарского Клуба молодой творческой интеллигенции. В романах, рассказах, повестях и стихах, возбуждавших нашу обширную аудиторию, жадно читали о том, о чем не говорилось в газетах. У Астафьева, Белова и Распутина, когда Тверь была Калининым, читатели находили нечто, о чем больше негде было прочесть или услышать. На карте нашей страны не значилось пустынь, были только пески. Однажды у Деда Васи, который изо дня в день по радио слушал метеорологические сводки, я спросил: «А очень плохую погоду могут не предсказать?» Хотя дед давно стал отстрелянным политическим патроном, все же нюха не утратил. Если надвигается стихийное бедствие, говорит, то не сообщат. Замечания я не забыл и всё ждал случая его проверить. Действительно, лишь из романа Василия Белова «Все впереди» (злободневного, но слабого) мы узнали, что на Северо-Западе России прошел разрушительный ураган. В городе Димитрове довелось мне выступать на вечере Клуба книголюбов вместе с Евгением Евтушенко. Из кулисы я смотрел в зал и видел, как «Евтуха» слушали, не забыть жадных глаз, устремленных на способного стихотворца, который складно и пылко сообщал о том, о чём те же люди больше не слышали ни от кого внятного слова. Было это или не было поэзией, но для слушателей то была правда жизни, которой они жили. Кроме стихов, больше негде было им о повседневных бедах своих прочитать. Звенящая тишина устанавливалась среди слушателей в паузах, какие делал поэт, отчеканивая слово за словом: «И у этой – пьёт, и у той – пьёт…» (привожу по памяти)[290].

Но сравнивать наших современников с классиками нельзя, с любыми классиками, большими и малыми, – «животные разной породы» (слова Куприна). Это как с лошадьми: приходилось слышать «Я тоже лошадь видела» или «И я на лошади катался». А мера лошади такова: грузят в фургон чистокровную «Прозу». «Вот что я понимаю под лошадью», – говорит Тиграныч, перед глазами которого пронеслись табуны, а таких, как Проза, нечасто случалось видеть даже знатоку, и ту пришлось пристрелить: в скачке сломала точеную ногу. Классики потому и классики, что они творчески высказали истину. Не нужна истина? Достаточно сведений о том, что бывают плохие партийцы или плохая погода? Значит, нужна информация, а не литература. Шведы повторяют просьбу назвать хорошую книгу, а я рта открыть не могу, как если бы хватил меня удар. Но время, слава Богу, истекло, и я поспешил удалиться из зала. Можно бы назвать «Простую историю», но это – кино. «Рычаги»? Рассказ. «Рычаги» читал при мне мой отец, читал, как говорится, «застегнувшись на все пуговицы»: внимая читаемому. Закончив читать, поднялся, словно встал по стойке смирно перед явлением литературы. Выражена истина. Случай в рассказе ничтожен – истина велика: наше двоедушие. Много лет спустя, уже в Америке, досталась мне русская часть библиотеки советолога, принцип подбора русских книг был очевиден – обязательное чтение. Нашлась и брошюрка – иностранное издание «Рычагов» на языке оригинала. Будущий историк литературы советского времени, не заметивший «Рычаги», упустит произведение, подобное «Физиологическим очеркам», из которых вышла великая русская литература. В мое время ничего не вышло – не поддерживали и не развивали в литературе литературности. А значение физиологических очерков в том, что можно взять просто жизнь и придать ей достоинство общезначимой истины. Герцен вспоминает: его сверстники, заядлые гегельянцы, идя по улице, не мужика или бабу встречали, они общались с субстанцией народного духа. Артистически уловить и выразить субстанциальность явления, делая его хорошо написанным предметом, и есть искусство.

Почему не назвал «Убиты под Москвой»? Не успел прочитать. Когда прочитал, подвел для себя итог: на моем веку отсутствия литературности в литературе «военная» повесть Константина Воробьева и «производственный» рассказ Александра Яшина – два приближения к литературе: материал оторван от реальности и возвращен читателю обработанным словом, создающим впечатление второй реальности. Остальное – достоверность, правдоподобие, обозначение символами без литературного таланта. То и другое лишено артистической дистанции – не произведение словесного искусства и, значит, не истина. Истиной может быть только подобие живого существа, постепенно раскрывающее заключённый в нём смысл.

Конрадианский маршрут

«Через время и расстояние Степан вглядывался в ту землю, где родился. Издалека она вставала перед ним огромной, таинственной и немой. Он боялся её, боялся вернуться к заре своей жизни. Только не туда! Только не туда!»

Джозеф Конрад. «Сестры», перевод Екатерины Сквайрс.

Благодаря «Знанию» посетил я на Украине и в России края, связанные с Джозефом Конрадом, английским писателем-поляком, уроженцем Бердичева и вологодским ссыльным. Конрадианцы мира смотрели на меня с завистью, их не пускали в те же места – расположение военных объектов. Один из энтузиастов, японец, проник даже в «сердце тьмы», в дебри Конго, а ему, когда он, следуя конрадианским маршрутом по всему миру, добрался до нас, не дали выехать из Москвы. «Позвольте я вас сфотографирую!» – воскликнул японец в надежде, что снимок передаст отсвет мест, где побывал я.

Теодор Конрад Коженевский родился в Бердичеве спустя семь лет после того, как там венчался Бальзак, в Житомире его крестили, мальчиком он через Москву вместе с родителями проделал путь за казенный счет: его отца, участника польского освободительного движения, сослали в «подмосковную Сибирь» – Вологду. Вологодский краевед Виктор Ксенофонтович Панов, с которым я переписывался, обнаружил в местном архиве сведения о пребывании в Вологде Аполло Коженевского с женой и сыном Конрадеком, будущим Джозефом Конрадом. В подмосковной Сибири матери стало хуже, Коженевским было позволено переехать к югу, в Чернигов, где Эвелина скончалась и там была похоронена: прах матери Конрада в нашей земле[291]. Семи лет Конрад вместе с отцом перебрался в Польшу, семнадцати лет покинул пределы Российской Империи, поступил во флот, сначала французский, затем британский.

Борис Конрад, сын писателя, мне рассказывал: когда его отец ступил на английский корабль, ему велели очистить палубу такими словами, которых почтенный джентльмен не решился повторить. Борис, инженер, работал в английском филиале компании Даймлера, та же фирма имела дела в России, и мой Дед Борис через Бориса Луцкого был связан с Даймлером. Мы с Борисом Конрадом стали переписываться, увиделись у него дома, в Англии. Борис Конрад отличался сверхъестественным сходством с отцом. Генри Купер напоминал своего прапрапрадеда, похожи на прадеда, особенно в профиль, правнучки Джека Лондона, но если верить в те «веяния неба», о которых говорит Гамлет, увидевший тень собственного отца, то нельзя было не думать, что призрак Джозефа Конрада явился мне во плоти. В профиль и контражур сын, которому было под восемьдесят, выглядел копией отца, особенно с одной фотографии, которую нередко помещают на обложку книг о Конраде. И вот призрак сошёл с обложки и говорит: «Я ещё ничего! Иногда, правда, трудно на ногах удержаться». Казалось, у него под ногами палуба и – штормит. От Бориса Конрада я услышал признание: иногда чувствовал он в отце нечто чуждое ему, англичанину, по крови наполовину, а по культуре – полностью. В представлении сына отец вдруг как бы удалялся от непосредственного окружения, словно уплывал. Куда? Куда же ещё, если не в страну его раннего детства? Об этой стране, если его спрашивали, Джозеф Конрад отзывался со скрежетом зубовным или вовсе отказывался отвечать, говоря: «Я ничего о русских не знаю». Но английский писатель Конрад, стопроцентный славянин Коженевский, знал страну своего рождения органически. У него сердце кровоточило при воспоминании о России: жандармы, ссылка, смерть матери, изломанная судьба отца, завещавшего сыну ненавидеть «доисторических чудовищ». Воспитан был Конрад в ненависти к Российской Империи, но связь с Россией в его творчестве сказывалась, ещё при жизни Конрада о том написал Евгений Ланн, имевший обыкновение говорить: «Не такой я дурак, как обо мне принято думать».

«Странно, – сказала мне Квини Ливис, – что вы интересуетесь Конрадом, ведь он был такой русофоб!». Какой? Репутацию Конрада как писателя сугубо современного утвердил супруг Квини, Ф. Р. Ливис. Обычно Конрада читали или пробовали читать как Стивенсона второго ранга, или же Райдера Хаггарда без той же захватывающей увлекательности, что гнала читателей по свету в поисках спрятанных сокровищ. Однако Джозеф Конрад – не морской романист и не приключенческий писатель. Наш современник Антуан Сент-Экзюпери, летчик, ставший писателем, писал не о самолетах, а с помощью самолета, не столько писал, сколько декламировал, но это уже другое дело, на всех не начихаешься. Капитан Конрад Коженевский стал писать с помощью корабля.

Это и втолковал студентам профессор Ливис, стукнул кулаком по столу: «Молчать! Современный писатель это – Конрад». Правда, ещё Томас Манн отказывался от чести числиться первым современным писателем, говоря: «Им был Джозеф Конрад, что надо бы знать». Но для знания-признания требуется преодолеть инерцию устоявшихся представлений и нарушить установленный порядок литературных величин, а инерция воплощена в людях, их сознание надо встряхнуть так, чтобы они опомнились. Через бесчисленных учеников, разъехавшихся по всему свету, того и добился Ливис.

Что же показалось Квини Ливис странным в моем интересе к Джозефу Конраду? Конрад ненавидел то, с чем успел столкнуться на заре своей жизни, российский имперский гнет и бюрократизм, однако не забыл сочувственные лица украинских крестьян, провожавших в ссылку его мать. В романах «На взгляд Запада» и «Секретный агент» (предок современного политического детектива) у него мелькают русские лица, мужские и женские, изображенные с явной симпатией. Краеугольный камень своего исповедания, речь о Верности Конрад вложил в уста простой русской женщины.

А безымянный русский в «Сердце тьмы»? Нет у Конрада другой фигуры, изображенной столь экзальтированно. Натан Эйдельман допускал (и я согласен с ним), что прототипом обнаруженного капитаном Коженевским в дебрях Конго русского скитальца послужил Бахметев, тот опростившийся помещик, что явился к Герцену со связкой денег, отдал ему часть на революционную пропаганду, а сам, с тем же свертком под мышкой, ушел в никуда. Возможно, Конрад его и встретил: «Я смотрел на него с изумлением… Самое существование его казалось невероятным, необъяснимым, сбивающим с толку. Он был загадкой, не поддающейся разрешению. Непонятно, чем он жил, как ему удалось забраться так далеко, как ухитрился остаться здесь и почему не погиб… Юношеская сила чувствовалась в этом человеке в пестрых лохмотьях, нищем, покинутом, одиноком в его бесплодных исканиях. В течении многих месяцев, в течение нескольких лет жизнь его висела на волоске, но он продолжал жить, безумный, и по-видимому бессмертный, благодаря своей молодости и безрассудной храбрости» (Перевод А. Кривцовой и Е. Ланна). Русофобом написано! Конрад истолкован вдоль и поперек, однако этих строк касались редко, обращая внимание на что угодно, кроме благорасположенности к русскому. Сын польских бунтарей имел основания быть русофобом, однако он же был писателем, в природе писательства – видеть жизнь вопреки своим антипатиям, не подчиняясь любимой мысли. Любимая мысль не упраздняется, она объективизируется как хорошо написанный предмет. Русский скиталец, явившийся капитану Коженевскому в дебрях Конго, был воссоздан с величайшей симпатией писателем-русофобом.

Украинские степи – ложе конрадовского моря, о чем Конрад принялся писать в своей первой, «сухопутной» повести: художник-славянин, покидает родную землю, край несвободы и неустроенности, но, столкнувшись с Западом, терпит разочарование. «Он обратился к людям, ко всем без различия, и нашёл, что все они словно ангелы и демоны средневековых соборов высечены из одного камня и столь же непонятны, жестоки, бездушны» (перевод Е. Сквайрс). Повесть осталась лишь начатой, продолжать отсоветовал Дэвид Гарнет, чья супруга Констанс Гарнет переводами наших классиков создала «помешательство на русских». Но если капитан Коженевский собирается стать английским писателем, ему не следует писать в таком духе – таков был совет редактора-русофила. И Конрад литературно ушёл в море.

«Когда разлетится вдребезги последний акведук, когда рухнет на землю последний самолет, и последняя былинка исчезнет с умирающей земли, всё же и тогда человек, неукротимый благодаря выучке по сопротивлению несчастьям и боли, устремит неугасимый свет своих глаз к зареву меркнущего солнца».

Джозеф Конрад.

Эти слова были написаны за год до того, как полетел первый самолет. Те же слова, на свой лад, повторяли писатели ХХ века, кого ни возьми. Пытались и поправлять Конрада – голословно. Сказать можно, почему не сказать, как сказал Фолкнер: человек будет преодолевать обстоятельства. Но попробуй преодоление напиши, чтобы оно выглядело истинным. Выстоять человек может – у Конрада об этом написан «Тайфун», как обычно, не сразу захватывающий читателя (таков весь Конрад), но в конце концов запоминающийся.

Шторм, судно терпит бедствие, капитан приказывает первому штурману навести порядок в трюме, где кули катаются в свалке – живой груз корабля. «В трюме?! – не верит своим ушам штурман. – Да мы с минуту на минуту пойдем ко дну!» «Не могу же я, – сквозь рев и грохот волн едва слышен голос капитана, – терпеть непорядок на судне, даже если оно идёт ко дну».

А у Фолкнера? Убедительного преодоления не помню. Из романа «Особняк» жена мне напомнила самосуд ничтожного отпрыска семейства Сноупсов над могущественным представителем того же клана, и я согласен: по замыслу, страницы с описанием нищего фермера, который тридцать восемь лет терпеливо ждал того часа, когда он исполнит долг мести, – «настоящее прозрение писателя»[292]. Как читатель понимаю: писатель пытается меня убедить – вот преодоление немыслимых обстоятельств… Запоминаются детали, возможно, подсказанные Фолкнеру опытом работы в Голливуде. Писатель начал работу над романом, когда ради заработка числился штатным сценаристом на фабрике кино, и как раз в те годы вышли один за другим два фильма, имевшие массовый успех: «Ровно в полдень» (High noon) с Гэрри Купером и «В порту» (On the water-front) с Марлоном Брандо. Эпизоды из поразительных картин, реплики, жесты главных исполнителей стали азбукой экрана. На книжной странице Фолкнер, видимо, хотел воплотить нечто из High noon, вроде прохода одинокого шерифа, Гэрри Купера под музыку Дмитрия Темкина, на бой с бандитами. Из On the water-front Фолкнер, судя по всему, взял логику действий, напоминающую схватку осведомителя с продажными профсоюзными боссами.

«Уж очень похож на ящерку», – в «Особняке» сравнение заржавленного пистолета с мелким пресмыкающимся вдруг отвлекает мысли мстителя, идущего к долгожданной цели и поглощенного жаждой возмездия. Это похоже на перчатку, оброненная девушкой и поднятая Марлоном Брандо, мизансцена прямо по Станиславскому, результат мхатовских уроков, полученных молодым американским актером через Стеллу Адлер, она училась в студии Московского Художественного театра.

Такие мизансцены входят в театральный фольклор, перчатка вошла в предания кинематографа. Ящерка у Фолкнера как прием заметна и понятна, но того же впечатления не производит и, напротив, кажется притянутой, побуждая сказать «Не верю». Описание, если найдены повествовательно-стилистические решения в изображении происходящего, поднимается над бумагой или, как говорил Бальзак, слова встают перпендикулярно к странице. Фолкнеровский персонаж от страницы не отделяется – «петушок» не получился.

У самого Конрада наберется не больше двух-трех таких эпизодов, и тем виднее, что значит, когда писатель в самом деле творит вторую действительность, а не только содержательно и даже не просто выразительно пишет о действительности.

Капитан Её Величества королевского флота (по-морскому «мастер») Конрад Коженевский обошёл мир, когда это требовало особой выдержки, а в тридцать пять лет сошёл с корабля на берег и стал Джозефом Конрадом, мастером английского языка, особого английского языка, не совсем английского (подтвердил Сноу), но оказавшего влияние на английских писателей. Нечто в том же духе случилось и с Набоковым, почему Набоков и ненавидел Конрада, считая его писателем для детей, а себя – для взрослых, инфантильных взрослых, которым нравится набоковский нарциссизм, принимаемый за интеллектуальную взвинченность.

«Каждый шаг – поступок, за него неизбежно приходится отвечать, и тщетны слезы и скрежет зубовный, когда наступает срок оказаться лицом к лицу с последствиями собственных действий».

Джозеф Конрад.

Конрад постиг современный мир у истоков. Но кому у нас ни пытался я сказать, что значит Конрад, не верили и даже слушать не хотели. Дмитрий Сергеевич Лихачев рекомендовал меня телевидению, я стал предлагать им сделать о Конраде передачу, говорил, что любая точка на земном шаре извлекает пользу и прибыль, если там побывал Конрад. У берегов Австралии поднимают со дна океана корабль, которым он командовал, а у нас он родился, крестился, у нас он был в ссылке, в нашей земле похоронена его мать… В ответ что-то промямлили и больше не звонили. Не боялись – подчинялись инерции. Тогда же встретился я с Юрием Ильенко. Однако кинооператор и режиссер, вспомнивший своих украинских предков, не проявил интереса к идее фильма о Конраде – поразительное безразличие к мирового значения писателю, связанному с Украиной. Васька, знавший Ильенко, мне разъяснил: «Юра – хохлацкий самостийник, а ты суешь ему поляка-эмигранта». Если бы не ставшие заведующими редакциями бывшие ученики моего отца, окончившие Полиграфический Институт, мне ни за что не удалось бы попасть с заявкой на книгу о Конраде в план Издательства «Наука»[293].

Вышедшую книгу преподнёс я Борису Слуцкому, благодаря которому меня приняли в Союз Писателей (он занимал пост зампредседателя Приемной Комиссии). «Старомодный писатель», – сказал Борис Абрамыч. У меня помутилось в глазах: Конрад суперсовременен! Куда ни посмотри – Конрад, современный мир – сплошной Конрад. Грэм Грин – подстрочное примечание к Джозефу Конраду, Габриель Гарсия Маркес – подражание Конраду. У Грина мастерски написанное примечание, но, по словам самого Грина, он, чтобы не остаться подражателем, прекратил читать Конрада, которым зачитывался профессионально. Какие книги нашел я на столике у кровати Фолкнера? Конрад! В квартире Лукача? Конрад! «Пусть бы поумирали все литературные знаменитости, а Конрад продолжал бы создавать свои плохие книги», – писал Хемингуэй. Ливис был прав: потеснитесь и пропустите вперед этого писателя! Трудно читать, – правда, но той же проницательности никто иной не проявил.

Капитан Коженевский, будущий Конрад, полтораста лет тому назад увидел то, что каждый из нас сейчас видит по телевидению, переключая каналы и перемещаясь с континента на континент. Капитан Коженевский обошел земной шар как бы разом, синхронно. За короткий срок он побывал во всех концах света и осознал: одновременно существующий мир это – разные миры, существующие в разных временах. Кругосветные мореплаватели и до него то же самое видели, но разные миры держались в отдалении друг от друга, а по мере экспансии Запада дикость и цивилизация, сближаясь, заражались пороками друг друга. Результат – цивилизованное варварство, по Конраду. «Жизнь более или менее нормальную, что называется цивилизованную, он представлял себе как узкую тропу, идущую по краю бездонной пропасти, – стоит сделать шаг в сторону, и пучина поглотит неосторожного», – так мировосприятие Конрада характеризовал знавший его Бертран Рассел. Были свои резоны у редактора, который отсоветовал славянину продолжать антизападную повесть, но, послушавшись совета, Конрад через год создал-таки «Аванпост прогресса». Вместе с рассказом Киплинга «Конец пути» – гвоздь в гроб Запада на много лет задолго до Шпенглера, Джойса, Т. С. Элиота и Луи Селина.

Конрадовский роман «Ностромо» – модель современной политики. Имя заглавного персонажа означает по-итальянски наш человек, любимец народа, национальный вождь. У нас на глазах, словно подражая Ностромо, на мировую арену один за другим выходят государственные деятели, и судьба их разыгрывается по сюжету конрадовского романа: начинают благими обещаниями и добрыми намерениями, затем обманывают ожидания в них поверивших и заканчивают политическую карьеру бесславно, подобно Ностромо нередко гибнут от пули.

Однако, чтобы пророческий роман читать, нужен немалый труд. Чем глубже выражаемая романом истина, тем тяжелее чтение, собственно не чтение, а разгадывание. «Не работает эта машина. Не знаю почему, но не работает», – признал сам же Конрад. В этом романе множество страниц, особенно поначалу, воздвигают перед читателем непроницаемый барьер – таково мнение завзятых конрадиацев. Но наши редакторы встали стеной, когда в предисловии к переводу «Ностромо» попробовал я предупредить наших читателей о трудностях. В предисловии лишь осталась одна фраза, причем, слова не мои – оценка английского критика-современника: «Иногда, читая эту книгу, мы перестаем понимать, где находимся и о чем речь»[294]. Сейчас с подобными последствиями конрадианского влияния (минус проницательность) сталкиваемся на каждом шагу, но во времена Стивенсона и Хаггарда, мастерам приключенческого жанра полагалось повествовать занимательно и общепонятно. Нарочитонепонятны бывали романтики, однако Гете о них говорил: «Это – болезнь». И действительно, прошло, как минует тяжелый недуг, но потом опять прихватило. «И это пройдет», – о таких пандемониях высказывался Фаддей Зелинский. Интересно, что всё-таки останется, как осталась романтическая вера в органику.

Убедительное описание недоступности значительных произведений литературы и искусства я нашел у Абрама Эфроса в статье «Леонардо – художник». Автор статьи не сваливает вину на зрителя, рассматривающего и не понимающего картину гениального художника. Эфрос видит проблему в сознании художника, который «всё больше вычисляет, изобретает, строит, занимается грандиозными работами, вроде шлюзования… и всё реже берется за кисть, чтобы ещё раз, наново сформулировать красками заветную мысль о природе и человеке»[295]. Иначе говоря, меняет род занятий, хотя продолжает называться художником.

У моего отца был аспирант-поляк, дипломную работу писал о Конраде. До сих пор помню гримасу сожаления на его лице, когда, приходя к нам домой, он словно жаловался: «Конрад, я пришёл к выводу, поэт». Стало быть, декламатор в прозе. А читателю-энтузиасту хотелось доказать – повествователь. Конрад действительно высказался поэтически-чеканно о своём глобальном опыте (когда ещё не было такого слова). У него был талант риторический, он вогнал в изумительные фразы, своего рода словесные формулы, всё то, что увидел и осознал, но ему не хватало эмоциональной силы для того, чтобы им увиденное и понятое воссоздать художественно, во всей истинности. Есть один-два рассказа-исключения, подтверждающие правило, и даже в этих рассказах и в одной повести истинно живы только фрагменты.

«Зачем же вы занимаетесь Конрадом, если вы его не любите?» – вопрос задавали мои оппоненты. Что за метод – любовь? Занимаюсь тем, чему меня учили с тех пор, как допустил оплошность, требовательно расспрашивая Яна Мукаржовского и не зная, что придирчив к тому, кто стремился постичь природу литературы. Джозеф Конрад – образец современного писателя, он постиг основные проблемы современности и не нашлось у него повествовательного таланта рассказать о них. А кто-нибудь другой нашел способ это сделать? Разве что ценой упрощения истинно современных проблем. Проблемы таковы, что с ними не справляется мысль творческая.

Не зная о Конраде, одновременно с ним Толстой создавал «Хаджи-Мурата» и положил в стол свое творение на ту же тему выдержки в столкновении с обстоятельствами выше человеческих сил. Гибель толстовского героя даже словесно совпадает со страданиями конрадовского Лорда Джима, словно писатели-современники, независимо друг от друга пришли к тому же выводу – если не преодоление, то сопротивление возможно и неизбежно. Однако есть и различие. У Толстого после того как человек уничтожен, природа после паузы продолжает жить – лес зеленеет, птички поют. Конрад, современный писатель, жил и писал с чувством, что и птички не запоют.

«Добравшись из Лондона на Украину, я начал разбирать свой багаж».

Джозеф Конрад. «Послужной список».

Творчеству писателей, которыми я занимался, подражала моя жизнь. Писал о Джойсе и получал одни отказы, с Льюисом Кэрроллом пошла сплошная бессмыслица: написал предисловие не к той книге, потому что издательство издавало Кэрролла зазеркально – наоборот: вторую часть сначала, первую потом, но меня об этом не предупредили. Из-за Конрада испытал ситуацию из романа «Лорд Джим»: невозможность самооправдания.

Ночью нам домой позвонили, трубку подняла моя жена и услышала: «Как же вы с ним живете? Он же вор!». На меня поступил донос из Дома колхозника в Побережной. Побережная, Казимировка тож, под Казатиным, в имении дяди Конрада, село, с которого Конрад начинает «Послужной список». Навестить дядю он приехал уже не капитаном, у него в багаже была рукопись его первого романа «Каприз Олмейера», включенного Горьким в Библиотеку Всемирной литературы.

Добрался я в Казимировку с большим трудом, по бездорожью, усугубленному распутицей. «Где вы находились между десятью и одиннадцать-тридцать утра?» – допрашивал меня следователь нашего районного отделения милиции в Москве, куда пришло донесение, что «научный сотрудник Института Мировой литературы совершил хищение постельного белья». Конрад! Так в романе «Лорд Джим» действовал суд, «постукивая по ящику и пытаясь узнать, что внутри». А я не мог ящик открыть, не имея возможности оправдаться. Доказать, что не я унес белье, можно было способом морально недопустимым – предать единственного свидетеля моего алиби. В Казимировку вёз меня тракторист, когда из комнаты, где я провел ночь, местные тащили одеяла и простыни, а тракторист, вместо того чтобы доставлять корм колхозным свиньям, изменил за три рубля с мелочью курс, чтобы отвезти меня в Побережную. Мы плыли по морю грязи, огромные тракторные колеса преодолевали весеннюю распутицу и вечное бездорожье, салютуя летящими в небо комьями сырой земли в честь капитана Коженевского.

В милиции, не имея возможности ответить, где находился между десятью и одиннадцатью, я говорил о том, почему оказался в Побережной. За вычетом нашего с трактористом «плаванья», излагал мою концепцию: Конрад прославился «морскими» произведениями, избороздив мировой океан, а украинские степи это… Развивал я мысль, которая станет тезисом моей лекции в Украинском Центре Гарвардского Университета, и пришедшие меня послушать поляки будут перебивать и возражать.

Следователь слушал меня, не прерывая, но огонёк озадаченности разгорался у него в глазах. Вдруг следователь встал и вышел из комнаты. Пока открывалась и закрывалась дверь, легкий сквозняк поднял бумагу, лежавшую у следователя на столе, и я успел прочитать: «…совершил сотрудник ИМЛИ». Вернулся следователь и очевидно посовещавшись со своим начальством, выразил желание проводить меня домой. Жили мы недалеко от милиции. Войдя в квартиру, следователь окинул сыскным взглядом книжные полки и попрощался, вероятно, решив, что постельные принадлежности из Побережной припрятаны всё-таки не здесь.

«Её мать происходила из древнего польского дворянского рода».

Из биографии Народной артистки Аллы Тарасовой.

…Чудным видением возникла передо мной Тарасова. Не увидеть в этом явлении перст судьбы было невозможно: имя Тарасовой я услыхал, совершая Конрадианский маршрут. Побывал я под Бердичевым в селе Тереховое – колыбель Конрада. А местный учитель мне сказал: «Это же бывшие владения семьи Тарасовой».

Вернулся я в Москву, иду по улице Горького и думаю: надо бы у Тарасовой спросить, не сохранилось ли у неё в семейных преданиях что-нибудь о Коженевских. А навстречу – Тарасова! Сон не сон – самому себе не веришь. С Аллой Константиновной знаком я не был, но сила судьбы толкнула меня в спину, очутился я лицом к лицу с прославленной актрисой и прежде чем успел подумать, как представиться, произнес: «Алла Константиновна, я посетил ваше имение».

Всесоюзно известные обаятельные черты лица окаменели. Прозвучал всем знакомый серебристый голос: «У меня никогда не было никакого имения». Видение исчезло. Посторонилась ли Тарасова, не могу сказать. Я застыл в столбняке с одной мыслью: «Конрад!» Всю жизнь он страшился призраков прошлого как воплощенных упреков за то, что покинул землю отцов. Признанная народом артистка, пять раз удостоенная сталинских наград, обреченная на бессмертие легенда при жизни, была вынуждена отречься от своих корней. «Лорд Джим»! Конрад! Куда ни посмотри – Конрад.

Правдивые вымыслы

«Задача поэта говорить не о действительно случившемся, но о том, что могло бы случиться, следовательно, о возможном по вероятности или по необходимости».

Аристотель.

«Читайте вымыслы, если хотите знать правду», – говорил и повторял библиофил Хольцман. А «вымысел» или «фикция» (fiction) с давних пор служит обозначением художественной прозы. «Над вымыслом слезами обольюсь» (Пушкин), «Забылся, увлеченный волшебным вымыслом» (Лермонтов) – речь о романах. О том и говорил американский книголюб, советуя мне искать истину в игре воображения: «Если желаете понять происходящее, читайте не газеты, а романы». Действительно, мне создания творческой фантазии помогли понять злободневное признание лубянского блюстителя наших политических нравов: «Был бы у меня компьютер, я бы их всех арестовал!». Куратор из КГБ высказался в разговоре с нашей завкадрами, а она после самоубийства Диляры считала нас лицами доверенными и продолжала делиться с нами сведениями не для всех. При чем здесь компьютер, куратор не объяснил, завкадрами сама догадаться не могла, их разговор состоялся до всеобщего компьютерного пользования. Зато было понятно, кого «их всех» – наше партийно-государственное руководство.

Почему же нельзя было с одной площади перейти на соседнюю площадь и взять их? Об этом я узнал много лет спустя, читая книгу моего брата Андрея. О делах службы он не говорил ни-ког-да. Лишь однажды шёл я по улице из психиатрической лечебницы, навещал университетского соученика и институтского сотрудника. Навстречу – Андрей. «Слушай, – говорю ему, – я из сумасшедшего дома. Психи говорят, что к ним привезли министра обороны, ходит под себя». «А я, – отвечает Андрей, измерив меня взглядом, говорившим, что меня следовало оставить там, откуда я шел, – сегодня видел министра на приеме». Другого разговора о кулисах политики у нас не было. Но у них там, на самом верху, в 60-70-х годах, случился «прокол»: так называемая «Операция одного». Об этой операции вышла американская книга[296], книгу я послал Андрею, чтобы проверить, насколько достоверно в книге рассказанное, и брат в своей книге подтвердил: так было.

В святая святых, самую головку советского руководства, пробрался зарубежный коммунист-расстрига и сумел сделаться задушевным другом наших лидеров. Брежнев, Суслов и заведующий Иностранным Отделом ЦК КПСС Пономарев, принимая перевертыша за товарища по партии, делились с ним такой секретности секретами, какими не снабдили нас ни вымышленный Штирлиц, ни всамделишные Ким Филби и Клаус Фукс. Своим человеком в советском руководстве стал мнимый «коммунист», сумевший прикинуться доверенным лицом братской партии.

Шпион, принимаемый за «товарища», обрел особый статус вне досягаемости КГБ. «Даже почуяв неладное, КГБ не смог провести необходимую проверку»[297]. Партийные руководители, оградив самих себя от надсмотра, проглядели лазутчика. Так было до конца режима. Ни доступа, ни компьютера, чтобы арестовать их – перестроечное руководство!

Фраза о нехватке компьютера, на мой слух, звучала как реплика из «вымыслов», то есть романов, которые на исходе холодной войны стали появляться в Америке и Англии. Об этих романах я рассказывал в лекциях по линии «Знания», в аудиториях, которых романные сюжеты касались самым непосредственным образом. Говорил о том, что зарубежные «вымыслы» изображают подрыв государственной системы Советского Союза советской элитой, и совершается подрыв, из романа в роман, с внешней помощью.

«Развесистая клюква», – сказал американский профессор, давая мне почитать самый известный из тех романов «Парк Горького». Действительно, по стилю «вымыслы» были вкуса клюквенного, но по материалу и проблемам – остроты кайенского перца. Сюжеты развивались обычные для литературы этого рода: Советский Союз, страна, терроризируемая антинародными властями, полное отсутствие прав, забитость, приниженность, серость и бедность. Я бы погрешил против моих настроений тех лет, если бы счел всё это выдумкой. Но в тех же «вымыслах» звучал новый мотив, отзвуком которого явилась горестная фраза куратора, переданная завкадрами. В романах рассказывалось о том, что охранительным органам у нас и на Западе приходится вести борьбу против своих же властей, и по ходу борьбы заклятые противники ЦРУ и КГБ (или ГРУ) становятся союзниками.

Противостояние в странах Запада политических сил и государственных департаментов как раз не вымысел. Почти каждый американский исторический труд о холодной войне есть в то же время история тяжбы между Конгрессом и Пентагоном. Например, председателем Фонда Американо-Российского культурного сотрудничества, где я состою консультантом, является в прошлом конгрессмен и сторонник разрядки, а его отец-генерал, высокопоставленный сотрудник Министерства Обороны, был одним из инициаторов конфронтации.

«Нет среди нас террористов, они к нам не сунутся».

Дик Френсис. «Прикидка», Лондон, 1978.

Ранней ласточкой чужой «весны» был роман Дика Френсиса «Прикидка» (или «Пробный галоп»). Мы с Диком переписывались, начиная с тех пор, когда мне была поручена специальная редактура ипподромного жаргона в переводе первого и, по-моему, лучшего, вышедшего под его именем романа «Верняк» (у нас «Фаворит»). Перевод вышел в 1973 г., а в 1977 г. Дик Френсис приехал в Москву вместе с Мэри, своей женой-соавтором, вернее, автором «скаковых» детективов, для которых он, бывший жокей, поставлял материал[298].

Супружеский тандем творил по известным, веками проверенным, приемам литературной мистификации. Муж подсказывал острые, известные ему из своего жокейского опыта ситуации, жена их претворяла в захватывающих сюжетах, а выходили книги под именем жокея. Против титульного соавторства высказалась сама Мэри Френсис. Повествовательный стратег, она понимала, что ещё одно имя на обложке повредит впечатлению достоверности «скаковых историй». В последние годы её жизни Мэри сковал прогрессирующий паралич, но всё же она успела увидеть торжество своего замысла: её муж, жокей-чемпион, был признан лучшим современным автором криминально-приключенческих романов.

В романах Френсис[ов] развивалась одна и та же идея, известная в формулировке Ханны Арендт: заурядность зла. В основе это кантианское радикальное зло, сведенное, как говорил ещё Аполлон Григорьев, с трагических ходуль на почву обыденных обстоятельств. Сюжет в романах Френсис[ов] обычно развертывается по ходу разоблачения преступных махинаций, нарушающих течение дел в пределах скакового круга. Поиски источника преступлений приводят к зловещей личности, действующей согласно своей инфернальной природе. В «Прикидке» идут поиски «Алёши». Как клеймо, это имя проступает на странных смертях, угрожая ещё худшими, зловещими деяниями, которые могут нанести урон и Советскому Союзу и Англии.

По сюжету романа 1978-го, террористы собираются подорвать Олимпийские Игры 1980-го в Москве. Это – действительно вымысел, ничего такого не было, политический бойкот был, однако крови не пролилось, а по мнению советского персонажа «Прикидки» и не могло пролиться. «Только не в Советском Союзе! – утверждает этот персонаж, генерал КГБ. – К нам они не сунутся». Генерал говорит это другому персонажу, английскому агенту, который прибыл заранее, чтобы предупредить о возможном покушении на одного из спортсменов в сборной Великобритании – всадника-аристократа.

В то же самое время нам на лекции в ИМЛИ докладывал генерал МВД, утверждавший, что коррупции в нашей стране не существует. В «Прикидке» генерал КГБ говорит о террористах «Не сунуться», однако в ответ слышит: «Они уже сунулись». На агента-англичанина покушались и не раз, прямо в центре Москвы, на улице Горького, недалеко от Советской площади, рядом с домом Моссовета и рестораном «Арагви», где агенту устроили ужин. Но все подобное было вымыслом.

Когда Дик и Мэри Френсис находились у нас, они прежде всего собирали «жатву» с гонораров за «Фаворита», роман был не только переведен, был снят фильм по роману и творцам «Фаворита» понравился. Кроме того, они высматривали повествовательные подробности для следующего романа. Дик между прочим меня спросил, в какую сторону течет Москва-река. Он уточнил: «Если стоять спиной к Английскому Посольству на Софийской набережной…».

«Вам по сюжету требуется сплавить труп?» – спросил я в шутку, считая ситуацию неправдоподобной. А Френсисы уже тогда, ещё в конце 70-х, рисовали в своем воображении вторжение в нашу строго регламентированную жизнь явлений «свободного мира», от которого, как нам казалось, мы были отгорожены «железным занавесом». Такого разгула творческой фантазии допустить было нельзя, «Прикидку», когда роман вышел, у нас законопатили в спецхран как сочинение антисоветское, лживое. Предложил я «Коневодству», где постоянно сотрудничал, перевод отрывка (главу о событиях на Московском ипподроме), однако на этот раз материал завернули.

Хотя «Коневодство» и все сельскохозяйственные «водства» были освобождены от цензуры (цензуре у нас подлежали даже визитные карточки), но нарушить доверие и напечатать антисоветчину значило нарываться на скандал. Так однажды нарвалось «Свиноводство», поместившее статью о роли Ленина в разведении породистых свиней. Цензуре журнал, посвященный породистым хавроньям, тоже не подлежал, остановить такой материал никто не побеспокоился, но, когда номер вышел, то заголовок «Роль Ленина в свиноводстве» попался на глаза кому-то из важных и строгих персон. «Свиноводству» всыпали по первое число, а остальным водствам для острастки пригрозили, чтобы лишних заслуг и без того великому вождю не приписывали. И редактором «Коневодства» мне было сказано: «А пошёл ты…» Маршрут известен, и я пошёл. Теперь уже не требуется богатого воображения, чтобы представить себе международный терроризм на наших улицах, но чтобы наша реальность стала подражать английскому «вымыслу», должна была измениться государственная система.

«Они проникли в наши секретные службы, внедрились в самые влиятельные круги даже двух правительств… Всякую власть, прежде чем к ней подступиться, они снизу до верха проверяли на прочность. – “Они? Кто эти – они?”»

Роберт Ладлэм. Круг Матарезе. Нью-Йорк, 1979.

Ещё один «вымысел» конца 70-х, на этот раз американский, повествует, о том, как в руководство конфликтующих сверхдержав стремятся проникнуть агенты иностранного влияния. Тогда в существование правительства, настроенного антигосударственно, ещё не хотели верить, посмеивались, хотя роман основан на реальных событиях.

Имя Матарезе, которое Роберт Ладлэм дал международной кабале, подвернулось ему случайно. Когда мы с Бердниковым ехали на встречу с преподавателями и студентами Колледжа Везли, мы проехали мимо ресторана «Матарезе», где Роберт Ладлэм имел обыкновение обедать. Но деятельность конспиративной организации не придумана. Вовсе не фантазия вторжение в двусторонний международный конфликт третьей силы, что и составляет сюжет романа. Третья сила вредит тем и другим, преследуя свои интересы: «Чтобы изучить в различных странах расстановку сил, позиции партий и планы правительств, Матарезе засылает в эти страны своих экспертов и агентов, обеспечивая им прикрытие и финансируя их мероприятия».

По ходу своей скрытой деятельности Матарезе парализует, уничтожает и подчиняет себе внутренние силы, действующие в пределах установленного государственного порядка. Третья сила учреждает новый порядок, мировой.

Для нашего поколения понятие было ново и непонятно: какой же мировой порядок, существуют два мира, капиталистический и социалистический. Но вымысел Роберта Ладлэма не был беспочвенным. В реальности модель Матарезе, Трехсторонняя Комиссия, основанная Дэвидом Рокфеллером, преследовала практические цели. Целью трехсторонников было управление миром силой беспредельных финансовых средств и замысловатых банковских операций, и чтобы из больших денег делать ещё большие деньги, требовалось устранить последнее препятствие на пути свободного движения капитала – железный занавес.

Однако происки мафиозной Матарезы, согласно замыслу автора, успехом не увенчались, международной силе помешала самоотверженность двух патриотов-противников, ставших союзниками перед лицом общего врага. Агент советский и агент американский, готовые уничтожить друг друга, оказались вынуждены объединиться. И советский агент пожертвовал жизнью, чтобы его американский заклятый противник достиг их общей цели. Если куратор из КГБ, согласно словам завкадрами, будь у него компьютер, был готов наше правительство арестовать, то вымышленные персонажи Роберта Ладлэма, сотрудники ЦРУ и ГРУ, заключившие между собой союз, спасли свои правительства. Иллюзий, каковы у них правительства, ни тот, ни другой не строили. Лучше кого бы то ни было зная, что у них за правительства, разведчики ненавидели свои правительства, продажные, лживые, но всё же законные. Уберите, сместите, засудите и пересажайте их, если сможете, но по собственной воле, не по указке со стороны, ибо сторонняя сила во всем, что ни делает, преследует интересы свои – не ваши. Так рассуждали выдуманные персонажи, враги-союзники, противники-патриоты двух противоборствующих супердержав.

«Они способствовали промышленному развитию России так, что в результате разбухали лишь их собственные карманы. Им платили западные деловые люди, стремившиеся использовать дешевых и покладистых русских работяг. Им платили местные власти, старавшиеся привлечь в свои области заводское строительство. Им платили поставщики, посредники, директора больших производств и даже министры. Их просто-напросто покупали, и они покупались. Деньги тратились огромные, вовлекая несметное число людей».

Оуэн Села. Под контролем Кремля. Роман. Торонто, 1984.

Вымысел Оуэна Села, вышедший уже на подступах к перестройке, повествует о внутренней и внешней борьбе за лакомый кусок – советскую Россию. По ходу борьбы рассуждающие об интересах России набивают, как можно туже, свои карманы, силы внешние ведут речь о необходимости «помочь русским», и тут же ставится вопрос: каким русским? Есть русские, поддержки не заслуживающие, есть и такие, каким помочь необходимо. Из таких в центр английского «вымысла» поставлен выкормыш советской власти, плод непотизма, пробравшийся наверх через престижный брак. Это правдиво как сюжет и принципиально важно как особенность авторской позиции: автор оправдывает приспособленца-проходимца, ибо плоды его социального успеха будут положены на алтарь Отчизны «во имя демократии». Наша реальность вскоре стала подражать английскому вымыслу, а теперь в реальности тот же способ преуспеяния возводится в принцип, о котором мы слышим от успевших через папу, маму, жену и комсомольско-партийные связи взобраться наверх и оттуда провозгласить правду, одну полную правду.

На последних страницах романа «Под контролем Кремля» герою, добившемуся победы демократии в России, зарубежная агентура советует выехать, его ждет хорошая должность и вообще комфорт.

«У каждого из нас свои представления о том, что нужно России».

Роберт Мосс. По правилам Москвы. Роман. Нью-Йорк, 1985 г.

Роман «По правилам Москвы» произведение, как выражался Зощенко, маловысокохудожественное, но достаточно художественное, чтобы в изображении главного персонажа само собой сказывалась (как сказывалась Россия в фигуре Обломова) советская система. Перед нами честолюбивый и жизнелюбивый молодой человек, продукт кастовых преимуществ, воображающий себя патриотом, однако желающий выбраться на международный простор.

В австралийском вымысле соперничают опять же три силы: с одной стороны, Старая Площадь, то есть Компартия, с другой – Лубянка, значит, КГБ, и Гоголевский бульвар – Генштаб (в романе «Парк Горького» Генштаб своевременно перемещен на Фрунзенскую набережную). Предвосхищая события 1990-х годов, повествование по московским правилам завершается путчем.

Воображение Роберта Мосса создало картину, казавшуюся в середине 80-х годов столь же неправдоподобной, какими в «Прикидке» выглядели международные теракты на московских улицах. Роберт Мосс, дав волю своей фантазии, вообразил: подчиняющиеся реформаторам силы спецназа берут верх, власть оказывается у Военно-Революционного Комитета, формирование которого дело семейное. Главные два участника – тесть-маршал, он же Начальник Генерального Штаба, и зять, генерал ГРУ Оба стоят за реформы, но тесть, хотя и соблазнился посулами свободы, всё же воин-ветеран прежнего покроя, говорит зятю, возглавившему реформаторский Комитет: «Ты что же, думаешь, американцы и все прочие наши противники полюбят нас просто за то, что у нас погоны на плечах?». «Нечего бояться американцев, – возражает зять, – я у них бывал (протекция тестя – Д.У.) Их пресса, их политики утверждают, что врагов у них нет, тратиться на противостояние незачем. В ответ на наши миролюбивые жесты они нас осыплют дарами».

По воле автора это говорится без малейшей иронии: получим дары глобального миролюбия, всё, что взамен требуется, это безусловное подчинение. Сейчас истоки такого «обмена» находят в 90-х годах, на деле идея была высказана Президентом Эйзенхауром в узком кругу советников и повторена Президентом Рейганом в беседе с Горбачевым. Какой ответ получил американский лидер, всё ещё остается скрытым, но давно известно, что за дела последовали в результате переговоров на высшем уровне, которые американский участник встречи начал словами, содержавшими условия перемирия в холодной войне, эти слова запротоколированы и повторены во многих американских книгах об окончании конфронтации: «Мы выигрываем, вы проигрываете» (We win, you lose). Условие, как показал ход событий, было принято.

Выводом из романа «По правилам Москвы» можно считать фразу автора, взявшего на себя роль всеведущего повествователя: «Мало у кого имелись четкие представления о том, куда поведут страну её новые хозяева, достаточно было веры, что с прошлым покончено». Фраза, согласитесь, пророческая. Недавно я видел и слышал, как в телевизионной политической передаче слово покончить произнес участник дискуссии, живая копия персонажа, того самого, созданного лет тридцать тому назад воображением австралийского романиста. Участник дискуссии, глава корпорации, успел и карьеру сделать с партийным коммунистическим билетом в кармане, и покончить с коммунизмом, а в итоге стал реставратором капитализма наидичайшего, и всё себе на пользу: такое же подражание реальности, как материализация деятельных девушек, сошедших в жизнь со страниц тургеневских романов.

«События в романе “Парк Горького” разворачиваются на территории Советского Союза и в США».

Из аннотации.

В американо-англо-австралийских вымыслах семидесятых-восьмидесятых годов было смоделировано наше ближайшее будущее, и вскоре наша жизнь стала подражать искусству американского, английского и австралийского творцов литературных фикций. Воссоздавали зарубежные политические романы-криминалы воображаемую картину: Россия, используемая в посторонних интересах и управляемая извне.

Литературные вымыслы были, я думаю, ещё и советскими. Сужу по достоверности в мелочах. Живший рядом с Парком им. Горького, я могу засвидетельствовать: в описании парка нет и тени вымысла, особенно точна дорога, где в романе обнаружены трупы, а я той дорогой заходил в парк не со стороны Крымского моста, а с Калужской. Что удивительного? Разгласили же американские разведчики, отставные, обычно сообщающие всю правду, как только уходят со службы: издание мемуаров Хрущева было совместной акцией КГБ и ЦРУ. Вымышленные повествования, возможно, готовились у нас вчерне, уж не знаю, через каких посредников переправлялись на Запад и там дорабатывались: нет ошибок, зато есть вещи, которые видеть мог лишь наш человек. В одном из романов я нашёл описание пятен на стене секретного учреждения, иначе говоря, «ящика», где мне поручили прочесть очередную лекцию.

«…На Красной площади приземлился самолет немецкого паренька Матиаса Руста. Что это было – провокация спецслужб, маркетинговый ход или банальное хулиганство?».

«Русская Семерка» (russian7.ru)

Прежде чем приземлиться на Красной площади, предвещая наше поражение в холодной войне, немецкий самолётик пролетел над учреждением, где я должен был читать лекцию, было это весной 1987 г. И тот же перелет я вспомнил осенью 2001 г., когда в Нью-Йорке разразилась трагедия Одиннадцатого Сентября. У меня в тот день и даже в тот час были занятия, однако окна аудитории выходили на противоположную от Манхэттена сторону, зато на седьмом этаже из окон бухгалтерии колледжа, где мы с женой преподавали, видны были башни Центра Мировой Торговли, и наши бухгалтерши рассказывали, как смотрели они на дым, огонь, взрыв и решили, что снимается фильм о нападении инопланетян. У меня в тот час был курс мифологии, и я говорил, что мифы, по словам Т. С. Элиота, смягчают столкновение с реальностью. «Что страшного?» – спрашивают студенты, но после лекции вышел я в коридор и услышал: «Нас бомбят!!!». «А я ждала, что вы скажете», – услышал я от студентки постарше других. «Когда у стен Кремля приземлился иностранный, нарушивший нашу границу самолет, мы винили себя…» – сказать это, когда в Нью-Йорке не остыли развалины, слов я не нашел.

«Когда руководство вооруженными силами скомпрометировало себя, оказавшись неспособным предотвратить перелет молодого западногерманского немца Матиаса Руста на арендованном самолете класса “Чесна”, марки “Ястреб” из Финляндии на Красную площадь в День Пограничника 28-го мая 1987 г., Горбачев перетряхнул состав командования, показав, у кого в руках власть».

Маршал Голдман. «Почему не получилась перестройка» (1991).

В 1987 г. на лекцию в том секретном учреждении, названия которого я не должен был знать, меня от проходной сопровождал военный. Учреждение находилось за высокой железной оградой. Некоторое время надо было пройти по «закрытой» территории.

Шли молча, чудесный день, сияет солнце. Зная, что задавать вопросов нельзя, я в паузе посматривал вверх. Над нами раскинулся безоблачный простор. Поймав мой взгляд, устремленный в небо, сопровождающий вдруг заговорил о том, что он готов был сбить пролетавший здесь, стрекоча, чужой одномоторный самолёт. «Из пистолета мог бы сшибить», – сказал военный, и в голосе его звучало отчаяние. Отчаяние человека, чувствующего свою неспособность понять происходящее. Настолько неудержимо у моего сопровождающего было чувство бессилия, так рвалось из души, что вопреки уставу он, при погонах, своё отчаяние выразил. Отчаяние звучало в том, что услышал я от завкадрами, а она – от куратора. В другое время не стала бы завкадрами откровенничать, не стал бы и куратор с ней делиться, но дело шло к развалу, и рвалось у людей из души такое, о чем не решились бы размышлять даже наедине с самими собой. Куратор мог бы изобличить подрывную деятельность на самом верху, но чтобы это сделать, не хватало у него компьютера, военный, имея при себе пистолет, мог сшибить самолет, нарушавший наши государственные границы, однако не решился пустить оружие в ход. Таково было положение советских людей, которые чувствовали тревожность происходящего и не могли воздействовать на ход событий.

Сопровождавшего меня на лекцию я только слушал: вопросов было велено не задавать. Вопросы задавались мне залом слушателей, преимущественно генералов. Им я пересказал сюжет, кочующий из романа в роман: порядок подрывается сверху. «Романтика верности ещё осталась в органах», – говорится в романе «Под контролем Кремля», а в романе «По правилам Москвы» в том же духе высказываются военные.

Тот же бродячий сюжет я пересказал и на следующей лекции, в учреждении, имевшем к романам прямое отношение. «Знание» послало меня за угол в дом на площади Дзержинского, вход не с площади, а с Фуркасовского переулка, и слушали лекцию генералы в форме другого цвета. После пересказа сюжетов о том, как органы разных стран ведут борьбу со своими правительствами и оказываются «вынужденными попутчиками», один из генералов спросил: «А что вы сами думаете по поводу мрачной перспективы, которую вы нам нарисовали?» Мой внутренний голос на вопрос отозвался вопросом: «А что думаете вы?». Но задавать вопросы мне было не велено. Вспоминал ли генерал свой вопрос? Мой ответ был ответом референта: «Рассказал о том, что прочитал».

После того как вышел «Парк Горького», по телевидению показали фильм, сделанный на основе романа. Жизнь продолжала подражать искусству литературному и кинематографическому, но в отличие от романа и особенно фильма, жизнь даровала торжество персонажам отрицательным.

От столба до столба – по дистанции

Приз Мира

«Я откровенно изложил Хрущеву свою точку зрения».

Из мемуаров Дэвида Рокфеллера.

От гостиницы до бегов на машине не больше пяти минут, но уже пора было подавать на старт, мы опаздывали, а совершалось нечто историческое. Впервые за все годы советской власти, к нам прибыл «стандардбред», американский рысак, чтобы померяться с нашими резвачами на Приз Мира. А мы опаздываем! Мало того, Рой, владелец тракторного завода, сам же этого резвача привез, вдруг останавливается и начинает болтать с каким-то типом. На типа я и смотреть не стал, отошел в сторону, дескать «Знать тебя не хочу и разговаривать с тобой не желаю!» Так и простоял, повернувшись к ним спиной, все время, пока они между собой толковали, минут пять.

Распрощались, наконец. Глядя в спину задержавшего нас субъекта, я обратил внимание на его сутулые плечи и нос, длинный, как птичий клюв. Стоило с этой серой цаплей время терять! На лифте он не поехал, а побежал, мелкими шажками, словно трясогузка, вверх по широкой лестнице. В памяти у меня застыл кадр: голубовато-серая фигурка взбирается вверх по красному ковру. А спрашивать, кто это был, я и не собирался. Какое мне дело до случайных встреч в момент исторический: с минуты на минуту будут подавать на старт!

«Рокфеллер интересные вещи рассказывал», – извиняясь за промедление, заметил Рой, едва мы сели в машину и рванули на ипподром. О том, что мог бы я своими ушами услышать, прочитал я много лет спустя в мемуарах Рокфеллера. Разве стал бы он при мне откровенничать? Судя по его книге, он не делал из своих намерений секретов. В мемуарах так и писал, ссылаясь на опыт Ротшильда, его задача – управлять миром не силой оружия, а властью денег. Миром необходимо управлять, в этом Рокфеллер был уверен.

На финише

«Трехсторонняя Комиссия создана для обсуждения под эгидой США общих интересов».

Из книги «Элита и план мирового управления» (1980).

Уже в годы перестройки приехал ковбой Дерек тройку покупать. Привез он рекомендации, от вдовы Старика-миротворца у него было поручительство, мы с ним сразу стали своими людьми. Приехал он в исторический момент, шла Московская встреча на высшем уровне. Чтобы придать событию еще больше значения, Дерек и говорит: «Вот бы вашего с нашим прокатить на моей тройке». Антон, кучер могучий, готов хоть сейчас: земля задрожит! А символики сколько! Сколько символики! Позвонил ковбой в свое посольство: «Есть богатая идея, Рейгана с Горбачевым прока…» То ли связь прервалась, то ли трубку повесили. «А что бы ты сказал, – Дерек меня спрашивает, – если бы узнал, что Горбачев вам назначен Трехсторонней Комиссией?» Комиссию учредил Дэвид Рокфеллер спустя десять лет после того, как в другой исторический момент, перед стартом «Приза мира», он задержал нас, возвращаясь после беседы с Хрущевым. Покупавший у нас тройку ковбой сослался на книгу, в которой будто бы так и сказано: «Назначен». Попросил я книгу мне прислать, что Дерек и сделал, но этот сборник статей о трехсторонности я уже знал, и также знал, что ни слова о Горбачеве там нет – книга вышла до его появления на международной арене. Но случившееся при Горбачеве было результатом политики, что подробно излагалась в книге. Возможно, перед Призом Мира упустил я случай из первоисточника услышать о той же политике, но уже должны были подавать на старт. Позднее я прочитал объяснение редактора-составителя книги:

«Говоря просто и прямо, проводники трехсторонней политики утверждают:

1) народы, правительства и экономика всех стран должны служить нуждам межнациональных банков и корпораций;

2) контроль над экономическими ресурсами дает силу в политике (разумеется, все добропорядочные граждане должны верить тому, чему их учили, а именно: политическое равенство существует в Западных демократиях наряду с тем, что там же существует экономическое неравенство);

3) руководители капиталистических демократий – таких государственных устройств, где экономический контроль и прибыль, а стало быть, и политическая власть, в руках у немногих – должны противиться установлению власти в самом деле народной. Короче говоря, трехсторонняя политика – это современная попытка правящих элит уметь осуществлять то и другое, совмещая подчиненность и равноправие как в своей стране, так и во всем мире»[299].

Но с какой стати покупавший лошадей ковбой спрашивал меня о том, о чем спрашивал – о назначении главы нашего государства? Тут у меня в памяти всплыло, буквально со дна сознания поднялось, что я что-то слышал от него, но не вслушался.

Обсуждая со мной общих знакомых, конников и ковбоев, Дерек рассказывал о себе, как начинал он свой путь на молочной ферме, занимался дойкой коров. «А сейчас, – сказал Дерек между прочим, – состою в госаппарате». Так и сказал: «Работаю на правительство».

То был всё тот же пророческий момент из «Вишневого сада»: вам говорят, а вы будто не понимаете. Дают вам знать, что имение ваше продается, а вы – про энциклопедический словарь. Вспомнил я своего дедушку, которому Чехов хождением туда-сюда помешал понять пророческую пьесу. Помешал писатель или же зритель понимать не хотел?

У Чехова сказано «точно не понимаете» – притворяетесь непонимающими? Надо испытать чеховский момент на себе, чтобы постичь, как создания творческого воображения обретают подтверждение в реальности. Тебе сообщают, что у тебя из-под ног почва уходит, а ты… что ты на это скажешь? Что?! Сказать, будто мне было не до того, на этот раз не могу, но вопрос состоявшего на государственной службе ковбоя оказался непосильным для моего сознания. В момент истины чувствовал я себя не в силах пошевелить мозгами. Словно персонаж классической пьесы, я перевел наш с ковбоем разговор на другую, нашу с ним общую тему – лошадей.

Теперь понимаю: разговор летом 1988 года с «работавшим на правительство» был прелюдией к неофициальному московскому визиту Трехсторонней Комиссии в январе следующего, 89-го, о чем оповестил борец за свободу высказываний, консультант английского консервативного правительства, потрясенный некогда смертью Сталина и раскаявшийся сталинист Владимир Буковский. Возможно, когда мы с ковбоем беседовали о лошадях, трехсторонники уже выбрали, кого назначить управителем нашей страной.

В результате, после подобия республиканского устройства, у нас установился принципат, единоличное правление, особенности которого на примере Октавиана Августа отметил Энгельс: «Материальной опорой правительства стало войско, которое больше походило уже на армию ландскнехтов, чем на старое римское крестьянское войско, а моральной опорой служило всеобщее убеждение, что из этого положения нет выхода, тот или другой император, но основанная на военном господстве императорская власть является неотвратимой необходимостью» (Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 19, с. 310–311). Согласны?

«Вопли»

На излете

В рядах номенклатуры

«… Поодаль с видом сельским

Бродят Миша с Раей

И пророчески решают

Сложные вопросы»[300].

Стихотворение моего сокурсника Валентина Фатющенко называется «1954» – год спустя после ухода Сталина. Написаны стихи гораздо позднее, когда «Миша с Раей» претворили в жизнь полученные ими ответы на вопросы, пророческий смысл которых представить было немыслимо. Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна являлись «Мишей с Раей» для тех, кто для меня были «Вальками» и «Сашками». Объединяла их Стромынка – общежитие в Сокольниках. Валька знал Мишу и Раю со студенческих лет, а Сашка Байгушев у них гулял на свадьбе. Учились мы в одно и то же время в одном и том же Университете – другого в Москве и не было. Когда же «сложные вопросы» были решены и пророчества осуществились, «Миша», с которым я не был знаком, тем не менее подписал мое назначение главным редактором нашего основного литературно-критического журнала «Вопросы литературы», в просторечии «Вопли». «Дачу тебе уже дали?» – спросил меня приятель. Нет, не успели, но всё же я, словно сквозь щелку приоткрывшейся двери, увидал, как управляется наше государство.

На себе испытал диархию – параллельное действие властного механизма, всемогущего, незримого и – неподотчетного. Велели мне прийти в Правление Союза писателей прочитать решение директивных инстанций о моём назначении. Пойти – через улицу перейти, но доработать и переработать, сделать и доделать, исправить и сдать, словом, начать и закончить нужно было столько, что я говорил себе «Успеется…». Отдавая служебные долги Институту, со дня на день я откладывал поход в Правление и – не прочитал магической бумаги. Директивный документ, согласно правилу неукоснительному и негласному, вернули в положенный срок туда, откуда документ поступил и затем как в небо улетел, будто и не существовало резолюции, под которой поставил свою подпись «Миша», а заодно с ним всё наше партийно-государственное руководство. Когда в Правление я всё-таки пришел, то застал всего лишь дым над пепелищем после очистительного пожара, увидел пыль, оседавшую на дорогу, над которой, кажется, пронесся метеорит. Бывалые чиновники СП, вдоволь насмотревшиеся распоряжений свыше, и те оказались впечатлены. Они были в курсе склоки, кипевшей вокруг моей кандидатуры. «Вы бы почитали!» – сострадали мне, упустившему случай своими глазами увидеть своё торжество. Читать не читал, однако, как бывало уже не раз, на миг, словно в сказке из «Тысячи и одной ночи», открылось мне тайное тайных.

Бумаги не видел и тем сильнее ощутил магию виртуального документа. Передо мной, как по волшебству, открылось множество дверей, которые раньше были плотно закрыты и ни за что не хотели открываться. Видели документ всего лишь несколько человек, но о существовании его, казалось, знают… кто только не знал! Издательства заговорили со мной по-свойски, как с автором, которому положено печататься, а если я ещё не успел ничего новенького создать, можно и старенькое переиздать. «На его книжку уж давайте отпустим бумагу получше», – сказали в одной редакции, куда раньше меня пускали с трудом, а то и вовсе не пускали. Номенклатурная лицензия не означала, будто опубликуют всё, что я хотел бы опубликовать, но в пределах границ групповых: «Добро пожаловать!» Как говорится, без проблем. Оказавшись в журнале среди своих литературных противников, я не обрел свободы высказываться, но стало свободнее, даже и не сравнить. В магазинах принимали за своего! Кроме книжных, не знали меня по магазинам, зато узнали «Главный». Номенклатура! Старушки, вечно шептавшиеся у подъезда нашего дома на Большой Полянке, увидев дожидавшуюся меня черную «Волгу», просили меня пешком больше не ходить: не положено! Бабушки дали понять, что невыполнением их просьбы я им обиду нанесу: «Мы вами гордимся!». Скоро двери закрылись и приветливые взгляды потускнели, разве что по-прежнему улыбались старушки: «Мы помним ваш лимузин!»

«Яковлев осуществил ряд новых назначений… Главным редактором “Вопросов литературы” был сделан Дмитрий Урнов».

Джон и Кэрол Гаррар. Внутри Союза писателей, Нью-Йорк: Издательство «Фри Пресс» (Свободная печать), 1990.

Второе после «Миши» лицо, Александр Николаевич Яковлев, распределявший посты в культуре и литературе, тоже, пусть нехотя, подписавший мое назначение, на этот раз не поддался силам слева, которым он, как мы знаем, служил. Наступали новые времена, они же и последние. Последний советский Посол в США оказался первым карьерным дипломатом на этом посту, а я, последний советский главный редактор, был назначен тоже согласно профессии. Вовсе не хочу сказать, будто я был подходящей кандидатурой. Всё, что хочу сказать: на руководящую должность поставили специалиста. «Нужный человек на нужном месте», – определил, прийдя в редакцию, иностранный автор, наблюдавший за происходившим в нашей стране. Как обычно, на взгляд Запада, ситуация оценивалась без мистики: над нужным человеком стал ненужен надсмотрщик. Но если в редакции modus vivendi всё же установился, то за пределами редакции раздавались голоса, что моё назначение – позор. Говорили те, кому я был ненужен: плохо отзывался об их любимых писателях. Они же не замечали или не хотели замечать, что отзывался я плохо и о писателях, которых они не любили. Но сторонний наблюдатель в моем назначении увидел признак реформы: поставили человека заниматься делом, какому человек был обучен. А мне служебное продвижение дало почувствовать, в каком мы находимся кризисе.

Отбор по профессии означал начало конца системы, которую Ромен Роллан после беседы со Сталиным назвал идеологической, подразумевая не экономическая. Систему решили сделать экономической, что естественно требовало профессионализма в соответствующей области, однако знание литературной теории оказалось не основным требованием к руководителю теоретического печатного органа. Мои предшественники на том же посту были выдающимися практиками литературного дела, прежде всего умелыми участниками литературной борьбы. Они высоко поставили престиж журнала в пределах идеологической системы, а назначение литературного теоретика руководителем литературно-теоретического журнала явилось в моих собственных глазах одним из многочисленных признаков распада системы.

«Вы не связаны ни с одним из литературных лагерей», – так объясняло мне высшее партийное начальство моё назначение. Плохо, скажу, не рисуясь. Назначили меня ещё при старой системе, идеологической, когда теоретикам не приходилось заниматься проблемами практическими.

Система изменилась, стала экономической, а можно ли в деловом мире, когда мир начал распадаться или, если угодно, перестраиваться, выжить без связей? Другие литературно-критические журналы в лице Главного имели влиятельного лидера и надежную опору. «Литературное обозрение» возглавлял член Правления Союза писателей, «Литературную учебу» вел работник ЦК ВЛКСМ[301], «Новое литературное обозрение» станет издавать сестра богатейшего из новых русских. Нечего и говорить о «толстых» журналах «Знамя» или «Новый мир». Там у руля стояли давно и прочно вросшие в систему связей государственных и негосударственных.

Негосударственные связи с развалом государственной системы стали важны экзистенционально. Взаимоподдержка сделалась, как никогда, способом выживания, а из Союза писателей не отвечали на мои звонки: стремился к независимости, так не жалуйся! Не жаловался бы, но непричастность к деловым партнерствам, на которые раскололись писатели, сделала меня беспомощным административно. По-деловому настроенные люди искали друг друга, прощупывая, с кем можно вести дела, а мне на разные лады давали понять – не наш человек, не входишь ты в число проверенных союзников.

То же и у начальства. Стукнешься в дверь Управления печати, и важное лицо за той дверью встречает тебя пренебрежительной улыбкой, давая понять руководителю «Вопросов литературы», что не его вопросы на очереди. «Нам, уважаемый, сейчас не до литературы», – читается на важном лице.

Таково было лицо М. Н. Полторанина, назначенного хозяином печати. Пришли мы к нему втроем: директор ИМЛИ Феликс Феодосьевич Кузнецов, директор ленинградского Пушкинского Дома Николай Николаевич Скатов и я. Как вошли в кабинет, нам сразу сделалось ясно: чиновник, у которого в руках власть, влияние и деньги, с нескрываемым нетерпением ждёт, когда же мы уйдём. Теперь вижу его на экране телевизора: отставной проводник политической лжи стал глашатаем правды (универсально!). Он внушительно обещал помочь нам и – не шевельнул пальцем. Мы по-старинке просили помочь истории и теории литературы, а новый начальник, видно, мыслил по-новому, по-деловому: что стоили на рынке теория с историей и литературой?

Раньше литературная критика занимала своё место в нашей системе наряду с любой отраслью народного хозяйства. Попробовали бы отказать главному редактору! И прижимали, конечно, усердствовало «Министерство правдопроизводства», Управление по охране государственных тайн в печати, Главлит. Успел я получить их директивы, о чем следует помалкивать, последнее из цензурных распоряжений требовало не упоминать речного карпа. От документа пахнуло на меня «белым медведем» Стерна, но у физиков я узнал, что эта рыба – разносчик ядерных отходов, поэтому требовалось хранить в секрете границы её обитания. В поступавших к нам рукописях карп не попадался, не пришлось выполнять требование легковыполнимое для издания литературно-критического. Зато нам досталось, когда в наших сетях застрял кит.

Бой с Главлитом завязался из-за эссе Народного поэта Калмыкии, который доказывал, что Ленин – калмык. «Еврея вам мало?!» – свирепствовала цензура. Цензурное ведомство в Китайском проезде находилось у подножия Кремлевского Холма, им, вероятно, явилось некое видение с вершины, по аналогии со средневековой притчей: с холма сельский житель смотрит и обеспокоен, видя, как люди сдвинулись с мест. Нас с Романом специально на тот хрестоматийный холм свозили – находится рядом со Стрэтфордом-на-Эвоне, оттуда в столицу ушли Вильям и Эдмунд, подавшиеся в актеры сыновья Джона Шекспира, местного торговца кожами и шерстью, состоявшего в Цеху мясников. Наши блюстители печатного порядка тоже наблюдали, с тревогой, знамение времени: чем больше разных кровей обнаруживалось в родословной нашего основоположника, тем всё меньше находилось желающих его присвоить. Признавая Ленина и тем, и другим, и третьим, от него старались отделаться, полагая, что Ильич своим видом слишком напоминает поганый гриб, если хорошо присмотреться.

Но поэт Калмыкии, имея доступ на Кремлевскую вершину, пробился к Александру Николаевичу, и спор в нашу пользу был решен главным ленинцем. В то время, как мы теперь знаем, Александр Николаевич рыл могилу марксизму-ленинизму, и, очевидно, прикрикнул на цензоров, должно быть, полагая, что невелика беда, если нашего основоположника признают и калмыком. Скоро, отказываясь от доктрины, которой служил и благодаря которой выслужился, главный страж марксистско-ленинской веры, скажет: «Глупо жалеть». Видно, в тот момент охранителю нашей идеологии уже было безразлично, кем будет признан демиург обреченной системы: русским, немцем, евреем или калмыком. Пусть даже будет поганый гриб! Кому поклонялись, того были готовы сжечь. А китайгородцы, чтобы не остаться без дела на рынке новых ценностей, вместо охраны печати от наших тайн, попробовали перестроиться и предложили властям свои услуги по охранению свободы раскрывать в печати любые тайны. Однако евангельское перерождение им не удалось, и цензор, нам запрещавший, опубликовал мемуары о том, как сильно любил он то, что запрещал.

Больше звонков с Китайского проезда мы не слышали. Упразднение цензуры усилило у меня чувство покинутости, не притесняли и не поддерживали: ты свободен и от тебя свободны. Свобода печати обернулась невозможностью печатать. Все ещё государственная, но уже неуправляемая типография, ссылаясь на загруженность материалами очередного съезда, задерживала наш журнал, а стороной я узнал, что в духе гласности на отпущенной нам бумаге они гонят криминальные и сексуальные романы – конкуренция для литературной критики непосильная, а жаловаться некому.

Посоветовали нам искать поддержки у Председателя Верховного Совета – стихотворец и книголюб. Стали мы собирать ему в подарок книжки-малютки, это, как нам дали знать, его предпочтение. Книжки-лилипуты выпускало крупное издательство «Книга», успевшее перестроиться. Во времена идеологические в том же издательстве от меня требовали в предисловии к биографии Льюиса Кэрролла убрать упоминание о его влечении к девочкам не старше пяти лет, а в новые, экономические времена редактор, державший руку на пульсе времени и прочитавший мое предисловие ко «Сну в летнюю ночь», с укоризной мне сказал: «Вы даже не сочли нужным хотя бы упомянуть, что персонажи шекспировской комедии перетрахались друг с другом!» – словно я не привел, как раньше полагалось, должных высказываний классиков марксизма-ленинизма.

Время всё ускорялось, и пока составляли мы подарочный набор, поэт-путчист оказался в тюрьме, а я за границей, но до тех пор, пока все ещё оставалось на своих местах, собирать книжки мы собирали.

Почувствовал я со введением рыночной экономики правду марксизма. Через Карлейля и Рескина Маркс пришел к заключению: молодой человек может петь о глазах своей возлюбленной, а скряга о своих сундуках петь не может. Но если скряга не может петь, то и лит-сотрудник не запоёт, когда не выдают зарплаты. Несовместимость чистогана и творческой деятельности испытал я на своей шкуре. Американцы, принимавшие участие в двусторонних мероприятиях, предупреждали, зная, что такое рыночная система, и говорили, до чего этот способ производства неблагоприятен для литературной критики.

Сыгравший решающую роль в моем выдвижении Феликс Феодосьевич Кузнецов, желая помочь, демонстрировал мне безотказное дальнобойное орудие, толстенную телефонную книжку, которую носил у сердца, во внутреннем кармане пиджака. «Надо бить по телефону», – дал совет Феликс. Но кому я мог позвонить? Что ещё означал телефон, кроме все тех же связей? У меня дальнобойной телефонной пушки не было. Расплачиваясь за моё мнение, мог рассчитывать лишь на себя.

Журнал «Вопросы литературы» находился в подчинении двойном, и каком! Нашими патронами были две умственные сверхдержавы, Союз писателей и Академия Наук. Однако наше двойное гражданство утратило свои преимущества. На мой недолгий редакторский век от могущественного покровительства остался звук пустой, телефонные звонки одного руководства другому. Переговоры ещё существующих, но уже бессильных инстанций оказывались безрезультатными. Правление ли СП обращалось в Президиум АН с просьбой нам помочь, учёный ли Президиум адресовался к писательскому Правлению, чтобы не позволили нам захиреть, – всё ни к чему не вело. У некогда всесильных заступников не было той власти, что могла нас выручить, не власти идейной, а материальной – денег.

Внял моей отчаянной просьбе Секретарь писательского Союза Дядя Степа-Михалков. Знакомы мы не были, но Сергей Владимирович некогда оказался свидетелем первой встречи моих родителей на вечере в мастерской Аристарха Лентулова. Там и тогда, рассказывали мне родители, прочитал Михалков свое стихотворение «Светлана», посвященное, как думали, дочери Сталина. «У вас, молодой человек, большое будущее», – сказал одаренному поэту Лентулов. Зоилы скажут, что поэт стал политическим функционером, но упрекали его эгоцентрики, для которых литература это – я. Не в их интересах функционировал! Недоволен был, например, Валентин Катаев, несомненно, писатель, но пятого-шестого ряда по старинной иерархии, когда Замятин считался третьестепеным.

Лентулов угадал: Сергей Михалков оказался талантлив. «На двери висел замок, взаперти сидел щенок», «Мы едем-едем-едем», «Упрямый Фома» будут жить, когда забудутся целые творчества. А склонность помогать у Михалкова была, слышал я в семье моего друга, чья семья сама спаслась и многих спасла, а С. В. вытащил свою семью, отягченную грузом прошлого и настоящего. Брата спас, а брат побывал в плену. От такого же брата Твардовский отрекся.

Желание создателя Дяди Степы помочь, когда все отказывали, я почувствовал в готовности, с какой Сергей Владимирович взялся за телефон. «З-зарплату и-им н-нечем п-платить», – лидер писателей взывал к Вице-Президенту Академии, а Вице-Президент…

У нас в то время уже привилось слово спонсор, и в конце концов деньги дали (по Чехову) «величайшего ума люди», иностранцы. Журнал спас финансист Джордж Сорос, основатель «Открытого общества», но это уже после меня. Русско-американскую даму, поставленную управлять в России Фондом Сороса, я знал, и она знала меня. Деньги давала налево и направо, но тем, кто, способствуя открытости нашего общества, мог отворить дверь в неприступную крепость, а я, даже и захоти помочь открытию нашего общества, не смог бы ничего сделать: для того требовалась всё та же отмычка – связи.

На крыше

«На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездиковском переулке».

Михаил Булгаков «Сорок сороков».

«Дом Нирензее», архитектурный памятник Модерна, где находилась наша редакция, это аналог «Утюга», раннего американского небоскрёба на пресечении Бродвея и Пятой Авеню. Московский небоскреб, как и Утюг, был воздвигнут в сердце большого города, пусть не в двадцать два, а в десять этажей. Когда-то в доме помещалась редакция газеты «Накануне», где сотрудничал Михаил Булгаков, сотрудничал и Алексей Толстой, ещё эмигрант, и судя по взглядам, каких придерживались авторы газеты, читатели думали, будто вся редакция находится за границей. На самом же деле газета помещалась в том же доме, на первом этаже, как войдёшь, дверь налево, створчатая дверь с панелями из красного дерева, а мы – на последнем. Булгаков иногда поднимался на наш этаж, выходя на крышу: «Москва лежала, до самых краев видная, внизу…».

Мы на ту же крышу выходили не через дверь, а через большое окно зала совещаний, и, хотя края Москвы ушли за горизонт, нам с той же крыши по-прежнему открывался дух захватывающий вид. Описание крыши есть и в «Деле Тулаева», но когда выходили на крышу Булгаков или Виктор Серж, там помещалась не редакция, а ресторан. Богач-архитектор строил, по своему вкусу, дом холостяков, идею он, возможно, заимствовал всё у того же нью-йоркского «Утюга», который должен был стать однополым пристанищем, и Нирензее планировал: в махине, названной его именем, будут селиться одинокие мужчины, им не нужны будут кухни, бессемейные одиночки станут пользоваться общей столовой.

К нашим временам дом изменил свой характер: перестал быть и домом холостяков, и Домом Советов. Едальня на первом этаже варила и жарила, однако, не считая случайных посетителей с улицы, пустовала. Во всём доме до самого верхнего этажа с победой социализма и перманентным жилищным кризисом холостяцкие квартирки наполнились обитателями обоего пола, даже с детьми. В столовую на первом этаже семейные жильцы не заглядывали, умудряясь готовить по своим углам, и всё здание, к тому не приспособленное, пропиталось ароматами всевозможных супов.

Когда под натиском революционных перемен бастион однополых оказался вынужден вместить оба пола, Булгаков в том же доме нашёл свою Маргариту. Творчески используя как модель обретённую им в примечательном доме любовь, писатель пустил прекрасную знакомку всё с той же крыши. Описание её полета, за вычетом воздушного булгаковского письма, безвкусно и невыразительно, это одно из моих мнений, поставивших меня вне литературных лагерей. Однако спрос на эклектику a la Modern начал возрождаться. Перестройка знаменовала возврат к тому периоду, когда на той надмирной вершине сияли «Огни Москвы». Там проводила время публика, вскоре сметенная ураганом сталинизма, но постепенно, от Хрущёва через Брежнева к Андропову, та же публика брала реванш, и при Горбачёве с Ельциным совершала реставрационный возврат. В булгаковские времена публика называлась нэпманами, по мнению Булгакова, «ужасным словом», а в наши времена, с хваткой руки Хедрика Смита, стала называться новыми русскими. Среди профитеров, названных ужасным словом, героиня булгаковского романа оказывается неспроста: идеалом Булгакову служил обед, желательно, в хорошем ресторане и с дамой приятной во всех отношениях, однако на крыше бывать, по недостатку средств, писателю удавалось не часто.

«Интересно, что нужно русским во всем этом деле?»

«По ком звонит колокол».

Задолго до моего редакторства, ещё в семидесятых годах, я попал в тот же дом и познакомился с примечательным тамошним обитателем. В доме жил инструктор Хемингуэя времен войны в Испании, диверсант Артур Карлович Спрогис.

Овеянный легендой ветеран, Герой Советского Союза, занимал темноватую комнатушку. Хорошо, что ему хотя бы такое обиталище оставили: многодетные соседи, стремясь одинокого выжить и захватить его площадь, подсчитали и донесли, что у человека-легенды побывало шестьдесят две дамы. За приапический подвиг разведчика собирались лишить Золотой Звезды, но опаленный огнем на плоскогорьях Кастилии, с боем прошедший леса Белоруссии и завершивший свой воинский путь на Дальнем Востоке, предупредил, что личного оружия он не сдал и пользоваться им не разучился, и героя оставили там, где мы его посетили с его бывшим подчиненным Георгием (Юрием) Курбатовым. Своего командира Юра попросил поддержать одну из моих «лошадиных» книг, и ни глаз не моргнул, ни мускул не дрогнул на лице привыкшего целиться и смотреть в лицо врага. Оценил обстановку слова пришли мне на ум, когда я глядел на человека, от которого могла зависеть судьба моей рукописи.

Читать мной написанного Спрогис не стал, ни писать, ни подписывать ничего и не думал, однако и просить себя долго не заставил. Выслушал «Юрку» и без слов вручил мне копию пропуска, выданного ему в годы войны: «Разрешается пересекать линию фронта». Кто решится встать поперек дороги облеченному высшим доверием? Не удалось мне передать вышедшую книгу в те же руки – Спрогис скончался.

«За содействие в получении лошадей получил лошадь, в целях вымогательства взятки уничтожил выданный ранее уполномоченному мандат на Симбирскую губернию и выдал мандат на покупку лошадей в Твери, где лошадей не было».

Речь Вышинского о ГУКОНе.

В том же доме обитал призрак Вышинского. Некогда мог я править сталинской лошадью, из седла был вышиблен конем Жукова[302], назначенный главным редактором стал пользоваться лифтом сталинского прокурора, который когда-то жил на седьмом этаже, но давно переселился выше крыши.

«…И устремился мимо тира, мимо нарзанной будки, жадно вдыхая садовый воздух после душного и испорченного воздуха “Кабаре”».

“Мастер и Маргарита».

Не в городском саду находилось «Кабаре», а там же, где и наша редакция, на крыше. Изыскивая средства к существованию в условиях коммерческой конкуренции, я и подумал: «Крыша!». Вспоминая себя, себя же (по Джойсу) спрашиваю: я ли это был? Абсурдность осенившей меня идеи я сам для себя из своего арсенала идей мог сравнить разве что с намерением бежать с друзьями из дома и в пути ради пропитания мастерить мольберты. Насколько почти пятидесятилетней давности намерение являлось неисполнимым, настолько же спасительной являлась мысль об открытии литературного ресторана. Такова была мера растерянности, в которой пребывал один из оставленных на произвол судьбы, как тот провербиальный утопающий, спасение которого полностью передоверяется ему самому. Нелепость идеи, пришедшей в голову книжному червю, решившему выползти на свет в условиях хищнической приватизации, показывает степень умопомрачения, постигшего меня во всю меру незнания, куда при непредвиденных обстоятельствах кидаться и как ответить на считающийся во всём мире русским вопрос, что делать?!

В отчаянных обстоятельствах я пошел на измену самому себе. Булгаковский роман мне казался рыхлым, подражательным, его философию с теологией годной разве что для старшего школьного возраста. Вскоре после выхода романа мне в букинистическом отделе Книжной лавки писателей попался конволют, составленный из брошюр о Христе. Перелистывая книгу, всё, что мог я думать: «Источник ”Мастера и Маргариты”!» Стоила пухлая книжка 5 руб., чрезмерная нагрузка для моего тогдашнего бюджета. А что касается источников, нельзя отрицать выясненного Шкловским о «Войне и мире» – фрагментарность исторической основы. Важны не источники, а секрет воздействия на читателей: достоверность, создаваемая силой творческого воображения и постижением через человеческие отношения сути происходившего. Кто из историков принимает всерьез исторические рассуждения Толстого и, с другой стороны, кто из историков осмелится не принять истины, выраженной его романом? Толстой создал легенду, говорит Доминик Ливен, но легенда правдива. По размерам дарования писатель создает то, чего нет у историков. Но бывает, создает не истину, а искусственность, что и получилось у Булгакова. Однако в ту пору, когда наши даже искушенные читатели не имели возможности читать Евангелие, новозаветные эпизоды в романе поразили алкавших приобщения к таинствам веры, а жажда веры была велика.

Идеализирующие советское время, то ли по неведению, то ли по забывчивости, рассказывают, будто бы тогда подружились с православием, и стоило захотеть – прочел Писание. А на самом деле то была одна из самых недоступных книг. Возвращался я однажды из зарубежной командировки, и в самолете мой сосед признался: «Библию везу», и чем ближе подлетали мы к Москве, тем он больше тревожился: «Как вы думаете – пропустят?». Пропустили его или нет, я не знаю, но если бы его багаж стали досматривать, неприятность ему могла грозить серьезная. О том говорил наш опыт в ИМЛИ. Задумали мы обратиться в Комитет по вопросам культов с просьбой выдать на Институт Мировой литературы два экземпляра Библии. Составили прошение, его надо было перепечатать на официальном бланке. Машинистка, увидевшая, что за просьбу она перепечатывает, попросила добавить ещё один экземпляр. Добавили, перепечатали, пошли подписывать. Секретарша директора говорит: «И для меня тоже добавьте». Добавили, перепечатали, письмо попало в руки Ученого Секретаря – ещё один экземпляр. В результате получилась дюжина экземпляров, и в просьбе нам отказали: «Пропагандой религии хотите заниматься?».

При всеобщем до одержимости увлечении «Мастером и Маргаритой», я вознамерился восстановить «Огни Москвы» как цитату из романа. Собираясь сделать своим знаменем не нравившийся мне роман, поступался я своими литературными вкусами, но любишь не любишь, нравится тебе или не нравится, есть литературное явление, и надо постичь причину его успеха. Кроме того, переживанием, испытанным мной в ту пору, было подкожно-глубокое постижение неумолимого делового принципа, диктующего «ради словца» не щадить даже тех, что даровали тебе жизнь. Мне стало само собой думаться: «А что такого?». Ощутил я модальность моего положения столь же остро, как до конца осознал, что не выжить мне в условиях рынка. В поисках финансовой помощи я пережил кризис, описанный Бальзаком в «Утраченных иллюзиях»: подобно Люсьену де Любампре был готов деградировать литературно-критически. Найти бы (думал я) скандальное сочинение, сколько-нибудь связанное с литературой, и мы спасены! Сам себя поймал на этой унизительной мысли, поймал и почувствовал, стыдно мне не стало: ради тиража и хлеба насущного, опубликовал бы в нашем высокодумном писательско-академическом органе, и не поддался я искушению лишь потому, что не попалось ничего подходящего.

Паллиативом послужила книга Н. Н. Берберовой о масонах, мои благожелатели сказали, что я напечатал «донос на Россию». Удивительно, упрек исходил от людей, составивших со временем антироссийскую, так называемую «пятую колонну». Кроме этого обвинения, когда историко-политическое откровение подняло тираж, пусть и не до бульварного уровня, в печати кто-то вякнул «Не по профилю!» Тут у меня на загривке вздыбилась шерсть и внутренний мой голос зарычал, обращаясь к требовательному критику: «Не по профилю, говоришь?! Попадись ты мне…».

Печатание книги Берберовой «Люди и ложи», как и «Московского дневника» Роллана (наши основные заслуги плюс печатание Константина Леонтьева, первенство, которое у нас отнимают) было драматическим. «Московский дневник» Роллана с 1934 года хранился в Архиве Горького, куда был помещен по совету русской жены Роллана, бывшей секретарши Горького М. П. Кудашевой (Горький, никогда не ссорившийся с покинутыми женщинами, распределял отработавших у него секретарей по зарубежным писателям). Роллан распорядился не печатать дневник сорок лет. Срок выдержали с лихвой. «Дневник» нам, в соперничестве с «Иностранной литературой», достался по праву родства с Архивом Горького, где хранился взрывной документ замедленного действия: описание неэкономического подхода к экономическим проблемам. Получив от Берберовой разрешение на публикацию её книги, мы не подозревали, что опять попадем в переплет. Берберова дала разрешение и другому журналу. Пришлось, чтобы не оказаться в хвосте, перебирать номер, что, помимо хлопот, стоило денег! В спешке и суматохе я услыхал, будто по «Голосу Америки» сообщили, что Берберова скончалась, мы и написали о ней в прошлом времени. Вдруг узнаем, что она «успешно перенесла операцию». Чему верить? Тогда не теперь, прямого контакта с Западом не было. В Москве находился Вильям Эджертон, партнер по Двусторонней Комиссии, славист из Индианы. Он обещал, вернувшись домой, дать телеграмму из одного слова «Жива» или «Мертва». Пришла депеша «Жива», но уже шли чистые листы, и мы не могли ничего изменить. Нине Николаевне я послал письмо с просьбой об извинении моей чудовищной небрежности и с предсказанием: преждевременно «похороненные» долго живут. Мой оптимизм не помог, обиделась. А зачем два разрешения давать?

С булгаковских времен в доме многое изменилось. Под полом ресторана уже не лежала медная прокладка – мера противопожарной безопасности. В годы войны огромную плиту из ценного металла использовали на оборонные нужды. Зато сохранился или, точнее, оказался забыт и заброшен небольшой павильон, где помещалось кабаре, запечатлённое изумительным пером Булгакова. У нас в редакции хранился ключ от кабаре. Мы осмотрели надстройку: пыль, тлен, развалившиеся подмостки, здесь давно не канканировали. Но, думал я, тем привлекательнее будет восстановленное питательно-увеселительно-просветительное заведение. «Ку-пи-те-буб-лики…» Изысканные блюда с музыкой и пляской да ещё с приправой из беллетристических реминисценций! Пищевая преемственность, обогащенная литературными аллюзиями. Каково?

Так я жил или пытался жить по законам рынка. Однако ресторанно-литературный замысел оказался похоронен не приговором какого-нибудь критика. «Мы не имеем на это права», – осадил меня мой менеджер, проще говоря, завхоз. Крыша-то была не наша! По контракту, который сам же я подписал, нам запрещался так называемый sublet, пересдача в наём. А что если бы, нарушив контракт, мы открыли бы рестокабарант? Даже директор ресторана ЦДЛ, чуть было не попавший в советские времена под суд, а с перестройкой переживший Ренессанс и ставший владельцем того же писательского заведения, даже такой оборотистый человек меня спрашивал: «Когда погуляем на крыше?».

Запад разделял нас на консерваторов и демократов. На самом же деле среди нас были подготовленные или же совершенно не готовые к переменам, в особенности если бухаринский совет «Обогащайтесь!» подавали вовсе не привыкшим иметь дело с деньгами. Такому совету последовать способен лишь тот, кто исподволь уже обогатился.

Рядом с нашей редакцией, через улицу, засверкала вывеска частной фирмы, едва родившейся, но по наружному блеску было видно, что дело заложено на богатой основе. А нашу старую, тусклую доску кто-то расколотил, и нам было не на что её починить.

Появились некие личности с предложением партнерства, им требовалось помещение для конторы, всесильная советская власть предоставила нам жизненного пространства предостаточно. Не считая площадки на крыше и зала для редколлегии, по своим кабинетам вольготно размещались отдел русской литературы, отдел советской литературы, зарубежная литература, архивные публикации, теория, техническая редакция, машбюро – целый этаж да ещё с мезонином. Когда мы заседали, наш завхоз, ветеран войны, человек насмотревшийся, имитируя кадры из кинофильмов о Ленине, выходил с кепкой в руке на балюстраду и обращался к нам с речью: «Товарищи, революция, о которой давно говорили большевики, совершилась». Бывалый человек напоминал заседавшим о неумолимом законе исторической иронии, в силу которого наступает время, когда трагедия оборачивается комедией. Завхоз слег в больницу и не успел произнести речь о контрреволюции, об опасности которой говорили те же большевики.

Потеснившись, можно было покрыть расходы сдачей пары комнат. Мы сдали, но сон мой стал уже не тот, как прежде, когда не мог меня разбудить грохот танков и, словно невинный младенец, способен был я дремать на глазах у начальства. Источником нашего существования явился «саблет», нечто недозволенное. Сегодня – саблет, а завтра? Куда ни кинь – одна песня, голосили её с чувством, будто раньше и не понимали, о чем поют, а теперь поняли:

Всюду деньги, деньги, деньги,

всюду деньги, (не товарищи) господа,

а без денег жизнь плохая,

не годится никуда!

Таких забот не знали мои предшественники, и какие предшественники! Не мне чета по влиятельности и связям. Наш редакционный шофёр рассказывал: садится Виталий Михайлович Озеров в машину и говорит: «В Союз [писателей]!». Больше ни слова, мрачен как туча. Стало быть, кого-то исключать или же принимать решения идеологические. Даже отлучаясь в силу естественной надобности из своего служебного кабинета, руководитель журнала оставлял секретарше наказ: «Я пошёл в туалет», ибо в любую минуту можно было ожидать телефонного звонка сверху по следам принятых политических решений. Но проблем финансовых для главного редактора идеологической эпохи не существовало. Знал Виталий Михайлович всё, что касалось литературного мира, но едва ли имел понятие о том, как отвечать на вопросы, вставшие передо мной, звонков сверху не слышавшим, полностью предоставленным самому себе и вынужденным выяснять, сколько стоит бумага и где найти денег на типографскую краску.

Озеров оставил после себя вышколенный штат, когда касалось правки и сверки, мне в наследство достался журнал, занимавший среди советских периодических изданий первое место по качеству техредактуры (и всё вручную!), но в делах практических, плата за помещение и прочие коммунальные услуги, сотрудники журнала оказались такие же несмышлёныши, как и я, однако смотрят на меня, на то и главный в рыночную эпоху. А я неспособен достучаться в нужную дверь и заручиться доверием влиятельных людей! Свою капитуляцию не оправдываю честностью. «Что делаешь, делай умеючи, даже если дело сомнительное» – таков завет Линкольна. А как заняться нелегальной деятельностью? Выжить, отвечая за журнал, можно было лишь незаконно, пойдя, пусть на малое, но всё же правонарушение. Сегодня малое, завтра большое… Были бы у меня связи, в них бы и запутался, если вспомнить, как преуспели, потом посыпались один за другим соучастники реформ.

«Кто надеется на падение коммунизма, пусть подождёт, пока рак свистнет».

Из высказываний Хрущева по словарю цитат.

Тут посетил меня Мелик Агурский. Участник солженицынского сборника «Из-под глыб», диссидент и сионист, он в том и в другом движении оказался раскольником. «Проблема есть», – так ответил гражданин Израиля и профессор университета в Иерусалиме на вопрос об основной мысли своей статьи «Горький и евреи», которую он предложил журналу. Проблема не Горький, проблема евреи. Мне было, кроме того, известно мнение Троцкого, должно быть, и Агурскому известное. Троцкий высказался в 1934 г. на страницах «Бюллетеня оппозиции», отвечая на вопрос о причинах вспышки антисемитизма среди рабочих в СССР. Ответ, помещенный на первой странице очередного «Бюллетеня», я прочел по трехтомному факсимильному воспроизведению полного комплекта этого издания. Сейчас тот же источник недоступен мне. Часть ответа помню словесно-точно, даже решусь закавычить: «бестактное отношение евреев к русским святыням». Иначе говоря, первопричину массового антисемитизма Троцкий видел в поведении евреев. Статья Агурского подтверждала: «Проблема». Мои сотрудники отговаривали меня печатать статью: одни публикацию сочтут антисемитской, другие – юдофильской, статья поссорит нас со всеми.

Пришёл Агурский задать авторский вопрос «Ну, как?» – о своей статье. Пользуясь случаем поговорить с международно осведомленным историком, я спросил, какова сейчас тенденция в мире по отношению к нашей стране. «Я могу вам сказать», – негромко и твердо отозвался Агурский тоном человека уверенного в том, что знает, о чем говорит. Сидел он спиной к окну, из окна моего кабинета, находившегося в средоточии столицы, был виден Моссовет, за ним возвышался Кремль.

«Разрушить, – веско произнес Агурский. – Есть возможность разрушить страну и такого случая упускать нельзя». Не свое мнение высказывал, определил умонастроение, которое, как говорилось в наши времена, бытует и существует в известных кругах. Тон моего собеседника истолковать можно было так: «Если вы в самом деле заинтересованы в ответе на вопрос, который задали, что ж, слушайте, но уж не жалуйтесь, что своим ответом я вам испортил настроение».

У меня сомнений не было, что сведения надёжные. Агурский мне напоминал Жаботинского. Тот распугал своих сторонников свирепой откровенностью, и Агурский откровенно, но без свирепости, говорил прямо, называя вещи своими именами. Как историк не был он ревизионистом-минималистом, однако не принимал (как принимал Абба Эбан) библейские сказания за исторические источники, к своим выводам приходил на основе фактов. То была минута откровенности, высказывался человек, у которого тяжело на душе. Это не мое выражение, о душе я услышал от историка американского, который для своей книги о роли пропаганды в годы холодной войны брал интервью у отставного сотрудника ЦРУ. Будь у меня секреты, как у сотрудника, я бы помалкивал, а сотрудник секреты выкладывал. «Почему???» – спросил я историка и услышал: «У людей тяжело на душе».

Агурский, сверх всего, пережил страшную личную драму. У него на Памире погиб сын-альпинист, входивший в сборную Израиля. Когда мы с ним беседовали, ему, я думаю, всё было всё равно. «Кто же генераторы идеи?» – спрашиваю. Тем же спокойно-авторитетным тоном Агурский ответил и на этот вопрос: «Ну, их вы, вероятно, знаете…». Имена, которые он назвал, были мне известны. Печатались в том же академическом издательстве «Наука», те же исходили коридоры, обивали те же пороги научно-издательской власти. У нас были общие редакторы, и я помню, как Елена Ивановна Володина доверительно сообщила мне, что в издательстве разразился скандал: причиной была книжка одного из выехавших. За рубежом наши историки стали консультантами правящих сил. Параллели с прошлым напрашивались сами собой, но Герцен за рубежом не знался с официальными кругами, на собственные средства выпускал и «Полярную звезду», и «Колокол», и «Былое и думы». Упрекнуть его, революционера-миллионера, можно было разве лишь в том, что помогать он помогал, и предостаточно, а все-таки меньше, чем хотелось молодой эмиграции, которая от безденежья была раздираемая внутренними склоками.

За окном последний луч пурпурного заката прежде чем погаснуть с наступлением темноты, заставлял сиять, прямо гореть, кремлевские купола. Видел я и окна Моссовета, за которыми в семнадцатом году заседал мой дед-эсер, – приём ежеденевно, тоже от двух до пяти. От деда к внуку завершился цикл революция-контрреволюция-реставрация. Если бы вышли мы с Агурским на редакционную крышу, то я показал бы ему рядом, по Страстному, крышу пониже: «Вот мой дом родной…» На ту крышу лазали мы мальчишками, и за нами гонялся дворник. Так, на излете моей службы оказался я в двух шагах от своих пенатов, где жизнь моя началась – тоже круг.

О том, что история повторяется, мы читали, пришло время испробовать, и на основе нажитого опыта в сравнении с другими странами можем сказать: отличие в сроках, не в существе происходящего.

У американцев пересмотр Декларации Независимости совершился вскоре после Американской Революции с принятием Американской Конституции, а Гражданская война задержалась почти на сто лет, но война всё же состоялась, с потерями, превысившими число жертв, понесенных американцами во всех вместе взятых войнах. Мы сразу после Октябрьской революции пережили Гражданскую войну, а реставрация, с развалом государства, задержалась у нас на четверть века, и решили задом-наперед пройти буржуазный этап.

Об услышанном от Агурского я тотчас же рассказал своему заместителю Л. И. Лазареву-Шинделю. Лазарь попал на фронт молодым, на его представления о жизни, как он мне рассказывал, воздействовал вид летевших с откоса товарных вагонов, вагоны были гружены людьми. Однако тревоги, вызванной у меня рассказом Агурского, бывалый человек не разделил, но содержание разговоров и с Агурским, и с Лазаревым, я изложил в интервью журналу «Лепта» (1992, № 18, с. 176).

Происходившее мне казалось подтверждением слов Ильина, которые я успел узнать из книг, присланных Полторацким. Читаемое било по моим мозгам словно электрический шок – пророчество уже осуществлялось у нас на глазах: «Им нужна слабая Россия, изнемогающая в смутах, революциях, в гражданских войнах и в расчленении. Им нужна Россия безвольная, погруженная в несущественные и нескончаемые партийные страсти, вечно застревающая в разногласиях и многоволении, не способная ни оздоровить свои фантазии, ни провести военный бюджет, ни создать свою армию, ни примирить рабочего с крестьянином, ни построить необходимый флот. Им нужна Россия расчлененная, по “наивному свободолюбию” согласная на расчленение и воображающая, что её “благо” – в распадении, но единая Россия им не нужна».

Крах и перевал

«Правда ли, что Митя поддержал путч?»

Запрос из Москвы в Нью-Йорк.

По мере продвижения по службе у меня повышалось давление. После того как назначили меня заведующим подотделом в Отделе теории, оказался я в Сетуни, в больнице, воспетой Багрицким. С назначением главным редактором угодил под Коломенское. Там больница Союза писателей играла роль убежища для писателей, преследуемых за свои убеждения. Антисоветских писателей? Нет, советских. Почему им понадобилось убежище? Посмели назвать коллаборационистами коллаборационистов с немецкими оккупантами, а коллаборационисты в тот момент уже стали борцами со сталинской тиранией: готовая тема романа из времен распада Советского Союза.

Ценности переоценивали лично заинтересованные в переоценке. Слушала их молодежь, не имевшая о войне даже книжного представления. В магазине грампластинок я не хотел затруднять молодую продавщицу и не стал её просить карабкаться на верхнюю полку, где виднелась коробка с названием «Великая Отечественная Война», спросил, что в коробке. «Песни войны с Наполеоном», – ответила продавщица, в её глазах читалось: «Как же можно не знать?» Если американские школьники, перед которыми я выступал на исходе 60-х годов, понятия не имели о советско-американском союзничестве во Второй Мировой войне, то на исходе 80-х к этому уровню приближались знания нашей молодежи об Отечественной Войне Советского народа. Тогда же на экране телевизора увидел я миловидную девушку-корреспондентку, она в майский День Победы напористо добивалась у старика-ветерана: «Как вы могли сражаться за сталинскую диктатуру?». Старик из стихотворения Исаковского «Враги сожгли родную хату» таращил на неё глаза, не в силах произнести ни слова в свое оправдание, на груди его сияли медали, возможно, и «За город Будапешт». Воплощение народного бессилия перед напором неправды и беззакония советский старый солдат заставлял вспоминать не Глеба Успенского, а его брата Николая, говорившего «правду о народе без прикрас» (Чернышевский).

В больницу пришел ко мне соотечественник и партнер по Двусторонней Комиссии профессор В. М. Медиш. Обрусевший венгр, сын краснодарского ботаника, погибшего в 30-х годах, Вадим Маркович вместе с матерью во время войны попал в Германию, затем в Америку. Воевал в Корее. Жизнь сделала его человеком без каких бы то ни было иллюзий, но с четким представлением, что есть добро и что есть зло. Профессорствовал он в так называемом Американском Университете, под Вашингтоном. Там в 1963 г. речь произнес Президент Кеннеди, спустя пять месяцев после этой речи погибший. После не означает поэтому или из-за того, однако в Американском Университете были убеждены – поэтому.

Медиш привез мне приглашение прочесть два курса, и я целый семестр, раз в неделю, с занятий и на занятия ходил по лужайке, где слушали ту миротворческую речь. Протянутая нам пальмовая ветвь у нас была замечена недостаточно, мне кажется. Возможно, потому, что отразила улучшение советско-американских отношений при Хрущеве, а над Хрущевым уже собирались тучи, от него стремились отделаться. Кроме того, слова Кеннеди не совпадали с его делами, по крайней мере, так это выглядело с нашей стороны, о чем со временем я прочитал в книге моего брата Андрея[303]. Кеннеди не притворялся, протягивая руку нам, однако ему нельзя было не дать подачки и внутренней оппозиции. В Америке речь сочли манифестом нового мышления, но когда осенью 1991 г. я ходил по лужайке, приоритет «нового мышления» уже был отдан Горбачеву. Узурпация политической инициативы погибшего президента-демократа устраивала консервативное руководство США, опекавшее Gorby. В отличие от паритета, который предлагал Кеннеди, горбачевское мышление вело к сдаче наших позиций.

Грянувшие в Москве события Августовского путча обсуждались американцами. Для телепрограммы новостей The Today Show меня попросили дать интервью. На том же канале, в очередь со мной, давал интервью Виталий Коротич. Лучше осведомленный, он не исключал, что путч и пленение Горбачева могли быть делом рук Горбачева. Ко мне первый же вопрос был, что я думаю о случившемся. «Попытка навести порядок», – мой ответ. «После вами сказанного вы собираетесь возвращаться домой?» – поинтересовался ведущий Брайант Гамбл (Brayant Gumble). Вопрос меня озадачил, в своем возвращении я не сомневался. Однако телекомментатор знал, чего я ещё не знал: сторонников путча собирались сажать в тюрьму вместе с путчистами. На другой день из Москвы раздались звонки нашим общим американским знакомым: правда ли, что я поддержал путч? Об одном из тех, кто звонил, я слышал: «Что угодно о нем можно сказать, но нельзя отрицать – ученый». В самом деле, не «темный» – просвещенный, знающий название всех вещей.

Ученые, готовые «донести на ближнего», считались порядочными людьми и антисталинистами. Звонили они за океан, чтобы узнать, гожусь ли я в обитатели Матросской Тишины. Антисталинисты действовали методами сталинизма, а я из опыта моих старших родственников знал, что такое иметь дело со сталинистами, и сам уже в пору перестройки видел советских писателей, прятавшихся в больнице от колллаборационистов. «Вы предали Родину!» – в телефонном разговоре через океан упрекнула меня редакторша ультрапатриотического издания. «Дмитрий Урнов оставил о себе недобрую память», – нашел на Интернете. Такая память обо мне в журнале «Вопросы литературы» сохранилась у сотрудников, посылавших в ЦК на меня доносы, а я, прийдя в журнал, не прогнал их, чего ожидали продвигавшие мою кандидатуру. «Руками противников проводить свою политику невозможно», – предупреждал меня опытный Кузнецов. Свидетельствую: испытал на себе чеховскую мысль о том, откуда берутся губители ближних своих, уверенные в том, что они – другие. Чувствовал ли я себя капитаном, покидающим тонущий корабль? Чувствовал, но чувствовал среди моих сотрудников и отношение к себе, какое они не высказывали, однако и не скрывали, а когда я не вернулся, высказали, хотя я старался сработаться с ними, своими литературными противниками, а в журнале печатал своих врагов.

Отступник

«Наконец-то видели мы Кремль… Уже сколько лет каждый день я говорил себе, что я должен туда поехать».

Из писем Генри Адамса.

Очутившись за бортом, я на первых порах пытался следовать примеру американцев, не имеющих постоянного служебного пристанища: подавал заявки на временные проекты. Отступничество Генри Адамса от демократической догмы – тема не могла заинтересовать американцев, у них написано об этом предостаточно на разные лады. «Охота вам заниматься этим реакционером и антисемитом?» – услышал я упрек букиниста. Этот букинист снабжал меня, за счет Хольцмана, книгами о Генри Адамсе и, кажется, успел прочесть уже начатое мной повествование: «”Жиды, одни жиды”,– думал Генри подъезжая к Варшаве». Решил я заинтересовать Институт Кеннана политической подоплекой поездки в нашу страну и подал заявку на проект «Генри Адамс и Россия». Собрание писем Генри Адамса подарил мне составитель сборника. Он же, автор трехтомной биографии, не задавался вопросом, зачем представитель американской элиты, задушевный друг сенатора и госсекретаря, ездил в нашу страну. Эту лакуну в биографии Генри Адамса надо заполнить!

Прадед Генри прибыл ко двору Екатерины Великой вместе с первой американской делегацией, его дед стал первым американским послом при дворе Александра I, отец как посол переписывался с Александром II. Незадолго до Русско-Японской войны Генри откликнулся на зов предков и поехал в Россию, возможно, играя роль неофициального посланника. Не исключена и сентиментальная причина: в Петербурге скончалась и была похоронена новорожденная дочь деда и бабки Генри, прах Адамсов есть в русской земле.

Среди тех, с кем я советовался, был американский историк холодной войны, он напомнил мне о страницах из «Воспитания Генри Адамса», где Генри, говоря о себе в третьем лице, убеждает Джона Хэя, своего друга и государственного секретаря, не терять связи с Россией. В отличие от своих друзей, Генри Адамс не стал русофобом, но считал, что русских надо удерживать в границах американского влияния: «Непреодолимость русской инертности – преграда американскому напору. Надвигаясь на соседние народы, Россия приобщает их силы к своему национальному складу, Царь и его подданные не собираются уподоблять свой склад нормам Запада. […] Стена русской инертности, отгородившая Европу от Балтики, неизбежно отгородит Америку от Тихого океана»[304].

Генри Адамс прилагал естественно-органические понятия к общественным процессам, и этим походил на Константина Леонтьева, они шли от общих корней западно-европейского неоконсерватизма, прежде всего Карлейля, а также традиционного либерализма Алексиса де Токвиля, который предсказывал общность исторических судеб Америки и России. У Генри Адамса инерция – движение непрерывное и непредолимое, как и недвижное состояние косности, таковой для Генри была Россия, таившая в себе силы, для многих скрытые. Представление об этих силах он унаследовал: самодержавная страна не помешала его предкам создавать демократическую республику, а могла, он знал, помешать. В пору Войны за Независимость, прадед Генри дожидался приема у Императрицы Екатерины, американцы не дождались аудиенции (придет их время, заставят Ельцина слоняться возле Белого Дома), но политика «вооруженного нейтралитетета», объявленная императрицей, которая не продала своих солдат английскому королю для подавления взбунтовавшихся колоний, явилась помощью. Помогла Россия и во времена Гражданской войны, когда Александр II послал к американским берегам две эскадры, за что Генри Адамс благодарил русского царя, как сказано в автобиографии, благодарил мысленно, но – благодарил, иначе исход Гражданской войны мог быть очень и очень неутешительным.

Своими непосредственными впечатлениями от России Николая II Генри Адамс делился с вершителями американской политики: «Разумеется, Россия есть то, что она есть. Нет смысла полагать, будто она современна, напоминает Америку, уже обладает экономикой. Но она же может вырваться далеко вперед на протяжении ближайших ста лет. Её размеры огромны, её соседи рядом с ней – карлики, а при такой огромности и мощи скорость движения играет роль второстепенную»[305]. Эти суждения Генри Адамса оценим сравнительно. Прежде чем опровергать его статистикой невероятного, ныне превозносимого, предреволюционного российского прогресса, надо обратиться к отечественным источникам и сопоставить впечатления заокеанского визитера с тем, что тогда же о своей стране говорили самые разные авторитеты: Менделеев, Эмиль Лесгафт, Толстой, Чехов, Столыпин, Розанов, Ленин. Доклад Менделеева, посетившего Америку, сводился к одному слову: «Работают». Разве в России не работали?! Менделеев уточнял: населения в Америке меньше, а работающих больше. Стоит учесть мнение и жившего тогда в Америке Петра Алексеевича Дементьева, который писал об американцах, «работающих так, как у нас не работают». Ленин говорил: «Плохие работники» и думал ввести принцип тейлоризма: «Погоняй – не стой!»

Дементьев на родине, не зная, к чему руки приложить, покинул Россию глубоким пессимистом, за океаном, став Питером Деменсом, проложил железную дорогу и основал город Санкт-Петербург (где Марк Твен «поселил» Тома и Гека). Повидавший Америку в конце XIX века Григорий Мачтет вынес точно такие же впечатления: кипучая деловая деятельность. С восторгом подъем промышленного капитализма в Америке наблюдал Энгельс. Чем восторгался? Закладкой фундамента социализма.

У нас было всё: созидательный труд и предприимчивость, но для такой огромной страны, как наша, всегда всего оказывалось мало. «У нас работают ещё очень немногие» («Вишневый сад»). По дороге от Варшавы до Петербурга Генри Адамс не заметил индустриальных городов. Мой Дед Вася в 1917 г. слушал лекцию Эмиля Лесгафта, брошюра с его лекцией «Чем богата и бедна Россия» у нас сохранилась, и я прочитал: протяженность железных дорог в России самая большая в мире, а по насыщенности железнодорожной сети Россия – на одном из последних мест[306]. «Великий Сибирский путь был лишь тонкой ниткой одноколейной железной дороги»[307]. Сетью железных и шоссейных дорог наша страна не опоясана до сих пор. Отрицая ленински-сталинский тезис о «России – тюрьме народов», сегодня приписываем себе гуманное неуничтожение колонизируемых народностей, однако эта гуманность проистекала из неделания того, что делают колонизаторы, промышленно осваивая девственные земли, пример – Калифорния. А мы потеряли Русскую Америку, потому что не смогли заселить достаточной рабочей силой[308]. Золото русские нашли, но решили скрыть находку, чтобы не набежало слишком много иностранных переселенцев, что и произошло, когда на участке мистера Саттера, которому Россия поспешила продать Форт Росс, было открыто золото и хлынула с противоположного побережья толпа старателей, растоптавшая даже лесопилку Саттера, а в результате возникла Западная Пальмира, Сан-Франциско.

Ещё в 1968 г., когда мы с Шашириным доставили в Америку тройку, к нам приходил старик-пасечник Марченко, живой персонаж повести Короленко «Без языка». В отличие от литературного героя, наш знакомый свободно изъяснялся на американском английском с очень сильным украинским акцентом. Среди прочего, он нам рассказывал о своём приятеле, летописце Русской Америки Иване Кузьмиче Окунцове. Изданная в Рио-де Жанейро книга Окунцова, которую я со временем прочитал, это сокрушающая сердце эпопея нашего блеска и нищеты, предприимчивости и пустопорожней растраты сил, невероятных достижений и опрометчивых утрат, героических порывов и легкомысленных пусканий всего насмарку, широчайших государственных планов и бездумного непостоянства государственной политики, упустили реальную возможность установить границы Российской Империи по всему североамериканскому побережью от Аляски до Калифорнии. Отдавая за бесценок «одну из самых богатых областей в мире», русское правительство утвердилось в убеждении: «Русская колония в Северной Америке малоценна». Так говорит Окунцов об Аляске, он же рисует закулисную картину сделки: взятки и воровство среди дипломатов и высокопоставленных чиновников российских, от которых не отставали их американские коллеги[309]. Без кулисы, включая взятки и воровство, не обходится никакая политика, таковы слабости той силы, что называется человеческим фактором, но даже воровство приводит к разным результатам в зависимости от направления усилий – к созиданию или же к разрушению. Причина нашей продажи Аляски, говорит Окунцов, заключалась в неудачной Крымской войне, один отрицательный результат вызвал и другой, американцы же, поначалу недовольные покупкой неведомой территории на краю света, в итоге получили неисчерпаемый источник ресурсов и сумели им воспользоваться.

В мемуарах Витте ни слова о Генри Адамсе. «Дневники» Ламсдорфа ограничены 1890-ми годами. Архивист-публикатор Валерий Александров, сотрудник ИМЛИ, которому я предложил сотрудничество, успел в архивах Министерства Иностранных дел найти въездную визу Генри Адамса, но нездоровье помешало Валерию продолжить поиски, а другие исследователи, кажется, не заметили символического паломничества, совершенного внуком и правнуком Президентов США, спутником Сенатора и другом Государственного секретаря. У кого будет возможность осуществить изыскания, тот, быть может, установит, зачем приезжал в Россию автор «Воспитания Генри Адамса», и как при участии американцев началась и прекратилась Русско-Японская война, пролог к Первой Мировой.

За мой проект хлопотали Вадим Маркович Медиш, вдова Сайруса Итона и (по её просьбе) Джордж Кеннан. Ответа на заявку не последовало, что означало отказ.

На долгом острове

Спуск флага

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый могучий Советский Союз.

Слова Сергея Михалкова и Эль-Регистана.

Эти слова, как только они появились, я разучивал в первом классе начальной школы Магнитогорска, куда во время войны был эвакуирован вместе с родителями. Тогда же моя будущая жена со всей своей семьей находилась на австрийской территории в нацистском трудовом лагере, слышать нового Гимна они не могли, вспоминали и пели советские песни. Сорок девять лет спустя мы с женой смотрели, как снижается над нашим Посольством советский флаг, обозначая распад нерушимого Союза.

Некоторое время мы кочевали почасовиками из университета в университет от Вашингтона до Чикаго. Русские американцы Д. Д. Григорьев и В. М. Медиш организовали мне курсы в American University и в Georgetown University, выступил я с лекцией и в Университете Чикаго, где профессорствовали партнеры по Двусторонней Советско-Американской Комиссии, Tom Mitchell и Robert Scholes. Спасительную поддержку оказал Константин Каллаур. Родом калужанин, Костя мальчишкой попал в Америку в годы Второй Мировой войны. Наши с Костей политические настроения не совпадали, но сын священника, верующий, он стал нашим добрым самаритянином, выручил. У него на Кафедре был я консультантом, а жена благодаря ему получила работу в Колледже Нассау. Её взяли на Кафедру английского языка и сразу «поставили на линию» – дорога к постоянной должности.

Благодаря поддержке соотечественников мы продолжили за океаном нашу домашнюю деятельность. Жена вела английскую грамматику и за семестр проверяла по шестьсот письменных работ студентов, которые всячески сопротивлялись попытке обучить их грамматике их же языка. Мне было поручено читать публичные лекции для Общественного просвещения, в сущности то же самое, чем я занимался в Обществе «Знание». Костя не разделял ни моих мнений, ни надежд на публикацию первого варианта моих мемуаров «Горбачев и последствия им содеянного», но помогал мне при моей компьютерной малограмотности оформлять текст и рассылать машинопись по издательствам. Он же «сосватал» меня прочитать публичную лекцию в соседнем Университете Адельфи, что и решило мою судьбу. После лекции ректор Университета дал мне профессорскую стипендию Фонда Джона М. Олина (John M. Olin Foundation). Ректор-консерватор получил грант от фонда, известного своим крайним консерватизмом, из этих средств он платил зарплату тем, кого и называли «Олин-профессорами».

Мое попадание в стипендиаты Олина изумило либеральных преподавателей. Меня спрашивали: «Почему вы приглянулись правым?» Что ж, у себя дома и я числился правым. «Боюсь, – возразил американец, – у нас с вами не совпадают представления, где право, а где лево». Однако у нас с ректором представления противоположные совпали, хотя бы отчасти. Ректор, профессиональный философ, был из тех консерваторов, что рассматривали упразднение нашего тоталитарного государства по-леонтьевски, как шаг ко всемирной стандартизации.

Мне требовалось получить от эмигрантской службы разрешение на работу, для этого тоже нужна была поддержка. В мою пользу из разных университетов сказала слово профессура, сотрудничавшая в проектах, которые я координировал. Нужны были и рекомендации зарубежные. Откликнулся из Франции хранитель Дома Тургенева Александр Яковлевич Звигульский, прислали необходимое письмо из Индии от Академии искусств. Сверх всего, ответработники из аппарата Двусторонней Комиссии с американской стороны позвонили, как я понял, куда следует, их поручительство означало, что я антиамериканской деятельностью не занимался, и разрешение было получено.

При выдаче соответствующего удостоверения разыгралась бюрократическая трагикомедия, очередной удар по мозгам, объяснивший, что важно и что неважно в системе американского делопроизводства. У меня в советском паспорте по нашим правилам стояло на французский манер OURNOV, а в Америке я уже всюду значился URNOV. Заполняя анкету, чтобы не возникло недоразумения, я поставил фамилию в двух написаниях: URNOV (OURNOV) и не узнал себя в двугорбом имени URNOVCOURNOV. Мои старания вознаградил компьютер, включая скобку, которую дигитальный механизм прочел как «С». Бросился опять к окошку: «Не моя фамилия! Что делать?» Отвечают: «Не имеет значения». Пробыл «Урновымкурновым» до получения «зеленой» карточки, которая оказалась розовой.

В Адельфи меня облекли нагромождением званий «ведущий… старший… именной…» и предложили читать курсы для программы Обязательного образования (Core Curriculum). Повезло с заведующим программой. Профессор физики Генри Анер (Henry Ahner), опытный специалист и неутомимый работник, положил передо мной список курсов на выбор. Взял я те же темы, над которыми работал в ИМЛИ: повествовательная поэтика, литература и политика, реализм и модернизм. Завкафедрой истории, профессор-советолог Роберт Дэвлин (Robert Devlin), у которого начались неполадки со здоровьем, попросил меня дочитать его курс по истории СССР. Роберт, соредактор энциклопедии нашей революции, даже опознал мою фамилию «А, – сказал, – эсер!». Курс вскоре остался сиротой: Роберт скончался. Моя нагрузка составила пять курсов: «История СССР», «Поэтика повествования», «Политика и литература», «Развитие эстетических представлений от Ренессанса до XX века», «Художественная литература о войне».

От раза к разу читал лекции общедоступные и, как положено, выступал на межуниверситетских конференциях с докладами и в прениях. Не переставал править свой мемуарный текст. Возобновилась связь с ИМЛИ, по факсу посылал сообщения для институтских конференций. В России стали появляться переиздания книг с моими предисловиями и комментариями, переиздания «беспошлинные», зато домашние. Шекспировский двухтомник, мной составленный и вышедший в Гослите, «пиратски» выпустили три частные фирмы. Жаль, без моего ведома, а то бы исправил пару неточностей в примечаниях. Опять оказался нужен нашим конникам всё в том же качестве – переводчика на съездах Международной Рысистой Ассоциации, там вращался среди воротил и вершителей бегового дела. Но с окончанием холодной войны и упразднением Двусторонней Комиссии закрылся передо мной путь на прежний уровень в академических кругах. Кроме того, продолжал действовать бойкот, объявленный после моей статьи в «Правде» о «Докторе Живаго», остракизм негласный, но, как по команде, единодушный и повсеместный на кафедрах русистики и советологии. Брат Сашка в письме, со слов нашего общего американского знакомого, который со мной раззнакомился, меня предупредил: «О тебе в Америке мнение плохое». Америка большая страна. К бойкоту не присоединились теоретики и библиофил Ирвин Т. Хольцман, сделавший делом своей жизни собрание всех изданий «Доктора Живаго», к своей коллекции Тоби присоединил черновик моей отрицательной рецензии.

Чтение газет и чтение лекций

«Ребята просто хотели порадоваться установлению демократии в России».

Упрек учителя после моего выступления в американском колледже.

«Демократические свободы развязали такие силы, о которых русские и не подозревали», – в начале 1990-х высказалась Елена Ханга в газете «США – сегодня». О каких русских говорила российская журналистка афро-американского происхождения? «Стало ясно», – тогда же утверждала Татьяна Толстая в журнале «Нью-Рипаблик», желая сказать, каким «продажным партаппаратчиком» оказался Горбачев». Это когда он, по её же словам, «утратил всякое значение»[310]. А пока значение он имел, ясности не было?

Не стало, а было ясно многим русским с самого начала, но об этом, в отличие от Елены и Татьяны, мало кому выпадала удача высказать свое мнение на Западе. В «Московском литераторе» редактор Николай Дорошенко повторял из номера в номер, что перестройка совсем не то, за что выдают её Горбачев с Яковлевым. Писательскую многотиражку заметили гиганты зарубежной прессы, однако, навесив Николаю ярлык «консерватора», слова ему не предоставили.

Не знаю, был ли у кого-нибудь из критиков перестройки случай поведать миру своими словами о существовании альтернативной версии горбачевских деяний, но что я читал, то было передано через посредничество Дэвида Ремника. Автор книги «Надгробие Ленину» передавал слово в слово сказанное ему противниками Горбачёва, но, по правилам плюрализма, сообщал о неприятии Горбачева как об одной из многих точек зрения: кто, мол, думает о горбачевских реформах так, а кто иначе. На самом же деле о Горбачеве по-разному, если и думали, то лишь поначалу, а к тому времени, когда о перестройке стал писать Ремник, ставший главным редактором журнала «Нью-Йоркер», беспокоились о том, что из затеваемого Горбачевым получится. Раздавались даже западные, пусть редкие, голоса, говорившие о существе у нас происходившего: «Реформы выгодны тем, кого, надеется народ, сбросят, – всё той же коммунистической элите»[311]. Большей же частью проскальзывали признания fait a compli, уже совершившегося: «С учетом советского наследства нельзя представить себе, чтобы формированием капитализма не руководила прежняя номенклатура»[312].

Неужели опытным сторонним наблюдателям было не ясно, что под разговоры о рыночной конкуренции у нас устраиваются соревнования из сказки про Братца Кролика? Эту сказку и мы хорошо знаем, но всё же напомню: простодушный, воображающий себя очень хитрым Кролик думает, что соревнуется он с единственным соперником, Братцем Черепахой, а братцев-то двое, неотличимых друг от друга черепах. Соревнования идут на огороде, носится Кролик из конца в конец по меже, между тем черепашьи братцы, изображая всё ту же черепаху, встречают одураченного возгласом: «А я уже здесь!». Так и перестройка: постоянные победители это те, у кого есть возможность справлять день ангела и на Антона, и на Онуфрия, они находились на финише, а остальные ещё и на старт не вышли. Выиграли всё те же, хотя их стали называть другими.

«Оказались мы в таком говне, что и представить себе невозможно», – получил я письмо из Москвы от дальней родственницы. В письме был сделан вывод: «Нынешние правители ещё хуже прежних. Коммунисты наворовали сколько можно было хапнуть, наелись до отвала, набили рты и – молчок. А нынешние ещё голодные и злые, пока они в своё полное удовольствие не упрут сколько им нужно, так всё и будет продолжаться». Этот оказавшийся пророческим репортаж с места событий, стараясь сохранить стилистические оттенки оригинала, я перевёл на английский и не сумел пристроить. «Написал кто-то из прежних привилегированных», – получил я объяснение в числе отказов. Но прежние привилегированные стали новыми привилегированными, а написала мне письмо работница типографии, труд которой состоял из поднятия вручную свинцовых печатных плит. Выходили «Голоса перестройки», но выслушать хотя бы один антиперестроечный голос никто не захотел. Школьники, перед которыми я выступал, от моих мрачных слов чуть не расплакались – «хотели порадоваться установлению демократии в России». А дяди и тёти, как дети, тоже хотели порадоваться. «Нам она мила», – услышал я в Колледже Нассау от библиотекарши, когда сделал попытку довести до сведения собеседницы, как у нас относятся к той, что мила лично ей и многим её соотечественникам.

Речь шла о Раисе Максимовне, или, как её называли на Западе – Раисе. И у нас её называют Раисой, говорю, но с иной интонацией. Пытаюсь нашу интонацию передать, но библиотекарша, словно в трансе, повторяет: «Нам она мила». Пробую объяснить, почему не мила она нам, в особенности, когда, дыша международными снегами и туманами, обращается со словами утешения к нашим женщинам, которые не могут достать отечественного мыла. Однако отклика нет, словно меня самого нет, будто я рта не открывал. В ответ раздается: «Мила».

В либеральном Адельфи, имея поддержку консервативного ректора, я высказался на собрании преподавателей и, чувствую, переборщил. Дохнуло на меня неприязнью, и я вспомнил слова Солженицына в Гарварде о том, что люди Запада полемизировать разучились. Но ректор-консерватор взял слово: «Надо же выслушать человека с места событий». Были единицы, они приватно выражали мне своё согласие, однако публично ни возражать, ни слушать не хотели, хотели того, что хотели слышать, чтобы порадоваться.

Выезжая на публичные лекции по программе «Общественного просвещения», узнавал страну, как бывало дома, когда у себя в стране я разъезжал по путевкам «Знания». Повторил маршрут двух романов – «Великий Гэтсби» и «Крестный отец»: бутлегер времен «Сухого закона» 1920 гг. и мафиози 1940-х годов, разделенные временем, но близкие по роду занятий, оказались соседями: тот и другой обосновались на Долгом Острове, Лонг-Айленде. Узнавал людей, выслушивая их вопросы. В библиотеке города Лонг-Бич (гнездо Дона Корлеоне в романе «Крестный отец») высказался местный житель: «Что вы нам про Горбачева поете? Перестройка – это же операция ЦРУ!». Версия, отвечаю, мне встречалась в политических романах, но то (подчеркиваю) – вымыслы.

Литературные паломничества

Мечта матерей

«…Изящная детская фигурка в черном вельветовом костюмчике, в курточке с отложным воротничком, с вьющимися локонами, облегавшими милое мальчишечье лицо, и глаза, полные детски-дружелюбной невинности».

Френсис Бернет. «Маленький Лорд Фаунтлерой» (1886).

«Маленький Лорд Фаунтлерой» – книга детства моей матери, поэтому я первым делом совершил паломничество на могилу Френсис Бернет. Помимо автомашины, другого способа перемещения американцы не признают, они поражались, что я всюду хожу пешком, но у меня и прав ещё не было, поневоле не изменил московской привычке. Как же ещё совершать паломничество, если не на своих двоих?

Автор романа, англо-американская писательница, прожила на Долгом Острове семнадцать лет. Её знаменитая книга, изданная-переизданная, экранизированная не один раз и до сих пор читаемая, появилась почти одновременно с «Приключениями Геккельберри Фина», но матери не хотели, чтобы их сын походил на Гека, все мечтали, чтобы их мальчик был вылитый Седрик Эррол, Лорд Фаунтлерой – в таком же костюмчике, в курточке с отложным воротничком и с такими же локонами.

Пересек я Долгий Остров поперек, полдня шагал туда и полдня – обратно, устать не устал, но подошвы у меня стерлись, последние мили топал почти босиком. Цели достиг, нашёл могилу писательницы, рядом – похоронен её сын, его считали моделью мальчика-аристократа. Надмогильный памятник сделали воплощением юного героя её прославленного романа. Кладбище содержалось в идеальном порядке, однако надгробный памятник, к моему изумлению, выглядел искалеченным – стал жертвой вандализма. Носик у милого личика отбит, изящные локоны обломаны, обкусан отложной вороничек, отрублены полы курточки. Пропало всё, что только было можно отломать и унести. Это, как мне сказали, из любви. Читатели стремились унести частицу своего идеала.

Парк Кристофера Морли

«… Не придется встречать 2000-й год. Стукнет мне девятый десяток, но об этом думать – зря мозги напрягать».

Кристофер Морли. «Китти Фойл» (1939).

Парк Кристофера Морли известен жителям Округа Нассау также хорошо, как москвичам – Парк имени Горького. Все знают Парк Кристофера Морли, но мало кто знает, кто такой Кристофер Морли. Даже немногие знающие, что это – писатель, обычно не знают, что он написал. А ведь в один и тот же 1939-й год две книги стали бестселлерами: «Гроздья гнева» Джона Стейнбека и роман Кристофера Морли «Китти Фойл», обе книги были экранизированы и экранизированы удачно, с хорошими актерами, умело исполнившими свои роли. Но «Гроздья гнева» по-прежнему находятся в читательском и критическом обращении, чего нельзя сказать о романе Кристофера Морли и его других книгах, хотя в свое время книги имели большой успех.

«Китти Фойл» – исповедь молодой женщины, внутренний монолог на триста страниц. В отличие от монолога Молли-Мэрион в «Улиссе» на 49 страниц, где всепоглощающий интерес – секс, у Китти Фойл мысли располагаются по житейской шкале, главное – суметь выжить. У неё два ухажера – богатый и бедный, точнее, скромных достатков. Богатого Китти обожает, он отвечает ей взаимностью, но Китти – особа здравомыслящая: не пара она наследнику большого состояния! С неё достаточно парня простого, не «аристократа», тем более, парень дельный, правда, жид, но уважать его она уважает. Все вещи в сознании Китти на своих местах, она всё оценивает в меру своего понимания, причем сознает немудреность собственного ума. Обыкновенная человеческая особь, занятая обычными человеческими проблемами, и написано мастерски. Если сегодня книгу можно считать забытой, то причина этому, мне кажется, совершенная перекрученность человеческих сознаний. «Искусство теперь должно раздражать», – сказал директор Русского музея в Санкт-Петербурге. Процессы не знают границ, а Кристофер Морли не раздражает.

Меня Кристофер Морли интересовал как спутник-поводырь Джозефа Конрада, когда тот за год до кончины приехал в Америку по приглашению своего американского издателя, а Морли у того же издателя значился консультантом. О визите Конрада он написал книжку, полную интересных подробностей.

Прежде чем сделать об этом доклад на заседании Клуба книголюбов, я объехал упомянутые Кристофером Морли места, в первую очередь посетил усадьбу отца и сына Даблдеев, гостями которых в разные времена, кроме Конрада, были Киплинг и Олдингтон. Когда там гостил Джозеф Конрад, Скотт Фитцджеральд без приглашения стал в честь мастера исполнять на лужайке перед домом ритуальный танец. Танцора удалила полиция.

Сделал я в Обществе книголюбов свой доклад, и мне предложили войти в правление Общества Кристофера Морли. Охотно бы вошел, но в тот момент было мне поистине не до того: жену положили на операцию с опухолью в мозгу.

Опухоль оказалась доброкачественной, но сразу к занятиям приступить жена не могла, и я дочитывал её курс по экранизации литературных произведений. Студенты преподали мне очередной урок. Оказалось, зря я старался, сравнивая киноверсии, скажем, «Анны Карениной». Начал с Греты Гарбо и закончил Вивьен Ли. Показывал фильмы и рассказывал о романе, а студенты и смотрели, и слушали с выражением недоумения на лицах: зачем показывать это старье? И без разъяснений понятно, что лучшая версия самая последняя – новейшая. И это повторялось со всеми фильмами.

Посещение литературной Мекки

«…Считаю “Приключения Геккльберри Финна” творением мирового класса, того же ряда, что “Дон-Кихот” и “Робинзон Крузо”… Убежден, книгу будут читать люди всех возрастов не по обязанности, а ради удовольствия, станут перечитывать снова и снова, когда многие американские книги того же времени окажутся забыты… Полагаю, что Марк Твен глубже понимал жизнь в её сущности, не обольщаясь видимостью, что свойственно многим американцам… Марк Твен, по моему мнению, является отцом нашей национальной литературы, первым истинно американским аристократом творчества».

Генри Льюис Менкен (1913).

«Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, называемой “Гек Финн” Ничего лучшего у нас нет. Всё американцами написанное исходит из этой книги. До неё не было ничего и не появилось после неё».

Эрнест Хемингуэй (1934).

Сын сделал нам с женой подарок: провез по Новой Англии, по литературным местам, о которых мы читали. Приехали в Элмайру (штат Нью-Йорк»), где был создан «Гек Финн». Исправилась аберрация: будто роман и написан там, где происходит действие, на берегах реки Миссисипи. Нет, далеко от тех мест, на артистической дистанции. Видели мы беседку, в которой работал Марк Твен: на удивление маленькая. Он и сам был некрупен, но в такую же беседку Кристофера Морли или Джона Стейнбека я бы втиснуться не смог, а Стейнбек выше и массивнее меня. Постояли мы у семейной могилы Клеменсов: Марк Твен (раньше него скончавшаяся жена – среди Лэнгдонов), дочь Клара, оба её мужа Осип Габрилович и Жак Самоссуд, дочь Клары Нина. С Ниной училась подруга нашей хорошей знакомой – рассказывала.

Подобно дочери О. Генри, учившейся в том же колледже для детей президентов и знаменитостей, Нина Габрилович – раздавленная славой молодая женщина, у которой своей жизни не было, только семейная слава. Не было у неё и способностей, чтобы внучку великого писателя и дочь выдающегося музыканта направить на жизненный путь, достойный её происхождения. Нина пробовала актерствовать, перешла к фотографии, а в конце концов пристрастилась к наркотикам, просто спилась и завещала похоронить себя с бутылкой водки. В довершение всех постигших её бед, обеднела. Обобрал Нину отчим, Жак Смоссуд, посредственный музыкант, брат Народного Артиста СССР, Главного Дирижера Большого театра.

Что влекло дочь Марка Твена от одного еврея к другому? Неужели Клара Клеменс не нашла подходящего спутника жизни среди соотечественников? Но ведь и Чехов не женился на Лике Мизиновой, не взял в жены и Настю, дочь своего старшего друга, патрона, издателя «Нового времени», а как хотели этого союза старики Суворины! Нет, выбрал, если не Эфрон, то Книппер. Хорошо бы подумать о причинах этого житейского парадокса. Можно и Ветхий Завет перечитать, что и сделал Марк Твен. Верить Марк Твен не верил, но видел в Библии автопортрет народа. Обращаясь к соотечественникам, не жалующим пришельцев, Марк Твен высказался так, что соотечественники и не знают, под какую рубрику его занести – антисемит или юдофил? Не советуя другим завидовать и жаловаться, писатель называл иудейское племя интеллектуальной элитой мира. С ним не соглашался зять, талантливейший музыкант, игру его любил слушать Марк Твен, слушал с удовольствием и Толстой. Дирижер и пианист, романтик рояля, как называли Осипа Габриловича, исполнял для них одни и те же вещи, и нравились им одни и те же этюды, особенно Шуберта.

В поддержку своего мнения, Марк Твен, комментируя им прочитанное и перечитанное, приводил в своем пересказе историю Иосифа из 47-й Книги Бытия: «Проданный в рабство Иосиф, не упустил возможности, пользуясь обстоятельствами, устроил скупку, прибрал у египтян все деньги до последней копейки, забрал весь скот, всю землю до пяди. Затем подчинил себе их всех, продавая им хлеб, и мужчин, и женщин и детей их, скупил столько, преуспел так, что по сравнению с ним нынешние скупщики и предприниматели – младенцы, ибо там речь шла о сотнях миллионов мер зерна, доходов это принесло сотни миллионов долларов, и последствия предприятия дают себя знать по сей день три тысячи лет спустя» («Библейский семинар господина Рокфеллера», 20-го марта. 1906 г. из «Автобиографии») Вопреки мнению тестя-писателя зять-пианист полагал, что его соплеменники не поднимались выше среднего. Марк Твен, настаивая на своем, напоминал прецеденты из иудейской истории, а Габрилович считал их исключениями из общего правила. Вопрос так и остался между ними спорным, как свидетельствует дочь писателя и жена музыканта.

Правы были и тот, и другой, это правда о всяком народе, верно в отношении людей вообще и целых наций: рядом с большим умом соседствует недомыслие. Толстой, бывало, в разговоре выглядел среднего ума толстовцем. Марк Твен говорил и глупости, просто глупости, особенно если старался сказать нечто необычайно умное. Его роман «Пора позолоты» – сатира на проходимство рыцарей финансового грабежа, а сам он считал «хорошим человеком» грабителя, который, будучи поклонником его таланта, взял в свои руки запущенные финансовые дела писателя и вытащил его из долговой ямы. Что думал по этому поводу Марк Твен, при нем осталось. На его поздних фотографиях видишь ожесточившегося, мрачного старика…

Дверь О. Генри

«Сопи заерзал на своей скамейке в Мэдисон сквере».

О. Генри. «Фараон и хорал». Перевод А. Горлина.

Сколько я себя помню, детство у меня прошло под разговоры об О. Генри: его переводил мой отец. Отправляясь на Манхеттен, чтобы совершить обход книжных магазинов, заодно старался изучать Нью-Йорк О. Генри. В большом американском городе у меня проложен маршрут по следам «семейного» писателя. По этому маршруту начал я совершать пешие экскурсии ещё со времен командировочных 70-х годов.

О. Генри писал о Среднем Западе, о Дальнем Западе, о Юго-Западе, но на литературную карту мира ему удалось поместить Нью-Йорк, в особенности самый знаменитый район большого города – Манхеттен. Краем, обжитым О. Генри, считается филейная часть округа, от 23-й до 42-й улицы – мир развлечений дешевых и рискованных. В этом районе некогда царил полицейский, страж порядка брал взятки с тех, кого он охранял, и с тех, от кого он охранял, приговаривая: «Раньше я довольствовался котлеткой, а теперь у меня к ужину – жаркое из вырезки». О. Генри в тех местах квартировал по дешевым гостиницам, и там же совершается действие его рассказов.

У пересечения Бродвея, Пятой Авеню и Двадцать третьей улицы, возле «Утюга», прямо на углу, разыгрывается финал рассказа «Квадратура круга». Из «Квадратуры круга», как из зерна, выросла сага Фолкнера о вражде Сарторисов и Сноупсов. По мнению Клинта Брукса, Фолкнер, несомненно, читал О. Генри, получил Премию О. Генри и никогда не упоминал. Фолкнер не отдавал литературных долгов и на свои источники не ссылался, оправдываясь: всякий писатель у всех ворует. Нужно обладать талантом Джека Лондона, чтобы обращаясь к предшественникам, Киплингу и Конраду, говорить: «Без вас меня бы не было». Отсутствие сносок – проявление своей ущербности, уж не говоря о нарушении принципа историзма, что нам со студенческой скамьи внедрил в мозги Роман. Но, конечно, на вершине успеха легко благодарить тех, что помог тебе на вершину подняться, а попробуй заговори о литературных долгах, когда все твои книги не пользуются спросом. Так было с Фолкнером до тех пор, пока при поддержке Госдепа не внедрили его неудобочитаемые романы в учебные программы как чтение институализированное – обязательное.

Рядом с «Утюгом», в Мэдисон-сквере, начинается ещё один рассказ О. Генри «Фараон и хорал». Рассказ о бездомном, спит он на скамейке напротив бездействующего фонтана, который по сию пору не действует, возможно, из соображений мемориальных: не действовал во времена, когда неподалеку, на Двадцать шестой улице, в гостинице «Каледония» О. Генри снимал квартиру и не раз видел тех, кому скамейка служила приютом на ночлег. Приходил я посидеть всё на той же скамейке.

По-прежнему населяющие сквер бездомные толковали между собой, а я прислушивался. Некоторые из них, совсем как персонажи рассказа, выражали желание попасть в тюрьму, чтобы пожить за государственный счёт. Одеты некоторые из них были лучше меня: бездомные – не бедняки, тем жить приходится по средствам, у бездомных же внесоциальная жизнь, им перепадает и от сердобольных богатых. На многих я видел, пусть потрёпанные, но фирменные вещи, какие мне, учёному посланцу великой страны, были не по карману. Не попадалось среди них и голодных, гастрономические вкусы у них были весьма разборчивыми, как можно было понять из разговоров их между собой.

Обитателей сквера прибавилось в начале восьмидесятых годов, когда из психиатрических лечебниц, по указанию Президента Рейгана, выпустили умалишённых. Французский историк Бодрийяр, посетивший Америку как раз в то время, написал, что современная страна оставила у него впечатление средневековое: сумасшедшие бродят по улицам. Один, немытый, но шикарно одетый, с ярким галстуком, видным даже издалека, появлялся на сквере с какой-то символической регулярностью, однако побеседовать с ним, было невозможно: мой заочный знакомец, как и многие душевно больные бродяги, подобно Бартлби из повести Мелвилла, страдал autism’ом, жил в своём мире, словно за стеклянной стеной. Те же из них, с кем мне всё-таки удавалось поговорить или подслушать их разговоры, отличались бесстрашием перед жизнью: ниже не упадёшь. Они же были патриотами. Услышал я такой разговор. Один бездомный объясняет другому: «Вашингтон – столица Америки, а Нью-Йорк – столица мира». У американских бездомных представление птолемеевское: земля плоская, живут они в центре мироздания.

По дороге из большого букинистического магазина, в котором Тоби открыл мне счет, я шёл мимо сквера, а затем по 26-й улице мимо бывшей «Каледонии», служившей О. Генри его последним обиталищем. Гостиница стала жилым домом, но сохранилась нетронутой. Однажды иду – старая дверь снята и прислонена к стене. Дверь О. Генри! В Америке, если поставлено на обочину – твоё, а дверь – у стены дома. Ходил вокруг да около – никого. Но как потащишь тяжелый, большого размера створ?

На той же улице меня приветил хозяин кофейни, ему я советовал назвать свое заведение «Рядом с О. Генри». Хозяин по имени Ахмет заинтересовался, и я к нему время от времени заходил, он охотно слушал, что я мог ему рассказать, а он предлагал мне кофе и бублик. Думаю, загляну к Ахмету, быть может, согласится подержать дверь у себя, а я в следующий раз приду с ручной тележкой и увезу дверь. Тележку мы с женой приобрели, но выходить с тележкой в город мне запрещалось. Тележки – принадлежность гастрономов, бездомные растаскивают тележки и в них перевозят свой скарб. С тележкой я становился от бездомного неотличим, мне милостыню пытались подавать.

Зашел в знакомую кофейню, а за прилавком стоит никогда не виданный мной человек. Спрашиваю, где же Ахмет, слышу: «Я Ахмет». Из дальнейшего разговора понимаю, что имя одно, а пользуются им поочередно беспаспортные из мусульманских стран, но в перевалочном пункте нелегалов догадку высказывать опасно. Дал я тягу, думая про себя: «Чем не сюжет для О. Генри?». Сколько таких сюжетов! Нет талантов, чтобы превратить их в рассказы, подобные «Дорогам, которые мы выбираем». Рыночная экономика нам не дает забыть этот рассказ и даже побуждает цитировать в переводе Нины Дарузес: «Боливар не вынесет двоих» (Bolivar cannot carry double).

Возле Стейнбека

«Слышите ли Вы знакомые голоса?»

Элейн Стейнбек в письме.

Читая переписку писателей, я слышу их голоса, если выпала мне удача с ними увидеться. Съездив в Саг-Харбор и встретившись с Элейн Стейнбек, я рассказал ей, как я слышал выступление её супруга в Библиотеке Иностранной литературы, а позднее читал том его переписки, который она редактировала.

Вдова всемирно известного писателя и Лауреата Ноболевской премии внимательно слушала меня. Такой скромности в литературном мире я ещё не видел. «Ко мне иногда, оказывая честь, заходят писатели», – Элейн Стейнбек говорит. «Простите, – я ей говорю, – что вы говорите! Вам оказывают честь? Это они должны считать за честь прийти к вам». Элейн Стейнбек не улыбнулась и не нахмурилась. Она, действительно, думала, что ей оказывают честь. «Вы не против, если я вас сфотографирую возле рабочей беседки Джона?» – спросила просто, без претензий. «Меня?!» – «Да, если не возражаете».

Стейнбек, уроженец Тихоокеанского побережья, родился недалеко от мест, что послужили натурой Стивенсону для описания Острова Сокровищ. Подобно большинству писателей, уроженцев Западного побережья, он, как говорила Гертруда Атертон, уехал. Последнее его пристанище – на берегу Атлантического океана, Лонг-Айленде, в Саг-Харбор. Решил я туда съездить, тем более что мы с женой сделались обитателями Долгоостровска: университет и колледж, где мы работали, находились там же, на Лонг-Айленде. Открывая для себя эти места, мы сделали выставку «Литературный Лонг-Айленд». Остров всегда был литературно-обитаемым: Купер, Уолт Уитмен, О. Генри, Синклер Льюис, Фитцджеральд, Керуак – кто только там не жил, в том числе Давид Бурлюк (которого я мельком видел, правда, не на Лонг-Айленде, а в шереметьевском аэропорту). Городки на Лонг-Айленде вроде цепи Переделкиных. О. Генри там снял дачу и оттуда же сбежал: писать он мог в сутолоке большого города, под грохот надземки и гудки машин, а за городом тишина оглушала его и отвлекало пение птиц. В том же городке под названием Нью-Плейс (Новое поселение) жил Бурлюк, его в тех краях помнят лучше, чем О. Генри. Не угасает спрос на русский авангард, таков крен умов у самых современных потребителей искусства, не вспоминающих собственную классику: в сознании не содержится и не живет свое культурное наследство. Там же лето проводил Эйнштейн. Пытаясь найти его дом, попал я в положение Ферми и Сцилларда, а за шофера у них был Теллер, они разыскивали Эйнштейна, чтобы он подписал письмо Рузвельту о необходимости работать над созданием атомной бомбы, и никто не мог им сказать, где живет «профессор Эйнштейн», мне никто не мог сказать, где он жил.

Убогость устроенной жизни – об этом Стейнбек написал свой последний роман, который назвал строкой Шекспира The winter of our discontent. У нас переводчики взяли вариант Пастернака «Зима тревоги нашей». «Зима междоусобий наших» – перевел Дружинин. У Шекспира не тревога, не междоусобица и не «злая зима», как у Анны Радловой, а личная уязвленность. «Трагедия о короле Ричарде Третьем» начинается с того, что после «минувшей зимы недовольства» герцог Ричард Йорк выражает чувство удовлетворенности. У Стейнбека, в отличие от шекспировского героя, главный персонаж сгрызаем неудовлетворенностью, испытывает недовольство непроходящее. Зима недовольства всё тянется, ибо не может он определить, чем собственно недоволен? Собой? Женой? Семьей? Работой? Жизнью? В «Гроздьях гнева» издольщики из Оклахомы были недовольны ясно чем: их согнали с земли, как сгоняли шекспировских йоменов, отняли источник существования. А обыватель, изображенный тем же автором, не бедствует, а жалуется! Пока я бывал в Америке, такого недовольства не понимал, поэтому понял наших читателей, которые оказались разочарованы, когда по воспоминаниям о «Гроздьях гнева» схватились за «Зиму тревоги нашей».

Ожидая той же кровоточащей проблематики, наши читатели долгожданный роман прочли, и показалось – мелковато. Тогда и я думал, чего главный герой романа жалуется? И вот в Адельфи шарю по библиотечным полкам. Зачитанная «Зима тревоги нашей» – видно по корешку. К тому времени жизни в Америке у меня выработалась своя библиотечная социология: истрепано, значит, издано не позднее 40-х годов. Тогда студенты ещё читали, гораздо больше читали. «Зима тревоги нашей» – конец 60-х: с тех времен книги в университетских библиотеках остаются в большинстве как новенькие, не читаны. И вдруг истрепана! Взял книгу с полки, взглянул на формуляр, заполненный до предела читательскими именами, стал читать и зачитался – книга говорила мне каждой строкой. Из романа Стейнбека я вычитывал жизнь, которая подражала роману и уже стала достаточно знакомой мне. Американцы меня стали спрашивать: «Вам – что, не нравится наша страна?» Мой ответ: «Начал понимать, чего раньше не понимал: вашу национальную самокритику».

О чем американские авторы писали и пишут на разные лады? Полная чаша и пустота: безжизненная жизнь. Последнее мое чтение об этом – «Сдвиг континентов» Расселла Бэнкса – вышел в середине 80-х. Прочитать роман посоветовал серьезный журналист Сэм Чавкин, подкрепивший рекомендацию словами «Серьезная книга». Серьезно – слово затасканное, скомпрометированное, и чаще всего обозначает заумную скуку, на этот раз не мог оторваться, как, не отрываясь, читал «Зиму тревоги нашей».

В начале 90-х увиделись мы в Нью-Йорке с работником тогда ещё существовавшего Общества Дружбы. «Что стоит почитать?» – он меня спрашивает, имея в виду текущую американскую литературу. Называю «Сдвиг континентов». «А ещё?». Называю «Сдвиг континентов». И так раз пять. Мой собеседник, наверное, подумал, что кроме этого романа я больше ничего не читал. А я отвечал на его вопрос: что стоит почитать? Ничего другого, включая очередной роман того же Бэнкса, читать не стоило. Правда, отвечая на вопрос, я ещё не прочел «Избавления» Джеймса Дикки, а это, пусть не ровня «Американской трагедии», но из той же категории книг, тема – раскол Америки на коренную и маргинальную.

Определила тему обманчивости благополучия ещё Эдит Уортон, малый классик великой традиции национальной самокритики. Раньше неё говорил о том же крупнейший классик американской самокритики, Генри Джеймс, но говорил чересчур мудрено, а Эдит Уортон, его поклонница, в повести «Натаниель Аллен» сказала прямо: «Отрицание жизни». Это же отметил Григорий Мачтет, два года живший за океаном. «Жаловаться не на что, кроме жизни, которая почему-то и не жизнь», – так можно выразить, о чем стихи Ли Мастерса, новеллы Шервуда Андерсона, романы Синклера Льюиса и чеховского стиля пьеса Торнтона Уайльдера «Наш городок».

Нам злорадствовать нечего, мы ещё не дожили до массового благоустройства, как называл Вадим общественное состояние, доступное (он подчеркивал) лишь четырнадцати процентам человечества. Американцы же, первые в числе четырнадцати процентов, столкнулись с проблемой высокого порядка: поиск смысла существования после того, как первичные задачи выживания решены. Ещё как решены!

Когда-то, читая Купера, Белинский неистовствовал: умылись, приоделись и думают, достаточно, чтобы считаться цивилизованными людьми[313]. Тогда хорошо умытых и одетых было немного, а теперь… Забыл я запах пота, хотя приходится в часы пик ездить в битком набитых вагонах метро. Сотни миллионов одеты, обуты, накормлены. Как одеты и обуты! А накормлены так, что страдают от пресыщения. Проходя по улице, я подсматриваю за бездомными: они кушают. Не едят и не лопают, это я – жру, вызывая у моей жены возмущение: «Ты что, с Поволжья?» А бездомные принимают пищу, словно сидят в первоклассном ресторане.

Самоощущение главного героя романа «Зима тревоги нашей»: холодно! Не холодает и не голодает, у него не проходят заморозки в душе. Уязвляет его униженное положение: потомственный обитатель родных мест чувствует себя гражданином второго сорта, потомок китобоев работает продавцом в магазине, не ему принадлежащем. Магазин находится в его родном городке, городок, где он живет с рождения, когда-то был бурлящим китобойным портом, предки его – китобои, а он торгаш, мелкий торгаш, и даже не торгаш, всего лишь служащий в розничной лавке. Городок, хотя и благоустроенное, но застойное болото, не происходит здесь ничего. Наибольшее свершение – купил новую вещь, которая ему и не нужна, на покупке настаивала жена. Запутавшись в мелких махинациях и местных дрязгах, герой романа решает покончить с собой. Заплывает в океан, не думая возвращаться, но когда силы готовы оставить его, поворачивает назад, к берегу, при мысли о дочери.

У Джека Лондона достигший славы и богатства, но изверившийся в успехе Мартин Иден пошел ко дну, не сделав попытки вынырнуть. Конец романа Стейнбека – негероичность героя-неудачника, решившего, подобно Джону Теннеру, вернуться и влачить благоустроенно-бессмысленное существование, то есть вести жизнь белки в комфортабельном, высоко-техничном колесе.

Оказавшись в Саг-Харборе («Случайная Гавань»), Нью-Таун в романе, я первым делом, отправился в местный книжный магазин, чтобы купить «Зиму тревоги нашей». «Мы все в этой книге описаны», – сказал мне продавец со счастливейшей улыбкой на лице. Он напомнил мне того мальчика из «Приключений Тома Сойера», которому вспомнить было нечего, кроме того, что Том его поколотил.

«Мы сообразительны, любознательны, полны надежд, и мы же больше всех поглощаем наркотиков, чтобы забыться».

Джон Стейнбек. «Америка и американцы».

В Иностранке, обращаясь к собравшимся, Стейнбек говорил: «Спрашивайте меня о чем угодно, на всё отвечу, а сможете ли вы ответить, если я вас спрошу?». Его спросили: «Почему вы написали много плохого о своей стране?». Стейнбек ответил: «Потому что я люблю свою страну». Наш начитанные читатели поняли: он следует своему ментору, Синклеру Льюису, а тот говорил: «Люблю Америку, но она мне не нравится».

От Стейнбека сильно несло спиртным, когда он выступал в Иностранке. «Виделся ли он со Сталиным, когда приезжал к нам во время войны», – спросил я у человека осведомленного. Ответ: «Не виделся, был слишком пьян». «Из семи Нобелевских лауреатов пятеро – пьяницы», об этом прочел я в книжке об алкоголизме среди американских писателей. Помогает или мешает спиртное творчеству, об этом пишут много, выводов нет. Ещё Джордж Генри Льюис, сравнивая Гете и Шиллера, находил у них «здоровые и нездоровые привычки литераторства». Гете за день поглощал три бутылки вина, из англичан Байрон походил на Шиллера, разница в том, что Шиллер, принимаясь писать, предпочитал шампанское, а Байрон, как он говорит, пил спирт. Диккенс не был трезвенником, однако и привержен к алкоголю не был, но когда подписал с американцами контракт на публичные чтения, то стал наркоманом, опиум принимал, чтобы выдержать 400 (прописью четыреста) выступлений.

Наши писатели XIX столетия из привилегированного сословия по своему социальному положению были состоятельными дилетантами, им удавалось передохнуть, меняя занятия. Тургенев охотился, Толстой пахал и тачал сапоги, Достоевский, литературный поденщик, но все-таки сын потомственного дворянина и потомок шляхтичей отводил душу игрой. Следующее поколение, из разночинцев, пьянствовало. Сын лавочника Чехов боялся пить, помня участь двух спившихся братьев, всё же скончался, как предсказывала критика, «пьяным под забором», не буквально, но выпимши и не дома.

Из американских писателей, наших современников, каких я встречал, одного из них при мне спрашивали прямо и сочувственно: «Давно вышли из запоя?» К пьянству относятся как профессиональному заболеванию. Кинозвезды и попзведы, имеющие большой успех и нечеловеческую нагрузку, так или иначе себя стимулируют, наркотики упоминаются в каждой актерской биографии. Читая автобиографию Стейнбека в письмах, толстенный том, искал я хотя бы намек на московское происшествие, о чем мне рассказывала консультант писательского Союза, сопровождавшая Стейнбека Фрида Анатольевна Лурье. Она и Кругерская Оксана Семеновна умели установить отношения со своими подопечными, при том что те не обманывались относительно особых функций к ним приставленных: службу исполняли с тактом, были начитаны, владели языком, им удавалась передача устных рассказов зарубежных гостей. Австралиец Алан Маршал владел особым жанром застольных историй, но отказывался рассказывать «без Оксаны». «Фрида, доскажи мою историю», – Стейнбек доверял Лурье. Доверие Стейнбека и заставило меня усомниться в достоверности рассказа Фриды Анатольевны. Аристотелева граница между тем, что было и что могло быть, казалась зыбкой. Рассказывая, Фрида улыбалась, обозначала дистанцию между безусловно случившимся и довымышленным.

По словам Лурье, Стейнбек написал эссе «Как я был Хемингуэем». Написал или собирался написать? Зерно достоверности нашёл я в авторизованной биографии Стейнбека, но всего лишь зерно. Полная версия Лурье: Стейнбек, на всякий случай, если он окажется без сопровождения, был ею обучен сказать по-русски «Я американский писатель». Вечером он вышел из гостиницы и, чтобы испробовать нечто натуральное вне официальной программы, направился в винно-водочный магазин. Вошел держа на виду десятирублевку. К нему подошли двое и предложили стать «Башашкиным». Стейнбек ничего не знал о нашем знаменитом защитнике, но понял, что ему предлагают стать третьим в доле. Отдал десятирублевку, не надеясь получить обратно своих денег. Однако его компаньоны вскоре вернулись и дали ему знак «Следуй за нами!» В подворотне ему, за вычетом рубля с мелочью, вернули сдачу и предложили первому «принять стакана». Стейнбеку понравилось. Последовал ещё один заход и ещё один, до истощения сил и рублей у писателя. Стейнбек очнулся в парке на скамейке. Над ним склонился милиционер. «Ya Amerikanski pysatel», – с американским акцентом отрекомендовался Стейнбек. Милиционер взял под козырек и произнес с акцентом русским: «Helo, Meester Hemingvey!». Эту историю я рассказывал студентам. Они, наделенные самоуважением выше меры, возмущались: «Что за хамство спутать двух людей!». Но кто такой Хемингуэй и что за Стейнбек, понятия не имели.

Эхо холодной войны

«Когда холодная война закончилась, предсказывали и НАТО скорый конец».

Проф. Джон Даффилд, Университет Виргинии.

К ненашей манере преподавания надо было привыкнуть, поэтому я «вкалывал» круглый год, без каникул, не пропуская летних курсов. На лето в Адельфи приезжали приглашенные преподаватели, и гостем Кафедры политологии из года в год оказывался сотрудник НАТО. Выступая перед преподавателями и отвечая на вопросы о ситуации в Западной Европе, он, словно цитируя Гоббса, говорил: «Все ненавидят всех». Глаза сотрудника НАТО выражали страх, его поведение выдавало тревогу за судьбу своей должности, и я, познавший, что значит очутиться без постоянной работы, сочувствовал его настроению. В первое лето он бросился ко мне как возможному источнику важных сведений: не распустят ли Северо-Атлантический пакт, как распустили Варшавское содружество? На следующий год пыл сотрудника поубавился, а потом и вовсе пропал, со мной при встрече он раскланивался, но уже не заговаривал. Чем дальше, тем яснее становилось, что ему не следует беспокоиться ни о судьбе пакта, ни о зарплате.

Среди студентов

«Она знает имя Кант!»

О студентке из России.

Студенты из нашей страны избегали меня. Почему, стало понятно после того, как один преподаватель рассказал мне о студентке из российских эмигрантов, поговорившей с ним по душам. Преподаватель меня спросил, похоже ли на правду ею рассказанное? Душевная история отдавала легендой. Творимые легенды начинались с утвердительного ответа на первый же вопрос официальных инстанций: «Подвергались ли вы в Советском Союзе преследованиям?». Мои молодые соотечественники могли американцам живописать, как их преследовали, но со мной в разговоры не вступали.

Мой знакомый соотечественник неплохо зарабатывал на письменных повествованиях о преследованиях. Зная языки, он тем, кто выехал, а языков не знал, сочинял рассказы о том, как их преследовали. Сам он, я думаю, не подозревал, что подражает Дефо. Одним из многочисленных сочинений создателя «Робинзона Крузо» являлись будто бы дословные записи покаяний преступников, это были такие же «записи», каким явился роман, «написанный им самим» – моряком из Йорка. Так и мой знакомый создавал правдоподобные «показания» о преследованиях. Эмиграционная служба, вероятно, догадывалась, что это – выдумка, но принимала по принципу Se non e vero, e ben trovato,  пусть неправда, зато хорошо изложено. В одном из «показаний» от имени заказчиков мой знакомый рассказал, им пришлось выехать, потому что антисемитским нападкам подвергалась их кошка. Эмиграционная служба, судя по результату прошения, искусством сочинителя оказалась доведена до слез: владельцы без вины виноватой кошки получили политическое убежище.

Российская студентка, знавшая имя Канта и поразившая американскую профессуру осведомленностью, была исключением: отличалась общительностью. Она не говорила, будто в Советском Союзе её преследовали, но все-таки присочинила. Меня она уверяла, будто жила в центре Москвы, а жила на окраине, на Хорошевском шоссе. Спрашиваю: «Разве это центр?» Студентка уже успела усвоить, что всё, даже география города, есть твое мнение, и она свое мнение выразила: «Для меня это центр». Она же мне сказала, что её отца не выпускают из России. Кем был отец, я не спрашивал. Но жили они в тех домах, что были построены немецкими пленными и заселены нашими военными. Оказалось, действительно её невыпускаемый отец – военный. Мне она этого не говорила, но как-то в библиотеке ищу по компьютеру книгу, по ошибке нажимаю не ту клавишу, выскакивает её фамилия, необычная, легко отличимая. Числится по разделу «Оборонные документы. Доступ ограничен». Короче, в спецхране. При встрече спрашиваю: «Это твой отец?» Нет, отвечает, дедушка. Два поколения при погонах снабжало заграницу секретными сведениями, что и обеспечило внучке-дочери поступление в университет, где она поразила профессуру знанием имени немецкого философа.

Узнал я и других детей, чьи родители обеспечили их заграничное обучение выдачей научных секретов и разбазариванием музейных ценностей, тех секретов и ценностей, которые советская власть доверила хранить и беречь этим папам и мамам, а папы и мамы, очевидно, сторонники горбачевского нового мышления, делились с мировым сообществом национальными сокровищами и государственными секретами. Что спрашивать с родителей, если пример «открытости» подал назначенный в перестройку председателем КГБ и первым делом выдал Западу такие секретные документы и такие тайны, что наши противники подумали, что их обманывают. Промышляли большие ученые, невероятные эрудиты продавали за рубеж попавшие к ним руки книжные фонды, а пришедшие к власти преступным путем, сочувственно понимая эрудитов, их щадили и даже награждали как хранителей национальных сокровищ, очевидно, по-христиански раскаиваясь в собственных грехах и следуя заповеди «Не судите, да не судимы будете».

Особый случай – Андрей, фамилию, к сожалению, не помню. Похожий на школьника, он уровнем развития превосходил университетских студентов. Интересы у него были научно-технические, судить о них я не мог, но очевидна была обширность и жажда знаний. Мы с ним часто встречались в библиотеке, приходил он ко мне в кабинет, с удовольствием его выслушивал – молодой человек, увлеченный познанием, собирался поступать в Бауманский, приехал в Америку усовершенствовать английский и ознакомиться с уровнем образования. Как-то в разговоре без особых намерений я спросил Андрея о его родителях. Не я начал разговор, он сам упомянул «Мои родители…». «А кто у тебя родители?» Ответ: «Торгуют оружием». Со знанием дела добавил: «Легким». От его родителей я получил письмо в ответ на мою хвалебную характеристику их сына. Тон письма суховатый, сквозила тревога: не слишком ли откровенен их не по возрасту многознающий сынок? Андрей вскоре уехал, присылал мне письма, но продолжалась наша переписка недолго, оказался я неспособен удовлетворить его любознательность. В каждом письме он ставил множество вопросов, но в конечном счете два, на которые я не мог ответить. Первый вопрос, как поживает его китаянка. У меня сведений не было: он нас не познакомил. Второй вопрос: «Как вообще всё?».

«Не знаю другой страны, где бы существовало так мало независимости мысли и свободы в дебатах, как в Америке».

Алексис де Токвиль (1835).

Если бы то не слова крупнейшего апологета американской демократии, их сочли бы ложью, глупостью или плохим парадоксом. Но проницательный французский наблюдатель, следом за русским путешественником Павлом Свиньиным, предсказал единство судеб Америки и России, пророчества осуществились, приходится подумать над давно замеченными противоречиями в устройстве США. Самое известное, пожалуй, тирания большинства, которое необходимо укротить контролем меньшинства. Не являются ли противоречия источником той силы, что обеспечила Соединенным Штатам устойчивое положение сверхдержавы, наделив американцев сознанием своей безусловной правоты? Американца переубедить нельзя, он останется при своем мнении, продолжая верить тому, чему хочет верить.

В Американском Университете Вашингтона, где я преподавал один семестр, у меня было два курса, в одном – семь студентов, в другом семьдесят. А на Лонг-Айленде я в Адельфи за шесть лет полной и почасовой нагрузки провёл двенадцать курсов в пятидесяти четырех группах, в Колледже Нассау десять лет каждый семестр читал два-три курса. В общей сложности, думаю, в трёх американских учебных заведениях через мои курсы прошло, если не тысяча, то несколько сот студентов, и я не помню, чтобы после нашего обмена мнениями я услышал: «Вы, профессор, правы».

Из-за несогласия студентов не дали мне в Адельфи повторно прочесть курс, хотя это почти неизбежная нагрузка для предподавателей-гуманитатриев из нашей страны. У студентов курс известен под названием «Толстоевский». Со своей стороны я прибавил Тургенева, Чехова и Горького, курс начал с русских – истолковал термин, принятый наряду с итальянцами и французами, определившими жанры и стили западной литературы, а наши писатели дали рус-сан, русский роман, образцами которого служили «Отцы и дети», «Война и мир», «Братья Карамазовы»».

Вести курс предстояло на особом отделении студентов-отличников. Отличники насторожились, когда, говоря о Толстом и Достоевском, я рассказал об их разочаровании в Западе. А выдержкой из американских очерков Горького, который назвал Америку «мусорной корзиной Европы», оказались обижены. Как контраргумент я привел горьковские слова о своей стране: «Живут в безгласии и ничтожестве…». И вообще, говорю, «грязная лужа» нередко служила и служит у нас символом отечества.

Выслушали молча, надувшись, и донесли на меня в деканат, что я занимаюсь поношением их страны. Сын понесшего наказание за утрату политической бдительности, я удивился такому доносительству. Конечно, что было, то было у нас, но было в сталинское время, а как сталинское время истекло, наказание признали незаслуженным.

Столкнулся я с тем «мелочным патриотизмом», о котором и де Токвиль говорил. Декан отличного отделения не сказал мне ни слова, но за учение платят студенты, точнее, их родители, а студенты не хотели слышать того, чего не хотели слышать. Покупатель всегда прав согласно законам рыночной экономики, и я уже больше не получал этого курса, хотя декан мне сам же говорил, что хотел бы записаться ко мне в группу на следующий год. Не успел я рассказать отличникам об отказе Достоевского донести на террориста, поставленного к позорному столбу на той же площади, где он сам некогда стоял: после предательства у нас несмываемое пятно – донос.

«Красота в глазах того, кто смотрит»

Маргарет Гангерфорд. «Молли Даун» (1878).

Эта псевдомаксима признана всеми поколениями, будто мудрость некоего авторитета древности: Beauty is in the eye of the beholder. Принцип упрощенного релятивизма подхватили как лицензию на провозглашение и превознесение любой чепухи: кому уродство, а кому – красота! На самом же деле это – ироническая фраза из романа позапрошлого века, давно забытого и, подозреваю, никем уже не читанного, а если все-таки проверить, что же в романе сказано, то смысл получается другой. Сюжет таков: небогатому молодому человеку нужна богатая невеста. Две дамы, принимающие в нем участие, подыскали особу с деньгами, но, беда, непривлекательна. И тут одна из советниц изрекает с иронией, дескать, ничего: «Красота в глазах того, кто смотрит». Не красоту в уродстве увидит искатель выгоды, увидит, что ему нужно, а нужна ему не жена-красавица, нужны её большие деньги, какой ни была бы она уродиной – такова суть сказанного сообразительной советчицей. Иначе говоря, не относительность вкусов утверждает ставшая провербиальной фраза, а принцип прагматизма, если туманным термином прикрыть цинический практицизм. Пробовал я толковать об этом своим студентам, но вытащить их из умственной западни не удавалось. Пытаясь их переубедить, я ловил себя на невольном припоминании суждений Вильяма Джеймса, передо мной были молодые люди, которые, скорее всего, даже не слышали о нем, но воплощали им обозначенный принцип: истина есть то, что насустраивает[314]. Не устраивает, значит, неистинно. Студенты так и говорили: «Это – по мне» или «Нет, это не по мне» Мои поправки к их представлениям им не нравились, как «подпольному человеку» не нравилось дважды-два – четыре. Мои студенты не принимали ничего, что не удовлетворяло их своеволию. Они пожимали плечами: «Вы, профессор, так это понимаете, а мы понимаем по-своему».

Пытался я настаивать: «Мое мнение основано на сказанном в книге!». Но сверяться с книгой студенты и не собирались. Всё, что я слышал в ответ: «У вас мнение и у нас мнение». Говорю: «Мнение мнению рознь в меру осведомленности!» В мое сознание разница внедрилась с тех пор, как объяснял мне таблицу умножения прирожденный математик. Однако современную молодежь приучили к умственному равенству, о проверке мнений молодые люди слышать не хотели.

В ответ на мои поучения студенты доносили по начальству, что я настроен антиамерикански. Упреки студентов мне в антиамериканизме отличались от привычных для моего поколения отечественных обвинений в антисоветчине. У нас антисоветскими считались мнения политические, антиправительственные и антигосударственные. Но даже в годы холодной войны по мере моего международного представительства я не делал политических антиамериканских заявлений – такова была установка нашей стороны в Двусторонней комиссии. Студенты же мою критику их безалаберности и лени расширяли до оскорбления их страны. Некоторые прямо на занятиях говорили: «Вы поносите нашу страну!» Им я отвечал, что не страну поношу, а их самих, потому что они недостойны своей страны, не я антиамериканец, а они – не американцы: «Вы всего лишь американские граждане, понятия не имеющие, что такое американец!». А студенты и не спорили, делая свои выводы.

Пытался я возбудить у них интерес к литературе, воздействуя на их патриотические чувства неутешительной статистикой. «Знаете ли вы, какое место в мире ваша страна занимает по грамотности?» – ставил я перед ними вопрос, думая поразить их в самое сердце цифрой 49, однако пал жертвой собственного замысла, услыхав от них преспокойное предположение: «Что-нибудь, двухсотое». Свою безграмотность студенты сознавали и не стыдились, у них не было заносчивости наших всезнаек, это похвальное качество, но не было и стремления узнать, чего не знаешь. То была живая иллюстрация к труду Хофштадтера «Анти-интеллектуализм в американской среде»[315]. Всякие грамотеи, ученые умники столько раз надували простых американцев, что слушать их не следует, – таков тезис этой книги из длинного ряда сочинений, появившихся со времен Алексиса де Токвиля, объяснившего особенности американского сознания.

Хофштадтера я раньше не читал, когда же стал испытывать сопротивление студентов моим попыткам просветить их, то спросил Роберта Девлина: «Что же это такое?!» Роберт рекомендовал мне прочесть книгу об американской традиции анти-интеллектуализма, я прочитал и понял, что открываю Америку, которая давно саму себя открыла.

«Причина, по которой экономические предсказания оказываются зыбки и неопределенны, заключается в том, что экономика отличается от таких наук, как физика и математика».

Роберт Хейлбронер.

Среди Олин-профессоров был и уже занесённый в энциклопедии историк экономической мысли Роберт Хейлбронер. «Мыслители от мира сего», его книга, вышедшая ещё в пятидесятых годах, произвела эффект откровения, вроде книг Бахтина о Достоевском и Рабле. Бахтин открыл разноречивые голоса в одном-единственном слове, Хейлбронер показал: происходящее в обществе – в природе данного общества.

В профессорском кафетерии ученый патриарх в обеденный перерыв, по требованию ректора, проводил своего рода симпозиумы, что, как известно, значит беседы за пиршественным столом. Пировать мы не пировали, но беседовать беседовали. «Скажите, – однажды обратилась к Хейлбронеру участница наших встреч, – что же все-таки имел в виду Маркс, когда говорил, что он не марксист?» Старик глянул на меня как на верующего марксистского исповедания и, поскольку смысл высказывания неясен, с понятной неуверенностью произнес: «Думаю, превращение марксизма в догму». Лифшиц толковал иначе, но затевать дискуссию было неуместно.

Кроме занятий, нам полагалось выступать с публичными лекциями. Выступил и Хейлбронер. Вскоре вышла его новая книга «Перспективы на будущее», и стало возможно им сказанное прочитать и проверить, правильно ли я его понял[316]. Одна из намеченных перспектив предполагала продление сроков образования. Зачем? Иначе молодёжи нечем заняться – рабочих мест уже нет, а станет ещё меньше, поэтому надо учиться, учиться и учиться. Разумеется, то была наименее реальная из перспектив, но самая мысль о подобной возможности меня поразила. Выходит, дольше учиться станут не ради того, чтобы набраться больше знаний, а за ненадобностью знаний. Идея обратного прогресса заставила меня вспомнить наши кремлевские звезды, светившие днём ярче, чем ночью: иначе, при солнечном свете, красные звезды казались бы черными. Парадоксы универсальны и не знают границ! Прогноз Хейлбронера, словно вспышка, осветил неудобства, которые я испытывал в Колледже Нассау, общаясь со своими студентами: их загнали в аудитории силком, ибо кроме учения, больше никаких занятий для них не было. Что почтенный ученый предсказывал, с тем я сталкивался каждый день. Многие из моих студентов, здоровые молодые ребята, вместо того чтобы изучать поэтику повествования, охотнее, я думаю, дробили бы камень на дорогах или занимались слесарным делом, но в дорожных рабочих или слесарях не испытывалось острой нужды, а для студенток сферой деятельности оказалось обнажение. Открылось мне это случайно.

Во время лекции одна студентка разговаривала по сотовому телефону, и на мой вопрос, станет ли она вести телефонные разговоры на работе, получил ответ: «Конечно!» Что же у неё за работа такая? Прогуливает собак, владельцы которых впали в немощь, а собакам телефонные беседы не мешают. В конце семестра, когда студентка сдавала курсовую, я, между прочим, у неё спросил, продолжает ли она заниматься собаковождением. «Нет, – отвечает, – зарабатываю стриптизом». По правилам политической благопристойности не принято обнаруживать своих эмоций, но легкая тень, вероятно, моё чело все-таки омрачила и едва заметная судорога всё же исказила мои черты, потому что последовал совершенно деловой вопрос моей (совсем неплохой) студентки: «Разве вы не знали, что многие из нас работают в порнобизнесе?»

Ах, вот почему с девичьих лиц не сходило выражение томления и муки, когда я, прилагая все свои педагогические навыки, пытался донести до них отличие внутреннего монолога от потока сознания! В Адельфи ребятам, прослушавшим мои курсы «Политика и литература», «Смена средств изображения от Ренессанса к Модернизму», удавалось устроиться в автомеханики, и если мне требовалось починить шину или карбюратор, я имел преимущества привилегированного клиента. Один из моих студентов, сумевший выслужиться до управляющего бензоколонкой, сказал: «Какой же у вас был интересный курс!». А на вопрос, что за курс ему понравился, ответил: «Не помню».

Из студентов всех трёх учебных учреждений многие отличались тем, чего от них, американцев, я никак не ожидал: они оказались антиподами Джека Лондона. Не слыхали об американце, как я думал, общеизвестном и образцовом, о том всемирно прославленном, который говорил, что чтение и труд сделали его человеком. А студенты, как только это от меня услыхали и раскусили, в чём суть, и сразу же заняли анти-джек-лондоновскую позицию. «Зачем же, профессор, мне жопу драть и напрягаться, когда у меня всё есть?» – сказал студент, специально оставшийся после занятий, чтобы приватно вправить мне мозги. «Всё», им перечисленное, включало телевизор, диван, и чтобы с дивана не вставать, дистанционный контроль, пару бутылок пива и, само собой, бабу, по-нашему, по культурному, подружку. Поразила меня убежденность, с какой студент внушал мне свои требования к жизни. Автобиографическое эссе Джека Лондона «Что значит для меня жизнь» переводил мой отец, текст я знал наизусть, и новейшая вариация на ту же тему меня потрясла.

Не знали студенты изначального смысла расхожих выражений, отличавших американцев среди человечества. Например, «самодельный» (self-made), значит, всем обязанный только самому себе или «занимайся своим делом» (mind your own business). Если и знали эти выражения, то толковали их по-своему. «Главное, заниматься своим делом», – некогда сказал Уилл Роджерс, ковбой-актер, народный философ, фигура общенационального значения. А молодые американцы рубежа XX–XXI вв. понимали «своё дело» не по-деловому. У абсолютного большинства из них своего дела не было, и способность добиться своего своими силами они понимали как требование «Не суйтесь в мою личную жизнь!», «Отстань!» и «Не приставай!». Всё это в духе поворота 60-х годов от проблем общественных к самообожанию: чего тебе ещё надо? Занимайся собой!

«Свобода, вам предоставленная, это ловушка, – пытался я внушить студентам, – свобода оставаться такими, какие вы есть. Пишите, как хотите, говорите, что и как хотите, одевайтесь во что вам угодно, получайте любое удовольствие, от вас ничего не требуют, но и вы претензий не предъявляйте! Будете просить работы, а вам скажут, что же вы просите, ведь от вас ничего не требовали. Вас освобождают, чтобы от вас освободиться».

Традиционное удовлетворение от сбывшейся американской мечты: достиг! Добился ценой усилий! Теперь – получил. Вместо достижения – получение, массовый, сравнительно дешевый гедонизм стал повседневностью и сказывается во всем, скажем, в позах студентов, предпочитающих во время занятий полулежать, а то и лежать. В Адельфи попросил меня преподаватель прийти к нему на занятия, чтобы поговорить о литературе с его студентами. Один из них на протяжении нашей беседы возлежал на кушетке, почему-то стоявшей в аудитории. Преподаватель не сказал ему ни слова. А что скажешь? Студент не нарушал дисциплины и не хотел меня оскорбить, он хотел заодно со знаниями и удовольствие получить, расслабиться. Своим глазам и ушам я всё не доверял, пока не прочел у Збигнева Бзежинского: «Достижению какой цели следует посвятить себя западному человеку после победы над коммунизмом? Для многих представителей среднего сословия ответ на вопрос заключается в двух словах: гедонистический релятивизм – безо всяких глубоких убеждений и мировых проблем, а просто хорошая жизнь, определяемая на бирже средним промышленным показателем DOW JONES и ценой горючего»[317].

Разумеется, всё сравнительно. Полвека тому назад, когда я впервые увидел Америку, и тогда, наверное, говорили: «Кушай!» и потом спрашивали: «Получил удовольствие?» Но таких слов не было слышно на каждом шагу, а сейчас пожелание удовольствия раздается, будто «Привет!» и «Как дела!» Утробно-гастрономические предложения и вопросы слышны то и дело, чем бы ты ни занимался, где бы ни находился, всё должно восприниматься на вкус, быть приятным до приторности. Раньше в «Нью-Йорк Таймс» не было вкладыша «Куда пойти покушать?», теперь даже ответ на вопрос «Куда поехать?» (по литературным местам) состоит из советов «… и где покушать». На голодный желудок, понятно, далеко не уедешь, но цель путешествий, и не близких, ставится так: куда поехать, чтобы там вкусно поесть. Литературные места предлагается посетить, чтобы выпить и закусить, где выпивали и закусывали не читанные Стейнбек и Хемингуэй.

О неотъемлемой от национального самосознания самокритике, которая в американской литературе сильна, как в литературе каждой страны, мои студенты представления не имели. Предлагал им без имен критические высказывания крупнейших американцев об Америке: «Кто так высказывался?» Хор голосов: «Какие-то иностранцы!» А это были Джеймс Фенимор Купер, Ральф Уолдо Эмерсон, Марк Твен, Синклер Льюис и Генри Льюис Менкен[318]. Студенты были уверены, что они уже знают и умеют всё им необходимое. Их самообольщение меня озадачивало, но постепенно я осознал, что это же национальная психическая особенность, которую Вильям Джеймс и определил как «желание верить». Им же было обосновано прагматическое убеждение, что знать необходимо лишь то, что нужно, а уж это поголовно все студенты знали: как пользоваться новейшими электронными приспособлениями.

Красивое зрелище в Коллежде Нассау возникало каждый вечер с наступлением темноты. В самом сердце учебного городка находилось футбольное поле, по нему после занятий бродили студенты и… говорили между собой? О, нет! Каждый, казалось, говорил сам с собой, словно на поле выпустили помешанных: у них были сотовые телефоны новейшей марки, с наушничком за ухом, вот они и выглядели, как страдающие аутизмом психически больные. Сотовые телефоны имелись у всех. Как курильщики спешат закурить и от души затянуться, так студенты хватались за телефоны, едва отзвонит звонок после занятий. В темноте, словно светлячки в летнюю ночь, начинали мелькать огоньки. С чудесами современной техники студенты управлялись умело, как умели штопать шины и налаживать карбюраторы, и та же молодёжь, вооруженная новейшей техникой, не знала ничего. Не мои слова. Это я повторяю, что услыхал от местного преподавателя: «Учтите, наши студенты не знают ничего, и это надо понимать как ни-че-го». О чём же молодые люди говорили, пользуясь «сотовыми»? Они иллюстрировали мысль Генри Торо, а он, узнав о телеграфе, задал вопрос, много ли люди смогут сказать друг другу, когда появилась возможность перекинуться словами из одного конца земли в другой? Из темноты слышится: «Ты искалечил всю мою жизнь! Пошёл…». Говорит некто (словами из Шекспира) «в первом цвете юности», но приводит цитату из прижизненных шекспировских изданий, которые ещё в позапрошлом веке были экспургированы, очищены от подобных выражений.

Среди студентов один промелькнул, словно вспышка. Черный. Вёл себя вызывающе. На занятия являлся с опозданием и, возможно, на взводе. Нет, не выпимши – я бы распознал. Не знал ничего и был малограмотен. Подает первую письменную работу, каракули. Но когда я разобрался в каракулях, не поверил своим глазам: у него есть голова, а в голове – мысль. Ради проверки своего впечатления показал жене. Она, готовая исправлять Черчилля, разделила мое изумление: «Он думает!» Узнал его телефон, стал звонить. Автоответчик, женский голос, вероятно, мать. Намеренно произнес речь, восхваляя этого парня и одновременно говоря о том, что ему нужна поддержка, им необходимо заняться – он того стоит. В мои приемные часы он сам пришел ко мне в кабинет и – в слезы: «Профессор, я – конченый!» Больше я его не видел.

Ещё случай. Отличник, скромный, дисциплинированный, попросил разрешения не приходить на занятия. Классов он не пропускал и не опаздывал, я и не спросил его о причине пропуска. Назвал мне причину другой профессор. «А вы знаете, – говорит, – этот парень сможет получать за год столько, сколько мы с вами не заработаем за всю жизнь?» Оказывается, мой лучший студент, который писал хорошие домашние работы по курсу «Поэтика повествования», был лучшим бейсболистом университетской сборной, настолько хорошим, что его решили посмотреть из высшей лиги. Не знаю, выдержал ли он бейсбольный экзамен, но если выдержал, то, желая ему всяческого успеха, я задавался вопросом, пригодится ли ему на жизненном пути поэтика повествования[319].

За рулем

«Американцам нравятся автомобили, потому что американские города созданы для машин, нет лучше способа добраться из пункта А в пункт Б».

Из Интернета.

В Америке, чтобы преподавать, мало знать свой предмет и получить место, ещё надо уметь водить машину, иначе до работы не доберешься. Вот и пришлось сесть за руль. Думаю, Анатолий Андреевич, водитель редакционной машины, не поверил бы своим глазам, увидев меня за рулем, мастер своего дела считал, что я не умею даже расположиться в черной «Волге», как подобает начальнику. А тут пришлось заплатить за восемьдесят два урока вождения, и стал я, очутившись на дороге, замечать эстетическое перерождение американских автомобилей, подобное угасанию скульптурной классики. Так у нас два памятника знаменуют поворотные пункты нашей истории: Петру I и Александру III – пушкинское «Россию поднял на дыбы» и розановская «Россия – свинья матушка»: вместо порыва и подъема – упрямство и консерватизм.

Классический американский автомобиль олицетворял скорость и комфорт, нынешние машины воплощение самообережения. Пожирающие пространство акулы на колёсах потеснены поросятами на колесиках и матерыми хряками на катках. Колеса новейших легковых машин, кажется, способны выдержать бронетранспортер и даже танк, семейные экипажи своим видом угрожают: «Ррраззадавлю!». Старинные американские авто можно видеть на приколе, однако они даже когда стоят, летят вперед, а мимо них стоит поток движущихся, лишенных грации автомобильчиков и толстых таранов, кажется, не едут, а упираются. Корабли шоссейных путей создавались для американцев, что рвались на простор, а сейчас заботятся о безопасности. Другая динамика!

«Профессор У. не приемлет современной Америки», – студенты уточнили свои помещенные в Интернет доносы, в которых была доля правды: конфликт между нами явился возрастным. От своих американских сверстников я слышал: «Исчезло понятие о пристойности». Понимать надо как отвержение меры. Лозунг времени: Anything Goes – «Всё сгодится» или «Допустимо всё». Родственница Джека Лондона, с которой я познакомился, удостоверила: «Рабочая дисциплина пущена псу под хвост». О том же говорится в «Разъединяющихся Штатах» Артура Шлезингера[320].

Сейчас не перестают напоминать, что Америка – страна эмигрантов, но напоминание должно быть дополнено, что и сделал Шлезингер: пришельцы приспосабливались к основе, а в основе – протестантская трудовая этика, о которой многие современные американцы и слыхом не слыхали. В нашем представлении об Америке, которое разделяли и Менделеев, и Ленин, это страна умеющих работать, а мне попалась книжка, характерная как знамение времени. Но в отличие от анти-интеллектуализма, спросить мнения о той книге было не у кого. Похоже, о ней никто и не слышал. Мне она попалась на развале никому ненужных изданий. «Соединенные Штаты неумения» – увидев название, я подумал, что это какая-то устаревшая антиамериканская, коммунистическая пропаганда[321]. Оказалось, автор – правоверный патриот из Пенсильвании, выпущена книга почтеннейшим бостонским издательством, в котором некогда вышла первая книга Джека Лондона. То же издательство выпустило несколько нелицеприятных книг, в том числе, о промывании мозгов «Похитители разума» моего друга Сэма Чавкина. Если такие книги читают, то откладывают в сторону, словно и не читали, будто их не существует.

Для меня книга стала настольной, её подтверждала реальность, с какой я сталкивался каждый день, на каждом шагу, но, пока не прочитал этой книги, не решался верить ни своим глазам, ни своим ушам, ни своим мозгам, ощущениям и впечатлениям. Прочитал и с тех пор читаю и перечитываю, делаю вырезки из газет, подтверждающие сказанное в книге и мой повседневный опыт, вырезки вкладываю между соответствующими страницами. В книге меньше двухсот страниц, за годы пополнений она сильно распухла. Первой вырезкой была статья о неполадках с космической ракетой, ответственной за пуск оказалась не специалистка, а чья-то баба. Последняя из сделанных на сегодня вырезок – об утрате культуры труда и даже исчезновении желания работать[322].

Позвольте, возразят мне, не хотите же вы сказать, будто в передовой стране никто и ничто не работает? Глупостей стараюсь не говорить, но Америка – большая страна и в ней всё есть. Занимающие рабочие места и не умеющие работать попадаются на каждом шагу, и не моги никому из них выразить неудовольствие, малейшая претензия воспринимается как нарушение прав личности, как у нас, слышу, несогласие называют экстремизмом. Появление книги о некомпетентности, распространившейся подобно эпидемии, – один из признаков кризиса индивидуализма. Все стало массовым, как говорил Константин Леонтьев: разлитие не развитие, уровень понизился. Один из моих студентов оказался совладельцем ресторана, он мне объяснил, почему нет профессиональных официантов: «За квалификацию надо платить». Книгоиздатель Дэвид Даскал, выпустивший «Железную женщину» и «Люди и ложи» Берберовой, устроил нам с женой экскурсию на Уолл-Стрит. Бывать на Уолл-Стрит я раньше бывал и – недоумевал. Со школьных лет мы слышали об «акулах Уолл-Стрита», и я ожидал увидеть ширину и простор, где «акулы» могли бы развернуться. Вместо этого увидел узкую и короткую улочку, ручейком пробирающуюся в ущелье из банков. Неужели не могли расширить? Наоборот, сузили! Дэвид объяснил: «Так было устроено, чтобы переходя из банка в банк, занять пару миллионов». «Каким образом?!» – «Достаточно рукопожатия».

Когда так было устроено, людей, которые бы под честное слово давали в долг миллионы, было считанное число, а теперь и миллиардеров – толпа. Что это за миллиардеры, что у них за дело, не всегда известно. Английский журнал «Экономист» поместил обзор голливудских фильмов, в которых повторяется один и тот же мотив: зачем трудиться в промышленности, если можно обогатиться возле промышленности[323]. Нынешняя деловая новизна отличается неопределенностью и непонятностью. От состоятельного человека я услышал: «Мне трудно вам объяснить, чем я собственно занимаюсь». Появилось и понятие «странные специальности», развелось множество специалистов не известно в какой области, знатоков неведомо чего, тем не менее, они неплохо кормятся и даже обогащаются. Существовала книга «Происхождение крупнейших американских состояний», которая служила источником Драйзеру, когда он писал свою трилогию о титанах бизнеса. Происхождение бывало нечисто, но Каупервуды и Барнсы создавали страну, а сейчас крупный бизнес бежит из страны.

Деловых динозавров, какие у нас не водились, я успел увидеть за время моих ещё первых командировок. Работоголики, по-нашему одержимые бесом деятельности, доживали свой исторический век, сидя по своим мастерским и лавочкам, готовые сидеть хоть круглые сутки в ожидании потребителя. Заставить их в положенный срок прекратить заниматься своим делом можно было лишь силой закона, запрещавшего работать дольше определенного часа, и угрозой крупного штрафа. Теперь, шагая мимо тех же мастерских и лавочек, видишь объявления «По праздникам не работаю», «Приходите в другой раз», «Скоро вернусь», «Ушел в отпуск». Куда же ушел от своего дела? А дело уже не его, он перестал быть хозяином, продал свою лавочку и в бывшей своей лавочке работает служащим «от и до». И работает так, как работают, занимаясь не своим делом. Делает вид, что работает (знакомо?), а сам ждет не дождется, когда лавочку можно будет запереть и вывесить на дверях «Закрыто». Надо было мне заверить документ, ищу нотариальную контору, нахожу: «Открыто». Захожу и слышу: «Нотариус взяла выходной». Возмущение выражаю крепкими словами, они не понимают, я понимаю свою ошибку: выругался по-русски. Невольно получилось, почувствовал себя, как дома: расхлябанность такая, что поверить трудно: вроде винтов со стершейся резьбой, сколько ни закручивай – не держат. Всегда всё было, вопрос в степени и пропорции. У нас на потребителя смотрели как на помеху интересному разговору. «Разве вы не заинтересованы…» – стал я спрашивать в Москве на почте, где на меня долго не обращали внимания. Ответили, сжигая меня взором: «Мы ни в чем не заинтересованы». И вот, заходя в магазин, вижу, что мешаю продавцам наговориться.

На протяжении примерно сорока лет в Америке, с 60-х годов, поддерживали попустительство и допопустительствовались. Неспособностью сосредоточиться студенты доводили меня чуть ли не до истерики. Я начинал им угрожать: «Вас на работу не возьмут, вы же думать о деле не можете!» Думают преимущественно о своих «девочках» и «мальчиках», и если приходит нам очередной счет с ошибкой, то я, зубами скрежеща, догадываюсь, это выписал кто-то из моих студентов, которого имели несчастье взять на работу. Уже какой год в списке бестселлеров числятся книги Малькольма Глэдвелла, доказывающего, что не умея и не зная, можно достичь всего. Автор пудрит читателям мозги, ссылаясь на полумифы и мифы о том, как кому-то что-то удалось «вовсе без понятия». «Это протест против образованности и талантливости», – пишет рецензент, обнаруживший в имеющих невероятный успех книгах ошибки, что, очевидно, и обеспечивает успех автору. Он собственным невежеством доказывает: «Дерзай, не зная и не умея!». Самый знаменитый современный творец, Энди Уорхол, маслом не писал и не рисовал, раскрашивал фотографии, сделанные не им, и вот по его примеру неспособность и неумение возведены в творчество.

Энди Уорхол! С каким почтением студенты произносили это имя. Студентка, прослушавшая мой курс о развитии эстетических представлений, слушала внимательно, возражать не возражала на мою критику, но в конце семестра после занятий подошла и говорит: «Энди Уорхол – серьезное явление». Серьезен не он сам по себе, серьезны последствия его примера. «Поп-художник Энди Уорхол побудил множество людей поступить в художественные школы, и большинство из этого множества сделались безработными»[324]. Школы их ничему не научили. Ведь сам Энди Уорхол не мог быть образцом рисовальщика или живописца, он считал, что главное – суметь стать знаменитостью. Неважно, какой знаменитостью, важно стать знаменитым, хотя бы на пятнадцать минут. «Все, что вы восхваляете, было и ушло, а что вы критикуете, существует и ничего другого сейчас нет», – это имела в виду рассудительная студентка. А раз нет, стало быть, остается один выход, играть по современным правилам, иначе не пробьешься. Вдумчивой студентке я не ответил. Что скажешь? Ей жить в этих – не других условиях. Сорок лет тому назад Михаил Лифшиц, сообщая о шестидесяти тысячах долларов, уплаченных за пустые стены Ива Клейна, не говорил, что «дальше ехать некуда». Напротив, говорил: посмотрим, что будет дальше, но, думаю, не предполагал, как далеко зайдет. Сколько дали на аукционе за фотографию, раскрашенную Энди Уорхолом? 42 (прописью: сорок два) миллиона. И это не последняя цена. По сообщениям печати, раскрашенные Энди Уорхолом фотографии идут на престижнейших аукционах дороже классической живописи. В том и заключается рыночная экономика: ценность предмета сама по себе, а стоимость того же предмета, принятого на рынке за товар, сама по себе.

Проделал я со студентами и такой опыт. Из фильма по роману Рэя Бредбери «451 градус по Фаренгейту» показал сожжение книг. Спросил: «Где такое возможно?». Хор голосов: «В нацистской Германии!» На следующее занятие принес книги, показанные «сожженными»: целая полка названий – «Дэвид Копперфильд», «Отелло», «Гордость и предубеждение»… Спрашиваю: «Какие из этих книг вы читали?» Молчание. Ни один – ни одной. «Вот, – говорю, – и сожжение, даже без огня».

Мода, принятая моими студентами, делала их похожими на оборванцев, декоративных. Дыры на джинсах покупные и дорогие, рубахи специально рваные, волосы взлохмачены и поставлены торчком, волос к волоску, тщательно, по моде, у некоторых ребят портки полуспущены, но в меру, как надо. На вопрос, зачем они себя так старательно за немалые деньги уродуют, ответ: «В знак протеста». «Протеста против чего?» Ответа я уже не получил. Протест есть протест, а как же иначе, без протеста?

Вёл я занятия в те годы, когда Адельфи готовился праздновать столетний юбилей. Все стены были увешаны фотографиями вековой давности, в том числе фотографиями студентов тех времен. Из моих студентов на них походил один единственный, старательный и воспитанный, одетый так, как некогда одевались студенты, как взрослые люди, при галстуке. «Кто же из вас протестует? – спросил я студентов, когда его не было в классе. – Все вы, которые, как по команде, растрепаны? Или один он, прилично одетый?». Эти же студенты нелестную характеристику соотечественников приписали иностранцу, а то были слова Джеймса Фенимора Купера.

А не кажется ли мне, будто в мое время солнце светило ярче и небо стояло выше? Однако у меня есть эталон, не подверженный возрастным пристрастиям и погодным условиям. В Адельфи мне разрешили забирать списанные библиотечные книги, а таких было немало (и какие книги!), в одной из них, давно никем не читанной, между страницами лежало письмо. Написано студентом того же учебного заведения. Адресовано профессору, которого я не застал, его уже и на свете не было: письмо двадцатилетней давности. Это был голос из прошлого, других времен, когда и университет был другим, тогда в нем учились желавшие учиться и получавшие стипендии от государства и промышленных компаний, которым нужны были квалифицированные работники. Студенческое красноречивое послание на полторы страницы выражало согласие смириться с оценкой посредственно, а заслуживало такое письмо, по нынешним требованиям, пятерки с плюсом. Показал я письмо декану, профессору традиционной школы. Физик, он был из породы умеющих учить учителей, я приглашал его в свои классы по курсу о развитии эстетических понятий, он рассказывал моим студентам об относительности, и я почти постиг суть эйнштейновой теории, а ведь я бывал на семинарах Капицы, но там, правда, изъяснялись на квантовом языке. Взглянул декан на письмо, взглянул, вздохнул и удостоверил на правах свидетеля: «Такими были студенты». Он тогда уже преподавал и знал того профессора. Студента не помнил, но мы с ним знали: из наших отличников ни один не способен составить такой текст, некогда написанный троечником. Но откуда же у нас брались отличники? Была бы моя воля, установил бы единую систему и студенты третьеразрядного колледжа получали бы не выше тройки, но приходилось ставить четверки и даже пятерки. Инфляция оценок – бедствие повсеместное, признаваемое и в сущности поощряемое, а не только терпимое. «Плохих отметок у нас не бывает!» – девиз учебных заведений самых престижных. Ставил я пятерки и про себя краснел до тех пор, пока на первой странице «Нью-Йорк Таймс» не прочитал, что происходит в Принстоне. Родители студентов, выше посредственно не тянущих, являются к ректору, прямо к ректору, и требуют оценку повысить. На каком основании? «У нас (sic!) в Принстоне троек не ставят!» Краска стыда с тех пор, как я это прочитал, сошла у меня с души.

Одна студентка пригрозила мне судом за то, что я будто бы ущемляю её свободу вероисповедания, хотя я, читая курс по мифологии, всего лишь указал на её плохое знание Священного Писания, в которое она вроде бы верует. Студентка настаивала, что шипы в терновом венце Спасителя были длиной в два дюйма, и когда я её спросил, из какого издания Евангелия она взяла два дюйма, мне было названо популярное изложение Нового Завета для детей. Эти сказки, украшенные выдуманными подробностями, некоторые взрослые сектанты признают как «Живую Библию». Современная вера не имеет канонического текста! Но проректор, которому поступила жалоба, мне посоветовал из-за двух дюймов со студенткой не рядиться, потому – свобода.

От Рене Уэллека посчастливилось мне за годы нашего знакомства и сотрудничества получить все его книги, некоторые из них у меня уже были, и я понёс дубликаты в букинистический магазин, то-то, думаю, оторвут с руками, однако вернулся домой с полными руками: ничего этого не требуется – не числятся эти книги в учебных программах. Зашёл в один, другой и третий букинистический, на дверях которых висели объявления «Покупаем книги!», пока не убедился окончательно, как ни трудно было в это поверить: книг, мною принесенных, не покупают, спроса на Уэллека нет. А ведь Уэллек это не Ролан Барт и не Жак Деррида, не модное поветрие, состоящее из домыслов и подхваченного налету у других, – это итоги исследовательских достижений, результат деятельности поколений, этап развития литературоведения по принципу дополнительности и непротиворечивости, обязательного для дисциплины научной. В том-то и дело – нет этапов. Современная литературная мысль топчется на месте, но чтобы не было такого впечатления, стараются не соблюдать преемственности.

Уже и среди преподавателей попадаются убежденные в том, против чего бушевал Маркс: невежество помогает. На профессорском собеседовании по Шекспиру одна из участниц бессознательно вторила Доверу Уилсону и на моё предложение, не вспомнить ли старика, отвечала: «Я предпочитаю всё новое». И я промолчал: у меня уже был опыт использования такого контрдовода, как напоминание о том, что новое есть всего лишь хорошо забытое старое. Отвечали без смущения: «А для меня это ново». Попробовал бы я так ответить Роману! Но ведь мое знакомство с Уэллеком и началось с того, что он вручил мне свою научную автобиографию, из которой следовало, что у них с Романом были общие если не учителя, то одни и те же книжные авторитеты.

Университет, где я преподавал, находился под Нью-Йорком, в Публичную библиотеку и в большой букинистический магазин, где Хольцман открыл мне счёт, ездил я на электричке. Моим попутчиком то и дело оказывался преподаватель, ушедший на пенсию, но продолжавший вести занятия. На театральном факультете мой попутчик вел технику сценической речи, такой же курс преподавала моя тетка[325], и с этого совпадения начались наши дорожные разговоры. «Пропасть, в которую мы летим и не спрашиваем себя, что будет», – заметил мой попутчик, словно повторяя сказанное о проблемах образования в моей настольной книге о неумении. Ну, думаю, нашел сочувственную душу! За несколько совместных поездок отношения установились у нас приятельские, и я охотно согласился, когда откровенный собеседник предложил мне выступить перед его студентами, он ставил с ними не что иное, а «Вишневый сад».

Принял я за очевидность: от меня ожидается рассказ о том, что значит для русских чеховская предреволюционная пьеса, и пока шел поезд, рассказал моему спутнику, как мой дед видел премьеру «Вишневого сада» в 1904 году, перечислил, кого знал я из участников обновленного спектакля 1940 гг., описал, что собой являла постановка 1980 гг., в которой участвовали мои друзья. По мере того как я говорил, спутник мой, мне показалось, грустнел и даже мрачнел. Поезд пришел в Нью-Йорк, при расставании он с улыбкой все же уверил меня, что даст мне знать, когда состоится беседа. Однако я не услышал от него больше ничего. Но в университетский театр я ходил регулярно и не пропустил постановки, которой руководил мой спутник.

Не знай я заранее, по какой пьесе сделан спектакль, то не смог бы догадаться, что это «Вишневый сад»: какая-то галиматья, имеющая чеховское название и не имеющая отношения к чеховской пьесе. Ни преподавателю, ни его студентам и не требовалось знать, что такое «Вишневый сад». Если бы вместо рассказа о том, как на родине Чехова понимали его последнюю пьесу, я нес околесину, высказывая, что мне думается, он, скорее всего, сдержал бы свое слово. В книге о неумении сказано о современном образовании: «Профессора, озабоченные публикацией своих трудов, необходимой для продвижения по академической иерархии, не учат, студенты неделями не заглядывают в библиотеки, вообще не читают ничего, современная метода анализа в гуманитарных дисциплинах сводится к тому, чтобы как-нибудь по-заумнее распотрошить текст вместо того, чтобы постичь смысл сказанного»[326]. Не поверил бы я ни одному из подобных утверждений, если бы не испытал на собственном опыте.

Тогда же в Америку приехал Димка, академик Арнольд Владимир Игоревич. Узнал я о его визите из газет. Прибыл он и едва… не утонул. Он был спортсменом, и если математическая задача не решалась, он шел на лыжах десять километров, если всё же не решается, шел двадцать, дистанцию увеличивал до тех пор, пока не будет решена задача. По прибытии в Америку, ради решения какой-то задачи, Арнольд решил переплыть залив, на берегу которого стоит Сан-Франциско, а мост у Золотых ворот соединяет полуострова. Димка бросился в воду под мостом и его стало уносить в открытое море, с трудом его выловили. Димка побывал на занятиях и увидел, что вместо изучения предмета предлагается нечто иное. В российской прессе было помещено интервью с ним, где он выразил удивление: «Откуда же у американцев берутся прекрасные математики, если в Америке преподают математику из рук вон плохо?». У меня, мне казалось, уже был ответ на подобный вопрос, и я написал Димке письмо. Написал в математический Институт Стеклова, где он числился, а нашло его мое послание в Париже, с ним успел увидеться брат Сашка, он ездил на конференцию и потом мне рассказывал, что Арнольд вспоминал наши с ним магнитогорские времена, когда он объяснял мне таблицу умножения.

Было бы странно думать, будто в Америке нет умеющих работать или же исчезли энтузиасты-читатели. Большая страна, в ней есть всё, в том числе, возможность получить прекрасное образование. Но надо следуя Теннисону: «Бороться, искать, найти и не сдаваться!». Преимущества американской системы обучения таковы, что позволяют делать постепенный выбор, где учиться, у кого учиться и чему учиться, какие и когда брать курсы. Можно делать перерывы и возобновлять занятия, записываться в классы к преподавателям, у которых есть, чем поучиться. Чтобы преимуществами воспользоваться, нужны… деньги? Деньги в Америке нужны на каждом шагу, но, главное, нужны большие способности, большое, очень большое желание, какое обычно есть у тех, кто и наделен способностями. Необходимо стремление добиться своего, а у многих оно ослаблено.

Мы с женой бываем на лекциях сына, читающего курс генетики в Беркли. Этот филиал Университета Калифорнии считается лучшим государственным учебным заведением, и, само собой, студенты, уж конечно, должны хотеть учиться. Усаживаемся мы в последнем ряду аудитории на триста человек в форме амфитеатра, сидим на верхотуре и наблюдаем за соседями, и я вижу ещё одну иллюстрацию к моей настольной книге о неумении и нежелании уметь. Во время лекции молодые американцы забавляются переговорами на электронных машинках. Лектор некудышный? О нет, ему внимает остальная часть зала, в рядах партера, что заняты студентами из дальневосточных азиатских стран. Состоялся у меня спор со студентами, уверенными, что «азиатам» предоставляется фавор. Какой же фавор, говорю. когда они прилежнее учатся и лучше сдают экзамены? «Ну, – возразили, – это ваше мнение!»

«Что такое Гарвард? Это – Адельфи в штате Массачусетс».

Лозунг ректора-консерватора.

Ректор называл себя «скрытым Сталиным», его попытка терроризировать либерально настроенных преподавателей терпела одну неудачу за другой. Преподаватели, заодно со своими студентами, не хотели ж… драть. В первый год моего именного профессорства студенты на торжественной выпускной церемонии при поддержке преподавателей освистали ректором приглашенного почетного оратора, им был Дик Чейни, в то время Министр обороны. Во весь срок моей стипендии внутренняя борьба уже не прекращалась, в конце концов на очередной церемонии освистали самого ректора, и прервалась связь с Фондом Олина. Моя должность в Адельфи зависела от субдсидии Фонда Олина, стал я почасовиком, а затем подал на конкурс в Колледж Нассау, куда в конце концов и перешел на постоянную должность.

Права занимать должность в таком колледже у меня не было. Не годился? Наоборот, слишком годился, если судить формально по ученой степени, был сверхквалифицирован, а за нарушением табеля о профессиональных рангах следят строго. Если бы не поддержка, оказался бы я на улице. К счастью, авторитетный профессор из Адельфи, который услыхал от меня имя Печерин, обратился к ректору колледжа, Костя Каллаур обратился к Заведующему английской кафедры, а я в разговоре с заведующим, чтобы правильно произнести его имя, довольно трудное, упомянул его однофамильца – забытого шотландского классика, о котором я написал для нашей «Истории всемирной литературы». Заведующий благоволил мне до такой степени, что в конце моей преподавательской карьеры готов был дать мне спецкурс «Лошади в литературе», но в ту пору у меня усилились стенокардические схватки и пришлось уходить на пенсию.

А в начале – страшился: не о поэтике повествования предстояло вещать, а проверять сочинения студентов. Это умела делать моя жена, но она у Ахманихи числилась среди первых. На занятиях, размахивая руками и крича, я старался отвлечь внимание от моего английского. «Наш русский кричит», – сочувственно прислушивались проходившие мимо аудитории американские коллеги. Следовал я Сальвини, который в нарушение правдоподобия требовал дать полный свет в сцене спальни: «Пусть все видят, как умирает Сальвини!». И я кричал, чтобы слышали, какие ошибки я совершаю и не скрываю.

Россия за рубежом

«Ехали на тройке с бубенцами…»

Слова Подревского, музыка Фомина.

Когда впервые, в 60-х годах, попал я за океан не критиком, а кучером, к нашей тройке потянулась эмиграция, и для меня открытием Америки стала американская Россия. Вернувшись домой, написал я статью «Россия за рубежом», но тема оставалась закрытой для нашей печати, опубликовать удалось в отрывках, внутри очерков о лошадях, кроме того сделал доклад в Обществе охраны памятников. Но вглубь и вширь открыл я для самого себя зарубежную Россию, когда уже в 90-х годах мы с женой в колледже Нассау собирали материалы для выставки «Вклад русской эмиграции в американскую культуру».

Русская Америка, продержавшаяся сто двадцать лет (1740–1866), это не эмиграция, а колонизация – разница в направлении и цели: вторжение и вытеснение или приход и приспособление. Единичная российская эмиграция, за вычетом полулегендарных новгородцев, будто бы искавших в Америке спасения от Ивана Грозного, началась на исходе XVIII столетия. Наш удивительный соотечественник Федор Каржавин мог стать участником Американской Войны за Независимость, и не стал лишь потому, что в нём подозревали шпиона, подозревали по меньшей мере три страны: американцы, англичане и французы, а не то четыре, если учесть и Россию. «Купецкий сын», получивший чин надворного советника и личное дворянство, достойный сверстник Фонвизина и Радищева, доверенное лицо Лафайета и Джефферсона, студент Парижского и ассистент Московского Университета, полиглот, энциклопедист, автор сочинений на русском, испанском, французском и переводчик с этих языков – таков Каржавин. Среди его многочисленных переводов числятся «Приключения 4-х российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесенных» – эта карманного формата книжка, изданная без имени переводчика в Санкт-Петербурге в 1772 г., была у Деда Бориса, который собирал всё касающееся Заполярного круга, куда он планировал наладить воздухоплавательное сообщение. После кончины деда книжку я передал в Ленинскую библиотеку, и надо было видеть, с какой охотой они дар приняли, чуть ли не дрожащими руками, потому что этой редчайшей книжки не было в нашем крупнейшем книгохранилище. Приключения или, лучше сказать, злоключения Каржавина на двух континентах, а так же на Мартинике и на Кубе, способны затмить «Необычайные приключения Робинзона Крузо». Всесветный странник, свидетель не только Американской, но и Французской революции, эмигрант и ре-эмигрант, за службу отечеству возведенный во дворянство, однако своего не добившийся ни за рубежом, ни на родине. «Всё напрасно», – последние им написанные слова, возможно, предваряющие самоубийство. Чем было вызвано у Каржавина чувство тщеты всех его усилий, этого мы не знаем, но жизненной задачей его, представителя среднего сословия, было подняться по социальной лестнице, чего он достиг.

Между тем ранние и редкие эмигранты были большей частью люди вроде Дмитрия Карамазова, кающиеся дворяне, которые, стремясь освободиться от барских привычек и сословных предрассудков, уезжали к «последним из могикан» в поисках духовного обновления, желая жить не лучше, а хуже – трудом.

Дмитрий Голицын, потомок древнейшего русского рода, сын посла, он же в Америке – анахорет, Отец Митрий, священник, признанный Апостолом Аллегенских гор; аристократ-демократ Петр Дементьев, ставший Питером Деменсом, строитель железных дорог; генерал Джон Турчин, полковник Генерального штаба Иван Турчанинов, герой Гражданской войны, в генералы его произвёл Линкольн. Письмо Турчанинова Герцену, опубликованное в «Литературном наследстве» (том 62, 1955), отвечает на вопросы, на которые до конца не ответил Каржавин. Это – исповедь эмигранта, нашедшего за океаном, что искал – небоязнь тяжелой работы, однако потерпел и утрату иллюзий из-за слишком больших и неоправдавшихся ожиданий.

Массовая эмиграция, движимая желанием лучшей жизни, началась волнами со второй половины девятнадцатого столетия. Первая, не всегда упоминаемая, волна нахлынула на Америку в конце XIX века и состояла преимущественно из мелких торговцев и земледельцев. Привезли они с собой богобоязненность, трудолюбие, высокоурожайную пшеницу и бублики, что со временем завоевали Америку, потеснив пончики, впрочем, и пончики, как и штаны из плотной парусиновой ткани, известные всему миру джинсы, оказались усовершенствованы смышлёными и работящими российскими эмигрантами первой волны – евреями, украинцами, белорусами и русскими.

«Мост построил инженер из России», – сказал американец, который в 1969-м вёз нас с доктором Шашириным из аэропорта через мост им. Вашингтона. Американец не помнил, а я тогда и не знал имени инженера Моисеева. Бывший студент Балтийского Технологического Института, один из немногих людей с образованием, попавших за океан в составе первой волны, он построил в Америке пять мостов на Восточном побережье, затем был приглашен на Западный берег консультировать строительство знаменитого моста у Золотых Ворот.

Много образованных было во второй, послереволюционной волне, и больше русских, хотя русские составляли и составляют меньшинство эмигрантов из России. Меньшая по размеру, вторая волна произвела за рубежом наибольшее влияние, поэтому её иногда называют «первой». Эта волна принесла за океан опытных специалистов и внесла в американскую науку и культуру вклад обширный настолько, что американские артисты, в особенности музыканты и танцоры, чтобы иметь успех, стали брать русские псевдонимы, над чем посмеялся Фред Астер в кинофильме «Давай спляшем».

Немало школ, в широком и узком смысле, было основано эмигрантами второй волны. Это научные направления, как математическая школа Тумаркина, из которой вышел создатель кибернетики Норберт Виннер; популяционная генетика Добжанского, чьи труды американцы поставили в один ряд с «Происхождением видов» Дарвина; учебные заведения, как Балетная школа Иглевского или фортепьянные классы супругов Левиных в Училище Джулиарда. Поколения американских инженеров прошли курс по сопротивлению материалов у Тимошенко, либо учились по его учебнику. У моего американского свояка я спросил, говорит ли ему что-нибудь имя Тимошенко. Эксперт, определяющий устойчивость зданий в предвидении землетрясений, смерил меня взглядом «Обижаешь!», подвел к полке с книгами в своем кабинете – там стояли труды Тимошенко, изданные в серии «Классики науки». Детская американская классика, книги Э. Б. Уайта, стали известны у нас, но наши читатели едва ли знают, что самая известная из этих книг «Паутинка Шарлотты» была вдохновлена трудами Александра Петрункевича, арахнолога-пауковеда, изучившего американских пауков настолько полно и основательно, что американцы именуют его «Паучьим Одюбоном», по аналогии с художником, запечатлевшим птичье царство Америки.

Сбиваясь со счета, забывают в самом деле третью волну, состоявшую из лиц, перемещенных после Второй Мировой войны, депатриантов-депистов, опасавшихся возвращения в Советский Союз. Эмиграция сторонилась их, принимая за пособников нацизма. «Это же депист!» – приходилось слышать предупреждение, если руку я протягивал тому, кто не заслуживал рукопожатия. Только неведение и случайность спасли меня от несмываемого позора при встрече с Борисом Андреевичем Филипповым, а этот русский, вопреки классификации Ханны Арендт, пример незаурядности зла. В биографическом справочнике о нем сказано: поэт, литературовед, востоковед, иллюстратор, издатель. Справочник вышел в 2005-м, и в нем не сказано то, что стало известно из архивных источников в 2012-м: во время войны Борис Андреевич был, мало сказать, коллаборационистом – служил карателем. Того, очевидно, не знали Григорьев и Медиш, когда в 1990 г. познакомили меня с ним, автором предисловий к сочинениям Ахматовой, Гумилева, Ходасевича и Цветаевой.

Написанное Борисом Андреевичем о Константине Леонтьеве я читал и перечитывал: умно, умно и умно. О некоторых его личных особенностях меня предупредили: выдумывает, причем, правдоподобно, и сам верит тому, что говорит. Это по ходу беседы с ним я успел заметить. Борис Андреевич рассказал, что оказался у нас в лагере вместе с отцом Серго Ломинадзе. В лагере он действительно побывал, но Виссарион Ломинадзе, как я знал от Серго, успел покончить собой прежде, чем его арестовали. Оспаривать Филиппова я не стал, предложил ему написать об удивительной встрече и обещал показать Серго. Борис Андреевич написал, прислал и в свой текст даже еще деталей добавил, описывая, как заключенный Виссарион Ломинадзе выглядел. В конце нашей встречи Борис Андреевич мне сказал: «Уж очень строго меня не судите», что, я думал, касалось его устных рассказов. Но наша беседа могла завершиться рукопожатием, не произошло этого по чистой случайности.

На выставке, устроенной в библиотеке колледжа и названной «Они – из России», мы поместили список русско-американских приоритетов, а в книге отзывов появилась запись: «Какая наглость!». На взгляд недовольного посетителя, у нас слишком много оказалось американских достижений российского происхождения. Однако мы пользовались американскими источниками и приводили оценки американские, согласно которым наши эмигранты создали немало того, что в Америке считается первым, лучшим и классическим – научные открытия, литературные произведения, песни и фильмы. Книги об эмиграции из нашей страны составляют целую библиотеку, говорят книги большей частью о том, насколько зарубежная Россия осталась русской, у нас же была цель показать, что из созданного русскими стало совершенно американским: об этом не вспоминают, не знают и, бывает, не хотят знать.

Эдвард Казинец, директор Славяно-Балтийского Отдела Публичной Библиотеки Нью-Йорка, устроил мне встречу с белорусским историком, специалистом по эмиграции, который, выслушав меня, посоветовал нашу выставку переименовать: «Они – из Восточной Европы». Его совет содержал дозу русофобии, и подход у него был другой. «Единство нам сохранила Церковь», – говорил историк. Но мы с женой имели в виду не православную диаспору, хранившую свою веру, хотели продемонстрировать, что из русского усвоено американцами[327]. Посетитель выставки рассердился, возможно, увидев список достижений русской эмиграции, которая, разумеется, как вся наша страна, была многонациональной. Мы указывали национальность каждого, кроме того, сделавшие вклад эмигранты различных национальностей за редкими исключениями являлись людьми русской выучки и культуры. На этот счет определенно высказались такие титаны, как Степан Тимошенко, русский металлург украинского происхождения: «Обдумывая причину наших достижений в Америке, я прихожу к заключению, что немалую роль в этом деле сыграло образование, которое нам дали русские высшие инженерные школы»[328]. Баланчин, не чуждый политической игры, подчеркнуто называл себя грузином (хотя был им только наполовину), но балетмейстером грузинским себя всё же не называл. Современные российские эмигранты, пятой, шестой и седьмой волны, люди разных национальностей предпочитают не вспоминать, откуда они культурно произошли, а если вспоминают, то – когда? Попадая в полицию! В обстоятельствах неэкстремальных отдать долг русскому образованию, как отдали украинец Тимошенко, грузин Картвели и еврейские скрипачи-виртуозы, считают ненужным. Русское образование помогло «второй волне» выкарабкаться, а для нынешних волн, пятой-седьмой, средством самоутверждения служит намеренно подчеркиваемый отрыв от России. Представители разных народностей, получая в Америке признание, называют себя евреями, грузинами, украинцами, зато, попадаясь как преступники, вспоминают, что они – русские, и даже американская пресса, не симпатизирующая русским, удивляется такому volte-face (повороту направо назад)[329].

С другой стороны, американская пресса, по-моему, перебарщивает, когда, восхищаясь нашими оставшимися за границей танцорами, утверждает, что лишь в эмиграции удалось им раскрыть свои творческие возможности. Ведь солисты советского балета, когда они остались за границей, были уже сложившимися мастерами, даже их индивидуальные номера и сейчас показывают по телевидению, особенно из «Лебединого озера», это старые советские кинокадры. На Западе танцоры-дефекторы добились такой мировой славы и такого материального успеха, какие им в СССР и не снились, а раскрылись ли они за границей по-новому, это надо у них спросить. В американской биографии Рудольфа Нуриева я прочитал, какое разочарование пришлось ему пережить, когда он остался на Западе ради того, чтобы работать у Баланчина. Прославленный хореограф соглашался принять первостепенного балеруна в свою труппу при условии, если тот будет… переучиваться. Чему учить учёного?! По словам английской партнерши Нуриева, Марго Фонтейн, Баланчин вытравил из балета эмоциональность (слова балерины записаны на видеопленке). Стало быть, вместо умения лететь «как пух из уст Эола» пришлось бы Нуриеву учиться гимнастике под музыку. Выученик Марининской школы на это не прельстился. Оставшись без руководителя-постановщика, выдающийся танцовщик вынужден был сам собой руководить. Прекрасный исполнитель далеко не всегда – выдающийся режиссер. Создал ли Нуриев, кроме повторения, великолепного повторения того, чему был обучен на покинутой родине, судить не могу. Похвалам прессы не доверяю – рецензии ангажированы, похожи на апологии.

Судьба Михаила Барышникова – кинокадры ранних его выступлений есть в Интернете, и чем раньше были запечатлены антраша, тем – воздушнее. Но показывая старые кадры, говорят об успехе танцовщика за границей. Возможно, травма помешала Барышникову развернуться по-новому. На вопрос, не жалеет ли он, что остался за границей, танцор отвечает: «Нисколько!» Ответить иначе всё равно что побывать в гостях, а потом распространить слух, будто угощение было так себе.

А мы? Что за социальная система, что за политический режим, если при той системе и том режиме создавались чудо-танцоры, а затем, в силу особенностей той же системы и того же режима, становились орудиями разрушения их вскормивших условий? Выступая с публичными лекциями о вкладе русских в американскую культуру, слышал я замечание из зала: «Русские эмигранты многого добились, благодаря американским возможностям!». Это – правда. Обидно, что не смогли они добиться того же на Родине, однако приехали российские эмигранты не пустопорожними. Писатель-эмигрант Роман Гуль, пользуясь словесной формулой Дантона, сказал об этом: они унесли с собой Россию[330]. Из прочитанного нами следовало: российские эмигранты осуществили в Америке идеи отечественного происхождения, читали мы и о печальных обстоятельствах, подтолкнувших талантливых людей к бегству с накопленным багажом. Работу, начатую в России, Добжанский продолжал у Моргана, и в тот же год, когда он издал свою книгу, ставшую классикой молекулярной биологии, его отечественный научный руководитель был отправлен в Соловки. Воплотив замыслы своего учителя, Бориса Розинга, стал «отцом телевидения» Зворыкин, а чтобы выехать, ему пришлось прыгать на ходу из товарного вагона. Центральное направление исследований в современной медицине, стволовые клетки, Максимов, позднее выехавший в США, разработал ещё в России. Основанная на «цепях» академика Маркова информационная сеть Google, опоясавшая мир, создана (в сотрудничестве) Сергеем Брином, сыном математика советской школы. Американские актеры восприняли уроки Московского Художественного театра, ошеломившего театральную Америку во время гастролей 20-х годов. Именно с тех пор возникли в США театральные школы, где преподавали «Метод», так американцы называют систему Станиславского в отличие от игры «нутром». Занятия в студиях вели, в том числе, мхатовцы, оставшиеся за границей. Список американских актеров, прошедших обучение «методу», составляют звезды сцены и экрана. Когда в фильме «Крестный отец» я увидел Марлона Брандо, мой внутренний голос закричал: «Это же чистейший МХАТ!». Да, уроки Стеллы Адлер, ученицы Станиславского.

Павел Орленев, актер неврастенического темперамента «с надрывом», о нем в роли Раскольникова вспоминают до сих пор. Можно сказать, что Орленев сделал Раскольникова наглядно понятным для американцев. После американских гастролей Орленев, создавший в Нью-Йорке свою студию, вернулся в Россию, а его партнерша Алла Назимова осталась. «Неинтересная актриса» – определил её А. Р. Кугель, когда она выступала ещё на российской сцене, и она же сделалась светилом на американской сцене и на американском экране, перед ней снял шляпу Чарли Чаплин и преклонился Юджин О’Нил. «Так, ничего, – слова увидевшего её на американской сцене Станиславского. – Алла танцует и поет». Вскоре после гастролей Московского Художественного театра приехал в Голливуд его со-основатель Немирович-Данченко, и «Алла» уже могла позволить себе отказаться участвовать в постановке самого Владимира Ивановича, настолько прочным стало её положение.

Самолеты Сикорского в небе Америки, мосты Моисеева над Гудзоном, от балета до бубликов, от мостостороения до математики, от авиации до арахнологии влияние русских сказалось едва ли не во всех сферах американской жизни, но даже называемое русским, как холм в Сан-Франциско и река в ста милях от города, не связывается с Россией в сознании американцев, словно и не из России пришло. Оперы и балеты Чайковского не сходят с американской сцены, обязательное по всей Америке рождественское посещение для детей – «ЩЕЛКУНЧИК»… БАЛАНЧИНА. Композитор в афишах обозначен петитом до того мелким, что приходится искать его имя. В каждом крупном книжном магазине – «Война и мир» и «Анна Каренина» в трех-четырех переводах на выбор, в одном магазине насчитал я шесть переводов «Отцов и детей», всегда есть «Записки охотника», попадается, и нередко, «Обломов», «Преступление и наказание» пытаются читать даже те, кто почти ничего не читает. Но сознания, что эти книги создали русские не существует. Россия – это сталинизм и ГУЛАГ. Неприязнь к нам есть, и немалая, коренная причина – существование России, «нарушающей наши представления о миропорядке», как сказала Тереза Мэй. Нас замалчивают, будто во Второй Мировой войне мы не участвовали, и всё, что наши солдаты делали, это насиловали немок после того, как штурмом взяли Рейхстаг, при этом штурм не упоминается, только – изнасилования.

Советолог-русофил Роберт Девлин, коллекционировал советские плакаты. Из его коллекции, после его безвременной кончины, ко мне, вместе с некоторыми книгами, перешёл американский плакат времен военного советско-американского союзничества. Плакат мы поместили на выставке: наш улыбающийся солдат тёркинского типа и надпись по-английски: «Твой друг – сражается за свободу!». Этого борца за чью-угодно свободу, кроме своей собственной, по возвращении на родину, если он уцелел, ждала реальность, отразившаяся в стихотворении Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату…», в поэме Александра Твардовского «Теркин на том свете» и в рассказе Шолохова «Судьба человека». А жители тех стран, за чью свободу сражался их «друг», стали изображать его в обличье скота из политической сказки Джорджа Оруэлла.

После выставки я повесил плакат у себя в кабинете, и каждый день на меня смотрело лицо нашего борца за всеобщую свободу. В том же кабинете, где на стене висел доставшийся мне плакат, ставил я на полку новые книги о войне, написанные так, словно без наших солдат обошлись, что в борьбе за свободу, что за победу. Словом, не любят нас. Мы и сами себя замалчивали. Советский Союз – единственная из стран, снабжавшая Америку человеческими ресурсами (какими ресурсами!), для которой соотечественники за пределами СССР не существовали. Италия, сплавляя за океан бедняков и теноров, получала прибыль, русские, имя собирательное, включающее, согласно иммиграционной политике, людей всех национальностей из нашей страны, первые среди эмигрантов с высшим образованием и наипоследние пасынки Родины. «Неуважение себя», как выражался Розанов.

В шестидесятых годах символом нашей американской неприкаянности стал для меня в Нью-Йорке магазин русского издателя и книготорговца Николая Николаевича Мартьянова. Большой магазин на Пятьдесят пятой улице, в центре большого города, забитый до потолка книгами на русском и совершенно пустой, не считая сидевшего, не шевелясь, за столом старичка-сотрудника, чей ветхий костюм говорил о крайней бедности. В магазине, шаря по полкам, пробыл я почти целый день. Ровно в час закрытия старичок всё так же безмолвно поднялся и не прощаясь ушёл, а посетители так и не появились. В ту пору, судя по русской зарубежной прессе (Николай Николаевич тогда же снабдил меня газетами gratis, даром), наши бывшие соотечественники, следуя старинному, установившемуся у нас со времен Древней Руси правилу бития своих ради устрашения чужих, грызлись между собой и существенной роли в американской политике не играли.

Вернувшись после первой поездки из Америки домой ещё до того, как нахлынула так называемая «третья» (фактически четвертая) волна, получил я письмо от супруги Сикорского. Она рассказывала, как Игорь Иванович к ней зашел прочитать мое письмо, а письмо было послано на старом бланке журнала «Мотор», в котором мой дед в 1913 г. поместил интервью с ним. Елизавета Алексеевна писала: «Вы своим знакомым американцам скажите, какие они милые люди… Не забудьте сказать американцам, какие они милые», – в частном послании звучало как рефрен, очевидно, в расчете на любопытствующих почтмейстеров не только на нашей стороне океана. Супруга выдающегося американского авиаконструктора, однако русского, поэтому – ешь да чувствуй! Снимавшийся в Голливуде, английский актер русского происхождения, Питер Устинов однажды, пусть в шутку, изображал стоящего на задних лапах пса. У Михаила Чехова прошли школу американские актёры, ставшие суперзвездами сцены и экрана, сам же Михаил Чехов получил возможность сниматься благодаря поддержке Рахманинова, но даже знаменитому музыканту протежирование соотечественнику (тоже с именем) стоило немалых усилий. Такие ученые, как Карпович и Ростовцев, вели курсы в первостепенных университетах, издавали капитальные труды, Питирим Сорокин создал свое направление в американской социологии, и тем не менее наши научные светила помнили, что они в США из милости. Крупные, принадлежавшие ко второй волне, учёные, покинувшие Россию или из России выдворенные, но в Америку не приглашённые, чувствовали себя (судя по их переписке) в положении приживал, сидящих за общим американским столом где-то скраешку. Сын Вернадского, историк, в письмах жалуется, что ему приходиться мало получать и много работать. Девятнадцать лет он в Йельском Университете числился не профессором, а сотрудником, не входил в преподавательский состав, профессорствовал на «последней прямой» десять лет перед уходом на пенсию.

В 60-х годах застал я Американскую Россию ещё второй волны и могу сказать, насколько та эмиграция была по составу другая и малозаметная. «Мы сюда за лучшей жизнью не приезжали», – говорил Григорьев, проводя границу между потерявшими и покинувшими Россию. ДимДимыч сторонился и четвертой волны 1970 гг, которую у нас называют «третьей», она стала силой. Этнически однородная и сплочённая единством интересов, эта волна состояла из тех, кого зазывали в Америку; создавалась специально, как своего рода «пятая колонна» в холодной войне, и она вышла на политическую авансцену. Перед только что пересекшими границу авторами, которые ещё ничем собственно не зарекомендовали себя, распахнулись двери лучших учебных заведений и крупнейших издательств. Чужие ступени не были им чрезмерно тяжелы, вполне сладок был для них чужой хлеб. «Я въехал в Америку на белом коне», – рассказал мне далеко не самый видный из писателей-диссидентов. Американцы под разными предлогами выживали своих очень ученых соотечественников, чтобы освободить место для не очень ученых эмигрантов «третьей» волны, а те на ходу меняли профессию, называя себя специалистами по русской литературе, хотя согласно полученному на родине диплому таковыми не являлись. Русист-американец попросил меня быть свидетелем на суде: он подал в суд на университет, из которого его уволили, а на то же место взяли моего московского соученика, у которого в дипломе, как и у меня, значилось преподаватель английского языка. Свидельствовать не пришлось, неловкого положения я избежал: университет от потерпевшего откупился.

«Мы не в изгнании, мы в послании», – строка Берберовой, и таков был мотив, выражавший настроение эмиграции второй волны, хотя тоска по Родине ничего потрясающего не вызвала, всё же это мечта о возвращении. Так называемая «Третья волна» занималась разоблачением всего советского без мысли о возвращении. «Быт здесь так прост, что расстаться с этим трудно», – в американской печати высказался диссидент, объясняя, почему после упразднения СССР он не едет обратно на родину. В единый поток с «третьей» волной слилось движение внутренних «раскольников». Возникла целая литература. Каков вклад? Очевидно ГУГЛ, хотя Сергей Брин яростно отрекается от России. От края и до края – масса названий. Книги написаны на дотации, полученные в пору холодной войны, но так, будто холодная война не прекращалась, не знаю названий, которые бы осели в «песках времен». До двадцати книг и более выпустили наши соотечественники, эмигранты постсоветской волны, удовлетворяя академическому требованию не только преподавать, но и печататься (вместо того, чтобы преподавать), однако заметных книг в этой обширной, конъюнктурной продукции я не знаю.

Круг замкнулся

«Едва ли советская система сохранится надолго, но в своей основе она, пожалуй, не будет меняться эволюционно, и непохоже, чтобы она оказалась свергнута революционным путём».

Николай Рязановский. Русская история (1984).

«В России возможно что угодно, только не реформа».

Оскар Уайльд (1882.)

Профессор Рязановский, родившийся в русском Харбине на китайской земле, своими глазами ещё не видел России, когда писал учебник по русской истории, но вырос в семье, отличавшейся безудержным патриотизмом, поэтому, размышляя о нашей общей Родине, он на академическом языке выразил незнание, что и думать о нашем будущем.

За сто лет до этого Оскар Уайльд высказался на ту же тему, он в нашей стране не бывал, но читал русских, а вывод о невозможности у нас реформ сделал, вращаясь среди российских эмигрантов в Лондоне и в Нью-Йорке. Его «русская» пьеса, откуда мной взята реплика, это фантасмагория, которую надо бы перевести и поставить у нас. Мои друзья, Васька с Генькой, воссозданием «Веры, или Нигилистов» затмили бы успех своих же «Бременских музыкантов». Если до сих пор пьесу не сыграли в Америке, тому, боюсь, помешала авторская симпатия, пробивающаяся в отношении к персонажам нелепым, непредсказуемым, непутевым, но исполненным деятельной, хотя и бесплодной, энергии.

«К власти идёт некто по имени Зюганов», – в начале 1980 гг. услышал я от причастного к нашим высшим кругам. Было это ещё в ту пору, когда в Америке очередным изданием вышел учебник по русской истории Рязановского, выразившего растерянность при взгляде на происходившем у нас. Мы же провожали в дальний путь Брежнева, Андропова, Черненко, а на их место пришел Горбачев. Почему не Зюганов? Не то, чтобы кто-то из них двоих заслуживал предпочтения, а была ли там наверху борьба, исходом которой стала перестройка со всем, что бывает потом, как, выпивая чашу с ядом, выразился Сократ.

Aftermath, или последствия, советской истории, внезапно прекратившейся, коснулись меня до того чувствительно, что я не переставал следить за всем, что напоминало weeping on the ruins, плач на руинах. Вдруг в колледже Нассау вижу объявление: будет выступать Зюганов. Вот и спрошу: правда или пустой слух о нем как сопернике Горбачева? Заранее приготовил записку на двух языках, и отправился занимать место в первом ряду, чтобы и записку сразу передать, и ни одного слова не пропустить. Наконец-то, надеялся, проверю, содержалось ли зерно истины в том, что некогда я услышал: шёл к власти, но почему-то не пришёл.

Переводчик оказался знакомым, он служил с Лисоволиком, одним из трёх партийцев, которых перестройка довела до самоубийства. Люди с неумершей совестью – на мой взгляд, хотя в оценке могу быть пристрастен: все трое пощадили меня.

Был я в числе тех, кому Александр Иванович Коровицын, Секретарь РК Киевского района (где находился ИМЛИ), разрешил, без выговора, не ездить на картошку. А когда началась перестройка, оставил пиджак на спинке кресла и выбросился из окна служебного кабинета. Были за ним «дела»? В перестройку процветать стали те, за кем дела могли быть ещё и похуже, поэтому, вероятно, спешат повернуть страницу: поведение снобов, а погибшие позора, видно, перенести не могли.

Борис Карлович Пуго, будучи Секретарем Комсомола, простил мне грехи молодости, когда я был Вице-Президентом Клуба творческой молодёжи. Согласно принятой версии, Пуго застрелился после путча, в котором участвовал.

Дмитрий Андреевич Лисоволик не наказал меня за интервью, данное американскому телевидению без официального разрешения Президиума Академии Наук, а мог по тем временам вычеркнуть из общественной жизни. Директор ИМЛИ, узнав о моём нарушении академических предписаний, взорвался. Обычно вежливый крикнул: «Дурррак! И себе, и всем нам жизнь испортил». Так оценил мой проступок бывший консультант Брежнева. А Лисоволик, отвечавший в ЦК за Америку, спокойно сказал: «Если бы вы с нами посоветовались, ваше интервью стало бы только лучше». Бывший подчиненный Дмитрия Андреевича, сопровождавший как переводчик Зюганова, мне рассказал: у себя дома Лисоволик смотрел по телевидению вечернюю программу «Новостей», крикнул «Кончено!», вышел на балкон и бросился вниз.

Пришло время зюгановского выступления. Народу полный зал. Однако ничего нового о предыстории или о ходе перестройки оратор не сказал. Упомянул Горбачева: «Пошёл со шляпой», то есть побирается. У павшего лидера, по зюгановским словам, не было ни знамени, ни партии, вот и пришлось ему промышлять в одиночку.

Неясно было, есть ли у самого Зюганова знамя и дело. Будто бы обновленная Компартия, которую он стал возглавлять, сохранила за собой старое название ради того (разъяснили мне постсоветские юристы), чтобы не лишиться недвижимой собственности, принадлежавшей партии, отрицавшей частную собственность. При Зюганове партия, по-библейски видевшая в частной собственности корень зла, свою огромную собственность сохранила, сохранив своё старое название, остальное – слова. Но глава КПРФ, выступая перед полными сочувствия перестройке американцами, не произносил названия своей партии, иначе разбежался бы зал даже в самом либеральном из либеральных колледжей.

Закончилась речь, начались вопросы. Переводчик прочитал мою записку на двух языках. А Зюганов произнёс ещё одну речь. Слушая его, я не мог понять, о чем он говорит: его ответ не имел отношения к моему вопросу. «Чего вы ожидали? – сказал сидевший рядом со мной преподаватель-американец. – Он же политик». Но это западные политики, а мы за что боролись? Получать уход от вопроса? Говорят, вы шли к власти, почему же не пришли, таков был вопрос. Отвечал же Зюганов на какой-то другой вопрос, какой, понять было невозможно. Одумавшись, я сообразил: если бы услышанное мной ещё в советское время было пустым слухом, Зюганов мог бы ответить одним словом: «Чепуха». Не ответил отрицательно, не ответил и утвердительно. Значит, дал антиответ!

Эта страница нашей истории ещё должна быть написана, когда будет изучена перестройка так, как изучена междоусобица Киевских князей, борьба Ивана Грозного с боярами, противостояние Петра и Софьи, спор «верховников» с Анной Иоановной, заговор против Павла, добровольные и насильственные отречения Романовых от престола, схватка Сталина с Троцким, Берии с Маленковым и Хрущевым, Хрущева с Брежневым, брежневцев с андроповцами. Всё будет установлено и прописано со ссылкой на источники. Горбачевская страница, отражающая коллизию за кулисами перестройки, окажется написана, когда историки выяснят, какие соперники на исходе советского режима шли к власти, почему взял верх именно тот, кто совершил перестройку и разрушил советское государство.

Выяснить это надо не ради того, чтобы после драки махать кулаками, а чтобы понять, что же с нами произошло. А мы, не зная, что откроется историкам, пока постараемся рассказать, как мы переживали вошедшее в историю.

Бег жизни

«Curriculum vitae, лат. – бег жизни».

Словарь иностранных слов.

Окидываю взором свой заокеанский преподавательский искус, и слышу внутренний шепот: «Пронесло…» Мысленно бью челом: МГУ! ИМЛИ! Роман! Ахманиха! Натан! Диляра! Повезло и с поправкой здоровья. Спасла диагностическая техника, которая оказалась нам с женой доступна благодаря преподавательскому профсоюзу. В России многие мои сверстники и мой младший брат ушли из жизни, та же техника в России доступна обогатившимся преступным путем. А мы с женой оказались на операционном столе буквально на другой день после того, как были определены наши недуги и установлено, кем будет выплачена медицинская страховка. По ходу операции у жены вынули мозг, у меня – сердце. Операции продолжались по пять часов. Жене во время операции предлагали по телевизору смотреть, как это делается, но у неё не нашлось достаточно любознательности. Мне смотреть не предлагали, но после операции рассказывали, как извлекли у меня сердце и повесили на особую «вешалку», а «починив», водворили обратно. Не для того рассказывали, чтобы позабавить меня, а чтобы обезопасить себя, если я вздумаю предъявить какие-нибудь претензии и подам на врачей в суд. Но я остался жив, поэтому претензий у меня не было, разве что в горле забыли кусок марли, который всё-таки извлекли. Стоимость операций астрономическая, заплатила за нас страховка мощнейшего и щедрейшего союза преподавателей.

С гражданством дело застопорилось, и на мой запрос через адвоката следовал ответ: «Проверка на безвредность (security check) ещё не закончена». Проверка оставалась незаконченной двенадцать лет, но это не мешало мне работать и доработать до пенсии, пусть минимальной из-за непродолжительной выслуги лет. Мне говорили, что мог бы я и работу получше, и зарплату повыше, и пенсию побольше получить, но при этом замечали в порядке пояснения: «Жаль, вы не диссидент».

Проверка закончилась на восемьдесят третьем году моей жизни, получил я возможность либо стать американским гражданином, либо остаться легальным иностранцем. Продление легального статуса и вызов для получения гражданства пришли одновременно, как бы предлагая выбор. Гражданство не зеленая карточка розового цвета, обеспечивающая положение «законного резидента». Даже Рахманинов, проживший полжизни гражданином мира, незадолго до кончины решил стать гражданином США, его побуждали соображения о недвижимой собственности. У меня недвижимой собственности нет, нет и движимой, о какой, кроме книг, стоило бы беспокоиться. Но двадцать пять лет тому назад, получая статус «законного иностранца» (legal alien), я подписал обязательство обеспечить вывоз моих останков из страны. Будет проще моим близким прибрать меня натурализованного (naturalized) в земле, где ко мне относились терпимо и позволили заниматься своим делом.

Если в юности я, по мнению друзей-актеров, внешне походил на молодого Сталина, то в преклонные годы оказалось, что у меня с покойным вождем одни и те же внутренние недуги. Раннее сходство обещало миллион, хотя обещание не оправдалось. Сталинские старческие болести, особенно гипертония и диаррея, уже сейчас причиняют массу хлопот. К сожалению, облегчение, если наступит, то не раньше переселения по адресу (перефразируя Шекспира), откуда уже никто не переезжает…

Примечания

1

См. Труды Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН. Библиографический указатель. 1939-2000. Составитель Е. Д. Лебедева. Ответственный редактор А. С. Курилов. Москва: ИМЛИ РАН, №№ изданий 396-398, 461, 474, 496, 410-513, 521, 685, 703, 706, 709, 710, 711, 714, 799, 833, 838-841, 929,57,961,81 981 997 998 1000 1023 1050 1055 1054 1065 1081 1091 1995 1103 1106 1109 1117 1152 1160; Труды Института мировой литературы им. А. М. Горького 2001-2010 гг. № изд. 298.

2

Юлия Васильевна Палиевская – филолог, автор первой монографии о Фолкнере на русском языке, вышедшей в 1970 г., а также предисловий к переводам его произведений. Сделанные ею переводы вошли в кн. Уильям Фолкнер. Статьи, речи, интервью, письма (Москва: «Радуга», 1985). Родилась в Смоленске, ранние годы – немецкая оккупация, плен и нацистский трудовой лагерь. С окончанием войны вместе с семьей вернулась на родину. Мы оба учились на филологическом факультете Московского Университета, окончили романо-германское отделение. Около тридцати лет Ю. В. преподавала в МГУ на кафедре английского языка. В США после стажировки в Университете Виргинии получила должность на кафедре английского языка Колледжа Нассау (Государственный Университет штата Нью-Йорк). Ушла на пенсию в звании Honoris Causa, почетного профессора. Домашний редактор моего текста, читатель сочувственный и беспощадный.

3

В доме Джона Хэя потолок был золотым, а камин – малахитовым. Генри Адамс выдержал свой дом в так называемом «буропесчаном» стиле американского модерна. Оба строения со временем оказались разобраны, на их месте построен отель, символически названный «Хэй-Адамс», с верхнего этажа, как на ладони, открывается вид на официальный центр Вашингтона. В отеле, освященном двумя историческими именами, проходило одно из мероприятий Американо-российского фонда культурного сотрудничества – Лермонтовский юбилей 2014 г.

Через дорогу на смежной улице находится дом железнодорожного магната Пульмана, приобретенный ещё в царские времена для российского посольства, которое стало и оставалось советским. В 80-х годах Посольство Советского Союза переехало на Массачусетс Авеню в новое здание в другом районе столицы, даже не здание, а специально построенный комплекс. Над комплексом, как положено, развевался флаг СССР, который и был церемониально спущен в Новогоднюю ночь 1992-го.

4

Первый и единственный перевод «Воспитания Генри Адамса», сделанный М. А. Шерешевской, был опубликован издательством «Прогресс» в 1988 г. В предисловии к этому изданию сказано, что на Генри Адамса «не обратили внимания советские литературоведы». У меня к тому времени о нем были опубликованы две статьи, их, вероятно, не заметили или сочли нужным не заметить: уже вышла моя рецензия на «Доктора Живаго», и для многих, даже неплохо ко мне относившихся, я перестал существовать. Согласны ли они были с мнением большинства или, опасаясь большинства, не хотели высказать сочувствия отверженному, этого я, конечно, знать не могу. Если и были согласные, они публично не высказывались. Автор «Русофобии» Андрей Игоревич Шафаревич на собрании интеллегенции ко мне подошел, представился и вполголоса сказал: «Я с вами согласен». Такую же записку прислал Владимир Рогов.

5

Brooks Adams. The Law of civilization and decay. An essay on history (1886). With an introduction by Charles A. Beard. New York: Knopf, 1943. Насколько опасения Генри Адамса оказались небеспочвенны, говорят характеристики, которые дают Бруксу Адамсу в наши дни, называя его предшественником гитлеризма. Источником финансового капитализма Брукс Адамс считал ростовщиков, приехавших из Ломбардии и обосновавшихся в лондонском Сити на улице Ломбард-Стрит. Обличение «еврейских денег» входило в нацистскую демагогию.

6

Henry Adams. The Degradation of the democratic dogma. With an introduction by Brooks Adams. New York: Macmillan, 1920.

7

«Англо-американский вариант: к проблеме определений», Контекст-1985. Литературно-теоретические исследования. Москва: «Наука», 1986, С. 102–147. В статье допущена ошибка, из тех ошибок, при воспоминании о которых краснеешь. В одной американской книге я прочитал и мне запомнилось: узнав себя в одном из персонажей «Демократии», кандидат в Президенты принял за автора романа близкого друга Генри Адамса и зарезал его. Добраться до книги, прочитанной в библиотеке Гарвардского Университета, я не смог, а мои записи, отправленные почтой, были кофискованы. Воспроизвел по памяти. Занимавшийся Генри Адамсом историк, профессор Университета Виргинии, прислал мне письмо: «Вы, вероятно, имели в виду срезал, то есть оборвал». Мера расплаты – моя ошибка, но все же расплатился не виновик. Генри, свой человек в правительственных кругах, нападал исподтишка, а досталось за него другому.

8

Неистовый Том, или Потерянный прах. Повесть о Томасе Пейне. Редактор Л. Б. Родкина. Москва: Издательство политической литературы, 1989. Среди сочинений Томаса Пейна есть пространное письмо, на семьдесят пять страниц, обращенное к Джорджу Вашингтону. В отдельной главе своей книги я изложил содержание письма и прочертил канву отношений Вашингтона с Пейном, начавшихся союзничеством и закончившихся разрывом. Американский издатель, рассмотрев мою книжку на предмет перевода, прислал мне отказ и, перечисляя причины, в том числе, отметил: «Наши читатели всё это знают». Даже среди профессоров американской литературы я встречал не читавших то письмо, своего рода «доклад» о культе личности первого президента.

9

Из очерка «Русская точка зрения» (The Russian Point of View) в кн. Virginia Woolf. Second Series. London: Hogarth Press, 1925.

10

«Время, оставшееся с нами. Воспоминания выпускников» (Филологический факультет, 2004), «Моховая, 9-11. Судьбы, события, память. Воспоминания филологов» (Издательство им. Сабашниковых, 2010.

11

«Вадим и Бахтин» (2006, № 2), «”Доктор Живаго”. Год 1988-й» (2008, № 4), «На противоположной прямой, или Памяти профессора Симмонса» (2010, № 11) и «Как Сталин “Гамлета” запретил» (2012, № 2).

12

«Ушедшее и вернувшееся» («Вопросы литературы» 2016, № 3).

13

Василий Ефимович Урнов (1882–1957) – школьный учитель, из крестьян, окончил Народный Университет им. Шанявского по истории и экономике, автор «Справочника кооператора» и до сих пор цитируемой работы «Потребительская кооперация в хлебном деле»; эсер, в мае-октябре 1917 года – председатель Московского Совета Солдатских Депутатов. При советской власти начал работать в Центросоюзе, в 1920-х годах подвергся чистке и стал лишенцем, в 30-х преподавал историю на рабочих курсах, с начала войны и до конца своих дней – пенсионер, был занят написанием педагогического труда «Воспитание нового человека». Имя деда упоминается в изданиях, посвященных революционным событиям. Характеристика ему дана в мемуарах генерала А. И. Верховского «На трудном перевале».

14

Слова российского эмигранта второй волны подсказаны стихами Франсуа Вийона. См. В. С. Варшавский. «Незамеченное поколение», Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1956, С. 9.

15

Старик Хоттабыч – так именовали Сталина советские разведчики. Об этом в записи, помещенной в Интернет, рассказывает разведчик-аналитик Николай Леонов, отправленный за границу в мае 1953 г., после смерти «старика Хоттабыча». Рассказал Леонов об этом в 2007 г., и в голосе его чувствуется, пусть едва уловимая, но всё же ирония – какого времени? Когда бойцы невидимого фронта, упоминая старика-волшебника, любя или шутя, разумели великого вождя?

16

Ирина Борисовна Воробьева (1913–1972) – художник-декоратор, дочь инженера и дантистки, окончила Московское Художественное училище им. 905-го года, оформляла спектакли в Магнитогорском театре им. Пушкина, после войны работала на Мосфильме, в Художественных Мастерских Большого театра, оформляла павильон «Садоводство» на Всесоюзной Сельскохозяйственной Выставке, иллюстрировала помологические издания, в Государственном Училище Циркового и Эстрадного искусства преподавала историю искусства и рисование: предметы обязательные, иначе учеников на манеж не выпускали, воспитанники Училища, в том числе, слушавшие мать, прославились как артисты международного «Солнечного Цирка» (Cirque du Soleil).

17

В 1990-2000-х годах Александр Зиновьев (1922-2006), философ, программист и политический либертарианец, выступaя на постсоветском телевидении, рассказывал, как ему удавалось организовать сопротивление сталинизму в предвоенные и послевоенные годы. Если бы Зиновьев, на поколение старше меня, многое переживший и немало передумавший, опубликовал свои рассказы, прибавив подробностей, тогда можно бы убедиться, что это не аберрация памяти и не жонглери. Насколько я представляю себе условия сталинского времени, Александр Зиновьев и его соратники, похоже, боролись с другими сталинистами – за Сталина: истово верующие обменивались взаимными обвинениями в ереси. Такие конфликты для тех времен были типичны.

Пример подробности даже чрезмерной и вместе с тем недостаточной – автобиография антисталиниста того же поколения, физика и правозащитника Юрия Орлова. Его книга «Опасные мысли» меня особенно заинтересовала: он родился в той же деревне, что и мой отец, только на тринадцать лет позднее. Хотелось бы, конечно, узнать еще больше подробностей о временах коллективизации в тех краях, его родственники были и пособниками, и жертвами обезземеливания советского крестьянства, Но именно об этом у Юрия Орлова, убежденного ненавистника советской власти, сказано походя.

18

И. Н. Голенищев-Кутузов в комментариях к подготовленному им изданию «Данте Алигьери. Малые произведения». Москва: «Наука», 1968, С. 422.

19

Н. М. Лукин и В. М. Далин, ред. «Новая история в документах и материалах», Огиз-Соцэгиз, выпуск первый. 1934, С. 338.

20

Какие приметы шестисотлетней давности не свойственны нашему времени? Чтобы лишний раз проверить, мной из учебного справочника взяты приметы эпохи Чосера: «Непрерывные войны, одни на войнах обогащаются, другие беднеют, неутихающие международные конфликты вызывают войну и рост национализма, государственный аппарат и церковный клир коррумпированы, народные массы бунтуют, распространяются эпидемии, заявляет о себе анархизм и беззаконие, власть, стремясь усмирить волнения, обещает удовлетворить народные требования и не исполняет своих обещаний, неравное распределение богатства, обострение социальных противоречий и рост классовой ненависти, система распадается, огромные богатства переходят в руки предпринимателей, отличающихся невероятной бесчестностью» (Chaucer. Complete Works. By Student Outline Series Company. Boston, 1957, pp. 3-4)

21

Произношение по Варламу Шаламову. Солженицынское «зеки» Шаламов считает ошибкой, одним из признаков недостаточного знания лагерного быта и языка. У Марголина – «Зэ-ка» (1952). В лагерной песне «Ванинский порт» – «зека», в мемуарах попавшего в лагерь разведчика Дмитрия Быстролетова «зека».

22

Михаил Васильевич Урнов (1909–1994) – литературовед, переводчик, редактор, соавтор учебников по зарубежной литературе и редактированию. Работал во Всесоюзном Обществе культурных связей с зарубежными странами (ВОКС), был одним из руководителей Издательства Иностранной литературы (ИЛ), оказался исключён из Компартии и снят с работы «за утрату политической бдительности», в пору десталинизации обвинение признали необоснованным. До пенсии заведовал Кафедрой литературы в Московском Государственном Полиграфическом Институте (МГПИ). Его переводы (О. Генри и др.) уже свыше восьмидесяти лет переиздаются сами собой, без малейшего пособничества с нашей стороны.

23

Согласно зарубежному историку диссидентского движения, Буковский оплакивал смерть Сталина как «потерю страшную и непоправимую». См. Joshua Rubinstein. Soviet Disasidents. Their Struggle for Human Rights. Beacon Press, 1980, р. 2. Мне рассказывали старшие в нашей семье: после заключения между СССР и Германией договора о ненападении в московских кулуарных разговорах раздавались критические замечания в адрес руководства и персонально Сталина, это – конец 1930-х. Так называемый Пакт Молотова-Рибентропа у нас, как и на Западе, представлялся предательством евреев. Антисталинские пьесы драматурга-ленинградца Евгения Шварца «Голый король» (1934) «Тень» (1937-1940), «Кукольный город» (1938) и «Дракон» (1942-1944), по мнению моих старших родственников, – эхо оппозиции, выражение верности зиновьевскому Ленинграду.

24

См. Hermann Rauschning. The Revolution of Nihilism. Garden City, N. Y.: Garden City Publ. Co, 1942. р. 57.

25

См. «История СССР с древнейших времен до наших дней в двенадцати томах». Том третий. Главный редактор Б. А. Рыбаков. Москва: «Наука», 1967, С. 356-358, 553, том четвертый, С. 243, 247.

26

Автобиография Генри Адамса содержит упоминание «крупнейшего в Бостоне состояния Питера Брукса и его щедрых пожертвований». Историк Густав Майер, один из так называемых «разгребателей грязи», указывает, что кораблевладельцам, основателям финансовых династий, источником доходов служил захват судов, идущих под чужим флагом, это называлось каперством, от kареп(гол. ) – разбой. В свое время добычей каперов едва не стал корабль, на котором отправлялось в Англию российское Великое Посольство, что упомянуто в пушкинской «Истории Петра». Нажился ли Питер Брукс на морской торговле, которая являлась узаконенным пиратством? Документы преступного морского промысла отсутствуют, поэтому деда Генри Адамса историк определенно причисляет к предпринимателям, которых «ослепляла возможность ценой опаснейшего риска быстро обогатиться. Обветшалые корабли, наскоро залатанные, снаряжались и отправлялись в плавание с расчетом на большую добычу. Ничуть не смущало, что одна за другой команды, собранные из отчаянных сорвиголов, становились жертвами безумной погони за выгодой» См. Gustavus Myers. History of the Great American Fortunes (1907). New York: Random House, 1936, pp. 60-61. Так что грабили или не грабили, но чужими жизнями рисковали.

27

Из предисловия Чарльза Кингсли к его историческому роману «Ипатия. Давние враги в новом обличье» (1853). Этот роман – попытка воскресить Александрийские времена, когда всё родилось и всё погибло. Стремясь обрести универсальное знание, мы платим подати той эпохе.

28

Оказались озадачены и сторонние наблюдатели-советологи. «Если поначалу в Соединенных Штатах в обсуждении сталинизма преобладали добротные журнальные обзоры и не столь добротные туристические впечатления (от «страны, живущей по плану» или рассказы о том, «как я уцелел в советских условиях»), то установившееся после Второй мировой войны направление профессиональных исследований Сталинской эпохи определялось интересом к тоталитарной модели. В пределах этого направления исследователи сосредотачивались на государственном контроле, подчинившем себе все сферы духовной жизни и практической деятельности. […] С другой стороны, нельзя было отрицать, что Советский Союз оказался способен отразить нацистское нашествие в тотальной войне, которая потребовала от населения огромных жертв, и в то же время ни до, ни после войны не возникло ничего похожего на организованное сопротивление жестокому и беззаконному режиму, который можно сравнивать с тем же нацизмом. Пытаясь осмыслить и понять подобные аномалии, а также очевидную устойчивость Советского Союза, ученые, само собой, принимали во внимание репрессии, к которым прибегал режим. Но в этом решающем пункте обнаруживалась всё возрастающая уязвимость таких объяснений, поскольку со смертью Сталина репрессии полностью не прекратились, однако неустойчивости не проявилось. Таким образом, работа ученых, несмотря на тщательность их исследований, зашла в тупик». Это – суждения Стивена Коткина, американского постсоветского русиста-советолога, сына российских эмигрантов, выпустившего два из трех томов биографии Сталина и книгу о сталинизме. См. Stephen Kotkin. Magnet Mountain. Stalinism as a civilization. University of California at Berkeley, 1995, pр. 2-3. Стивен Коткин увидел свет в ту пору, когда живший и работавший в Америке Георгий Вернадский выпустил переработанное издание своей «Истории России», в котором проводил идею устойчивости и эффективности советской системы. Для Коткина, начавшего научную деятельность в 80-х годах, устойчивость стала исходным историческим фактом, и он смог воспользоваться всеми преимуществами постсоветского времени: прежде всего открытием архивов и возможностью широкого общения с российскими историками. Написанные в полемике с ним исследования американских историков выглядят анахронизмами в пределах «тоталитарной модели». Коткин принимает во внимание репрессии, но картина сталинской эпохи выглядит у него совершенно иначе. Когда Коткину приходится отвечать на вопросы из старого арсенала, скажем, о психотравмах, полученных Сосо Джугашвили в детстве, или о признаках паранойи, появившихся у вождя в преклонные годы, он, биограф, несравненно осведомленный, не избегает подобных вопросов, но предупреждает, что его ответ потребовал бы целой лекции, ибо он исходит из других посылок, у него другие исходные пункты: перед ним не аномалия, а требующее изучения и оценки гигантское явление.

29

Борис Никитич Воробьев (1882–1965) – авиационный инженер и летописец воздухоплавания, из рабочих, участник Обуховской обороны и Революции 1905 года, инженерное образование получил в Политехническом училище Констанца, работал на первом русском авиационном заводе «Российского Товарищества воздухоплавания», редактировал ранние воздухоплавательные журналы, тогда же печатал Циолковского, состоял в переписке и лично познакомился с ним. Был Ответственным секретарем Общества «Аэро-Арктика». Вел курс истории воздухоплавания в Московском Авиационном институте (МАИ), был объявлен лжеучёным-космополитом и отстранен от преподавания, привлекли его в Институте истории естествознания и техники к работе над Собранием сочинений Циолковского, чем он и занимался до пенсии. Биографию Циолковского он выпустил в серии ЖЗЛ в 1940 г., его посмертно вышедшая книга – «Россия на взлете. У истоков отечественного воздухоплавания, авиации и космонавтики. Статьи и воспоминания» (Изд-во им. Сабашниковых, 2015). О нем см. кн. А. В. Фирсов. «Борис Никитич Воробьев – создатель первого авиационного мотора АО «Мотор СИЧ», Запорожье: Издание компании «Мотор-Сич», 2016.

30

Антисталинизм Шарля де Голля был настолько умеренным, что французского лидера упрекали в просоветской политике, ведь он был противником холодной войны, провозглашенной Черчиллем и Труменом. Во фрагменте мемуаров, переведенном Метальниковым, о политике речь почти не шла, но сквозила ирония в описании грозно-торжественной кремлевской обстановки. Политических выпадов, насколько я помню, не было, однако по тем временам достаточно было насмешливой интонации в рассказе о том, как Сталин «пил и ел», чтобы текст показался поношением вождя.

31

В. И. Арнольд вспоминает годы эвакуации в книге “Истории давние и недавние» (Москва: Фазис, 2002)

32

Федор Урнов (р. 1968), биолог-генетик, студент МГУ, после аспирантуры и защиты диссертации в Университете Брауна там же преподавал, затем был направлен сотрудником в Национальный Институт здравоохранения, потом, вместе со своим руководителем, Алланом Вулфом, перешел в биотехнологическую фирму «Сангамо», где руководил исследовательской группой и входил в руководство фирмой (там и начали «редактировать гены»), с 2016 г. стал заместителем директора Био-Медицинского Института ALTIUS и продолжал читать курсы генетики и общей биологии в Университете Калифорнии, отделение Беркли. С 2019 г. научный директор Института передовых генетических технологий при Университете Калифорнии.

33

Федор Феофанович Тузов, садовод и пчеловод, в раскулачивание был выслан под Томск.

34

См.: Г. И. Успенский, Полн. Собр. Соч.. Изд-во АН СССР. 1953, т.12, С. 283-285.

35

Анастасия Петровна Урнова (1887–1957), из Тузовых, мать нашего семейства.

36

Евгения Феофановна Тузова (1894–1972) – бабушкина двоюродная сестра, мы её называли «тетей Женей», учитель географии, окончила два пединститута, в Ленинграде и в Москве, преподавала в сельских школах, в городе Зубцове, в Магнитогорске, заведовала учебной частью в Школе рабочей молодежи Ленинского района Москвы, была удостоена Ордена Трудового Красного Знамени и Ордена Ленина.

37

Александр Михайлович Урнов (1945–2011) – астрофизик, доктор физико-математических наук, выпускник Физико-Технического Института (Физтех), сотрудник Физического Института им. П. Н. Лебедева АН СССР (ФИАН), сопредеседатель Ученого Совета по атомным реакциям, член совета Европейской Физической Секции, работал в Парижском университете, Массачузетском Технологическом Институте, Институте Макса Планка и в Годдаровском Центре космических полетов (NASA). Участвовал в создании телефильма БиБиСи «Стучась в небесные врата» (Knocking at the Heaven’s Door) – о полете Юрия Гагарина. Преподавал на Кафедре теоретической физики в Alma Mater – Физтехе. Из воспоминаний студентов: «На семинаре Александр Михайлович рассказывал о физике Солнца, после семинара ещё два часа беседовал с нами. Начали с физики, перекинулись на образование в России и за границей, к тому времени, как дошли до вахтера, говорили о смысле жизни… Это был самый отзывчивый из преподавателей на Физтехе… Мы потеряли очень хорошего человека».

38

Отец защитил кандидатскую диссертацию о Томасе Гарди, написал предисловия к переводам его романов «Мэр Кэстербриджа», «Джуд Незаметный» и «Тэсс из рода д’Эрбервилей», выпустил книгу о жизни и творчестве английского писателя. О Гарди есть главы в книгах отца «На рубеже веков» (его докторская диссертация) и «Звенья традиции», отец входил в редколлегию серии романов Гарди, переводы которых выпускало Государственное издательство «Художественная литература». Печатались переводы стотысячными и миллионными тиражами: век читателей и книжников!

На меня в раннем детстве произвели неизгладимое впечатление слова Томаса Гарди на первой странице диссертации отца: «Пусть наконец будет правда, даже если она ведет к отчаянию». Не могу назвать другого высказывания, которое бы меня так потрясло (тогда английский классик у нас был Томасом Харди).

В пределах школьного возраста потрясающее впечатление произвели слова Гамлета: «В моей душе шла борьба, мешавшая мне уснуть». Приведу различные переводы: «В моем сердце происходит борьба, которая не давала мне спать» (подстрочник М. М. Морозова), «Какой-то род борьбы лишал меня покоя» (А. Кронеберг), «В моей душе кипела какая-то борьба, из-за которой не мог уснуть ни на минуту я» (А. Соколовский), «Я в сердце чувствовал какую-то борьбу» (К. Р.). «В сердце у меня сражение было. Не мог я спать» (А. Радлова), «В моей душе как будто шла борьба» (М. Лозинский), «Мне не давала спать какая-то борьба внутри» (Б. Пастернак)

Читательское потрясение школьных лет – «Обломов»: роман проглотил в один присест, не отрываясь, закрыл книгу – перевернул и опять прочитал от начала и до конца.

39

См. B. O. Unbegaun. Russian Surnames. Oxford: Clarendon Press, 1972, p. 254. Русск. пер. Б. О. Унбегаун. Русские фамилии. Под ред. Б. А. Успенского. Москва. «Прогресс»-«Универс», 1995.

40

См. М. Балабанов. Очерки по истории рабочего класса в России, ч. 1. Киев: «Сорабкоп», 1924, С. 18-19.

41

Маршалл Голдман доискивался причин неудачи экономических реформ в пору перестройки. По его мнению, одна из причин – это угнездившаяся в русском сознании массовая инертность снизу и постоянные промедления сверху. «Лишь к исходу девятнадцатого столетия российская промышленность обрела некоторую самодостаточность и независимость от государства. В свою очередь крестьянство всё дожидалось Столыпинских реформ 1906-1911 гг., чтобы утвердиться как класс независимых и обеспеченных сельских тружеников […] Некоторое время Россия оставалась одним из крупнейших в мире экспортеров зерна, так называемой «хлебной корзиной Европы». Положение радикально изменилось со введением жесткой сталинской политики в сельском хозяйстве. […] В первую очередь из-за коллективизации, а также упорного сопротивления крестьянства Советский Союз в очередной раз испытал радикальные преобразования и в результате крупнейший экспортер зерна стал крупнейшим импортером». См. Marshall I. Goldman. What Went Wrong with Perestroika. New York: Norton, 1992, pp. 34-35.

42

О зарубежных вкладах в российскую промышленность см. И. Маевский. Экономика русской промышленности в условиях Мировой войны. Москва: Государственное издательство политической литературы, 1957. Глава 3. Особенности развития русской промышленности в условиях войны, С. 99-166; А. Л. Сидоров. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914-1917). Москва: Издательство АН СССР, 1960; В. С. Дякин. Русская буржуазия и царизм в годы Первой Мировой войны (1914-1917), Ленинград: «Наука», 1967. Эти книги появились в послесталинские годы, в промежуток относительной объективности. Некоторые нынешние комментаторы, фигурирующие на телевизионном экране в качестве экономистов, манипулируют цифрами, не учитывая, что стоит за цифрами прибылей капиталистов-монополистов, какова оборотная сторона фантастических доходов, которые контрастировали с обнищанием рабочих и крестьянства, а также недостаточным снабжением армии. Согласно цитируемым советским историкам, к 1917 году положение России, находившейся в полуколониальном положении, стало катастрофическим.

43

Константин Леонтьев шел дальше и высказывался ещё радикальнее: главное, с его точки зрения, сословность и покорность. См. его рассуждения о том, что нужно для расцвета культурного творчества в статье «Национальная политика как орудие всемирной революции».

44

Принижение Двенадцатого года в романе «Война и мир» усмотрел современник, участник Бородинской битвы князь П. А. Вяземский, о фаталистической философии в толстовском романе писал публицист лево-радикального направления Н. В. Шелгунов. Таковы примеры проницательно-отрицательной критики, к таким читателям обращено набросанное, однако не опубликованное авторское послесловие, в котором Толстой признает, что ему не удалось художественное выражение его мысли о ходе истории, которое в конце концов он высказал напрямую. Историософская часть «Войны и мира» не разобрана даже в лучшем нашего времени истолковании толстовского романа, у С. Г. Бочарова, хотя Сергей говорил, что последний полутом, где Толстой излагает свой взгляд на исторический процесс, неотъемлемая часть толстовской эпопеи.

45

В книге об «истинной истории военных действий и в романе “Война и мир”» Доминик Ливен доказывает, что мороз морозом, народ народом, a наши генералы оказались умнее наполеоновских маршалов. См. Dominic Lieven. Russia Against Napoleon. The True Story of the Campaigns of War and Peace, New York: Penguin Books, 2009. Не скрывая своей пристрастности (среди генералов были его предки), автор продолжил дело Александра Амфитеатрова, занявшегося к столетнему юбилею Отечественной войны фактографической проверкой эпопеи Толстого, результат проверки книга – «Лев Толстой и Александрово воинство» (1912). Для этой книги в обширной библиографии к «Истинной истории» Доминика Ливена места, к сожалению, не нашлось.

46

Не имея оригинала статьи Н. Н. Страхова, даю обратный перевод английского перевода, включенного в изд. Leo Tolstoy. War and Peace. Ed. George Gibian, New York: Norton, 1966, Р. 1382.

47

Константин Васильевич Урнов (1905 – 1966), инженер-электрик, руководил оборудованием комбинатов «Известия» и «Правда», доктор технических наук, профессор, преподавал в Полиграфическом Институте, заведовал профилирующей кафедрой, автор учебника «Электропривод полиграфических машин». «Является автором десятка изобретений по части электроприводов полиграфических машин, большинство из которых нашло практическое применение» («Новости полиграфии», № 7, 2010. сентябрь, стр. 35). Дядю Костю сразил рак, но даже в онкологической больнице он размышлял и пытался писать о возможности космического полета с помощью электропривода.

48

См. История СССР, Редколлегия, председатель Б. Н. Пономарев. Москва: «Наука», 1968, т. V, С. 363.

49

«Специальные изыскания, – писал Маркс, набрасывая письмо Вере Засулич, – которые я произвел на основании материалов, почерпнутых из первоисточников, убедили меня, что община является точкой опоры социального возрождения России». «В России, – продолжал Маркс, – благодаря исключительному стечению обстоятельств, сельская община, ещё существующая в национальном масштабе, может постепенно освободится от своих первобытных черт и развиваться непосредственно как элемент коллективного производства в национальном масштабе». Но для того, чтобы это произошло, нужно, по словам Маркса, «прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она [община] подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития». См. «Маркс и Энгельс в переписке с русскими политическими деятелями» (цитирую по изданию, помещенному на Интернет).

Ненормальность положения в нашем сельском хозяйстве, при больших достижениях, полученных огромной ценой, сказывалась до конца советского режима, – об этом у меня представления некнижные – через конный мир и поездки на уборку в колхоз. В постсоветские времена, как я узнал от коневодов, ненормальность ещё и усугубилась.

50

Stephen Kotkin. Magnet Mountain. Stalinism as a civilization, р. 2.

51

Моя бабушка Мария Максимовна Френкель (1881 – 1932), зубной врач, из литовских евреев, владели производством каменных плит – видел их вензель на тротуарах в Друскениках, из местного музея мне сообщили: предприятия Френкелей были в Литве повсюду. Диплом дантистки Мария Максимовна получила в Париже, продолжить образование не удалось: не принимали женщин. Вольнослушательницей прослушала в Лозанском университете курсы по философии, истории, литературе и политической экономии, этот курс читал Парето. В Петербурге Мария Максимовна имела зубоврачебную практику, одним из её пациентов оказался Дед Борис. Их первенец, сын Анатолий скончался во младенчестве, дочь Ирина – моя мать. С 1916 г. и до конца её дней бабушке, которую я не застал, пришлось лечиться от ракового заболевания.

52

Так говорит один из очень немногих иностранных историков, признающий во Второй Мировой войне решающую роль русских, тождественных для него с людьми советскими. См. Max Hastings. Inferno. The World War, 1939–1945. New York: Knopf, 2011, pp. 642-647.

53

Не шучу: Буба – единственный, знающий, как себя вести, как пользоваться вилкой и ножем и т.п. Причем, это знание, внушенное ему «бывшими», ставило его в нелепые положения, поскольку вращался он среди понятия не имеющих о хорошем тоне. Однажды были мы с ним у приятеля. Засиделись до полуночи. Жил наш приятель в малюсенькой комнатушке вместе с матерью и младшим братом. Матери на другой день идти чуть свет на работу, она прямо при нас уснула. Чтобы не разбудить усталую работницу, мы уходили на цыпочках. А Буба останавливается на пороге и произносит: «Au revoir, дорогая Вера Степановна». Та вскакивает: «Что? Горит?!»

54

М. В. Урнов. Неподражаемый. Чарльз Диккенс – издатель и редактор. Москва: «Книга», 1990, С. 173.

55

И. Н. Павлов, Марковская республика. Из истории крестьянского движения 1905 года в Московской губернии. Москва-Ленинград, 1926, С. 37.

56

См. М. И. Туган-Барановский, Русская фабрика в прошлом и настоящем. Москва: «Московский рабочий», 1922, С. 265–285.

57

Неутомимый мастер поиска, историк техники А. В. Фирсов нашел и уточнил: «В начале 1926 г. Борис Никитич был направлен на работу на секретный объект “Липецк”, расположенный в городе Липецке. На этом объекте находилась немецкая военная летная школа, замаскированная под авиаотряд Рабоче-крестьянского военно-воздушного флота. Объект был создан немцами в 1925 г., после подписания в Москве 15 апреля 1925 года секретного соглашения между Управлением военновоздушных сил РКК и представителями немецкой стороны. “Липецк” был первым и самым крупным военным объектом на территории СССР. На объекте “Липецк” проводились не только обучения немецких и советских военных летчиков, но выполнялись и опытно-исследовательские работы. Для более полного использования опыта и технических достижений немцев к объекту “Липецк” была прикомандирована группа советских инженеров-конструкторов, среди них был и Б. Н. Воробьев» («Борис Никитич Воробьев – создатель первого авиационного мотора АО «Мотор Сич». Запорожье: Изд-во АО «Мотор Сич», 2016, С. 82–83).

58

См. А. С. Яковлев. Цель жизни. Записки авиаконструктора, изд. 3-е доп., Москва: Издательство политической литературы, 1973, С. 102.

59

См. Е. А. Яковлев. О научно-исследовательской и учебно-педагогической деятельности Б. Н. Воробьева. Государственный музей истории космонавтики им. К.Э. Циолковского, г. Калуга. Секция «Исследование научного творчества К.Э. Циолковского», 2007 г. (с Интернета)

60

Чертеж и описание мотора Кондор мощностью в 650 л. с. Б. Н. Воробьев в 1924 г. предоставил сотруднику Особого технического бюро по военным изобретениям специального назначения (Остехбюро), ленинградцу, инженеру Петру Георгиевичу Ковалеву, тот передал чертеж во временное пользование тогда ещё рядовому инженеру А. Н. Туполеву, работавшему в ЦАГИ. Ковалев был арестован 6 ноября 1936 г. по обвинению в измене родине, 9 мая 1937 г. приговорен к расстрелу Военной Коллегией Верховного суда СССР, 10 мая 1937 г. приговор был приведен в исполнение, впоследствии приговор был признан необоснованным. См. А. В. Фирсов. Указ. кн. С. 82.

61

Сторонники космизма, когда им не угрожает цензура, так и говорят о «теософии космизма». См. В. И. Шубин. «Кант и Вернадский» в сб. «Кант и философия в России». Москва: «Наука», 1994, С. 223.

62

Представление о том, какие писали письма, дает составленная группой видных лингвистов «Докладная записка в ЦК ВКП(б) о состоянии и задачах советского литературоведения». Опубликована П. А. Дружининым в электронном журнале «Литературный факт» № 3, С. 317–353 http://litfact.ru/ru/nomera-zhurnala/37-2017-3.

63

Даниель Дефо. Избранное. Под общей редакцией М. Урнова. Редактор Издательства Н. К. Тренева. Москва: Издательство «Правда». Библиотека «Огонек», 1971. 510 стр. Тираж 376 000 экз.

64

Юрий Жуков. Сталин: арктический щит. Москва: «Вагриус», 2008, С. 224-225.

65

Михаил Никитич Воробьёв (1890–1939), химик-пиротехник, образование и унтер-офицерский чин получил в Киевском пиротехническом училище. Разряжал бомбы террористов и сам едва не подорвался на бомбе. Ездил на первобытном мотоцикле, а его старший брат, летавший на первых самолетах, средство наземного передвижения считал самоубийственным, так и говорил: «Мотоцикл – самоубийство». В советские времена Дядя Миша осваивал марганцево-калиевые месторождения в Соликамске, спускался в шахты, получил инвалидность, скончался от заболевания, похожего на малокровие и рак костного мозга, но так и не диагностированного даже Джанелидзе, который установил смерть раненого Кирова и сообщил Сталину.

66

В 1983 г. во время очередной поездки в США по линии Двусторонней Комиссии в городе Провиденс, штат Род-Айленд, я познакомился с соседкой моих партнеров, преподавателей Университета Брауна, соседка назвалась «приемной дочерью Юрия Васильевича Кондратюка». В дневнике у меня записано: «Читала книгу деда о Циолковском (где упоминается Кондратюк). Говорит, что “Кондратюк” – чужое имя, её отца, что он – Шамрай (так я расслышал, теперь установлено Шегрей). Скрывался как белый. Некоторое время не замечали, потом – конец (арест и тюремное заключение, вскоре признанные безосновательными)».

67

Марина Александровна Пантелеева, актриса и профессор актерского искусства. Умом и внешностью покоряла сердца многих незаурядных личностей. «Какая скука!» – говорила о рассуждениях Льва Давидовича. Особая глава в литературе о Ландау – его любвеобильность и, как ни странно, нет в ней истории, которую выдавали за правду в Институте, так называемом ФИАНе, где он работал. Не добился великий физик взаимности у ещё одной привлекательной особы, причем они друг для друга остались инкогнито. Аспирантка по физике, она, разумеется, знала, кто такой Ландау, но как он выглядит – не представляла себе, Ландау на этот раз принял обличие человека более чем легкомысленного и нереспектабельного. И вот Лев Давидович идёт в ФИАНе по коридору, а она ему навстречу, особой радости не выразила. Зато Лев Давидович рад был встрече и между прочим спросил: «Почему вы тут оказались?» Получил резкий ответ: «Я аспирантка, а вы-то что здесь делаете?». Историю мне рассказали со ссылкой на самого Ландау.

68

Слова Лоуэлла находят подтверждение в книге двух авторов «Литературный Нью-Йорк». В книге приводятся сведения о том, когда «еврейское присутствие стало преобладать в литературе и критике Нью-Йорка» См. Susan Edmiston and Linda D. Cirino. Literary New York. A History and Guide. Boston: Houghton Mifflin, 1976, pp. 246–268.

69

Наум Коржавин, В соблазнах кровавой эпохи, том II, Москва: Изд-во Захарова, 2005, С. 71.

70

Андрей Юрьевич Урнов (р. 1938) – советский политический деятель, африканист, выпускник МГИМО, в 80-90-х годах Заместитель Заведующего Международным Отделом ЦК КПСС, Посол в Намибии и в Армении, Заместитель Генерального секретаря Черноморского экономического сотрудничества. Подытожив свой опыт, в 2014 г. опубликовал книгу о внешней политике Советского Союза от холодной войны до перестройки. Андрей разошелся во взглядах со своим младшим братом Марком (р. 1947), аналитиком при Ельцине, социологом, профессором прикладной политологии и телекомментатором. Жаль, никто не записывает за ними, непримиримыми спорщиками, один из которых побывал на советском, а другой – на антисоветском верху.

71

Dmitry Urnov and Julia Palievsky. They Came from Russia. A Contribution to American Life and Culture, Faces of America, Nassau Communty College, SUNY, 2007. Брошюра помещена в Нью-Йоркскую Публичную библиотеку и Библиотеку Калифорнийского Университета, Отделение Беркли.

72

Юрий Малов. Мои московские улицы. Домашняя хроника. Москва: Издание Университета Дружбы народов, 2014.

73

А. А. Великанов. «Дворец Советов СССР. Создание невозможного», Москва: «Улея», 2014.

74

«Отрадненский узел сопротивления. В него входили пункты Пелла, Отрадное… По берегу Невы проходил передний край, представлявший сплошную траншею полного профиля с ячейками и бойницами для ведения огня» (В. М. Яхрунов. Через Неву. 67-я Армия в боях по прорыву блокады Ленинграда. Москва: Военное издательство, 1960, С. 12) Пелла – наша железнодорожная станция, Отрадное – наш поселок. Берег Невы хорошо помню, он мне казался высоченным, но когда оказался я в тех краях двадцать лет спустя, косогор, уходивший в моем представлении под небеса, опустился ниже моего роста. Парадокс Довженко!

75

Судя по тому, что я мог прочитать в современной ставропольской печати об Илье Дмитриевиче Сургучеве, литературной гордости Ставрополья, однако оказавшемся в эмиграции и в оккупированном Париже, где он сотрудничал с нацистами, на его родине есть немало ему сочувствующих. Вместе с тем характерно, что среди множества писательских имен, в том числе, профашистски настроенных, упомянутых Варшавским в книге «Незамеченное поколение», из несомненно крупных величин в литературе эмиграции нет Сургучева. Возможно, его действия и публикации, в отличие, скажем, от того, что делали и печатали при правительстве Петена, скажем, «младороссы» или Нина Николаевна Берберова, выделялись особой решительностью.

76

Сергей Волконский, Мои воспоминания (1924), Москва, «Искусство», 1992, т. 2, С. 157–158, 168–170.

77

См. Nicholas Lieven. Nicholas II. Twilight of the Empire. New York: St. Martin’s Griffin. 1993. р. 221

78

В. С. Войтинский (1886–1960), экономист-статистик, пособник Ленина, он же противник Ленина, ставший гражданином мира, советником Франклина Делано Рузвельта и консультантом Госдепа. Войтинский рассказал о себе в двухтомных воспоминаниях на русском языке и в однотомных мемуарах на английском. Семья Войтинских – это когорта репрессированных и удостоенных премий. Племянник Войтинского – советский писатель Владимир Богомолов, автор «Момента истины». Название этого романа, взятое из жаргона корриды и вошедшее в словарь следственных органов, стало расхожим выражением.

79

У Сухорукова отобрали собранные им материалы по истории казачества, а Пушкину запретили с ним знаться: «Существовало опасение, чтобы документов о прежних вольностях казачества, отменявшихся новым положением, Сухоруков не использовал для возбуждения неудовольствия среди казаков» (В. В. Вересаев. Спутники Пушкина. Москва: «Захаров», 2001, С. 592) Те же опасения побудили правительство Николая I, а затем Александра II установить тайный надзор за уроженцем Донского края, гвардии полковником Генерального Штаба И. В. Турчаниновым, сохранявшим связи с казачьими сообществами, Турчанинов предпочел эмигрировать в Америку.

80

Дать по физиономии – это был столь же невольный рефлекс, как раскланятся и пожать руку. Моя мать унаследовала тот же импульс, чуть что – в морду. Большая и сильная, она лупцовала при мне двух тёток, посмевших тронуть оставленного на её попечение четырехлетнего племянника Андрея. Даже Дед Борис не избавился от зверской привычки. Маруся, когда она работала курьером во МХАТе, устроила ему билеты на спектакль. Всё, что от него требовалось, это постоять в очереди к администратору. Дед успел съездить по физиономии пытавшемуся пролезть без очереди.

81

Речь директора завода В. А. Богуслаева на представлении книги «Борис Никитич Воробьев – создатель первого авиационного мотора АО «Мотор Сич». Запорожье: Изд-во АО «Мотор Сич», 2016.

82

До некоторой степени неудачу я приписывал себе, в книге этого нет, очерк о путешествии с «Бравым» был написан и появился в печати («Юность»,), когда все участники и свидетели здравствовали. Все рассказать – обвинить подозреваемых. По-моему подозрению, пока после резвой я ходил в рабочую столовую на обед, «Бравого» опоили соперники. Лошадь спасли, но порядок был потерян. Подробности см. «На благо лошадей» Редактор Л. И. Заковоротная. Москва: Издательство им. Сабашниковых, 2013, С. 74–83.

83

Это – из стенограммы допроса М. В. Родзянко. См. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Ред. П. Е. Щеголев. Ленинград: Государственное Издательство, 1927, т. 7, С. 116. Запись показаний Родзянко Александр Блок как литературный редактор отчетов использовал в своей книге «Последние дни Императорской власти» (1921).

84

Сборник материалов «Тайный советник императора», вышедший в 2002 в издательстве XXI век в Санкт-Петербурге к 300-летию столичного города, показатель падения уровня подобных изданий. «Безответственно и просто непрофессионально» – был бы единодушный приговор любой академической редколлегии советских времен, попади рукопись такого сборника на внутреннюю рецензию. В документах сокращения сделаны и не оговорены, ни примечаний, ни комментариев нет, предисловие – детский лепет о расцвете науки в правление Николая II, оставалось бы приписать благотворному влиянию царской власти состояние русской литературы, в первую очередь – творчества Льва Толстого.

85

Стало мне известно от сына Б. В. Томашевского – Николая, перевод– чика-итальяниста, с которым мы по-приятельски сошлись, заседая в Приемной Комиссии Московского Отделения Союза писателей.

86

Стало мне известно от сына Б. В. Томашевского – Николая, переводчика-итальяниста, с которым мы по-приятельски сошлись, заседая в Приемной Комиссии Московского Отделения Союза писателей.

87

В пору гласности, когда о религии стало возможно рассуждать вполне серьезно, мы выпустили спецномер по церковно-религиозной проблематике, коснулись и мнения В. В. Розанова о состоянии православной церкви и веры. См. «Вопросы литературы», 1991 № 8.

88

В. Ф. Иванов. Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней. Москва, 1997, С. 262.

89

Н. А. Троицкий. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. Москва: Центрполиграф, 2002, С. 90, 89, 150, 234, 279, 312, 234.

90

Олег Соловьев. Русские масоны, Москва: «Быстров», 2006, С. 160. Автор, по-моему, не всегда осмеливается сделать выводы из охваченного им материала. Разворошив осиное гнездо, он словно опасается, как бы его не ужалили. В частности, указывает на «практику общения между масонскими центрами одной державы с главой администрации другой» (С. 201). В Америке много пишут о том, что сейчас политикой распоряжаются никем не назначенные и ни перед кем не отвечающие закулисные персоны. Что это не игра воображения, у нас свидетельством служат события и фигуры первых постсоветских годов.

91

С масонством были связаны стоящие у начала и конца Века Просвещения Даниель Дефо и Томас Пейн, которыми я занимался. Как связаны? Дефо жил при зарождении современного масонства и писал о масонстве, но – служилый человек, правительственный агент, вел двойную игру, писал и против и в пользу масонов, нельзя быть уверенным в истинных мотивах его действий и слов. Томас Пейн дружил с масонами, жил под одной крышей с масонами, а был ли масоном, ни один надежный биограф того не утверждает.

92

«Мертвые души» не упоминаются В. Ф. Ивановым не потому, что не «пасквиль», а потому что Гоголь написал покаянную «Переписку с друзьями». Однако не будь «Мертвых душ» и «Ревизора», читали бы мы Гоголя? Уже на исходе нашего времени немало было измышлено о «Переписке с друзьями», и большего лицемерия, достойного Фомы Опискина, трудно себе представить: выверт подцензурной мысли, по условиям того времени не нашедшей способа коснуться неприкасаемого религиозного вопроса.

93

А. П. Потемкин, руководитель организации, где я состою консультантом, обратился ко мне с просьбой называть достойную чтения книгу, в которой Россия изображена в положительном свете, а к нему с тем же самым вопросом обратились американцы. Наша литературная традиция исключает happy end, и представление о положительном у нас совершенно иное, исключающее идеализацию.

94

Это – злободневный момент. Современные раскрепощенные умы, если их упрекают в русофобии, заносчиво отвечают, что в таком случае русофобами надо считать и Чаадаева, и Чехова, и… и… кого только из классиков не назови! Сопоставление своей собственной персоны с классиками свидетельствует о несравненной скромности, но русофобы бывают разные, были и такие, как Джозеф Конрад, который однажды изобразил русского с такой симпатией, как не изображали и русофилы. Поэтому граница между русофобами современности и «русофобами»-классиками должна быть соблюдена.

95

История СССР с древнейших времен до наших дней, том четвертый, С. 247.

96

Когда, читая трехтомник «Воспоминаний коннозаводчика», натолкнулся я на слова «плохо кормили» и даже «не кормили», то не поверил своим глазам и подумал, что это ошибка, допущенная при расшифровке рукописи. Оказалось, действительно и определенно Бутович говорит, что хорошее содержание лошадей, в том числе кормежка, были редкостью, и это на частных конных заводах, принадлежавших богатым и обычно высокородным владельцам. См. в однотомном варианте: Яков Бутович. «Лошади моего сердца. Из воспоминаний коннозаводчика». Составители Д. Урнов и Ю. Палиевская. Редактор Л. Заковоротная. Москва: Издательство им. Сабашниковых. 2013, С. 148–155, 284–285.

97

Лариса Васильева. Кремлевские жены, Москва: «Вагриус», 1993.

98

О Марии Игнатьевне Закревской-Будберг существует целая литература, увенченная мемуарами Брюса Локхарта и полуроманом Н. Н. Берберовой. Секретная деятельность Веры Павловны Кудашевой, у нас отрицаемая, прослежена в книге о «тайной идеологической войне», см. Stephen Koch. Double Lives. Spies and Writers in the Secret Soviet War of Ideas Against the West. New York, The Free Press, 1994.

99

А. П. Чехов. Собр. соч. в 8-ми тт. Под ред. М. Еремина. Москва: «Правда», т. 4, С. 508–509. После очерка «Наше нищенство» появилась чеховская повесть «Дуэль», воплощение той же мысли – «все хороши».

100

Ч. П. Сноу, Заметки о гуманизме – в сб. Гуманизм и современная литература, Москва: Изд-во АН СССР, 1963. Не могу указать страницы, книга мне недоступна.

101

До 80-х годов не знали того, о чем незадолго до своей кончины рассказал американский банковский служащий Норман Додд (1899–1987), назначенный в 1940-х годах экспертом по расследованию налоговых обязательств трех крупнейших благотворительных фондов – Карнеги, Форда и Рокфеллера, назначал Комитет Палаты Представителей под председательством Кэрролла Риса. В интервью, записанном на видеопленку в 1982 г. (Norman Dodd on Tax Exempt Foundations), речь идёт об «интеграции Соединенных Штатов и Советского Союза» – создании социалистического государства под властью общего правительства. Действительно, противники Рузвельта в его политике видели «руку Москвы». См. Emanuel M. Josephson. Roosevelt’s Communist Manifessto (1955), George N. Crocker. Roosevelt’s Road to Russia (1959). Возникла и конспиративная версия скоропостижной кончины Рузвельта, будто бы отравленного. У конспиративной версии есть два варианта: отравлен агентами Берии или же – с участием британских секретных служб. «Бериевской» версии покушения держатся поклонники Черчилля, что неудивительно, удивительно, что эту версию называют в московской телепередаче «Момент истины», ведь авторы передачи не могут не знать, насколько нежелательным являлось для нас устранение Рузвельта, как годы спустя нежелательной будет гибель Президента Кеннеди, тем не менее, «руку Москвы» станут называть в числе сил, будто бы направлявших руку убийцы. В той и другой версии фигурирует русская эмигрантка– художница Елизавета Шуматова, якобы агент КГБ, либо – Интеллиджент Сервис М16. Во всяком случае Рузвельт ей позировал, когда она писала портрет Президента и его поразил инсульт. Мотивами покушения называются решения Ялтинской Конференции, готовность Рузвельта союзничать со Сталиным против Черчилля, чтобы расчленить Британскую Империю на ряд независимых государств, отказ использовать против Японии атомную бомбу и нежелание поддержать идею создания государства Израиль. Американцы консервативных убеждений считают Рузвельта по происхождению евреем, у либералов он считается антисемитом.

102

Летели с остановкой в Свердловске, где провели целый день. Мать пошла выправлять документы, я дожидался её, сидя в доме с белыми толстыми стенами и высокими потолками. Задним числом догадываюсь, что это была темница семьи Романовых – Дом Ипатьева, там во время войны размещалось общежитие для эвакуированных.

103

Frederic Warburg. All Authors are Equal. London: Hutchison, 1973, pp. 41–56.

104

Работник советского Посольства в Канаде осенью 1945 г. сбежал с портфелем секретных сведений. Оправдывая собственное невозвращение, Гузенко в историческом романе «Падение титана», вышедшем под его именем, упрекает Горького за возвращение из эмиграции в СССР.

105

Русских революционеров Маркс, кажется, предупреждал, чтобы переворот не путали со строительством социализма. Такое у меня сложилось впечатление от чтения переписки Маркса с русскими марксистами, которое сейчас проверить не могу: книга мне недоступна, одна из тех книг, какие были у нас дома, они успели появиться в промежуток после кончины Ленина и до утверждения сталинской власти. Книга с таким же составом и похожим названием «Переписка Маркса и Энгельса с русскими политическими деятелями», вышедшая в 1953-м году и неоднократно переизданная, подвергалась коньюнктурной обработке.

106

См. А. Л. Сидоров. Исторические предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции. Москва: «Наука», 1970, С. 20–24.

107

Яков Бутович. «Лошади моего сердца. Из воспоминаний коннозаводчика», С. 220–224.

108

Из Особого журнала Совета министров, 17 июня, 1916 г., цит. по кн. В. С. Дякин. Русская буржуазия и царизм в годы Первой Мировой войны. Ленинград: «Наука», 1967, С. 207.

109

Александр Пыжиков. Взлет над пропастью, 1890–1917. Москва: Концептуал, 2018, С. 390.

110

Александр Пыжиков. Взлет над пропастью, С. 72–73.

111

История русской экономической мысли. Под редакцией А. И. Пашкова, том третий, часть первая, Москва: «Мысль», 1966, С. 28.

112

Maxime Kovalevsky. Russian political institutions. Chicago: The University of Chicago Press, 1902. с. IX.

113

Полемика А. Ф. Яковлева с А. Л. Сидоровым, см. А. Л. Сидоров. Финансовое положение России в годы Первой Мировой войны, С. 114.

114

Пересмотревший историю Второй Мировой войны Виктор Суворов– Резун рассуждает так, будто войны нам не навязывали и вовсе не думали способствовать взаимоуничтожению сталинского социализма и гитлеровского национал– социализма. Когда вышла первая книга Суворова-Резуна «Ледокол», я отправил ему письмо, оставшееся без ответа. Среди американских историков сейчас идёт, как выражаются рецензенты, ревизия ревизионистов, и всё больше склоняются к убеждению, что холодную войну начал Запад. Разделение Германии, а затем и всей Европы – идея союзников, Сталин и не думал опускать железный занавес, но в конце концов оказался вынужден отвечать на агрессивный внешний нажим.

«Разве План Маршалла не был задуман именно ради того, чтобы Сталин его отверг, и сталинская тирания над Восточной Европой была бы разоблачена, экономически “больные” страны, а также “сталинская” часть Европы оказались бы неотвратимо отторгнуты от Запада? Для тех, кто разрабатывал План, худшее время наступило, когда Советский Союз выразил намерение к Плану присоединиться, зато с невероятным облегчением вздохнули после того, как Вячеслав Молотов, сталинский министр иностранных дел, в 1947 вышел из предварительных переговоров. Чехословакия и особенно обессиленная войной Польша отчаянно нуждались в помощи по Плану Маршалла, но Москва их вынудила отказаться от этого, и Джордж Кеннан с беззастенчивой радостью торжествовал, отмечая, что ‘русским испортили их взаимоотношения с их странами-сателитами”» (The New York Review of Books, May 24, 2018, p. 53).

115

Рассказ «Чубарый» исключен из постсоветского издания книги Ольги Перовской «Ребята и зверята». Впервые эта книжка с иллюстрациями Ватагина вышла в 1934 г. и переиздавалась до 1944 г., когда начались преследования её автора. Муж Ольги Перовской, писатель Григорий Замчалов, фронтовик, пропал без вести, подозревали предательство. Со временем имя Замчалова появилось в доме Литераторов на мемориальной доске в числе погибших, подозрения должны были отпасть, но помешала биологическая Сессия ВАСХНИЛ. Некогда Перовская вместе с мужем написали повесть о заповеднике Аскания-Нова, в этой повести обнаружили сочувствие генетике. Была и зависть, не имеющая сроков. Осталось выяснить, кто же завидовал и продолжает завидовать.

116

На ипподроме с рысистым американцем общий язык нашли, а при переводе производителем на конный завод участь жеребца оказалась ужасной. См. «Участь Апикса» в кн. «На благо лошадей» с. 117–120.

117

С. С. Котелянский (1880–1955), говоря слогом гамлетовским, из тех «славных кротов», что роют невидимые подземные ходы, по которым устанавливаются культурные связи. Институт Мировой литературы выпустил книгу, где есть о Котелянском, см. О. А. Казнина. Русские в Англии. Русская эмиграция в контексте русско-английских связей в первой половине XX века. Москва: «Наследие», 1997.

118

«Так это было» – книга директора издательства «Советский писатель» Н. В. Лесючевского. Насколько было не так, скажем, в спорах вокруг Михаила Булгакова, доказал, обратившись к стенограмме дискуссий, мой соученик по филологическому факультету Виктор Петелин.

119

Книга Эльсберга о Герцене вышла четырьмя изданиями, каждое из которых он дополнял и дорабатывал. Им же написано предисловие к «Былому и думам» в Библиотеке Всемирной литературы. В те времена отношение к Герцену как бесспорному классику ещё не устоялось, и немало оставалось сомнений, высказываемых, в том числе, со ссылками на ленинскую статью «Памяти Герцена». Всё это уже трудно себе представить, но это было.

120

Де Квинси начал принимать наркотик, романтически идя на риск, но когда он стал страдать ревматическими болями, то опиум, или laudanum, сделался ему необходим как болеутоляющее. «Исповедь английского опиомана», замечательная по выразительности фантазия, демистифицирована биографами. Де Квинси поменял местами причины и следствия: видения возникают не от опиума, а из-за того, что опиум перестают принимать, видения – результат воздержания, род «белой горячки», в художественном произведении – вымысел. Всё же, как ни верти, история «Исповеди английского опиомана» воспринималась будто реклама наркотиков. Мой очерк «Дитя, видевшее ад» блуждал по редакциям, возвращаясь с приговором: «Все-таки пропаганда!» В академической обертке с доработкой текст удалось опубликовать в сб. «Контекст-1982» («Соотношение творчества и жизненного материала», С. 136–163).

121

Рукопись долго лежала без движения. Наконец, договорились с издательством им. Сабашниковых, издательству выделили государственную дотацию, мой сын, правнук Деда Бориса, к тому времени уже получал зарплату достаточную, чтобы доплатить за издание, и рукопись, подписанная автором для отправки в издательство «Наука» в 1965 г., была опубликована в 2015 г.

122

Да здравствует Цезарь!

123

Ярослав Голованов, Королев. Факты и мифы, Москва, «Наука», 1994, С. 252–253.

124

Лев Троцкий, Сталин. Том I. Под ред. Ю. Г. Фельштинского, Thalidze Publications, 1985, стр. 10.

125

См. Д. П. Кончаловский. Пути России. Размышления о русском народе, большевизме и современной цивилизации. Paris, YMCA-Press, 1969, С. 9, 25–27, 185227.

126

А. Ю. Урнов. Внешняя политика СССР в годы «холодной войны» и «нового мышления». Москва: РФК-Имидж-Лаб. 2014, С. 466–500.

127

Ещё до революции академик Е. В. Тарле напечатал статью «Была ли Екатерининская Россия экономически отсталой страной», статью он включил в свой сборник «Россия и Европа» (1918), который едва ли остался неизвестен Косминскому.

128

Впечатление, произведенное «Хижиной Дяди Тома», восстановил Дэвид Рейнольдс в книге «Мощнее меча» (David S. Reynolds. Mightier than the sword. New York: Norton, 2011). Дэвид осторожен, признавая полулегендарность слов Линкольна «Маленькая женщина, начавшая большую войну». В оправдание заголовка своей книги Рейнольдс воссоздал обстановку, когда появился роман и потряс общественное сознание. Историк показал, насколько реальной сделал легенду грандиозный взрыв чувств, вызванных книгой «маленькой женщины». Другие труды Дэвида Рейнольдса о Джоне Брауне, Уолт Уитмене, временах Президента Джексона – убедительные демистификации демистификаций, радикальных пересмотров, просто отбрасывающих устоявшиеся мнения. Следуя принципу непротиворечивости и дополнительности, Дэвид Рейнольдс воскрешает, как и что было на самом деле.

129

Отнести к мифам разгром молекулярной генетики можно разве что ради современной коньюнктуры, требующей сглаживать острые конфликты в нашем прошлом, которые у многих на памяти. Разговоры о Сессии ВАСХНИЛ – одно из потрясений моего детства. О том, что происходило, я уже в зрелом возрасте услышал от свидетеля – биолога-генетика Александра Александровича Малиновского. Он бывал у моего отца, когда в Издательстве Иностранной литературы печаталась в его переводе книга Шредингера «Что такое жизнь с точки зрения физика». Уже в годы гласности, я говорил с Малиновским после обсужденияч в ЦДЛ «биологических повестей». Неудержимого «потомка двух большевиков» (как А. А. себя называл) старались и не смогли не допустить на Сессию, в дискуссии не давали слова сказать. Примером уравновешенного подхода мне показалась передача Дмитрия Дроничева «Вавилов\Лысенко: мифы и реальность» (канал «День ТВ»). Участники передачи после рассказа о том, сколько правды и сколько неправды в представлениях о судьбе генетики в нашей стране, назвали несколько книг о том же, книги я постараюсь прочитать и попрошу сына ознакомиться с ними, чтобы свое впечатление проверить.

130

У нас было советское издание в переводе на английский, существовало ли оно на русском языке и если существовало, то был ли в нем такой же текст, не знаю.

131

В 1921 году в Америке вышла однотомная «История человечества», в сущности история европейцев, остальной мир охвачен с точки зрения европейцев, – так человечество выглядело в глазах автора, датчанина Генрика ван Луна. Так было общепризнано, если судить по участникам и решениям созданной в те годы Лиги наций. Но уже следующие издания своей книги ван Луну пришлось дополнять и переписывать, особенно касательно Германии.

132

Об этом я написал в плановой работе для коллективного труда «Историческая поэтика: итоги и перспективы изучения» (Москва: «Наука», 1986, С. 168–187), что у одних вызвало тревогу, у других возглас «Давно пора!». У нас существовала совершенная нестрогость в определениях и оценках особенностей советской многонациональной литературы, и одни этим пользовались, другие все-таки хотели установить какой-нибудь порядок. Начинались проблемы с национальных языков, о многих писателях и не знали, на каком языке они пишут, если вообще пишут, в печати они фигурировали в переводах на русский, и что собой представляли оригиналы, оставалось практически неизвестно.

133

Werner Heisenberg. Physics & Philosophy. The Revolution in Modern Physics (1958), New York: HarperCcllins, 2007, P. 141.

134

См. youtube «Непознанное: взгляд в будущее» и другие беседы о философских проблемах физики доктора технических наук И. Н. Острецова.

135

В издании 2013 г. мемуаров Я. И. Бутовича под называнием «Лошади моего сердца», которое мы подготовили с женой, из-за моего недосмотра писатель Михаил Стахович назван сыном, а был братом Александра Стаховича. Как я проглядел и почему вкралась ошибка, ломаю голову и не понимаю, сам же опубликовал эту часть рукописи Бутовича ещё в 1980 г. в альманахе «Прометей», и там всё правильно. Едва ли не в каждой моей книге и даже статье есть промашка, которая не дает заснуть: спешка! Причина спешки – разнохаратерность обязанностей в Институте и его окрестностях. Бывало, звонят из ИМЛИ или издательства, требуя рукописи. Отвечаю: «Скоро сдам, остались мелкие недоделки» А там ещё и черновика не набросано.

136

М. Н. Покровский. Дипломатия и войны царской России в XIX столетии. Сборник статей. Предисловие Михаила Геллера. London: Overseas Publications, 1991, С. 345.

137

См. John Steinbeck, A Russian Journal with Pictures by Robert Capa, New York: The Viking Press, 1948, PP. 25–29, 198, 217.

138

Возникла целая литература о том, как немцы себя чувствовали при гитлеризме. У многих из них те времена вызывали ностальгию: порядок во всем – в снабжении продуктами и политических приоритетах. Обзор книг я прочитал в The New York Review, June 28, 2018, pp. 64–65.

139

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XVI, ч. II, С. 297.

140

В интервью 1983 г. см. «Обозрение». Аналитический журнал «Русской мысли», февраль 1984, С. 23–24.

141

Тридцатичетырехэтажное здание открывал П. К. Пономаренко, который сразу после смерти Сталина стал Заместителем Председателя Министров СССР, однако, ко времени открытия Нового Университета на Ленинских горах оказался всего лишь Министром культуры. О понижении Пономаренко мы слышали, не зная причины, поэтому видневшийся на трибуне и тонким голосом читающий невыразительную речь лысенький человечек в черном костюме, выглядел особенно незначительным перед многотысячной толпой и на фоне громады-небоскреба. Никто из нас понятия не имел, что понижение Пономаренко было результатом оппозиции намечавшемуся повышению: Сталин собирался сделать Пономаренко главой Правительства СССР.

142

См.: Василий Ливанов. Путь из детства. Эхо одного тире. Москва: Издательство: «АСТ», 2013. Васька запечатлел наши выходки так, как они воспринимались – весело. Сейчас, при воспоминании о «постановке» «Холстомера» и «Отелло» – краснею: не поставил в известность преподавателя литературы, и ничего мне за эту бестактность не было.

143

«Критические понятия и литературный процесс (К постановке проблемы)» – в сб. «Концепция личности в литературе развитого социализма». Москва– Ереван, 1980, С. 182–190.

144

Nicholas Thomson. My Friend Stalin’s Daughter – The New Yorker, March 31, 2014, P. 37.

145

См. Svetlana Alliluyeva. Only One Year. Tr. Paul Chavchavadze. New York: Harper, 1969, p. 177.

146

Книга Мясникова «А. М. Горький» датирована 1952-м годом, то есть была представлена в государственное издательство «Художественная литература» при жизни Сталина, а в печать подписана в августе 1953-го. Так обычно, ради плана, книги, подготовленные к выходу в свет в текущем году, помечали годом раньше, когда была сдана рукопись. Всё время по мере прохождения рукописи текст подвергался обстоятельному внутреннему рецензированию, въедливой редактуре и строжайшей проверке. В итоге автору оказалось позволено сказать об «ошибках Горького», о его расхождениях не только с Лениным, но и со Сталиным то, что попало в печать, не иначе и не более того. Не следует думать, что написанное дочерью Сталина так и пошло на перевод и в печать, что называется, «с колес». Проходил процесс иначе, возможно, легче и скорее, однако был и остался редакционной тайной.

147

А Мельчук? Судить не могу, то, чем Игорь занимался и занимается, не моя специальность. Он мне сказал при нашей последней встрече на Конгрессе советологов: «Всего лишь несколько человек в мире, понимают, что такое язык». Он принадлежал к этому меньшинству, я – нет. А когда он собрался уехать за рубеж, ему предоставили возможность выступить в одном из научно-исследовательских институтов, на выступлении была Иночка Беккер, будущая жена Юрки Чернова, с техническим образованием, понимающая в математике и структурализме, на мой вопрос, как Игорь говорил, ответила: «Не по деу» (слегка картавила). Насколько он занялся делом впоследствии, мне сейчас спросить не у кого.

148

В интервью, данном «Вопросам литературы», Олег Васильевич выразился описательно, говоря о том, что для Набокова существовал только он сам и его отец. См. «Вопросы литературы», 1990, № 3.

149

См. «Мастерство перевода. 1966», Москва: «Советский писатель», 1968, С. 365–388.

150

Всеволод Александрович Келдыш считал, что «Художественный театр помог отдалению от Чехова» – в его кн. «Русский реализм начала ХХ века», Москва: «Наука», 1975, С. 190.

151

Геннадий Гладков рассказал о себе и о нас в книге «Моя судьба всё же была предопределена…» Москва: «Композитор», 2006.

152

См. Александр Фирсов. Борис Григорьевич Луцкий (Луцкой), инженер, конструктор, изобретатель. Запорожье: АО «Мотор-Сич», 2015, С. 484–485.

153

Н. И. Бухарин. Избранные произведения. Путь к социализму. Новосибирск: «Наука». 1990, С. 340.

154

Если людям не под силу совершить нечто важное, то вывозят лошади. Игорь Федорович Бобылев пообещал мне при очередной деловой встрече с Герцогом Эдинбургским поговорить о пушкинском дневнике и письмах, хранящихся в английской королевской семье. Обещание Игорь Федорович выполнил и его просьба была встречена благожелательно. Получили бы мы чаемые материалы, но всё рухнуло с распадом СССР. Международные связи в конном мире оборвались, а когда усилиями энтузиастов конного дела, генерала Н. В. Исакова и А. М. Ползуновой, восстановились, Игоря Федоровича уже не было в живых и контакты на королевском уровне оказались недоступны.

155

См. «On Socialist Realism” в изд. Abram Tertz, The Trial Begins and On Socialist Realism. Intr. Czeslav Milosz, New York, Vintage Books, 1960.

156

Василий Иванович Кулешов (? – 2006) сделал много полезного как литературовед-изыскатель и немало навредил как старательный охранитель очевидно несостоятельных догм. Вот держу в руках составленную им сорок лет тому назад хрестоматию «Русская критика XVIII–XIX веков» (Москва: «Просвещение», 1978). Продуманный подбор, достаточно представительный, имена значительные не пропущены. Кроме Аполлона Григорьева! Не забыты ни Варфоломей Зайцев, ни Петр Ткачев, фигуры не обязательные в ряду влиятельных критиков, нет Григорьева, которого считали лидером почвеннического направления. А почему? Хрестоматия составлена в соответствии с решением ЦК КПСС «О литературно-художественно критике», и не, дай бог, обнаружили бы недобор кого-то из левого лагеря, а с почвенником получился бы перевес в консервативную сторону. В подстрочных примечаниях составитель поправляет «эстета» Дружинина и даже читает ему нотацию за недооценку Белинского и Чернышевского. Конечно, сказывались сложности так называемого «непростого времени», но Василий Иванович проявлял особое рвение, обходя сложности.

157

См. Aleco Flegon, A. Solzhenitsyn. Myth & Reality, London: Flegon Press, 1986, P. 91 passim. Книгу я получил от библиофила Ирвина Т. Хольцмана, который жестов случайных не делал. Произнес он одно слово: «Флегон» – значит, верить или не верить, но такая книга существует.

158

См. Маркс и Энгельс, Сочинения, том 8, С. 289–290.

159

Каннибализм заинтересовал как культурное явление Брукса Адамса под влиянием cоциолога У Г. Самнера. Ведь поедали даже родственников из любви, чтобы сохранить о них наследственную память. См. работу Самнера «Каннибализм» (1906), мне она попалась в сб. The making of man. An outline of anthropology. Ed. V F. Calverton. New York: Random House, 1931.

160

Роман Эстер Форбс «Джони Тремейн» (русское изд. 1961). К роману я написал предисловие, замеченное Корнеем Ивановичем Чуковским, и у нас началась переписка. Но в примечаниях допустил я ошибку, одну из тех, которые попрежнему заставляют краснеть: спутал Францию с Англией как родину франкмасонства, поленившись посмотреть в словарь. «Навредили же вы себе» – предсказала Татьяна Максимовна, имея в виду: редакторы перестанут доверять. Редакторы стали строже, они же подняли меня на смех, когда я назвал публикатора, казавшегося мне образцом академической надежности. Мне действительно не доверяли и безжалостно правили, нужно было править или не нужно, а так, для отстрастки.

161

В Америке существует общественное движение за включение Томаса Пейна в число основоположников.

162

А. Байгушев. «Русская Партия внутри КПСС», Москва: Алгоритм, 2005, С. 230.

163

Marshall Goldman. What went wrong with perestroika. p. 187.

164

См. Подполковник И. В. Тимохович. Советская авиация в битве под Курском, Москва: Военное Издательство Министерства Обороны Союза ССР, 1959, С. 22.

165

Отряд ополченцев из Мериленда. Предание гласит: во время Войны за Независимость, безоружные, они пошли в атаку на королевские войска, когда судьба повстаннической армии висела на волоске. В американской истории – это «28 памфиловцев», героизм героев несомненен, однако обстоятельства мифологизированы. Ополченцы были почти безоружными, не все из Мериленда и не все погибли. «Какие герои!» – произнес очевидец их подвига Вашингтон. Слова – всё, чем мог их поддержать командующий, наблюдавший с холма отчаянный демарш. Самому Вашингтону, в чине полковника королевской армии, угрожала как предателю веревка на рее британского корабля. Не командуй Имперским флотом капитаны, сочувствующие независимости колоний, пожалуй, могли и вздернуть. а так колонисты ушли от полного разгрома.

166

«What’s the point of having this superb military that you’re always talking about if we can’t use it?» (Madeline Albright) Привожу полностью реплику Маделены Олбрайт – Колину Пауэлу, потому что очень часто у нас приписываются зарубежным деятелям высказывания, каких они не делали. Вышеприведенные слова вошли в политический язык, я слышал сказанное по телевидению.

167

Karen M. Paget, Patriotic Betrayal. The Inside Story ofthe CIA’s Secret Campaign to Enroll American Students in the Crusade Against Communism. Yale University Press, 2015.

168

Опубликован перевод издательством «Искусство» в 1978 г. К сожалению, без моего ведома был правлен редактором, который quo facto (задним числом) извинился за правку. Сейчас наш с Виктором сценический вариант снова играют в московской студии «25 ряд» и собираются поставить в студии Училища им. Щукина.

169

Из рецензии на книгу Маши Гессен о Путине. См. The New York Review of Books, April 25, 2012, P. 4. Другие есть и в книге М. Xодорковского и Н. Геворкян «Тюрьма и воля» (Москва: Говард Рорк, 2012, С. 16). Новые издатели подняли свой флаг на мачту, их символ – главный герой романа Айн Рэнд «Самоисточник», воплощение высокомерия и самоуверенности.

170

Написано двадцать пять лет тому назад, когда отказ от великодержавности можно было воспринимать лишь иронически. Сейчас наши аналитики ставят смирение национальной гордыни условием дальнейшего выживания страны. Среди аналитиков – мой младший двоюродный брат, профессор политологии Марк Урнов. Что он говорит, выступая по телевидению, я слушаю, что публикует, читаю, но мы с ним договорились не спорить, тем более неуместо мне оценивать его высказывания.

Подъем и падение великих держав и наций – явление столь же естественное, как рождение, расцвет и увядание великой личности, разница – в сроках. Тысячелетиями складываются и сходят со сцены нации, продуктивность личности охватывает десятки лет. Дело великой личности не умирает, судьба народов – сложнее в зависимости от меняющихся представлений о мире. Недалеко от нас недавнее прошлое, когда мировая история ограничивалась островком на северо-западе Восточного полушария, цивилизация означала Западную цивилизацию, а культура – культуру европейскую. Знали, и немало знали, о многих других народах, странах и континентах, но в мировой истории, при европоцентризме, они как бы не участвовали, а многие были да прошли, связи с ними не чувствовалось. Сейчас народы населяют земной шар целиком и синхронно. После Второй Мировой войны прекратила существование Британская Империя, и величие, воспетое Киплингом в стихотворении «Виндзорская вдова», то есть Королева Виктория, осталось в прошлом, но кто же откажет нации Шекспира и Ньютона в звании великой? Наши нынешние проблемы внешние и внутренние, – не только наши, уж не знаю, почему аналитики не говорят об этом: проблемы и процессы не признают границ, всюду происходит одно и то же, происходит в разной мере и в своеобразных формах, но всюду живет и воздействует на умы национальная мифология, каждый сталкивается с трудностями, если делает попытку реализовать свои возможности и воплотить в жизнь свои мечты, существует двоевластие при начилии власти законной и «глубинной», упрятанной в недрах бюрократического аппарата. А мы, кроме того, переживаем в чужом пиру похмелье, испытываем на себе последствия столкновения властей в одной отдельно взятой зарубежной стране, которую аналитики берут за образец нормальности. Выражение «глубинная политика» (deep politics) ввел в обращение Питер Дейл Скотт (Peter Dale Scott), канадец, живущий в США, почетный профессор Университета Калифорнии, отделение Беркли. В 1996 г. он выпустил книгу «Глубинная политика и смерть Президента Кеннеди» (Deep politics and the death of JFK).

171

См. Борис Олейник. Князь тьмы. Два года в Кремле, Москва: «Палея», 1992.

172

Rufina Philby, Mikhаil Lyubimov, and Hayden Peake, The Private Life of Kim Philby, New York: Fromm International, 2000, p. 179.

173

Татьяна Алексеевна Кудрявцева играла в годы холодной войны сложную международную роль, занимая исключительное положение по обе стороны железного занавеса. Она стала лауреатом премий Ассоциации Американских издателей и Американско-Русского фонда культурного сотрудничества.

174

В Англии до сих пор не прояснен вопрос, как Шекспир сумел уцелеть и даже преуспел, несмотря на то что его аристократические покровители пошли в тюрьму, а иные на плаху. Называя себя «сыщиками от истории», два автора доказывают, что следом за своим другом Марло он стал осведомителем (Graham Phillips & Martin Kentman, The Shakespeare Conspiracy, London: Century, 1994) Исторические сыщики путают известные факты, но, главное, их изыскательские усилия не сосредоточены на заговоре, участники которого поставили ради пропагандистских целей тираноборческую шекспировскую пьесу «Ричард II», королева намек поняла, заговорщики были схвачены и преданы суду, а Шекспир – не странно ли? – не пострадал. «Мог пострадать» – говорит Гринблат, считающийся сейчас у американцев одним из главных авторитетов по Шекспиру, но предположением ограничивается.

175

Агентурное наследие Фаддея Булгарина, опубликованное библиографом А. И. Рейтблатом в 1998 году, – достижение, подобное «Очеркам по исторш русской цензуры и журналистики XIX столетия», которые были выпущенны М. К. Лемке в 1904 году. Почти столетний перерыв между двумя изданиями вызван тектоническими потрясениями и радикальными переменами в нашей стране. А. И. Рейтблат, давно изучающий книжное дело, по-моему, справедливо отмечает, что «моральные качества Булгарина» почти полностью поглощали усилия исследователей, и со своей стороны он постарался уравновесить характеристику российского «Видока» очерком его разносторонней профессиональной, в том числе агентурной, деятельности («Булгарин и III Отделение» – предисловие в кн. «Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки». Москва: «Новое литературное обозрение», 1998). Однако нравственная сторона проблемы остается. «Конечно, нет» – сказал Достоевский, отвечая на вопрос, донес бы он на террориста-заговорщика, и это Достоевский после каторги и поворота вправо.

176

Сын П. Г. Богатырева, переводчик и поэт Константин Богатырев, приударял за моими сокурсницами. В раннем варианте моего текста я воспроизвел, а потом снял то, что я слышал в литературных кругах, но толковал слухи иначе по сравнению с тем, что разумелось само собой, оставаясь не расследованным и не доказанным. Вот что я слышал и что написал: «Жизнь Кости оборвалась страшной смертью. Его, как обычно, сочли жертвой властей. Против властей написал? Написал он против переводчиков – показал, что в переводах зарубежных произведений, ставших у нас необычайно популярными, оригиналы переиначены, на самом деле это совсем другие произведения, перелицованные переводчиками справа налево, оригинал консервативен и даже реакционен – перевод прогрессивен. Ни один журнал не хотел публиковать им написанное, и Костя переслал статью за рубеж. Ударом бутылкой по голове ему отомстили за разоблачение наших мастеров перевода, которые, делая реалистов из модернистов, литературных собак и котов в енотов перекрашивали. Кто отомстил? Кто же, как не КГБ?!» В 2017 г. – дар судьбы: переписка со вдовой Константина Петровича, Софьей Игнатьевной Богатыревой. Изложенной выше версии я с ней не обсуждал, но спросил о статье, сыгравшей в судьбе её супруга роковую роль. Софья Игнатьевна ответила: «Роковую роль сыграла совокупность поступков и высказываний человека, не признававшего правил, установленных режимом». Она назвала статью, опубликованную Константином Богатыревым совместно с Генри Глейдом в журнале Университета Дайтона: «Советская версия “Группового портрета с дамой” Генриха Бёлля. Переводчик как цензор» (Konstantin Bogatyrev and Henry Glade “The Soviet Version of Heinrich Boll’s ‘Gruppenbild mit Dame’: The Translator as Censor”, The Dayton University Review, Vol.12, Spring 1976, p. 51–56).

177

У Диккенса в личной библиотеке был сокращенный пересказ гоголевской «Поэмы» на английском, но там нет соответствующих строк. Мы с женой проверили, составляя для американского ежегодника обзор «Диккенс в России» (Dickens Studies Annual, vol. 43, pp. 214–215).

178

На «Трёх толстяков», поставленных моими друзьями, написал я рецензию, понёс в «Московский комсомолец». «Это же есе», – убил меня редактор. Эссе служило бранным словом.

179

Преосвященный Антоний, Митрополит Киевский и Галицкий. Словарь к Творениям Достоевского. Не должно отчаиваться. София: Российско-Болгарское книгоиздательство, 1921, С. 8.

180

Семён Липкин. Сталинград Василия Гроссмана, Энн Арбор: Изд-во «Ардис», 1986. Автора книги я достаточно хорошо себе представляю, мы с ним в одно и то же время оказались в Переделкинском Доме творчества, познакомились, но я тогда не читал его книги, изданной за рубежом, иначе бы расспросил, что ещё ему было известно об увлечении Бабеля бегами.

181

China Mielville. October. The Story of the Russian Revolution. London; Brooklyn, N. Y. Verso, 2017, p. 167.

182

См. Giles Milton. Russian Roulette. How British Spies Thwarted Lenin’s Plot for Global Revolution. New York: Bloomsbury Press, 2013.

183

Подстрочник М. Морозова: «Пусть плачет раненый олень, невредимый играет, одним суждено бодрствовать, другим – спать»; перевод А. Кронеберга: «А раненый олень лежит, А лань здоровая смеется, Один заснул, другой не спит – И так на свете всё ведется!»; перевод М. Лозинского: «Олень подстреленный хрипит, А лани горя нет. Тот – караулит, этот – спит. Уж так устроен свет»; перевод Б. Пастернака: «Пусть раненый олень ревет, А уцелевший скачет, Где – спят, а где ночной обход; Кому что рок назначит».

184

П. А. Флоренский. Анализ пространства и времени в художественно-изобразительных произведениях, Москва, «Прогресс», 1993, С. 64–65.

185

Как возникла «Страна чудес». Редакторы Э. Б. Кузьмина и В. В. Сазонов. Москва: «Книга», 1969. Оформлял книжку молодой художник А. Антонов, не слушал моих пожеланий, оживлялся лишь при слове сюрреализм, встряхивал кудрями и переспрашивал: «Сюр?». Элементы сюрреализма есть в рисунках самого Кэрролла, в иллюстрациях же к первому изданию, сделанных художником Тенниэлом, которого выбрал Кэрролл, сюрреализма нет, – так считал Н. В. Кузьмин.

186

См. Л. С. Выготский. Психология искусства. Коментарий Л. С. Выготского, Вяч. Вс. Иванова. Москва: «Искусство», 1968, С. 208–245, 341–496.

187

Martin Dodsworth, Hamlet Closely Observed, London& Dover: Athlone, 1985, P. 164.

188

К пятидесятилетней годовщине гибели Мартина Лютера Кинга вышло сразу несколько книг и в критическом обзоре этих изданий было отмечено, насколько представления полувековой давности и нынешние расходятся в отношении к жертвенной фигуре борца с расизмом. Даже ближайшее окружение Кинга не разделяло или, по крайней мере, не одобряло фатализма, с каким он готовился встретить неминуемую смерть. Теперь всем ясно, что христоподобный путь Кинга на заклание привел к запрещению расовой сегрегации. «Мученический конец Кинга в одном ряду с трагическими смертями Джона и Роберта Кеннеди изменили представление о нем. Теперь их троих изображают вместе на символических портретах, которые можно увидеть во многих домах, это символы невосполнимых потерь и упущенных возможностей» (Annette Gordon-Reed. MLK: what we lost – The New York Review of books, November 8, 2018, p. 49)

189

М. Чедер. Работа Драйзера над романом «Оплот» – Вопросы литературы, 1967, № 1, С. 139–152.

190

Д. Анин. Революция 1917 года глазами её руководителей. Roma: Edizioni Aurora, 1971, С. 20.

191

Б. А. Рыбаков. Стригольники. Русские гуманисты XIV столетия. Москва: «Наука», 1993, С. 28.

192

Alfred Kazin. New York Jew. New York: Vintage Books/Random House, 1979, p. 417.

193

Среди прочего я выяснил: не за произведение присуждается премия, а за отличительную особенность творчества, и этими сведениями поделился я не только с дирекцией ИМЛИ, но и сотрудниками ФИАНа – Института физики – по особому поводу. Мой друг Игорь Полуектов защитил диссертацию, на праздновании этого события, думая позабавить собравшихся, я стал рассказывать о том, как мне поручили готовить материалы по Шолохову, а теперь, говорю, готовлю к представлению на Нобелевскую премию виновника нашего общего торжества. Поводом послужит, говорю, подобно известному «эффекту Черенкова» (уже удостоенного высокой премии), эффект Полуектова, который, как всем известно, заключается в парадоксе: чем крепче выпиваешь, тем сильнее трезвеешь. Вместо веселого оживления за праздничным столом установилась напряженная пауза. Наконец, раздался неуверенный голос, в котором чувствовался оттенок зависти: «Вы, наверное, шутите».

194

Зато уж в Нобелевскую речь лауреата вогнали весь жаргон партийной риторики, словно хотели ему отмостить, навредить, насолить, словом, испортить торжество будто не имеющему ничего произнести помимо избитых политических штампов. Шолохов, мне кажется, был наглухо обложен тайными недоброжелателями, исполнявшими службу и державшими его на цепи, а он, чудом уцелевший, знал, что не пощадят, если им потребуется. Они и себя оберегали, опасаясь, как бы их самих завистники не зацепили. Если в отдаленном будущем захотят и сумеют, не следуя никакой любимой мысли, кроме достоверности, составить документированную биографию создателя «Тихого Дона», тогда наконец прочтут истинную историю советской литературы. Нынешние разоблачения – топорная и предвзятая работа, творимая старательными и знающими, однако лишенными литературного чутья. Что и как бы ни было, литературный результат: два схожих, но разных романа. Один – русский, другой – казачий, один универсален, другой локален, один, говоря шекспировскими словами, заряжен как пушка по самое жерло энергией, другой вяловат, один – явление выдающееся и вечное, другой представляет исторический интерес. Для обозначения сходства и различия нужно беспристрастное и филигранное исследование, а пока нет на это способных из тех, кто загадкой занимается.

195

«Будем говорить прямо». «Литературная учеба», 1982, № 5, С. 142–147.

196

Ср. «…за художественную силу и эпическую широту романа о донском казачестве в переломное для России время» – Санкт-Петербургский Государственный Университет. Нобелевская премия по литературе. Лауреаты 1901–2001. Издательский дом С.-Петербургского Университета, 2003, с. 167. Автор-составитель Е. Б. Белодубровский. Переводчики перечислены списком без указания, кто переводил с какого языка.

197

Jacob D. Beam. Multiple Exposure. An American Ambassador’s Unique Perspective on East-West Issues. New York: Norton, 1978 p. 234. Говоря о диссидентстве, которое «уже процветало в Москве, но ещё не имело того международного отклика, какой оно обрело, начиная с 1973 года и в дальнейшем», Джекоб Бим отмечает: «Солженицын доставлял особенно много беспокойств всем, кто был с ним связан. Один из его бывших редакторов мне рассказывал, что солженицынские ранние наброски представляли собой массу красноречивых, но необработанных писаний, которые приходилось превращать в связное целое. Первоначальный вариант “Одного дня Ивана Денисовича”, в три раза длиннее разрешенного Хрущевым и опубликованного, был перегружен грубыми просторечными оборотами, а также непристойными описаниями, их приходилось редактировать и сокращать» (р. 232-233)

198

См.: Юрий Дружников, «Судьба Юрия Трифонова» – «Время и мы», 1989, № 108, С. 247–279.

199

См. кн. «Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия». Редактор-составитель Ю. И. Александров. Москва: «Правда», 1989, С. 294.

200

Николай Островский. Сочинения в трех томах. Письма. Москва: Издательство «Молодая Гвардия», 1968, С. 349–350.

201

Трудно поверить, но я не нашел в американской кинематографической критике ни слова о смысле фильма. Из статьи в статью, от одной книги до другой повторяются характеристики такого рода: «Фильм “Гражданин Кейн”, которому критикой было воздано должное за исполнение создателем фильма главного персонажа и за операторскую технику, представляет собой примечательное истолкование жизни Уильяма Рэндольфа Херста» (James D. Hart. A Companion to California. New York: Oxford University Press, 1978, p. 474) До такой узости мы в школе не доходили, когда писали сочинение, скажем, о горьковской пьесе «На дне». Никому из нас в голову не могло прийти взять и написать: «Пьеса замечательна изображением типов московского Хитрова рынка». Но я осознал, с какой для нас невообразимой традицией понимания книг и кино имею дело, когда пытался объяснить своим студентам, что такое смысл ими прочитанного или просмотренного. Мои попытки увенчались неуспехом.

202

Из того, что стало теперь известно, роман «Как закалялась сталь» – это не автобиография Николая Островского, но, к сожалению, академического издания книги до сих пор нет.

203

Оскар Уайльд/Редьярд Киплинг. Редактор А. Парин. Библиотека Всемирной литературы, Москва: «Художественная литература», 1976.

204

См. Константин Мочульский. «Кризис воображения. Статьи. Эссе. Портреты» Томск: «Водолей», 1999, С. 274–275.

205

Из написанной А. М. Зверевым главы о Мелвилле в «Истории литературы США». Гл. ред. Я. Н. Засурский, зам. гл. ред. М. М. Коренева. Отв. ред. Е. А. Стеценко. Москва: ИМЛИ РАН, 2000. Том III, C. 115. Книга Мамфорда, даже с его автографом, мне досталась через букиниста. При перееезде с квартиры на квартиру с некоторыми книгами приходилось расстаться. За Мамфорда с автографом, я понадеялся, мне больше дадут. Приемщик книгу отверг со словами: «Кому это нужно?». Видно, учитывал спрос – читательский.

206

Cм. Предисловие в Thomas Wolfe. O Lost. A Story of the buried life. Text established by Arlyn and Mathew J. Bruccoli. University of South Carolina Press, 2000, p. XVI.

207

Robin Lane Fox. The unauthorized version. Truth and fiction in the Bible. New York: Random House, 1993, p. 139.

208

Ф. Зелинский. Из жизни идей. Древний мир и мы. Приложение. Xудожественная проза и её судьба. С-Петербург, 1911, том 2, С. 257. В нашем образовании Библия отсутствовала, но как только взялся я наверстывать упущенное, так сразу очевидной стала разница между популярными и специальными книгами о Священном Писании. Например, в справочном издании для широкой аудитории говорится, что «есть масса доказательств, не позволяющих сомневаться в существовании исторического Моисея» (Наrper’s Bible Dictionary, New York: Harper, 1973, p. 481) А в научной книге о «правде и вымысле в Библии», сказано, что «кроме Библии, нет у нас доказательств не только существования Моисея, но точно также Иисуса Навина, Давида и Соломона» (Robin Lane Fox. The unauthorized version, c. 253) Автор книги, историк-теолог (верующий!) постоянно, от начала и до конца, подчеркивает, что, говоря о Библейских сказаниях, мы имеем дело с преданиями, а не с документальными источниками, мифы возникли не на пустом месте, тем не менее это творения фантазии, а не действительные фигуры и события. В популярных книгах разграничение не соблюдается и даже затушевывется. Сделают однажды оговорку «возможно, родился», а потом безоговорочно излагают, будто о реальной личности: «… провозгласил… скончался и был похоронен» «Там могилы наших библейских праотцев!» – на собрании в Колледже Нассау раздался голос в оправдание конфликта израильтян с палестинцами. Когда коренные американцы-индейцы не позволяют тревожить прах своих предков, они оберегают захоронения существующие. Что если бы «краснокожие» предъявили претензии на территорию ссылкой на Маниту, подарившего всем землю от берега до берега?

209

Отправил я электронное послание моему литературному противнику, которого я печатал, не откажет ли он указать, где поучал я классиков. Ответа не получил. Без ответа остался мой запрос сотруднице патриотического здания, которая обвинила меня в предательстве Родины.

210

«Мемуары революционера» прочел я после того, как начальство меня вызывало, требуя, чтобы я составил справку о Серже-Кибальчиче. Дирекция Института им. Горького знала, кто такой Серж: через коридор от директорского кабинета в Архиве Горкого хранились материалы Ромена Роллана, который приезжал в Советский Союз просить разрешения сосланному племяннику его русской жены покинуть СССР. Фамилию Кибальчич я знал с детства от деда-воздухоплавателя: казненный террорист и пионер ракетоплавания Николай Кибальчич. Оказалось, арестованный Виктор Серж и его племянник.

211

Susan Weissman. Victor Serge. The Course is Set on Hope. London: Verso, 2001, p. 265.

212

Те же черты Белинкова, самомнение и претензия, были с восторгом запечатлены в мемуарном очерке Бенедиктом Сарновым. См. «Вопросы литературы», 1989, № 12.

213

Следом за И. Л. Фейнбергом, оценив его находку как открытие, двинулся А. Ю. Панфилов. В работе «Пушкин и Д. Кук. Прогулка на кладбище» он изложил им в свою очередь открытые факты. К сожалению, А. Ю. Панфилов счел нужным прочесть Илье Львовичу нотацию, упрекнув его в забвении того факта, что Пушкин был не только историком, но и поэтом.

214

См. подготовленное англо-американской пушкинисткой Татьяной Вульф (из Вульфов пушкинских) издание Pushkin on Literature. Selected, translated and edited by Tatiana Wolff. London: The Athlone Press, 1986, P. 448. Ричард Никсон о пророчестве де Токвиля вспомнил в своей кн. «Победа без войны» (1988).

215

«Пушкинист». Москва: «Современник», 1989, С. 403–418.

216

Отец высказал свои соображения в главе «Очеловечивание человека», вошедшей в нашу с ним книгу «Шекспир. Движение во времени». Петр Палиевский прочел книгу и говорит: «У вас с отцом разные взгляды на шекспировские трагедии». А я этого и не замечал, мне были важны мои взгляды.

217

Теперь я могу назвать имена – Владимир Корнилов и Галина Корнилова.

218

Просмотрел я кинохронику похорон Маяковского, один раз моя мать, кажется, мелькнула в толпе, а в другом кадре видна отчетливо.

219

См. William Corbett. New York Literary Lights. St. Paul, Minnesota: Graywolf Press, 1998, p. 230. Первоисточником вошедших в литературный фольклор слов Хемингуэя являются несколько измененные строки из его очерковой книги «Зеленые холмы Африки»: «Писателям следует существовать в одиночестве. Видеться они должны лишь после того, как их работа завершена, и лучше всего, если встречи не будут чересчур частыми. Иначе они станут похожими на писателей Нью-Йорка: земляные черви в бутылке, пытающиеся насытиться друг другом, либо содержимым бутылки».

220

Возвращение. Выпуск первый. Составители Е. И. Осетров и О. А. Салынский. Москва: «Советский писатель», 1991. Подписано к печати 18 августа 1991 г. В том же году Союз советских писателей был ликвидирован и издательство СП перестало существовать в прежнем виде.

221

См. кн. Prospects for Soviet Society. Ed. Allen Kassof. New York: Praeger, 1968.

222

Из так называемых «Писем к Ивану Сергеевичу Тургеневу» – «После “Грозы” Островского» (1860) – Собрание сочинений Аполлона Григорьева под ред. В. Ф. Саводника. Выпуск 11-й. О национальном значении творчества А. Н. Островского. Москва: Типо-литография Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1915, С. 34.

223

«Начатки вольномыслия объясняют, почему ересь жидовствующих, появившись в Новгороде, начала быстро распространяться». (Христианство. Энциклопедический словарь, Главный редактор Сергей Аверинцев, Москва: «Большая Российская энциклопедия», 1993, т. I, С. 542.)

224

См. Владимир Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. Дневники и попутное (1953–1964) Москва: «Книжная палата», 1991, С. 124–125.

225

Шла полемика между сторониками и противниками перестройки, в полемике принял участие Владимир Лакшин. Он слогом сыска и доноса писал в «Огоньке», требуя выявить сопротивляющихся реформам, ибо «эти силы ещё не все выявлены и с ними далеко не покончено». На это я и отозвался: «Пишущие в таком духе авторы представляют поколение, формировавшееся в сталинские годы. Стало быть, они знают, должны знать, что публикации вроде их статей по тем временам явились бы смертным приговором, означали бы, по меньшей мере гражданскую гибель затрагиваемых ими людей». Моя статья «Перемены и мнения» была опубликована в журнале «Вопросы литературы» и вошла в сборник «Пристрастия и принципы», С. 169.

226

Д. Стариков. Связь времен. Размышления и спор о книгах. Москва: Советский писатель, 1970, С. 32–59.

227

Пример софистики: «Независимо от установившейся однопартийной или многопартийной системы в той или иной социалистической стране всё её общенациональное и политическое развитие благодаря руководству марксистско-ленинской партии направляется в русло обеспечения интересов трудящихся. При этом однопартийность и многопартийность в одинаковой мере выступают лишь формой, выражением тех внутренних демократических процессов, которые происходят в общественной и политических системах в условиях строящегося или уже построенного социализма. Определяемая демократическим содержанием, эта форма независимо от того, выступает ли она как однопартийность или многопартийность, неизменно носит демократический характер» (М. Н. Марченко. Политическая организация советского общества и её буржуазные фальсификаторы. Издательство Московского университета, 1973, С. 141) Перечитывал ли свои строки автор, выпускник МГУ моего поколения, советник Председателя Конституционного Суда РФ, создавая книгу «Теория государства и права», вышедшую в 1997 г. и переизданную в 2010-м?

228

«Ленинский принцип партийности в литературе и современная идеологическая борьба». Москва: «Наука», 1984. Наш труд в свое время был включен в каталоги крупнейших зарубежных библиотек. Тем более, у нас с появлением многопартийности тема обрела особую актуальность и в России.

229

Андрей Чернышев редактировал закрытый бюллетень, что приучило его в суждениях к ответственности, лаконизму и четкости. В текущей политической полемике мне попался его однофамилец, телережиссер Владимир Чернышев, убедил им сделанный фильм «СССР. Крах Империи»: продуманно, взвешенно, поставлены существенные вопросы и намечены прямые ответы.

230

Наум Коржавин. «В соблазнах кровавой эпохи», Книга II, С. 744.

231

См. «Приглашение на суд (О Владимире Набокове)» – первоначально в «Литературной учебе», 1987, № 6, стр. 59–62; расширенный вариант вошел в мой сборник «Пристрастия и принципы». Редактор О. В. Тимофеева. Москва: «Советский писатель», 1990, С. 96–114.

232

См. Julia Wishnevsky, “Dmitrii Urnov: A Learned Stalinist?” – Report on the USSR, vol. I, #11, March, 1989, PP. 11–13.

233

Когда рушилась система, и всем стало всё равно, мне удалось включить рецензию в сборник «Пристрастия и принципы», С. 278–284.

234

В те времена секретарь ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев отвечал за идеологию, а Д. А. Поликарпов заведовал Отделом культуры.

235

В романе «Жизнь Клима Самгина» Горький поместил своего героя в обстоятельства, напоминающие эпизод из четвертой главы «Улисса», которая условно называется «Калипсо»: чтение газеты в уборной по мере удовлетворения естественных потребностей. Герой романа Юрия Олеши «Зависть» в тех же обстоятельствах поет.

236

Нынешние экономические эксперты нахваливают тот монополизм, они, судя по всему, уверены, что попали бы в число обогащаемых.

237

В пьесе Оскара Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» фигурирует американская пуританка, английские аристократы её третируют, забывая или не желая признать, что заокеанский пуританизм – отродье британского.

238

Что отразилось на моей статье о Ричардсе в нашей Литературной энциклопедии. Редактор пробовал протестовать, вопрошая, а где же достижения Ричардса, но я искренне недоумевал: о чем он? Всё это давно американизировалось до такой степени, что вопрошать, кто первый произнес «Э-э-э», лишено смысла. Искренность моего заблуждения убедила редактора.

239

В книге, которую мы написали вместе с отцом, «Литература и движение времени», авторство отдельных глав было указано. Поэтому Раиса Давыдовна Орлова в книге «Хемингуэй в России» возражала мне. Её книжка вышла за рубежом.

240

«В основе всех разновидностей магического реализма – отрицание плодотворности рационалистического мышления и поиски более продуктивных жизненных основ, приводящих всех магических реалистов к мифическо-магической модели мировидения, которую они пытаются понять, выразить художественно и (в зависимости от индивидуальных особенностей таланта) рационализировать» – из «Литературной энциклопедии терминов и понятий» Российской Академии Наук, Москва: НПК «Интервалк», 2003, С. 490–491, статья А. А. Гугнина.

241

С тех пор как это было написано Конгресс США в 2015 г. принял закон, разрешающий однополые браки. Однако легальность – не реальность. Отменена расовая сегрегация, установлено, что биологических рас не существует (африканцы генетически ближе к европейцам, чем некоторые европейцы – к европейцам), но расизм остается стойким предрассудком. А проблема биологическая заключается в последствиях: скажется ли распространение однополых супружеств на потомстве? Ответ придет лишь в отдаленном будущем.

242

Рассказанное мне Робсоном-младшим за время нашего знакомства я нашел в его двух книгах об отце, составляющих единое повествование «Неизвестный Поль Робсон» (The Undiscovered Paul Robeson, 2001)

243

Андрей Платонов. Размышления читателя, Москва, «Советский писатель», 1970, С. 167.

244

Edward Dahlberg & Sir Herbert Read. Truth is More Sacred. A Critical Exchange on Modern Literature. New York: Horizon Press, 1961, pp. 176, 211–212.

245

По выражению журналиста Тома Вулфа. См. Tom Wolfe. The Painted Word. New York: Straus, Farrar and Giroux, 1975. Книга Тома Вулфа и статьи Лифшица с критикой модернизма (1969–1977) появились одновременно, оба автора, не знавшие друг о друге, говорили о подмене творчества философией творчества.

246

Исходя из этого утверждения, Д. П. Кончаловский строил противопоставление современной цивилизации – большевизму. Между тем девятнадцатый век завершился разочарованием в идее гуманности и цивилизованности. «Улисс» Джеймса Джойса, «Пустырь» Т. С. Элиота и литература «потерянного поколения» (Олдингтон, Селин, Xемингуэй) выразили полнейшее разочарование в идеалах девятнадцатого века. Как последняя надежда на будущее и восторжествовал большевизм.

247

Рецензия на книгу Фредерика Крюза «Фрейд. Сотворение иллюзии» называется «Фрейд на глиняных ногах». Автор рецензии Лиза Аппинганези сразу дает понять, что прежние основания фрейдистского культа колеблются, всё же она остается с теми, кто всю жизнь веровал в авторитет Фрейда и не собирается отрекаться от своих верований. Она ссылается на гарвардского профессора, философа Стэнли Кавелла, тот в свою очередь знает, что в научной основательности фрейдизма усомнились многие, однако говорит: «Со своей стороны я убежден, что весь корпус трудов Фрейда и того, что было написано под их влиянием, беспрецендентно расширило наш горизонт в представлениях о человеческом сознании. Соответственно, я не могу удовлетвориться суждением, утверждающим, что психоанализ не является наукой, если данное суждение отрицает расширение нашего горизонта» (The New York Review of Books, OrtTher 26, 2017, Vol. LXIV, Number 15, pp. 36–38) В самом деле похоже на отношение религиозное, ведь и религия будоражит мысль, а различием между верой и знанием, oчевидно, можно пренебречь. Стэнли Кавелл, автор книги «Должны ли мы отвечать за свои слова», сторонник аналитической философии, для него употребление слов является основной проблемой познания.

248

А. А. Елистратова. Наследие английского романтизма и современность. Москва: Издательство Академии наук СССР. 1960, С. 265–270.

249

T. S. Eliot. On Poetry and poets. New York: Noonday Press, 1961, p. 224. Елистратова пользовалась английским изданием 1957 г., у меня стереотипное американское переиздание.

250

См. Dwight Mаcdonald. Against the American Grain. New York: Random House, 1962, pp. 23–24.

251

Mulk Raj Anand. Conversations in Bloomsbury. New Dehli: Arnold– Heinemann, 1981, P. 47.

252

См. А. В. Луначарский, Собр. Соч. в 8-ми тт., Москва. 1965, т. 5, С. 282, 294.

253

Из пьесы Бертольда Брехта «Жизнь Галилея», которую на русский перевёл Л. З. Копелев. У меня перевод с английского перевода.

254

Сообщено в книге Джеффри Роджерса «Сталинская война», книга английского исследователя Второй Мировой войны считается «оправданием Сталина». Изнасилований Робертс не оправдывает, но смотрит на чудовищную войну как историк, а не морализатор, см. Geоffrey Rоberts. Stalin’s War. From World War to Cold War, 1939–1953. New Haven: Yale University Press, 2006, pp. 263–265.

255

Берия будто бы докладывал Сталину о выкриках. Но выкрики у нас организовывали, как организуют демонстрации у посольств. Мой брат Андрей узнал это со студенческих лет в МГИМО, там демонстрантов предупреждали: «Камней не бросать! Кому надо, тот бросит». А как организуются современные политические демонстрации, известно.

256

James F. Byrnes. Speaking Frankly. New York: Harper, 1947. Дважды Бирнс спрашивал Сталина о вероятности смерти Гитлера и оба раза получал ответ, что Гитлер жив и находится либо в Испании, либо в Аргентине.

257

James F. Byrns. Speaking Frankly, p. 176.

258

Привожу по редкой книге о войне, где о наших потерях и победах не забыли: Willem Ridder. Countdown to Freedom. Bloomington: Author House, 2007, P. 653.

259

См. Ross Mackenzie. When stars and stripes met hammer and sickle. The Chatauqua Conference on US-Soviet Relations (1985–1987). University of South Caroline, 2006, p.82.

260

Сегодня, 23-го июня 2018 г., сообщено о кончине поэта-эмигранта Наума Манделя, его жена Люба скончалась в 2012 г., речь идёт о них.

261

Не сразу я для себя уяснил, почему восемь важнейших американских университетов составляют лигу, называемую плющевой. Оказывается, стены главных зданий в этих учебных заведениях увиты плющем. Есть университеты не менее важные, но плющем не увитые.

262

Loren Graham. Lysenko’s Ghost. Epigenetics and Russia. Harvard University Press, 2016, pp. 81–95.

263

При оккупантах строил тесть бункер под Смоленском. Когда построили, приезжал Гитлер инспектировать. Пленные строители этого, разумеется, не знали. Но теперь можно посмотреть германскую кинохронику военных лет, и моя жена, когда смотрит, вспоминает рассказы своего отца о том, как пленных, гоняли на строительство бункера, только они не знали – для кого строят и кто приезжал для инспекции.

264

См. В. З. Додин. Из дневников (2012), свидетельство публикации № 212081601260.

265

Меня собирались женить на внучке доктора Казакова, проходившего по делу врачей 1937 г. и мне удалось увидеть врача Виноградова, жертву дела 50-х годов. Его как раз выпустили, и он приходил к нам посмотреть Бабу Настю. Упоминаю эти совпадения, чтобы передать атмосферу, в которой аресты – черты быта. Не жившие в ту пору могут говорить, как нередко говорят сейчас, о временно-ограниченном присутствии политических преследований в сознании современников сталинской эпохи, дескать быть было и прошло-миновало. Нет, присутствовало перманентно. Так говорит моя память. Иного вспомнить не могу.

266

Eric Ashby. Scientist in Russia. Harmondsworth, 1947. P. 116.

267

См. Ф. Д. Ашнин и В. М. Алпатов, «Дело славистов», Москва, «Наследие», 1994.

268

См. В. Зинченко, Мысль и слово Густава Шпета, Москва, Изд-во УРАО, 2000, С. 8–18.

269

Иосиф Бродский. Письмо Горацию. Москва: Наш Дом, 1998, С. LX.

270

Выйдя на свободу после первого заключения, Яков-Иваныч опять стал критически высказываться о ГУКОНе и ведении породы от его рысаков, а также об экспозиции в Музее Коневодства его картин. Кроме того, он пытался получить обратно рукопись своей работы о «Холстомере», переданной им между арестами в редакцию Полного собрания сочинений Толстого.

271

Лазарь Флейшман. Борис Пастернак в 1920-е годы (Мюнхен, 1980), Борис Пастернак в 1930-е годы (Иерусалим, 1984).

272

Jackie Wullschlager. Chagal. A biography. New York: Knopf, 2008, p. 228.

273

Б. Мейлах. Талант писателя и процессы творчества. Москва: Советский писатель, 1969, С. 8–9.

274

Сергей Волконский. Мои воспоминания, «Москва: «Искусство», 1992,т. II, С. 309; Н. Н. Евреинов, История Русского театра, Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1954, С. 366–369; Михаил Чехов. Воспоминания. Письма («Новый журнал», Нью– Йорк, 1955), Москва: Локид-Пресс, 2001, С. 438–446, 648–650.

275

А. Кугель писал это в «Профилях театра», цитирую по тексту, помещенному в Интернет.

276

Theodore Dreiser. Dreiser Looks at Russia. New York: Liveright, 1928, p. 192. Книга пролежала у нас в спецхране все советские годы под само собой разумеющимся предлогом как антисоветская. Но изначально, до возникновения спецхрана, книгу просто замолчали из-за того, что именитый зарубежный гость не проявил восторга перед «левым искусством», деятели которого в конце 20-х годов обладали влиянием и даже властью. У Драйзера, когда он гостил у нас, состоялась беседа с впоследствии репрессированным драматургом Сергеем Третьяковым. Драйзер не видел постановки пьесы Третьякова «Рычи, Китай», однако слышал, что постановка «пользовалась большим успехом». От рассуждений Третьякова о задачах «левого искусства», стремившегося изгнать «прекрасное», Драйзер «пришел в ужас» (р. 189). В 60-х годах, когда в ИМЛИ находилась Маргерит Чедер-Гаррис, с ней пришла увидеться вдова Сергея Третьякова, я представил их друг другу и при беседе не присутствовал.

277

Так Лифщиц определял живопись авангарда: философия художника вместо его искусства. См. Мих. Лифшиц. «Искусство и современный мир». Москва: «Изобразительное искусство», 2-е изд., 1978, С. 28.

278

Социализм национальный, без мировой революции, это и есть, так сказать, социализм: взяли и назвали социализмом сложившийся строй, который поначалу и не знали, как назвать. Что было в нем социалистического, то было, чего не было, того не было. По ряду признаков это был столь же государственный капитализм, сколько и социализм. В определениях, мне кажется, необходим ригоризм: консервативное не стоит называть прогрессивным, даже если оно используется в передовом предприятии. В подцензурных условиях смысловой строгости соблюсти было невозможно, но при свободе, по-моему, последовательность необходима ради ясного понимания, о чем идёт речь.

279

Талантливое и неталантливое в обращении со словом у Маяковского и у Пастернака выдают их подражатели. На Маяковского можно быть похожим позой, громогласностью, бесцеремонностью поведения, нарочитым ячеством, однако нельзя обладать тем же остроумием, тем же выразительным языком. Привожу по памяти: «Океан это дело воображения. И на море не видно берегов, и на море волны больше, чем нужно в домашнем обиходе, и только воображение, что справа нет земли до полюса и слева нет земли до полюса, а под тобой, быть может, Атлантида, только это воображение есть Атлантический океан». А Пастернака всякий может воспроизвести косноязычием слога и умничанием. Цитирую наудачу из «Охранной грамоты»: «…Ощущение города никогда не отвечало месту, где в нем протекала моя жизнь. Душевный напор всегда отбрасывал его в глубину описанной перспективы. Там, отдуваясь, топтались облака и, расталкивая их толпу, висел поперек неба сплывшийся дым несметных печей». Так может писать всякий достаточно грамотный и сообразительный настолько, чтобы не чувствовать, что так писать, значит, выдавать нехватку таланта.

280

А. Кончаловский, Низкие истины, С. 307.

281

Исторический прецедент, предвосхитивший судьбу Гумилева, то есть Андре Шенье, доступен мне в переводах. Андре Шенье переводили Пушкин, Жуковский и Алексей Константинович Толстой, и даже у них, волшебников стиха, по-моему, проскальзывает непоэтичность этого поэта, ставшего легендой не столько поэтически, сколько биографически.

282

Опубликовано при жизни художника («Время, оставшееся с нами», 2004, С. 35–36)

283

То было мое научное крещение. Работу обсуждали И. Н. Голениищев– Кутузов, И. А. Кашкин, Н. И. Конрад, А. Д. Михайлов, И. Ю. Подгаецкая, Р. М. Самарин, Р. И. Хлодовский. Статья опубликована в сб. «Литература эпохи Возрождения и проблемы всемирной литературы», Москва, «Наука», 1967, С. 416-437.

Пока писал я свою статью, произвел на меня сильнейшее впечатление эпизод из романа ХVII столетия «Джек из Ньюбери» Томаса Делони. Это, можно сказать, пролетарская литература шекспировского времени: повествование о разбогатевшем ремесленнике. По роду ремесла – ткач, Джек отстроил себе дом, а в доме отвел комнату для портретной галереи, нет, не родственников, а известных личностей, поднявшихся из низов. Сюда он приводил гостей и рассказывал о тех, кто изображен на полотне: «Это – император, а его отец был портным и т. д.» Написано с таким чувством, что послужило мне прививкой от снобизма. Слушаю представителей нашей элиты и думаю: «Джека из Ньюбери» не читали, а могли бы гордиться происхождением от кухарок и поваров.

284

«Естественность как характеристика классического стиля» – моя статья в «Теории стилей», том «Типология стилевого развития».

285

Игорь Голомшток уже за границей, где ему, я думаю, не мешали свободно высказываться, написал, будто Лифшиц связывал авангардизм с фашизмом. (Igor Golomstock. Totalitarian art in the Soviet Union, the Third Reich, Fascist Italy, and the People’s Republic of China. London: Collins Harvill, 1990). У Лифшица в сборнике обширная статья трактует вопрос о единых корнях авангардистского бунтарства и гитлеровской «воли к власти». Послал я письмо Голомштоку, спрашивая зачем он пишет то, что пишет. Ответа не получил.

286

Б. Р. Виппер, Статьи об искусстве, Москва, «Искусство», 1970, С. 270.

287

См. David S. Reynolds. Waking Giant. America in the Age of Jackson. New York: Harper Perennial, 2009, P. 130–131.

288

The New York Times, The Arts Section, C1, June 2014, PP. 1, 4.

289

«Мысль изреченная и скрытая» – удалось статью включить в книгу «Пристрастия и принципы», но уже всем было всё равно.

290

Видимо, из стихотворения «По ягоды»: «Конечно пьёт, но кто сейчас не пьёт?».

291

В этих местах я не бывал. Ладислав Найдер, основной польский биограф Конрада, умевший пробираться туда, куда других не пускали, получил сведения, что кладбище, где была похоронена Эвелина Коженевская, заасфальтировали по ходу городских застроек, но прах матери Конрада все-таки в нашей земле.

292

См. Ю. В. Палиевская. Уильям Фолкнер. Москва: «Высшая школа», 1970, С. 65–67.

293

Джозеф Конрад. Редактор Е. И. Володина. Москва: «Наука», 1977. Серия «Из истории мировой культуры».

294

См. изд. Джозеф Конрад. Ностромо. Перевод Е. Коротковой. Москва: «Xудожественная литература», 1985, С. 6.

295

Статья А. Эфроса была опубликована как предисловие в двухтомнике сочинений Леонардо в издании Academia, 1935 г., затем воспроизведена в изд. Леонардо да Винчи. Избранные произведения в двух томах. Москва: «Ладомир», 1995. т. 2, С. 46–47.

296

См. John Ваrron. Operation Solo. The FBI’s Man in the Kremlin. Washington: Regnery, 1996.

297

А. Ю. Урнов. Внешняя политика СССР в годы «холодной войны» и «нового мышления». С. 449.

298

Об этом рассказывается с первых страниц в биографии Фрэнсиса, а я о соавторстве впервые услышал от Памелы Xэнсфорд Джонсон, тоже писательницы и супруги Чарльза Сноу, с которыми Френсисы старались подружиться, чтобы войти в литературную среду. Слово сотрудничество было произнесено самим Диком Френсисом, когда меру творческого взаимодействия издательству потребовалось установить согласно законам авторского права. См. Graham Lord. Dick Francis: A Racing Life (1999), London: Warner, 2000, pp. XI–XVI. (Грэм Лорд. Дик Френсис. Скачка жизни. Биография. Пер. Д. Воронина, Москва: «Эксмо-Пресс», 2002, С. 5–10). Название переводили «Жизнь как скачка», буквально «Скачущая жизнь», «Скаковая жизнь».

299

Trilateralism. The Trilateral Commission and Elite Planning for World Management. Ed. Holly Sklar, Boston: South End Press, 1980, P. 4.

300

Валентин Фатющенко (1935–2006). Стихотворения разных лет. Москва: Гнозис, 2008, С. 35.

301

Благодаря Малютину я не опоздал на важную деловую встречу и остаюсь обязан ему на всю жизнь. Мы с ним вместе находились в зарубежной командировке, на встречу я должен был вылететь семь в утра, но я спал. А почему Малютин не спал? Читал что-то из восточной литературы. Спросил Володю о причинах пристрастия. Ответ: «Повествуют неторопливо».

302

Рысак по кличке Первенец, стоявший у Сталина в Кунцево, оказался сослан на Московский конный завод, туда же был отправлен чересчур трудный в езде буденовский жеребец Исток, ходивший в Свердловске под седлом Жукова. См. «Последний Парад, или Паспорт кобылы» в кн. «На благо лошадей» С. 351–352.

303

А. Ю. Урнов. Внешняя политика СССР в годы «холодной войны» и «нового мышления», С. 136, 154.

304

Ср. Генри Адамс. Воспитание Генри Адамса. Перевод М. А. Шерешевской. С. 525.

305

Henry Adams, Selected Letters. Edited by Ernest Samuels. Harvard University Press, 1992, PP. 412–414.

306

Эмиль Лесгафт. Чем богата и бедна Россия. Издание газеты «Земля». Петроград, 1917, С. 28–29.

307

Виктор Петров. Россия на Дальнем Востоке. Tenafly NJ: Hermitage Publishers, 1996, С. 141. Причина называется во всех американских, советских и постсоветских трудах, см. С. Б. Окунь. Российско-Американская Компания, Москва, 1939, «Российско-Американская Компания» в Большой Советской Энциклопедии, 1955, т. 37, стр. 226–227, Chevigny, H. Russian America, 1965, А. И. Алексеев. Судьба Русской Америки. Магадан, 1975, Он же. Освоение Русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. Москва: «Наука», 1982, М. С. Альперович. Россия и Новый Свет. Москва: «Наука», 1993, Русская Америка. По личным впечатлениям миссионеров. землепроходцев, моряков, исследователей и других очевидцев. Москва: «Мысль», 1994.

308

Иван К. Окунцов. Русская эмиграция в Северной и Южной Америке, Буэнос Айрес: «Сеятель», 1967, С. 67–72.

309

См.: Tatyana Tolstaya, “President Potemkin” in: The New Republic, 1991, May 27, PP. 27–35.

310

См. Dr. Ost in: The New York Times, 1991, November 10, P. 19. Установить, кто такой автор реплики, доктор Ост, мне не удалось. Возможно, влиятельнейшая американская газета сочла нужным в отделе читательских писем поместить «отклик» на материал, которого, кажется, и не было.

311

Мartin Malia, “The Nomenclature Capitalists”, The New Republic, May, 1995, P. 95.

312

«Лучше вечно валяться в грязи и болоте, нежели опрятно одеться, причесаться, и думать, что в этом-то и состоит всё совершенство человеческое» – из письма Бакунину 18 августа 1837 г. Своим представлением о жителях Нового Света Белинский поделился с Бакуниным после прочитанных им «нескольких романов Купера». Каких романов, в письме не сказано, не пояснено и в комментариях собрания сочинений Белинского. Тут есть загадка: пищу для размышлений Белинскому могли дать антидемократические романы Купера «Домой» и Дома», но появились они после его письма. Возможно, источником его суждений, стали изобличающие самодовольство и ханжество страницы «Пионеров», а также сатирический роман «Моникины».

313

«Причины, по которым мы считаем нечто истинным, есть причина, делающая нечто истинным, а “быть истинным” значит только установление связи, которая дает нам удовлетворение от соединения нашего прежнего опыта с последующим». См. William James. Pragmatism and other essays. New York: Washington Square books, 1963, p. 31.

314

Richard Hofstadter. Anti-Intellectualism in American Life. New York: Random House, 1962.

315

См. Robert Heilbroner. Vissions of the Future. The Distant Past, Yesterday, Today, Tomorrow. New York: The New York Public Library, Oxford University Press, 1995, р. 104.

316

Zbigniev Brzezinski. Second Chance. New York: Basic Books, 2007, p. 41.

317

Менкен определил общенациональное значение «Приключений Гекльберри Финна», считавшихся книгой для детей. Оценку поддержал Хемингуэй, и его ставшие широко известными слова «Всё, что у нас есть, – одна книга, “Приключения Гекльберри Финна”» – перекличка с мнением Менкена.

318

Национальные сборные перестали быть национальными, сделавшись по– истине сборными с миру по нитке. Мастера мирового класса играют, где угодно, а за собственную страну всего лишь гастролируют, что и сказывается в том, как они играют, ибо на родине им столько не платят, сколько они получают в мире. В 1971 году на обратном пути из Швеции, где читал я лекции от Всесоюзного Общества «Знание», моими попутчиками оказались наши хоккеисты, триумфально возвращавшиеся домой герои ледового поля во главе с тренером. В ожидании посадки непобедимые чемпионы с детским любопыством и взрослой острожностью рассматривали журнал «Плейбой» и подобные издания, а я рассматривал наших живых легенд. В самолете мне повезло, посадили рядом с Тарасовым, мы разговорились, и я узнал: эти суперзвезды получали за поездку по 50 долларов (пятьдесят).

319

Arthur M. Schlesinger, Jr. The Disuniting of America: Reflections on a Multicultural Society (1991)

320

Art Carey. The United States of Incompetence. Boston: Houghton Miflin, 1991.

321

См. Joe Klein. “Don’t believe the new myths about America’s white working class”, Time, September 12–19, 2016, p. 34.

322

См. The Economist, vol. 420, number 9004, August 27th – September 2nd, 2016, pp. 65–66.

323

Chris Regan. Mass Historia. Kansas City: McMeel Publishing, 2008, p. 156.

324

Art Carey. The United States of Incompetence, pp. 118–119.

325

Вера Васильевна Урнова (1912–2003) – актриса и педагог, играла в Московском Театре Железнодорожного Транспорта и в Магнитогорском театре им. Пушкина, преподавала в Училище им. Щепкина при Малом театре, соавтор учебника по технике сценической речи. В числе её учеников: Народные артисты Виталий Коняев, Нелли Корниенко, Светлана Немоляева.

326

Исключение кн. Магс Raeff, Russia Abroad: Cultural History of the Russian Emigration, 1917–1990 (1990). Xотел я ради собственного литературного тщеславия спросить у автора, не попадалось ли ему на глаза все-таки проникшее в печать название моей неопубликованной статьи, но автор на мои звонки не ответил.

327

Об этом по материалам выставки была напечатана наша статья в двух номерах «Нассау Ревью».

328

Cм. Русское зарубежье. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. Ред. В. В. Шелохаев и редколлегия. Москва, РОССПЭН, 1997, С. 625. О Тимошенко статья В. Борисова. Цитата из кн. As I Remember, Princeton: Van Nostrand, 1968.

329

См. Каtherine Eban Finkelstеin, “The Brighton Beach Swindle” – The New York Times, February 2, 1998, 39–47, 78.

330

Xотел я с Романом Борисовичем встретиться, Эмка Мандель дал мне его телефон. Гуль говорит: «Позвоните мне завтра», а назавтра: «Ничего у нас с вами не получится». «Значит, отсоветовали», – объяснил Эмка с той интонацией, с которой у нас ссылались на местком, партком и прочие нам с ним хорошо знакомые инстанции.

Content

Дмитрий Урнов
Литература как жизнь. I том

Об авторе

Критические встречи

Последняя советская ночь

Облик поколений

Из классики

Поездка на родину

Пристрастия

Пятый океан

У колыбели звездоплавания

Вечная боль

Разговоры разных времен

Отраженный свет

Соприкосновение с прошлым

Среди писателей

На Страстном бульваре и Большой Якиманке

У железного занавеса

Через океан

Мое время

Отрубленная голова и сломанная челюсть

Житейские уроки истории

Мой дом родной

На Шипке неспокойно

Камень преткновения

Апория

Родные арабески

Страницы истории

Годы учения и учения

На Моховой и Ленинских горах

Книги и кони

Доклад и оттепель

Начало разобщения

В труде и в бою

Свидетели века

Любим Родину

От фестиваля до форума

Современная литературная слава

Изменившие мой мир

Стоик среди нас

В Доме ГУКОНа

Нарком на бегах и прочие поручения

Шествие шекспироведов

Вокруг Драйзера

«Старуха Гаррис»

Попечитель

Живое и мертвое (Дом Пришвина)

Решение Шолоховского вопроса

В референтуре

Гибель Диляры

«Под гайкой»

В аспирантуре

Мера научности

Занимательная наука

Лучше поздно

У ворот ипподрома

Творческая командировка

На торжествах и юбилеях

Булавка Хрущева

Шекспир как Шиллер

Почти по Дюма

Борьба идей

Врата познания

Две культуры

Проблема партийности

В Отделе зарубежной литературы.

В Отделе теории

У Старика и моря

Предостережение и прощание

«Гигантский карлик»

Нужда в героях

Сверху

Пауки в банке

За что боролись

Amor et delice humani generis (Любовь и отрада рода человеческого)

Улучшение людей

В мире искусства и литературы

Картинки с выставки. Из нашей классической музыки

Цена дерзания

Путевки общества «Знание»

На ниве просвещения

Мышление в образах

Конрадианский маршрут

Правдивые вымыслы

От столба до столба – по дистанции

Приз Мира

На финише

«Вопли»

На излете

В рядах номенклатуры

На крыше

Крах и перевал

Отступник

На долгом острове

Спуск флага

Чтение газет и чтение лекций

Литературные паломничества

Мечта матерей

Парк Кристофера Морли

Посещение литературной Мекки

Дверь О. Генри

Возле Стейнбека

Эхо холодной войны

Среди студентов

За рулем

Россия за рубежом

Круг замкнулся

Бег жизни

Примечания