Дмитрий Урнов

Литература как жизнь. II том

© Издательство им. Сабашниковых, 2021

© Д.М. Урнов, 2021

* * *

«Застали мы целое и, я думаю, последнее поколение мастеров. В Малом и во МХАТе, в Театре Моссовета и Красной Армии видели профессионалов, прошедших школу безжалостной требовательности. Это было актерство как действо – говорят, поют, пляшут, – и даже мальчишками мы чувствовали: «Как говорят!» и «Как движутся!». Выразительность как нечто обязательное, когда требовалось, чтобы от каждого жеста и всякой мизансцены оставалось впечатление сделанной вещи, хорошо сделанной».

Дмитрий Урнов

Д. М. Урнов. Фото Эрика Штарке, 2012 г.

Особые случаи

В мастерских

«Искусство должно быть легким».

В. И. Немирович-Данченко.

«Искусство должно быть легким».

Михаил Чехов.

Мальчиком в Магнитогорске, во время эвакуации, был я с матерью у режиссера – слово меня интриговало, а мать показывала свои эскизы костюмов к «Снегурочке». Режиссер Лев Михайлович Прозоровский перед войной был Главным в Малом театре, в эвакуации взял под свое крыло местные театры, в том числе Магнитогорский Театр им. Пушкина. Понравился ему в одном из эскизов головной убор то ли с крыльями, то ли с рогами, и он сделал взмах рукой, обозначая полёт.

С тех пор искусство для меня – усилие и легкость, когда следишь за самолётами и знаешь: рукотворные птицы тяжелее вагонов и танков, но инженерная мысль поднимает крылатых великанов под небеса и возникает видимость движения без усилий.

Так пушкинский измаранный черновик разрешается чудотворной легкостью стиха.

Тоже ещё мальчишкой вместе с матерью был у графика. Михаил Иванович Курилко – сухопарый старичок, черная повязка на глазу, будто из «Острова сокровищ». Мать сказала, что глаз ему выкололи на дуэли, тут карлик вырос во всеобъемлющую фигуру со страниц всех приключенческих книг.

Курилко учился в Мюнхене, там и дуэль, студенческая дуэль с буршами. Рассматривая его рисунки уже взрослым, я видел руку, что когда-то держала шпагу, – стальная линия.

В мастерской у Ватагина. «Ну, что Ватагин!» – услышал я от молодого анималиста. Что умел Ватагин, того не умеют свысока говорящие о нём. Летучим и точным абрисом художник не зверя изображал, а передавал смысл, приданный зверю.

Видел ли Киплинг его иллюстрации к «Маугли»? Если спросить у дочери, которой писатель рассказывал свои сказки? Василий Алексеевич дал мне фотографии рисунков. Отправил я бандероль, нет ответа, пожаловался Сноу. Пришло письмо: «Уверена, мой отец иллюстраций Ватагина не видел. Книг из России почти не приходило». Но Ватагин от секретаря Киплинга получил уведомление о доставке. Опять жаловаться Сноу? Строки начертаны дрожащей рукой, а сказки дочь Киплинга слушала шести лет.

У Николая Васильевича Кузьмина побывали мы с профессором Симмонсом, американским биографом Пушкина. Русист знал цену оригиналам, которые художник нам показывал. Иллюстрации Кузьмина к «Евгению Онегину» в стиле «пестрых глав» удивительно уместны, будто иллюстрации с текстом одно. Иллюстраторы, стараясь себя показать, своими рисунками обычно отвлекают от текста, мешая назначению книги быть читаемой. У Кузьмина соблюдена мера выразительности и ненавязчивости. Иллюстратор скромен перед чудом волшебных слов: только бы не помешать словам! Мастер знал свое место, и это знание составляло часть его мастерства.

На конюшне (Требования к лошади)

Для сборника о спортсменах в серии «Жизнь замечательных людей» мне был заказан очерк о Лилове. Он принял меня в конно-спортивную школу «Труд», годы спустя терпел на манеже ЦСКА, хотя умения сидеть в седле у меня не прибавилось.

Борис Михайлович Лилов – шестрикратный чемпион СССР и победитель международного приза в парижском Парке принцев, где он был ещё и особо награжден за обаяние в езде. Слава Лилова неразрывна с гнедой «Диаграммой». Решил я спросить у его соконюшен-ника Андрея Максимовича Фаворского (племянник художника), что приходится на долю всадника и коня на конкуре, в соревнованиях по преодолению препятствий,

Привожу речь, записанную ещё в прошлом веке, но слова мастера, я думаю, со временем не потускнели. Обстановка нашей беседы: конюшня, амуничник, где хранятся седла и прочее снаряжение, Олимпийский чемпион по выездке Иван Кизимов чистит удила, ветфельдшер готовит таинственную смесь для втираний.

Фаворский (сидя на сундуке с овсом). Лошадь должна быть талантлива. У неё должны быть душа, ум, сердце и другие природные данные, необходимые в нашем деле. Диаграмма у Бориса была талантлива. Мой Крохотный талантлив. У Лисицына Пентели, небольшой, лещеватый, а талантливый, просто талантливый! Порода? У нас в конкуре свое понятие о породе. Конкур – не скачки, паркур (маршрут) – не ипподром. Скакуну нужна резвость и ещё раз резвость, все остальное постольку-поскольку. А конь конкуриста должен обладать такими свойствами, что они вроде бы взаимоисключают друг друга. Резвость и в конкуре нужна: иначе не наверстаешь время, упущенное при повалах. Но резвость – нервы, а с чрезмерными нервами на манеже делать нечего. На паркуре от коня и седока требуется прежде всего расчет. Борис всю жизнь ехал по маршруту: всегда в посыле! По улице шел и высчитывал темп прыжка до каждой лужицы. Он даже во сне брал барьеры. В чем заключался его секрет? Нет сомнения – руки. Ну, и голова, конечно. Чувство лошади! Как никто, чувствовал он, когда нужно «снять» лошадь и поднять её перед препятствием на прыжок. В этом Борис не знал себе равных…

В конюшенном коридоре слышен шум. Кажется, ругают кого-то. «Терентьич ребят отчитывает», – поясняет Фаворский. Выглядываем в корридор: тренер сборной Григорий Терентьевич Терентьев говорит: «Ездить надо уметь! Повод держать как следует и в седле по-настоящему сидеть». Сколько раз мне приходилось слышать то же самое! Но разве перед Терентьевым стоят… новички? Нет, олимпийские чемпионы Иван Калита и Елена Петушкова. Вот уж что называется «Век живи – век учись».

Фаворский (вернувшись на сундук, продолжает). Борис понимал лошадь, но и лошади его понимали. И Бриг, и Атлантида, а уж Диаграмма в особенности. Она, кстати, поступила в спорт со скачек, но скакала бесцветно, а на манеже нашла себя. Темпераментна была – в меру. Она обладала природным сбором: от рождения была ей дана гармония движений, а в прыжке это – всё. Трудно было в самом деле уловить, кто же из них двоих рассчитывает, как действовать, когда шли они с Борисом на препятствие – одно, другое, третье, система и всякие разноперые стенки. С любого положения, с любой ноги эта небольшая кобылешка взлетала, как мячик. Была незлопамятна. Борис никогда её не наказывал, но ведь напряжения приходилось выдерживать страшные. А с кобылами, известно, как бывает: отобьешь душу, переработаешь и – конец! Но Диаграмма была отходчива. Умела себя беречь, сама распределяла свои силы, без лукавства и без отлыниванья. Открытая сердцем, откровенная по езде, да что говорить, талантлива была…

Эликсир театральности, или Театр на дому

«Зачем в его скромном кабинете толпились тузы…».

«Былое и думы».

Все те же слова из «Былого и дум» снова и снова воскресали в моей памяти, когда поднимался я по лестнице на второй этаж, идя к другу-однокашнику. Все школьные годы мы с ним сидели за одной партой. В школе его звали «Пашкой», домашнее прозвище – Буба, а имя ему Халил. «У меня папа перс», – мой друг объяснял, откуда у него экзотическое имя. Мать моего друга, Елизавета Владимировна Алексеева («Лёличка» для домашних, а мы, мальчишки, называли её «Тётичкой»), актриса, дочь переводчика иностранных оперных либретто Владимира Сергеевича Алексеева, племянница Константина Сергеевича Станиславского. Две творческие традиции, театр и генетика, проявились у Бубы различными способностями, разносторонне одаренный, он преуспевал, за что ни брался. Был чемпионом Москвы по плаванию, мастером парусного спорта, не выучив урока по математике, вызванный к доске умудрился придумать свое собственное доказательство теоремы, мог бы стать актером, математиком, а стал… домовладельцем, вышедший из купечества вернулся к наследственным корням. «У нас был дом», – ещё в школе говорил мне мой друг, имея в виду доходный дом у Красных ворот. Когда мы с ним ссорились, что бывало очень редко, Буба говорил: «До семнадцатого года ты бы у меня в дворниках не числился!» Все-таки мой дедушка у его дедушки выходил, пусть статистом, на прославленные подмостки.

Отец моего друга, кинооператор Али-Сеттар снял «Аршин-Малалан» и «На дальних берегах». После просмотра в Доме кино его фильма «Похождения Хаджи Насреддина» у нас состоялся разговор в духе «Парадокса об актере». «Какой умный актер!» – говорю об исполнителе главной роли. «Ты себе не представляешь, какой же он дурак», – отвечает Али-Сеттар. Значит, умен актерски, раз убедительно сыграл мудреца.

Один толстовский современник приехал в Ясную Поляну, целый день слушал рассуждения Толстого и уехал с выводом: «Среднего ума толстовец». Чего же он ожидал? Очевидно, прямо высказанной истины, известной ему из творений писателя.

А Станиславский? «Дядя Костя был глуп», – услышал я у Алексеевых. «Станиславский понятия не имел о том, что такое метр длины, – пишет в мемуарах его сподвижник, Немирович-Данченко, – зато чувствовал каждый сантиметр сценического пространства». Как же так? Ведь написано в книгах о том, каким замечательным директором своей золото-прядильной фабрики был Станиславский. Как мог он директорствовать, не зная, что такое метр? Очевидно, актер убедительно играл роль директора (или невежественного простака – утверждал друг семьи Метальников), во всяком случае играл. Шаляпин знал по-английски не больше двух слов, но в общении с англичанами производил, говорят, впечатление владевшего их языком в совершенстве. Всеведение Сталина – эффект лицедейства: наш вождь, как Нерон и Наполеон, был незаурядным актером, умение производить впечатление – дар властителей.

Елизвета Владимировна с нами обращалась, как сыновьями. «Я – трюк! Я клоун!» – говорила она о себе. Мы с ней разыгрывали шарады, хохотали до упаду над её показами исторических лиц. В их тесной квартире, и не в комнате, а на кухне бывали театральные тузы и заправилы кино. До семнадцатого года «Лёличка» успела лишь родиться, но росла в кругу «бывших». К ним по-прежнему приходили люди «из бывших». У одного из таких гостей, годы спустя, мы с женой побывали в гостях.

Это был вернувшийся из заграницы эмигрант Лев Дмитриевич Любимов, сын Председателя Государственного Совета, его семейная история послужила Куприну сюжетом для «Гранатового браслета». Лев Дмитриевич рассказал нам свою советскую историю, которую я уже видел в исполнении Елизаветы Владимировны, и первоисточник подражал копии. Одинокий старик, вернувшись на родину, оказался без прислуги. Нанял домработницу, и она норовила женить старика на себе. Этой дал расчет, нанял другую – та же история, и так одна за другой. Ему порекомендовали замужнюю, и замужняя ему предложила: «Вы не против, если я останусь жить у вас?» – «А как же ваш муж?!» – «Муж не возражает». Пришлось нанять пожилого мужчину. «Он ничего не умеет делать, ни готовить, ни убирать, ни стирать, – жаловался Лев Дмитриевич, – но хотя бы не пытается выйти за меня замуж». Из этой истории у Елизаветы Владимировны был сделан коронный номер, который гости требовали бисировать.

Показывала она и Михаила Чехова в роли Гамлета (похожим на старую бабу), изображала, каким был Михаил Булгаков (манерно странный, фиглярствовал, прикидывался то тем, то другим – вдруг с моноклем!). Множество живых театральных лиц прошло перед нами на алекссевской кухне. Вижу их имена в печати, преимущественно в мемуарах, и самому себе верю не без труда. Фигуры, поднятые на пьедестал, у Алексеевых находились от меня на расстоянии протянутой руки: Нина Алисова, Лариса Кадочникова, Варвара Сошальская, Владимир Сошальский, Владлен Давыдов, Евгений Моргунов…[1] Не только таланты, но и поклонники бывали у Алексеевых. Посчастливилось мне узнать зрителей-завсегдатаев, видевших несколько актерских поколений. Один раз не на кухне, а в Художественном театре, на просмотре «для пап и мам», оказался я рядом с «Дядей Гоней», Георгием Андреевичем Штеккером, родственником Алексеевых. Перед началом спектакля между рядами кресел проследовала мимо нас долговязая фигура мхатовца среднего поколения. «Здравствуй, Гриша» – приветливо сказал ему Штеккер. «Здравствуй, Гоня», – величаво произнес годившийся ему в сыновья. Георгий Андреевич вздохнул, словно измерил полученный им ответ по шкале времен: «Каждый сам себе Станиславский». А когда начался спектакль, Дядя Гоня, знавший толк в театре, вдруг тихо и восторженно прошептал: «Это – Лёличка!» На мхатовской сцене оказалась разыграна мизансцена, которую постановщик спектакля видел на алексеевской кухне.

К актрисе, не состоявшей в театре и по-домашнему называемой «Лёличкой», приходили знаменитости сцены и экрана, а она, трюк и клоун, по ходу кухонной болтовни, осуществляла сценический показ легендарных ситуаций, сохранившихся в театральных преданиях. Побывал на алексеевской кухне известный кинорежиссер и, очарованный болтовней и показами, предложил хозяйке роль в своём фильме. Елизавета Владимировна взяла меня с собой на съемки. Надо было видеть выражение лица режиссера, когда один за другим он делал дубли. Искушенный в подборе актеров смотрел и, кажется, не мог поверить своим глазам: куда перед объективом девалось всё то, чем был он очарован за кухонным столом? А в моем сознании, уже усвоившем калейдоскоп талантов, кристаллизовалось представление о градации способностей: талант не означает безграничность дарований. У себя на кухне Елизавета Владимировна, как об актерах говорит Гамлет, показывала, а показ – не исполнение, лишь подсказка возможного исполнения. Удачное словечко ещё не текст. «У меня есть много блестящих фраз, – говорил один английский остряк, – но я затрудняюсь связать их вместе». Он был способен блеснуть, но не мог пламенеть. Показывать – прекрасно показывал Немирович-Данченко, однако никто не видел основоположника МХАТа в какой-либо роли. Жокей, победитель Европейского Кубка, Николай Насибов слез с седла, когда понял, что «потерял сердце» – лишился посыла.

Многие ли из творцов склонны следовать тургеневскому правилу «вовремя слезть с седла»? Один из трех примо-теноров, Пласидо Доминго, никак не освобождает сцену, наладился петь баритоном и, мало того, взялся за дирижерскую палочку.

Мы с женой оказались свидетелями, как ещё один тенор из теноров, Лучано Паваротти, не взял высокой ноты, а наша знакомая, член оперной гильдии, своими ушами слышала, как он дал петуха. Но «все сгодится», если есть ореол славы и ярлычок гениально: публике важно не слышать, не смотреть и не читать, а присутствовать на людях. Разумеется, такое бывало и раньше, но сейчас совершается тотально и глобально.

Попали мы с женой и на прощальное, долгожданное представление, когда тот же Паваротти, обожаемый (по достоинству) певец, оскорбил зрителей: почувствовал себя не в голосе, не явился на свой последний спектакль и не счел нужным извиниться перед публикой. Обладал бы я способностью чувствовать другого человека, написал бы рассказ «Слава и смерть двух артистов».

На замену был срочно вызван из Милана молодой и малоизвестный тенор. Надо было видеть и слышать его, Личитру, прилетевшего прямо перед спектаклем, и зрители, кажется, заодно с ним дышали в такт, подбадривая, давай, давай, не робей, и гастролер заливался, превосходя самого себя в партии Каварадосси.

E non ho amato mai tanto la vita!

Уж и наградили его громоподобной ошеломляющей овацией, предназначавшейся капризному премьеру. Двадцать минут скандировал зал. Такого приема, в тени знаменитости, дублер, видно, и не ожидал – выйдя на занавес одеревенел, окаменел, застыл под бурей, перед шквалом, в лавине восторгов. Некоторое время спустя, месяц-полтора, в артистическом кафетерии я подошел к нему и представился как свидетель его триумфа. Надо было видеть озарившееся сиянием счастья лицо артиста. И он же вскоре стал жертвой пристрастия, от которого Дед Борис предостерегал Дядю Мишу – езда на мотоцикле. У дяди-пиротехника был первый, ещё ненадежный «железный конь», у Личитры – последней марки «Харлей». Как знать, возможно, тенор стал рисковать, чувствуя, что удавшийся ему tour de force неповторим.

Хоть никогда-а-а-а так не жаждал жизни, не жа-а-аждал жизни!

Мать моего друга снялась профессионально, однако незаметно, в шестнадцати эпизодах, самый заметный в роли Элеоноры Рузвельт, на которую она походила портретно, но поистине играть ей было дано в театре на дому, и тузы-режиссеры приходили к ней глотнуть эликсира наследственной театральности.

У Алексеевых услышал я магическое слово решение. «Нашел решение… Его решение…» Так говорили будто о научных открытиях, а подразумевали паузу, жест, взгляд. Решение получало воплощение в меру данных. Станиславский, по рассказам, производил впечатление земного бога. Такова была точка отсчета в оценке данных, что означало внешность, голос и органику – способность держаться на подмостках с полнейшей естественностью.

Алексеевы исповедовали творческий кальвинизм – избранные и неизбранные. Тебя принимали, усваивали и – не щадили, сжигали живьем, как еретика, которого отправил на костер непримиримый в делах веры Кальвин. Безжалостность семейного профессионализма испытал я на себе после того, как написал пьесу. Просто пьеса была мне не под силу, это я и без строгих судей сознавал, решил взять новаторством. Переживал я тогда период «шиллеровский», горение головы, как в «Былом и думах» – на сцене никого нет, калитка хлопает и скрипит. У меня была не калитка, а ворота зоопарка, на подмостках два действующих лица – Он и Она, рефрен «Данио ре-рио! Данио рерио!». Выстраданная мной драма вызвала у Елизаветы

Владимировны неудержимые пароксизмы смеха. В союзе с Ниной Ульяновной Алисовой она, доказывая, что я открыл давно открытое, представила меня Наталии Александровне Розенель, а та ради единственного зрителя провела прогон за столом пьесы для двух действующих лиц, в которой когда-то играла по специальному разрешению поклонника – Луначарского. Мой драматический дуэт принялись пародировать друзья. Сходили в зоопарк, увидели, что «danio rerio» это малюсенькая рыбешка из вида зеброидных, и начали меня подначивать внезапными, не к месту, возгласами «Данио рерио! Данио рерио!». Раны, наносимые моему самолюбию, пробовали залечить «Машка» и «Светка». Марина Пантелеева, актриса театра Акимова, представила меня Николаю Павловичу, знаменитому постановкой «Гамлета» в стиле иронического розыгрыша, как инонокласт он убрал из шекспировской трагедии Призрака, одну из сцен перенес в парную, а меня ошеломил повелением: «Позвоните мне в два часа ночи». Вызвал я Мирона, который не пародировал мою пьесу, считая «такую дребедень» ниже поношения. Мы с ним продержались до назначенного часа, и я услышал в телефоне бодрый голос и приговор: «Все зависит от того, сумеете ли вы пьесу полностью переделать». Я не сумел. Светлана Немоляева, уже начавшая сценический путь в Театре имени Маяковского, уговорила прочитать мой опус другого Николая Павловича – Охлопкова. Тот прочитал и рассердился: «Я с ним ещё поговорю!» У меня начался творческий кризис, из которого я так и не вышел. Через много-много лет спрашиваю у Васьки, что сейчас идёт в театрах. «Ахинея, – отвечает, – помнишь, вроде той, что ты сочинил». Всё же утешение: была у меня новация в жанре ахинеи.

В доме Алексеевых жило представление о всепроникающей творческой субстанции, вроде эфира, скрепляющего все твои действия. Потомственный театрал Буба не собирался стать актером и в театр почти не ходил, будто всё заведомо видел, театр до пресыщения переполнял его, он мне так и сказал: «До чего же мне всё это надоело!» Понятно, если учесть, что театр у него был и на дому. Однако он же, словно у него в душе включалась внутренняя машинка, не заставлял себя упрашивать и пел французские шансонетки, сказывалась культура исполнения, накопленная в семье с тех пор, когда братья Алексеевы ставили домашний спектакль «Микадо». Но если скрепления нет, твои ухищрения производят скрежет, словно несмазанный механизм.

Алексеевская беспощадность унаследована была от Дяди Кости. Требовательность шла от пирамиды Художественного театра. Строгость отбора и оценок во МХАТе расставила на всех ступенях людей творческих: от руководителей труппы до рабочих сцены. На сцене – Станиславский, за сценой Немирович-Данченко, под сценой машинист Титов, большой талант в своем малом деле. Мхатовский композитор Сац, оформляя спектакли, ограничивался мелодией. Слышавшие лейтмотив к «Синей птице» убеждали его писать музыку, Сац предпочел остаться в музыке одними мелодиями, для себя писал оперы и симфонии, но сам же смеялся над ними.

«Моя жизнь в искусстве» – свою книгу Станиславский продиктовал на гастролях в Америке, посвятил американцам в признательность за прием спектаклей Художественного театра. Гастроли проходили в Театре Эл Джолсона[2]. Гостиница находилась в двух шагах от театра, театра уже нет, но гостиница уцелела, мы с Александром Ващенко, стажируясь в Америке, помещались за углом на Таймс Сквере, и каждый день ходили мимо старого дома, на котором мне виделась мемориальная доска, я мысленно выводил надпись:

«Здесь была создана единственная в своем роде книга о творчестве».

Никто, кроме автора этой книги, не дал столь заинтересованного разбора собственных неудач. От Елизаветы Владимировны слышали мы рассказы о том, как на репетициях Дядя Костя орал на жену-актрису так, что театральные пожарные дрожали, был беспощаден к себе, бросил играть задолго до того, как истощились силы, разогнал изыгравшихся своих сверстников-стариков, сына не пустил на сцену, даже из массовки вычеркнул, увидев в списке труппы фамилию «Алексеев». В наших окрестностях, между Леонтьевским переулком и Пушкинской улицей, я часто видел его, Игоря Константиновича Алексеева. Человек-тень, он шел, двигаясь едва-едва, хотя ему было далеко до старости. Голова у него была склонена набок, увечье врожденное выглядело последствием удара, что получил он по своим мечтам в молодые годы и от травмы не смог оправиться. А что если Алексеев-младший был-таки актером нераскрывшегося таланта? На той же улице среди прохожих встречались мхатовцы из «середняков» (по сравнению с изначальными «стариками»). Болдуман, Ершов, Кторов, Масальский, их отличала особая актерская фактура, у нынешних актеров отсутствует, сейчас вместо актеров – типажи, время от времени выходящие на сцену или появляющиеся на экране.

Станиславский с Немировичем настаивали: «Голос, голос и ещё раз голос». Они же осуждали заправских «Актер Актерычей»: горластые «оралы» уже в те времена вышли из моды, потому что развелось их слишком много – всего с избытком в эпохи расцвета. Можем и мы услышать столетней давности звукозаписи – Генри Ирвинг, Сотерн: послушаешь – не забудешь. Сейчас, на досуге по возрасту, я занимаюсь тем, что слушаю непрославленных итальянских теноров. Какой уровень!

Руководители МХАТа восстали против каботинства, штампа, однако они же настаивали: актер без данных – не актер. В том и заключалось особое искусство «художественников»: впечатление просто жизни на сцене МХАТа достигалось по извечным законам театральности, то была изысканная театральность, родилась и поговорка: «Актеры всегда играли по системе Станиславского, если играли хорошо».

Елизавета Владимировна говорила с усмешкой: «Систему выдумали тетя Зина и Гуревич». «Тетя Зина» – сестра Станиславского, его партнерша в домашних спектаклях, а про Гуревич я не спрашивал. Но что значит «выдумали»? Сделали систему предприятием для массового выпуска актеров (через два квартала от мхатовской студии, в Литературном институте учили писателей), в результате вытравлялся артистизм, требующий данных, умения, и место правды заняла правденка (в писательстве – правдоговорение вместо волшебного вымысла). «Вполне понятно возмущение Владимира Ивановича (Немировича-Данченко) тем бизнесом, который делали из системы Станиславского […] смело бравшиеся учить тому, о чем они сами имели смутное представление. Константин Сергеевич порою был доверчив и наивен и не замечал, что вокруг его замечательной системы, помогавшей актеру работать над собой, появлялись люди, старавшиеся сделать на этом своего рода карьеру»[3]. А чего же хотел Станиславский? Елизавета Владимировна рассказывала: на репетициях с Васькиным отцом, Борисом Ливановым, «Дядя Костя» хохотал до слез, а ему нашептывали: «Не по системе играет». На это, вытирая слезы, Станиславский отвечал: «Пусть играет!» Актер заставлял смеяться требовательного зрителя, значит, играл по системе.

Градация способностей: кто что может и не может, таков главный, на всю жизнь, урок Алексеевых. «Неталантливо», – слышал я у них о признанных величинах. Приучали не принимать за театральный талант другие способности, кроме в самом деле таланта актерского. Вот – то, а это – нет, хотя близко и даже похоже, но черты не прейдеше, хоть до размеров слона раздуйся, всё равно – не то! Одному молодому человеку при мне советовали: «Ступай на сцену! Почему ты не идешь в актеры?». Ответ: «С детства бывал среди актеров и знаю, что я не актер, даже если похож на актера».

У многих, если не у всех, можно отыскать крупицы дарований. Каких? Возродит Вадим Бахтина, и мы у него прочтем и от него же услышим: «Главное – жанр». Значит, границы. Поэтому от Вадима мне было удивительно услышать превознесение романов одного из моих любимых писателей, Михаила Пришвина – создателя охотничьих рассказов, но Пришвинские автобиографические романы, что называется lehrjahre und wanderjahre – неживое слово.

Переступить границу своего дарования не дано даже гению. По Канту, гений – способность специфическая. У Пушкина – в строках, рожденных порывом вдохновения: «На холмах Грузии…» – отрывок обработанный, как алмаз. А трагедия «Борис Годунов» оказалась пьесой неигральной. Это чувствовали уже современники, во МХАТе Качалов, репетируя роль Самозванца, после каждой пушкинской строки вставлял фразы от себя ради оправдания логики действия, спектакль долго не прожил, и не вошла пушкинская трагедия в репертуар драматического театра. Дополненная музыкой вошла в оперный репертуар. Редакторы нарушают авторскую волю, включая в разряд эпических произведений «пестрые главы» – «Евгения Онегина». Гений Пушкина при жизни признавали единодушно и все время ждали, когда же поэт, чей гений очевиден в отрывках, наконец создаст нечто эпическое, но собрать отрывки воедино Пушкин смог творческим поступком, дуэлью и гибелью, что было осознано современником – Белинским, в наше время на ту же творческую трагедию намекнул Булгаков – дуэльный смертельный выстрел обеспечил бессмертие.

Установил значение творческой дополнительности старший пушкинский современник Вальтер Скотт. Служил шерифом и собирал местный фольклор, после объезда своей округи привозил домой сделанные им записи баллад, каких наслушался на вересковых пустошах, а чудо исчезало. Вне первозданных условий те же слова теряли, говоря словами Бальзака, persuasion eloquente, красноречивую убедительность. Ветер, виски, вересковые пустоши, горный пейзаж, всё, что аккомпанировало бардам, на книжной странице требовалось возместить средствами писательскими, чтобы добиться того же впечатления и, по словам биографа, страницы Вальтера Скотта производили на читателей впечатление чуда.

Моя мать по вечерам наигрывала на пианино «Песенки Пьеро» Александра Вертинского. У меня в сознании с ранних лет сложился его облик: изящество и воздушность. Когда Вертинский вернулся из эмиграции, первым из наших знакомых его услышал Ульрих Рихардович Фохт. Пришел к нам и ничего не рассказывает. Мать спрашивает: «Ну, как?» Фохт морщится. Мать в недоумении: «А руки?» От старших она помнила рассказы о руках арлекина, волшебные руки рисовали то беби-балерину, то падающие листья. «Да, руки», – без энтузиазма отозвался Фохт. И вот мы с матерью пошли на концерт. Тень легенды маячила на сцене – не было свойственной Вертинскому обстановки: «А я кривой и пьяный сижу у фортепьяно». И публика не та – трезва.

Тогда же слышал я в исполнении Ираклия Андронникова «Горло Шаляпина», рассказ о рассказе Народного Артиста А. А. Остужева о том, что представляла собой голосовая аппаратура певца. Иерархия способностей: у актера не было горла певца, литератор не обладал талантом писателя, создал свой устный жанр и был замечателен в пределах, поставленных самому себе. Попытки читать напечатанными те же рассказы, которые я слышал, кончались у меня разочарованием. «Москва-Петушки» – повесть моего сокурсника Венедикта Ерофеева, уже зачисленна в классику, как сейчас обыкновенно делается – кому понравилось, те и зачисляют. Но я не удивляюсь, что Веня считал меня дураком, – не смог прочитать его текста до конца. Годы спустя прослушал по «Старому радио» целиком в авторском чтении. Голосом пьянство досоздано, а написать не мог.

Лишь однажды за все годы вращения в литературной среде удалось мне иметь дело с добровольным самоограничением. «Я не поклонник писателя Андрея Седыха», – услышал я от… Андрея Седыха (псевдоним Якова Моисеевича Цвибака). Мы с Костей Каллауром приехали к нему, девяностолетнему старику, договариваться о составе сборника его воспоминаний и очерков в «Московском рабочем»[4].

Дошло до рассказов, и многолетний служитель печати без самоуничижения, не кокетничая, сказал, что он не писатель, достойный напоминать о себе. Смирение, думаю, было ему внушено секретарством у Бунина и дружбой с Куприным. Они же, так сказать, рекомендуя Андрея Седыха в писатели, определили, что позволяет им считать его писателем. Куприн отметил: умеет «закручивать фразу». Многие называющие себя и считающиеся писателями, возможно, и не представляют себе, что это значит. Захочешь почитать признанного, прославляемого писателя, а это просто грамотный человек. Почитателей Набокова приводит в восторг косноязычная манерность.

У Седыха в прозе чувствуется пружинистость, подталкивает читателя от фразы к фразе, заставляя читать дальше и дальше. Лучшие рассказы Андрея Седыха, по-моему, не хуже второстепенных рассказов О. Генри, но, очевидно, раз и навсегда Цвибак почувствовал разницу в обращении со словом в журналистике и в писательстве, поэтому на звание писателя не претендовал.

Картинное описание близости и разделенности литературных способностей оставил Гиляровский. Едет он по Москве в одноместных санях, нагоняет старичка, бредущего по улице, забирает его в охапку и везет, прижимая к себе, иначе на облучке двоим не уместиться. Так и едут, неразделимы, возница и пассажир. Возница – газетчик, пассажир – писатель. Толстой был пассажиром у газетчика, которого теперь называют писателем, вероятно, потому что он подвез писателя, сидя с ним рядом.

Ещё один пример дискриминации, разграничения способностей, «третий Толстой», как назвал Бунин Алексея Николаевича Толстого. «Золотой ключик», книга, я думаю, бессмертная, а написанное Толстым 3-м для взрослых – это умело сработанное и даже не без пошлости чтиво, блистательное, вызывало зависть у Булгакова.

О том в мое время сказать было трудно даже на заседаниях в Отделе теории, мне указывали: не надо так говорить. Мне же кажется, так говорить надо.

Было время, насчитывали, начиная с Гомера и кончая Данте, шесть великих, сейчас словом «великий» бросаются, и от «великих» не требуется ничего чрезвычайного: завопил что есть сил, вот и назван великим! А уж человек с разносторонним дарованием Ираклия Андронникова, стоило ему захотеть, теперь играл бы трагические роли и печатал бы один за другим философские романы.

Не пустили бы, пожалуй, петь в опере: там, как на бегах, сохранились требования одаренности и выучки, претендующий на положение оперного тенора должен взять хотя бы одно верхнее C. На бегах мерилом абсолютным служит финишный столб. У столба производится строгий отбор способностей: у кого вожжи в руках, а кто без рук, один боевит – способен выиграть, даже если лошадь у него о трех ногах, но подготовить не может, и не бывает у него своих лошадей, им выезженных. Другой, как никто, знает лошадь, однако у столба глотает пыль из-под чужих копыт, оставаясь за флагом. А способный и выездить, и проехать, значит, мастер. Без того или иного «финишного столба» сапожник может печь пироги: непропеченое, если создать рекламу, будут поглощать да похваливать – алексеевский вкус к требовательности отбит.

Сравню ещё раз с призовыми лошадьми: хотите добиться резвости, отбирайте потомство по резвости. В советском искусстве десятилетиями, со второй половины 40-х, отбор шел без радикального критерия артистизма – данных.

Елизавета Владимировна жаловалась, что нет у нас её жанра, театриков «для своих» уже не существовало, и пришлось ей создавать свой театр, «на дому». Но кто бывал на алексеевской кухне, для тех «Тётичка» осталась явлением ослепительным. Подтвердят, думаю, мои друзья, которые сумели подтвердить свою талантливость, их имена уже что-то значат в искусстве, им можно верить.

Божьей милостью

«Настоящий, долгожданный тип подлинного романтического актера. Актера пламенного и захватывающего».

Сергей Эйзенштейн о Борисе Ливанове.

Воплощением творчества был для меня Васькин отец, Борис Николаевич Ливанов. Рисовал, резал по дереву, статьи мемуарные, если просили, писал, чего только не умел делать, – всё превосходно, а милостью божьей актёр. Внешность, голос, темперамент, словом, данные, плюс выучка: ходить по сцене учился, причём, у Качалова. Напряженная и невидимая зрителю работа вместе с данными помогала актерскому дарованию творить человеков на сцене. Так работы младшего собрата оценивал Качалов.

От актера-отца эту способность унаследовал сын-актер, которого знают как Шерлока Холмса. Говорю об этом, чтобы обозначить меру актерства. Студийцем Вахтанговского училища Ливанов-младший играл пуделя Артемона из «Приключений Буратино» и поручика Лукаша из «Похождений бравого солдата Швейка». Видевшие его, я думаю, согласятся, что ловля мух у «пуделя» получалась убедительно, а у «поручика» чистейшим квантом актерства был… храп за сценой. Отец, как из театральной литературы известно, выдерживал пятиминутную паузу, а сын храпел, не скажу по часам, как долго, но достаточно, чтобы у нас пред очами души возникала угарная ночь поручика. «Лива-анов…» – произнесла сидевшая рядом со мной Марина Пантелеева, будущий профессор мастерства в том же Вахтанговском Училище.

Васькин Шерлок Холмс совершенно непохож на английского Шерлока Холмса, созданного на киноэкране в 1930-х годах его тезкой Бэзилем (Василием) Рэтбоном, а то был, прямо по тексту, вылитый Шерлок Холмс. Английский актер оживил на экране иллюстрации к первому изданию книги, изображая изначального, известного Шерлока Холмса: болезненно странный, подверженный наркомании и чуждающийся женщин невротик. Сходство полное, но – тавтология! Что смотреть, если можно прочитать! Даже мои американские студенты, преимущественно кинозрители, говорили, что чтение действует сильнее. Василий Ливанов сделал, что делал с книжными персонажами Борис Ливанов: доиграл намеченное в тексте, но не сыгранное. Если в книге «Приключения Шерлока Холмса» это замкнутый в себе невротик, а страсти и сила проскальзывают намеками и между строк, то Васька выдал страсти, какие у книжного персонажа есть, но подавлены. Васька не вольничал, у его Шерлока Холмса страсти не выплеснулись чрезмерно, кое-как, но нашим зрителям, знающим текст наизусть, стало понятно, что Шерлок Холмс скрывает кипящую страсть даже от самого себя, сопротивляясь власти, что возымела над ним та единственная, чье имя даже не названо.

И англичане, сама королева, признали, что русский актер, воплотившись в их персонажа, сотворил героического человека. Кто видел Васькиного Пуделя Артемона и Поручика Лукаша, у тех осталась в памяти ловля мух и храп за сценой, нынешние поколения телезрителей повторяют за Василием Ливановым «Элементарно, Ватсон, элементарно», – слова, каких в книге нет, но такова легенда из легенд о Шерлоке Холмсе, давно сошедшем в мир с книжных страниц и за пределы переплета.

У Ливанова-старшего я спросил, почему бы ему не поставить «Бориса Годунова»? Ответ: «Не позволяет Шаляпин». Значит, в пушкинском тексте неискоренимо звучит бессмертный голос. Взяться за постановку «Бориса Годунова» способен лишь тот, кто осмелится перебороть неподражаемую мощь, внедрившуюся раз и навсегда в классические строки. А перед Шаляпиным Борис Ливанов ломал шапку, буквально с детских лет. Мечтая стать актером, в гимназию ходил он мимо дома Шаляпина на Садовом кольце, и если видел певца, то, снимая гимназическую фуражку, произносил: «Здравствуйте, Федор Иванович!» В ответ ему звучал шаляпинский голос: «Здравствуй, мальчик». Из тени не выйти! «Я холмик у подножия горы», – Джон Апдайк ответил на вопрос Анны Акркадьевны Елистратовой, как он относится к Джойсу. Английский театр не вышел из тени шекспировской, русская поэзия едва ли когда-нибудь выйдет из тени пушкинской, разве что при полном перерождении нашего языка, но до тех пор, пока музыка русского языка будет служить у нас мерой поэтичности, Пушкин останется колоссом Родосским у входа в гавань отечественной словесности.

По радио Борис Ливанов читал «Бэлу» и «Казаков». И сейчас помещенные в Интернете старые передачи позволяют прослушать безупречную русскую речь и мелодию прозы, искусство утраченное. Почему (с его-то голосом!) не читал он с эстрады стихов? Ответ: «В поэзии всё уже выражено». Стихам мешает даже музыка, поэзия и есть словесная музыка. Пушкинское стихотворение «К***» – гений чистой красоты, а романс «Я помню чудное мгновение» – прекрасная песня о том, как мужчине привиделась обворожительная женщина. Лермонтовское «Выхожу один я на дорогу», мистически-мо-литвенное, огрублено музыкой. В слове всегда сказано больше того, чтобы можно сразу схватить, но что выражено, то не требует ни до-выражения, ни перевыражения. Однако не всё выражено с равной выразительностью. Тонкость в том, чтобы не выдумать, а воплотить написанное полнее, чем это было сделано раньше.

Друг алексеевского дома Владимир Карлович Фромгольдт, состоявший в Четвертой, последней студии, вспоминал слова Константина Сергеевича: «Не ищите эмоций, ищите средства выражения эмоций». Читая булгаковский «Театральный роман», я могу себе представить Ливанова, выполняющим режиссерское требование, какое у Булгакова незадачливый актер не выполняет. «Иван Васильевич» (Станиславский) разъяснил сверхзадачу: сыграть любовь, значит, показать, насколько влюбленный на всё готов. За тем следовало требование: «Принесите велосипед и катайтесь!» Абсурдность вроде бы очевидна, и, кое-как выруливая, актер уехал закулисы. А как разъезжал бы вокруг партнерши Борис Ливанов! В «Кабале святош» он выполнил требование, которое Булгаков не знал, как выполнить, – передать гениальность Мольера. Ливанов в роли любовника жены Мольера и Андровская в роли жены репетировали сцену объяснения в любви из мольеровской пьесы. Искрометный текст как бы кружил им головы, стерлась граница между сценической условностью и реальностью, после затяжного поцелуя любовник-актер воздал должное рогоносцу-автору: «Каков наш старик!». Решение было найдено, мизансцена имела успех и на публике.

Мои рассуждения в этом духе попали в печать и на глаза Елене Сергеевне Булгаковой, она возмутилась точно так же, как Надежда Александровна Павлович была обижена моим письмом о Блоке. Объясниться с ними я не мог, не был знаком с Булгаковой, а Павлович со мной раззнакомилась. Но вывезли меня лошади. В Прощеный день Е. С. и Н. А., находясь в Пицунде, услышали на волнах «Радио Канады» наш разговор с Ливеном о лошадях и решили: «Ну, уж простим его», – передали мне свидетели.

Станиславский любил Ливанова, это я слышал у Алексеевых. Борис Николаевич походил на брата Станиславского, вставшего на сторону белых и погибшего во время Гражданской войны. Актерски Ливанов являл именно то сочетание, какое искал реформатор: органики с яркой театральностью. «Пусть играет!» – создатель системы благословил будто бы нарушителя системы, но уж и спрашивал с него! «Вы очень красивый молодой человек», – услышал от Станиславского Ливанов, когда во исполнение своей мечты поступал в труппу. И получил… остро-характерные роли. Коротышек и уродцев играл красавец-актёр, играл вроде бы не по системе, но, очевидно, понимал и воплощал суть системы лучше, чем те, кто исповедовал её букву. Что ни выделывал Ливанов на сцене, получалось будто так и надо. Ходил на голове с той же непринужденностью, как ходят ногами.

Евгения Казимировна рассказывала: она не могла понять, как рослый красавец, играя низкорослого хамоватого типа, не только казался меньше ростом, у него ноги сделались короче! Ноги не сделались короче, ноги как будто стали коротки. Нужного впечатления добился актер, учившийся ходить. Ходил Борис Николаевич поразительно: на улице в толпе двигалась монументальная и в то же время легкая фигура, казалось, несомая ветром по тротуару. Пятиминутную паузу Ливанов выдержал по пьесе Валентина Катаева «Квадратура круга». «Пять минут сценического времени это целая вечность!» – удостоверил Валентин Петрович, видевший, как публика не тяготилась, а напротив, с интересом наблюдала за хождением Ливанова вокруг праздничного стола с намерением, чем бы закусить.

«Сыграй лучше, чем Николай Васильевич написал», – такую надпись сделал Бабель, даря Ливанову свою книгу. Это когда Ливанова ввели в «Мертвых душах» на роль Ноздрева после Москвина! И Ливанов сыграл. Не лучше, чем написано у Гоголя, но пока не сыграл Ноздрева Ливанов, не читали того и не играли. Мочаловский шепот перешел к Шаляпину и сохранился в русском тексте «Гамлета» навсегда. Кто видел Ливанова в «Мертвых душах», для тех, я думаю, ливановский голос стал с тех пор звучать в гоголевском тексте. Ливановский Ноздрев – актерское создание того же ряда, что на русской сцене начинается мочаловским Гамлетом. А значение Мочалова-Гамлета определил восемь раз смотревший постановку Белинский: посмотришь – поймёшь, почему эта английская пьеса сделалась исповеданием нашей души. Ливанов сделал Ноздрева убедительно-понятным. У него Ноздрев вырос в исполински-централь-ную фигуру, как и написано, историческую. Так определен Ноздрев у Гоголя, так его сыграл Ливанов в полном смысле слова история от сотрясения основ до нарушения правил благопристойности. Иначе переход к птице-тройке от мерзости запустения оставался немыслим. Души кругом мертвые. «Что из этих людей, которые числятся теперь живущими? – говорит Собакевич. – Что это за люди? Мухи, а не люди». И «Русь, куда несёшся ты?… Дают ей дорогу другие народы и государства». Ноздрёв в исполнении Ливанова стал воплощением порыва, что каждого из нас несёт под вопль «Черт побери все!», то ли взлетишь, то ли шею сломаешь. Макарьевская ярмарка в душе, и полёт, полёт! Оно, конечно, того гляди в канаву угодишь, но как не закружиться?

Оценил ливановского Ноздрева Пристли. В 1945 г., находясь в Москве, он видел во МХАТе «Мертвые души», на спектакле как представитель ВОКСа с ним был мой отец, он остался под впечатлением двойным: от ливановского исполнения и от восторга, какой оно вызвало у Пристли. Спустя пятнадцать лет увиделся я с Пристли, он стал вспоминать Ливанова и пытался повторять его жесты, обозначавшие безудержность.

«У Гоголя Ноздрев несовсем ливановский», – случилось мне выслушать и такое мнение. Сказали: «В тексте этого нет!» Сказали американские преподаватели русской литературы, а я, выступая перед с ними с лекцией, использовал кадры из фильма «Мертвые души», запечатленный на экране спектакль: Ноздрев старается всучить Чичикову полусломанную шарманку, разбитая музыкальная машина упрямится, пищит, не подчиняясь горе-шарманщику. Ноздрев ударом кулака приводит упрямое устройство в чувство, писк прекращается, и довольный результатом «музыкант» делает артистически-заправский жест рукой: «Вот какая шарманка!» «Но таким артистизмом Гоголь Ноздрева не наделил», – утверждали американцы. Почему же не наделил? Ноздрев, пытаясь ещё прежде шарманки продать гостю собаку, делает лихой выверт, если не рукой, то языком. Гость отказывается от собаки, а Ноздрев его уговаривает: «Да мне хочется, чтобы у тебя была собака». А кто, как не Ноздрев, на другой день поутру в халате и с чубуком «был очень хорош для живописца»? И тот же Ноздрев, по словам Чичикова, «может наврать, прибавить», но врет артистически, прибавляет «подробности, от которых было невозможно отказаться», хотя подробности, вроде собаки «розовой масти», либо совершенно невероятны, либо противоречат друг другу. Всё, что есть в тексте, но не всегда воздействовало на читателей, оказалось воплощено на сцене актером божьей милостью. Жест, голос, артистическая живописность сделали Ноздрева-Ливанова красочным, каким его себе и не представляли. «Вот говнюк, переиграл!» – услыхал молодой актер оценку самого Москвина.

«У нас этого нет», – сказал мне Олег Стриженов. Мы с ним после похорон Бориса Николаевича оказались рядом на поминках и слушали пластинку с ливановскими записями. Рокот бархатного баритона заполнил комнату. «Нет?» – самокритические признания услышишь нечасто, я даже вздрогнул. Стриженов находился в зените славы. Ливанов почитался как славное прошлое, а «Стриж» (как называл его Б. Н.) был у всех на устах. И вдруг… «Нет», – повторил Стриженов и движением ладони очертил нижнюю часть лица: голосовой аппарат, превращающий природно богатый голос в тщательно обработанный звучный звук. Голос ушедшего из жизни актера следовал завету Шекспира, переданному через поучение Гамлета «лучшим городским трагикам»: слова должны отскакивать от языка. У современных же актеров слова вязнут во рту, они не изображают говорения, они говорят, как говорят, и голоса глухие, выражаясь театрально, «тухлые». Это не только у нас, уж и не помню, когда в последний раз слышал я звучный актерский голос, всё больше говорок-говорок, реальная, а не воссозданная речь.

«Театр начинается с вешалки… Через сорок лет

в театре надо менять всё, даже вешалку».

Заветы Станиславского.

«Ну, хорошо, Борис Николаевич… Борис Николаевич… А ещё кого ты видел?» – спрашивает меня сын. Современный молодой человек, у которого есть свои кумиры, задавал вопрос, подразумевая, что один Ливанов погоды не делает. Верно, Ливанов блистал в созвездии, целой галактике. Моему поколению посчастливилось увидеть это небо, и потому я замечаю разницу, как посмотреть да посравнить. Что вижу сейчас, не отвечает моим представлением об актерстве: нет ни данных, ни поставленных голосов. Но так случается, чего ни возьми при избытке, то становится редкостью. Умеющего речь держать посчастливилось мне слышать раз в жизни, а крикнуть сейчас и не крикнут, разве что истошно завопят… Из своих театральных впечатлений я особенно ценю непредвзятые. В школьные годы в Малом смотрел «Доходное место». Вдруг в третьем акте, не зная, что это крупная театральная величина, почувствовал, будто включили дополнительный источник исполнительской энергии: «Поедем со мной в Марьину рощу!» В программку я и не заглядывал. Родители заглянули. А, говорят, ты видел Дикого. Не зная, кого я видел, видел на сцене актерски выраженную осмысленность представляемого.

Застали мы целое и, я думаю, последнее поколение мастеров. В Малом и во МХАТе, в Театре Моссовета и Красной Армии видели профессионалов, прошедших школу безжалостной требовательности. Что для Ливанова значила роль Шванди или Ноздрева? Выход на подмостки после Степана Кузнецова и самого Москвина. Это было актерство как действо: говорят, поют, пляшут, и даже мальчишками мы чувствовали: «Как говорят!» и «Как движутся!». Читаю в истории театра: «Игра Бучмы характеризовалась богатством интонаций, выразительностью, четкостью движений, жестов». Из украинских знаменитостей на сцене я видел Ужвий, а Бучму – только в кино, но видел выразительность как нечто обязательное, когда требовалось, чтобы от каждого жеста и всякой мизансцены оставалось впечатление сделанной вещи, хорошо сделанной.

Игорь Ильинский… К сожалению, не видел его Хлестакова. Видел и не раз (тетка контрамарки доставала) похожий тип вертопраха, Аполлона Мурзавецкого, – «Волки и овцы» с Пашенной, Турчаниновой и Рыжовым: наслушался я русской речи и насмотрелся актерской органики. Вблизи Ильинского оказались мы с Шашириным в одной и той же концертной программе, рассказывали, как доставляли тройку за океан, получил я возможность наблюдать превращение сдержанного человека в смешного человечка: без суетливости, всё сделано.

Пашенную видел я в разных ролях, а какой была она Вассой Железновой, слышал от тети Веры. Актриса-педагог показом обозначила мизансцену, когда Васса рассказывает, как издевался над ней Железнов, требуя, чтобы она слизала сметану, капнувшую ему на сапог: «И я слизала», – решение было показано теткой. Когда же я услышал единственную сохранившуюся звукозапись Ермоловой, то сквозь шум и шелест прорвались слова, произносимые звучным гортанным голосом, и мне показалось, будто я это уже слышал, а слышал я через профессиональный показ исполнения Пашенной отзвук традиции Малого театра. Думаю, не стало ни актерских индивидуальностей, ни голосов, ни выучки так произнести «И человека падшего…» или «И я слизала» – традиция прервалась. «Мы тоже так можем», – возразила мне прославленная актриса нашего поколения. Нет, сестры и братья, уж вас я видел и слышал: вы так не можете! (Не сказал, а только подумал).

Удалось мне увидеть в роли Отелло фалангу наших актеров, игравших страсть как сильное переживание, обдуманное и мастерски изображенное. Престарелый Ваграм Папазян – сверкнул отблеск того великолепия, какой являл собой ушедший в прошлое театр представления. Актер-ветеран казался уставшим не только от сцены и успеха, но даже от самой жизни. «Отпустите меня», – обратился он в зал, грохнувший овацией. Намекнул вспышками темперамента и техники, дал понять, как это выглядело. Выглядело по-другому, чем исполнение той же роли актерами следующего поколения, но различие стилистическое, не техническое. У Хоравы та же роль была столь же решена. Актеры представления или переживания играли по-разному, но всё умели делать: что ступать по сцене, что произносить текст. Искусство представления или переживания выглядит по-разному, но оставляет то же впечатление предметной ощутимости. Получается, как в писательстве, хорошо сработанный предмет, по терминологии Клинта Брукса.

Ярчайшее около-театральное и вообще одно из ярчайших моих впечатлений творчества – человек с фамилией Виноградов-Мамонт. Ряд вечеров в Доме Актёра Мамонт рассказывал, как сразу после революции решил он создать Театр трагедии. Кто был такой этот Мамонт, что за место занимал в театральном мире, я понятия не имел: на первый вечер немного опоздал и не слышал, как представили оратора. Вечер вела пожилая дама, говорившая «Николай-Глебыч» и больше ничего. Переизбыток ли трагедийности в жизни помешал осуществлению замысла, осталось неизвестным. Уклонились, по его словам, от участия все, за исключением Шаляпина, Горького и профессора М. Н. Розанова. Стали собираться на петроградской квартире у Мамонта обсуждать мировые трагедии. Нехватку участников для создания театральной труппы возмещали содержательностью суждений. Каждый говорил о том, как поставил бы «Царя Эдипа» или «Короля Лира». Разборы ли сказались на дальнейшей судьбе хозяина трагедийной квартиры, как и почему, осталось неизвестно, мне по крайней мере. А рассказчик рассказывая говорил без запинки и бумажки. Красноречие и такт выступавшего сказывались в дистанции, какую он выдерживал, рассказывая об участниках обсуждений и собственном участии. Не помню, чтобы он хоть раз упомянул, как он тоже высказался, он выступал свидетелем-хранителем, рассказывая, как один за другим высказывались участники собраний, и какие участники! Мамонт как медиум передавал, о чем и что при нем говорилось. Его осведомленность без малейшего нажима и самоутверждения проявлялась в том, как он произносил «Вы бедные, нагие несчастливцы» или «Король, от головы до ног король», давая интонацией понять, как те же строки произносились из поколения в поколение и в чем заключалось особое истолкование знаменитых реплик Горьким или Шаляпиным.

Один раз Мамонт отклонился от прямого повествования и рассказал, как они с Шаляпиным пошли в зоопарк. С детьми. «Шаляпинские дети и мои, – говорил Николай Глебович, – всего семеро». После осмотра зверей надо было покормить ребят. За едой один за другим дети стали Шаляпина просить показывать им разных животных, ими только что увиденных. Лев и слон, бегемот и носорог тут же возникали перед ними, вызывая восторг, и Шаляпин с удовольствием исполнял их заказы. «Папа, – вдруг попросил самый младший, – представь таракана». Мамонт замолчал и паузой дал понять: Шаляпин принял вызов всерьез и просьбу исполнил не сразу. «Не помню другого случая, – с расстановкой продолжил старый театрал, – чтобы я видел ещё такое актерское перевоплощение». У меня, когда я слушал Мамонта, было ощущение светопреставления. Внимая рассказчику, я ничего не записывал. Подразумевалось, что он свои предания опубликует. Ограничится ли устными воспоминаниями, какими делился с нами? Вышедший из небытия, словно ископаемое существо, Мамонт, казалось, канул в вечность вместе со своими невероятными рассказами: никаких книжных следов его найти я не смог. Недавно Виноградов-Мамонт всплыл на Интернете, но, странно, во всех материалах о нём нет ни слова о Театре трагедии.

«Актер нас убеждает».

Ответ Кугеля на вопрос, что такое талант.

Попал я в Дом Актера на представление устного журнала, несколько задержался, вошёл в зрительный зал и уселся, когда со сцены уже выступал стройный, подтянутый, пожилой актер, видом, речью и манерой держаться напоминавший нашего школьного преподавателя математики, бывшего гимназического учителя Василия Васильевича.

«Как же Борис постарел!» – вырвалось у сидевшего рядом со мной. Тон соседа говорил о том, что он хорошо знал «Бориса», однако давно не видел. То было время реабилитаций и, судя по некоторым признакам, соседом оказался один из вернувшихся. «Кто этот Борис?» – спрашиваю. Ответ: Бабочкин. Это – Чапаев?!

Фильм «Чапаев» станет, я думаю, «Давидом» советской эпохи. Иерархия киновеличин пока держится другая, но время ещё скажет своё слово. Когда у нас многие, особенно иностранные фильмы не показывали, мы сотрудниками ИМЛИ были допущены в кинохранилище и видели хваленые шедевры 60-х годов, в основном французскую «Новую волну»: кино для киношников запомнилось приемами, кадрами, почерком режиссера[5]. В то же самое время над главным персонажем «Чапаева» пытались смеяться, но ведь ирония в отношении к «Василь-Иванычу» есть в самом фильме: «Чапай думать будет!», а это означает, что фильм неуязвим. Можно иронизировать над исполнением роли Гамлета, нельзя иронизировать над Гамлетом, он сам над собой иронизирует: «Кто бы избежал кнута, если бы с каждым из нас обращались так, как он того заслуживает?». Потешаться можно над теми, кто себя не осознает, а в «Чапаеве» всё продумано и умно. «Помнишь атаку капелевцев и как они умирают? Как герои!» – слова Димки Жукова. В самом деле, это же белое офицерство в советском шедевре. Камея киноискусства – исполнение заглавной роли. Станут фильм смотреть по другому, будут всматриваться в актерское создание, как всматриваются в скульптурную и живописную классику. А в искусстве остается в конечном счете сотворенный живой человек. Все прочее дряхлеет, сохраняя интерес для изучающих историю стилей.

Создатель Чапаева, выступавший со сцены Дома актера, ничуть не походил на свое создание. Контраст ошеломил меня настолько, что я перестал слышать, о чем Бабочкин говорил. Недавно в Интернете я обнаружил его литературный портрет, написанный собратом-актером[6]. Из описания следует, что Бабочкин чувствовал себя пленником собственного завораживающего создания 30-х годов и всё искал, в кого бы еще воплотиться. Тиски жанра и плен амплуа: Конан Дойль, чтобы высвободиться из-под тени Шерлока Холмса, стремился стать историческим романистом, и у него получалось неплохо, да не то! Эдварду Лиру казалось мало популярности его лимериков, он хотел славы живописца. Живопись сносная, но бессмертны его бессмысленные строки. Из того, что вспоминающим Бабочкина упомянуто и названо шедевром, я видел «Скучную историю». Это было… скучно. А что из ролей Бабочкина произвело на меня впечатление чудесного перевоплощения, в тех же мемуарах лишь упомянуто – горьковские «Дачники».

Спектакль, выпущенный в Малом театре, пришелся к началу конца советского времени. Чувствовалось, что старые песни нашей эпохи пропеты до конца, их стали подвергать деконструкции, разрушительному перетолкованию. На десятилетнем юбилее журнала «Вопросы литературы» в присутствии официальных лиц Вадим Кожинов спел под гитару песню Гражданской войны «Красная армия всех сильней» и к строке «Царские тюрьмы сравняем с землей» прибавил: «И на развалинах царской тюрьмы новые тюрьмы построим мы». Вадима не привлекли к ответственности, официальные лица, пока он пел, безмолвно поднимались со своих мест и, ускользая, покидали зал. В такой общественной атмосфере представленная в «Дачниках» картина духовного разброда обрела актуальность.

Максима Горького сейчас поносят, не перечитывая и не читая, а выхватывая моменты из его биографии. Если моменты выхватывать из чьей угодно биографии, мало от кого что останется. Судите всякого по делам его, говорит Писание, Байрон считал: дела писателя это его слова, и с Байроном согласился Пушкин. Чтобы привлечь Горького к суду истории за слова, достаточно положить на весы критического правосудия «На дне». Пьесу ставят во всем мире, как ставят «Гамлета» и «Трех сестер», ставят, как «Гамлета», переодевая в костюмы других времен и стран, ночлежников Хитрова рынка превращают в японских румпэнов или делают их американскими пьяньчужками, как в пьесе Юджина О’Нила «Продавец льда грядет»[7]. Горького вычеркнуть можно вместе с его влиянием, какое было испытано крупнейшими писателями ХХ века.

«Дачники» в свое время считались полемическим продолжением «Вишневого сада». Персонажи горьковской пьесы – горожане, о приходе которых в чеховской пьесе пророчил Лопахин: «всё разберут», если старинное поместье продать, а землю разбить на участки и «отдавать потом в аренду под дачи». Поднявшиеся из низов и зажившие обеспеченной жизнью мещане сняли дачи на участках, выкроенных из поместья. Один из дачников, вроде моего деда Бориса, инженер из рабочих, Петр Иванович Суслов занимает хорошую должность, обеспечен высокой зарплатой, такой директор в постсоветское время, пожалуй, приватизировал бы государственное предприятие. Бабочкин взял эту роль на себя и создал анти-Чапаева – человек из народа, ушедший от народа русский сноб. Вся пьеса, непервостепенная у Горького, риторическая и монотонная, словно вспыхивала с монологом Суслова в последнем акте. Это было, как в скучной опере, когда все ждут заключительной арии, ради этого и приходят на спектакль.

«Да, да… – кипятится Суслов, – мы все здесь – дети мещан, дети бедных людей… Мы, говорю я, много голодали, волновались в юности… Мы хотим поесть и отдохнуть в зрелом возрасте – вот наша психология». На протяжении пьесы звучит слово «избранные», вчерашние неимущие претендуют на обособленность в меру своей обеспеченности. Их тайну и выдает Суслов: «Я обыватель – и больше ничего-с! Вот мой план жизни. Мне нравится быть обывателем… Я буду жить, как хочу!». У Бабочкина это получалось с остервенением неподражаемым, решено и сделано в границах мастерского изображения истерики. То было умение воспроизвести на театральных подмостках переживание столь же материализованное, как скульптура или стихотворение. Овеществленность в изображении чувств меня притягивала с детства, когда я рассматривал предметы, сделанные прадедом, машинистом-механиком. В подарок своим детям он создал чудеса токарного искусства – материализованное выражение отеческой любви. Кто видел у нас полочку его работы, говорил: «Хотел[а] бы я иметь такую полочку». То была полочка как таковая, феномен полки, как пушкинские строки есть стихи. Созданная машинистом кофемолка вызывала восклицание: «Где вы такую достали?!» Достать такую полочку нельзя, нам досталась кофемолка assoluta. Столетней давности кинопленка сохранила умирание, созданное в шекспировской «королевской хронике» Бирбомом Три. «Я не видел ещё, чтобы кто-нибудь так умирал на сцене», – Золя о Сальвини. Итальянского трагика видел Кугель: «Сальвини всегда брал простейшее – в этом была главная сила театрального впечатления. Сальвини дает простодушного детски-доверчивого мавра, которого подавляет венецианская культура и который в своей примитивной чистоте и простоте не в силах прозреть гнусные замыслы и сложную дипломатию Яго». Критик-театрал, видевший многих знаменитостей, перечисляет выражения простоты, передаваемой Сальвини «необычайным, как оркестр, голосом» и внешними исключительными данными: «ревнивец», «страдание злополучного, всеми оставленного отца», «страдающий от сознания своей без вины виноватости», «лесной житель, ясный голос природы» и т. п.

Бабочкин, воплощая Суслова, положил краску, которой у Горького нет. Актер сделал это умело, обозначив двумя-тремя тактами ровесника пьесы, кафешантанного гимна бесстыдства «Матчиш» (от – match, спаривание).

«Матчиш», чудесный танец,

я танцевала с одним нахалом

под одеялом.

Актер не пел, он агрессивно отплясывал то, что Суслов высказывал: «Человек прежде всего – зоологический тип. Вы это знаете! И как вы ни кривляйтесь, вам не скрыть того, что вы хотите пить, есть… и иметь женщину. Вот и всё истинное ваше!». Актером была решена сверхзадача и четко проведена логика действия – обнажение желаний, манифест обывательщины: «вознаградить себя с избытком». Подсебейная жизненная установка была выражена теми же средствами, какими некогда был передан революционный энтузиазм. Актер смог сыграть революцию, сыграл и отречение от неё.

«Алиса Коонен поднимала кверху руки в молитвенно-пластическом экстазе и читала текст нараспев, с неестественными модуляцииями в голосе, воскрешая стиль ложно-классических трагедий».

Б. Алперс (1936).

В год моего рождения о легендарной актрисе высказался авторитетный историк театра. Спустя тридцать лет попал я на концерт Алисы Коонен в том же зале ВТО, услышал модуляции и увидел жесты, «словно птица Гамаюн, залетевшая в социалистическую эпоху из другого времени», – одно из обманутых ожиданий.

Обмануты мои ожидания оказались, потому что навеянные околотеатральными сплетнями сделались несоразмерно большими. Алиса Коонен составила славу Камерного театра за всё время его существования между двумя Мировыми войнами. Она сумела поразить зрителей и обезоружить критиков исполнением роли женщины-комиссара в сверхсовременном спектакле по «Оптимистической трагедии» Вишневского, сыграла и Эмму Бовари, и Адриану Лекуврер – всё это стало легендой, в том числе легендой о гибели театра под гнетом власти. А я помню, как Генька Гладков мне говорил о Камерном, который находился недалеко от нас, через площадь. Генька говорил: «Хороший театр, почти всегда пустой. Пускали даже без билета: пожалуйста, заходи!» Генька и заходил, а вообще в Камерный не ходили. Не один Камерный оказался в кризисе, то было время, когда интерес к театрам упал. Интерес возродился вместе со злободневностью семидесятых. Тогда и книги стали лучшим подарком, а до этого было как? Хочешь обидеть – дари книгу. В Камерном театре последним заметным спектаклем был «Визит инспектора» по пьесе Пристли, всё та же тема всеобщей неприемлемости правды. Пристли написал пьесу сразу после войны, и в Англии пьесу ставить не хотели: саморазоблачение оказалось не в духе послевоенного времени – пора мирной передышки и возродившихся надежд. Пристли прислал пьесу в Москву, пьесу быстро перевели и поставили, отец был на премьере с Архиепископом Кентерберийским, визит Архиепископа несколько повысил кредит театра, но дальше закрутилась театральная интрига. Камерный «прикрыли» – так говорили об оргмерах, принятых во исполнение официальных постановлений, и директивное постановление присудило к бессмертию своей смертью умиравший театр. В прессе, время от времени оживляя легенды, с подтекстом ставили вопрос: «Когда же взмахнет крылами трагическая муза Коонен?»

На концерте в Доме актера Алиса Коонен читала стихи Александра Блока. Слушая Коонен, я вспоминал инцидент из прошлого советской литературы. Вспоминал, потому что драма разыгралась недалеко от Дома Актера, четыре остановки по Бульварному кольцу – Дом Печати. Там читал те же стихи сам Александр Блок и, по свидетельству Чуковского, о стихах и о нем было сказано: «Эти стихи – мертвечина и написал их мертвец». Свидетельство Чуковского в свою очередь обросло легендой. Марина Цветаева, пересказывая и даже цитируя Чуковского, по обыкновению преувеличивала, подгоняя реальность под свою любимую мысль, то есть следуя своей манере говорить не о том, что было, а что ей виделось. Так самоубийство Стаховича стало в её устах вызовом советской власти, оскорбительные слова будто бы были брошены поэту прямо в лицо. Согласно Чуковскому, они с Блоком сидели за сценой, слышали бестактные слова и сами отыскали «витию», но вития от своих слов не отрекался, а сам Блок, по Чуковскому, признал: «Это правда». Как бы там ни было, я всё-таки не представлял себе, как можно было такое сказать. На концерте Коонен понял: отжило! В год моего рождения искушенному зрителю казалось, что на сцене Камерного театра «актеры создавали царство фантастических образов, мир несуществующих людей, живущих по каким-то особым законам эмоциональной ритмики»[8]. Тридцать лет спустя в моих глазах фантастические образы выглядели омирщенными: осталась техника, остался навык, пропала энергия, давным-давно испарился дух того времени надуманных незнакомок и нарочито стилизованных баядерок. Из сострадания к бескрылой музе я в антракте ушел.

«Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник?»

«Записки сумасшедшего».

В конце 1960-х годов, одновременно с «Дачниками» в Малом, а потом и во МХАТе, в Москве шло шестнадцать (!) «Записок сумасшедшего». «Устроить бы, – говорил Петька Фоменко, – фестиваль “Записок сумасшедшего”». Шестнадцать «сумасшедших» я не видел, но те, кого видел, не шли в сравнение с Георгием Бурковым – моноспектакль. Исполнение роли Суслова Бабочкиным и решение роли Поприщина Бурковым – воплощение ещё живой традиции актерства. Бурков сотворил человека, постепенно теряющего рассудок: по мере того как его Поприщин сходил с ума, он становился всё более рассудочным, нарочито методичным. Всё аккуратнее, входя в свою комнату, снимал и оставлял башмаки у порога, а мы, затаив дыханье, ждали, как он войдет в очередной раз.

После «Записок сумасшедшего» собрались у Сашки Великанова, мы уже начитались В. В. Розанова, и спорили о том, был или не был Гоголь гигантским принижением России. А в актерстве, судя по тому, что вижу и слышу сейчас, традиционные критерии не соблюдаются совсем. Таков результат постепенного снижения требовательности, уже моих сверстников не учили петь и фехтовать, о французском и подавно забыли. Мою мать пригласил на спектакль мой приятель, знаменитый актер. У матери была самосокрушительная склонность напрямик выкладывать правду, в молодости она посещала студию Алексея Дикого, знала, что тогда были за требования, и высказала моему приятелю всё: данные есть, отсутствует выучка – ни жест, ни голос не обработаны. Больше её мои друзья не приглашали. Составляя литературные передачи для телевидения, я как ведущий оказался однажды в рубке вместе с известным актером моего поколения. Ко мне претензий не было, не актер, не роль исполняю, а просто рассказываю. Но актеру режиссер говорит: «Дайте голос!» А тот не может выполнить режиссерского требования, нет у него голоса. На сцене он брал ужимками, в сущности кривлянием, и это считалось мастерством. У Фоменко я спросил, почему бы ему не поставить старинную мелодраму «Кин, или Гений и беспутство», а «Петька» ответил: «Кто будет страсти рвать? Естественности до хрена, ходульности не хватает!».

Не вина моих сверстников-актёров, что их, как и нас, литераторов, не учили ремеслу. У гуманитариев, не вырабатывали исследовательских навыков, писатели моего поколения не умели писать, хотя им было что сказать. Наш знаменитейший прозаик, мой сверстник, в ответ на критику прошипел: «Литературные приемы ты знаешь!». Что сказать? Приемы я изучал согласно профессии литературоведа, а он, писатель, приемами не владел. Разве не зачитывались его творениями читатели? Читателей отучили различать писательский профессионализм и посильное правдоговорение.

«Всегда старики были склонны видеть конец мира и говорили, что нравственность упала до nec plus ultra, что искусство измельчало, износилось, что люди ослабели и проч. и проч.».

Чехов.

Чехов иронически высказался после того, как выслушал рассуждения Толстого об упадке искусства, выслушал и поморщился – не согласился. Однако на пять лет раньше слышали, как в расцвете таланта и в ореоле славы, сам он, тридцатилетний писатель, рассуждал: «Для нашего же брата это время рыхлое, кислое, скучное… Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и вас зовут туда же, и вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель, как у тени отца Гамлета, которая приходила и тревожила воображение».

Стало быть, понимающие старики и понимающие молодые говорят об одном и том же, говорят в один голос, значит, не выдумано: есть времена подъемов и падений, и при том, что всегда всё было и ничто не ново, различными бывают пропорции в соотношении того и другого.

Звуки небесные

«Ведь он же гений, как ты да я».

Пушкинский Моцарт.

Борис Николаевич был занят в театре, Васька находился на съемках, Казимировна взяла меня с собой в Консерваторию на концерт Иегуди Менухина, и оказался я в первом ряду. Тут же сидел лауреат Нобелевской премии, академик-химфизик Семенов Николай Николаевич. «Это из тех шпингалетов, – с усмешкой, взглянув на меня, ученый стал читать мои мысли, – которые думают, что старые хрычи, вроде меня, заедают их век».

К выдающемуся химфизику персонально претензий у меня не было, но кого заедают и кого продвигают в основанном им Институте, я знал от его сотрудника, моего друга Жоры Алексаняна, который станет отцом Василия – жертвы интриг вокруг дела Ходорковского. Мы застали основоположников: Семенов – химфизика, Зелинский – противогаз, Юрьев – вертолет, Сукачев – лес, Капица – магнитные поля, Энгельгардт – белки, создали они научную область, с которой отождествляются их имена, уйти для них означало – из жизни. «Терпи», – сказала мне Алина, дочь Энгельгардта, которой я пожаловался, что нам, говоря словами Гамлета, хода нет.

В том же ряду за Семеновым сидел партийный работник Ярустовский, отвечавший за музыку. Оба по-свойски приветствовали Ливанову. Тут шорох не шорох, а легкое дуновение, словно Зефир пролетел, почувствовалось в зале. На авансцене возник пепельный с желтоватым оттенком блондин. Отзвучали аплодисменты. Вскинулась белая голова, по мановению смычка мы все будто взлетели вместе со звуками скрипки.

Ярустовский задремал – так я подумал, не зная, что у меломанов принято слушать музыку, закрывая глаза. Моя жена, безжалостный домашний редактор, эту фразу вычеркнула и на полях написала: «Каждый дурак знает, что, слушая хорошую музыку, многие закрывают глаза». Но я же ни хорошей, ни плохой музыки почти не слушал! В Магнитогорске родители затащили меня на концерт Генриха Нейгауза, игра музыканта была для меня томительной задержкой перед обедом в театральной столовой, после концерта за одним столом мы с ним хлебали пустые щи, и я был поражен, как пианист, не разжевывая, заглатывал большие куски вареной капусты. В Московской Консерватории слышал Аппассионату в исполнении Гольденвейзера, не стал бы слушать, но старикашка, с трудом добравшийся до рояля, играл Толстому. Слышал Святослава Рихтера – «барабанил». Иногда барабанил и Рахманинов. Слово я знал. Мать, усаживая меня за пианино, говорила, едва я касался клавишей: «Не барабань!». И вот по радио слышу, кто-то барабанит. Диктор объявляет: «Вы слышали игру Рахманинова».

Для Ярустовского музыка было службой, терзали его требовательные телефонные звонки и беспокойные разговоры с музыкантами. «Замучила Шпиллерша», – успел сказать ответственный работник, имея в виду оперную грандаму, Наталию Шпиллер, певицу – некогда, однако всё неумолкавшую. Но зазвучала скрипка и, казалось, погрузился партократ в сладкую полудрему, убаюканный небесными звуками. «Волшебная флейта», – произнес мой внутренний голос: не тот инструмент, но то волшебство.

Музыка, что и говорить, не была моим увлечением. Родители пробовали отдать меня в музыкальную школу, однако на прослушивании, чтобы заглушить мои потуги исполнить мою любимую летчицкую песню «В далекий край товарищ улетает…», мне стали хором подпевать преподаватели, а потом сказали родителям: «Он не годится».

Эту историю я рассказывал в Америке студентам и знакомым. В отказе лишенному музыкальных способностей поступить в музыкальную школу они видели лишнее доказательство отсутствия свободы творчества в нашей стране. У студентов «Не годится» вызывало единодушно-возмущенное «Что?!». По их мнению, годились поголовно все и каждый, было бы желание считать себя музыкантом. Знакомые восклицали в ужасе: «Как же можно сказать в глаза человеку, что он не годится?» В то время в газетах обсуждалась претензия одной матери, которая подала в суд на жюри, отказавшего её глухонемой дочери в праве выступать на конкурсе ораторского искусства.

Кто спорит с тем, что обделенным природой следует помочь? Однако американский опыт, насколько я с ним познакомился, подтверждает парадокс: помогая обделенным, затирают одаренных, на выборах ищут поддержки у недавних пришельцев, чающих тех же прав и преимуществ, готовых отдать свои голоса за щедрые обещания. Мне жаловаться нечего – сам из той категории, так получилось: нас женой несла и вынесла на берег волна разрушения. Публично должен я молчать, и – молчу, но про себя, в своем масштабе пользуюсь аргументом Толстого. Его упрекали, что он катается на лошади, когда у крестьян бескормица. Толстой отвечал, что «катается» на плохой лошади. А я всего лишь приютился.

Музыка для меня – мучение ранних лет. Три дня в неделю приходилось мне сидеть у фортепьяно перед большим портретом Рахманинова с дарственной надписью его ученице, моей учительнице музыки. На меня устремлен был тяжелый рахманиновский взгляд. Много лет спустя, уже в Америке, мы встретили даму, которая жила в одном доме с Рахманиновым, она была не чужда музыке и понимала, кто её сосед. Однажды она, опаздывая, влетела в лифт и уткнулась в живот высокому господину, который собирался нажать на кнопку спуска. Это был Рахманинов. Наша собеседница воспроизвела взгляд, брошенный на неё композитором. Тот самый уничтожающий взгляд, что видел я на угнетавшей меня фотографии. Музыкальная школа, в которой некогда преподавал Рахманинов, находилась рядом, через улицу, и, казалось, трансцендентный облик композитора транспонировался через раму на стене, навис надо мной и спрашивает: «Что ж ты, стервец, терзаешь инструмент?». Рад бы не терзать, но оставался подневольным двух стремлений. Родители по-прежнему мечтали научить меня музыке, а ученице Рахманинова нужен был заработок. «Знаешь, – она говорит, – тебе, по-моему, всё равно, садись за немульку». Усевшись за беззвучную клавиатуру, повернулся я спиной к рахманиновскому взгляду и достиг виртуозности безмузыкальной.

В то время к моей учительнице приходила её бывшая ученица, уже концертирующая пианистка, и, пока я беззвучно наяривал, они в два рояля заполняли небольшой кабинет рахманиновским Вторым концертом. Что это Второй концерт, я не знал, но раздвигались стены, комната становилась бескрайним пространством.

Память о том, что враждебный музыке я все же не остался совершенно глух к волшебным звукам, заставила меня пройти по местам, где жил в Америке мой символический московский сосед[9]. Чудеса современной техники позволяли соединить времена ушедшие. Мы с женой, Костя и Арлен Каллауры стояли и слушали звукозапись Второго концерта в исполнении Рахманинова на северном побережье Лонг-Айленда, где одно время он жил, репетировал по утрам, и окрестные жители собирались послушать дармовые концерты.

Менухин по возрасту не входил в число четырех виртуозов, прославивших Русскую Школу скрипки: Натан Мильштейн, Ефрем Цимбалист, Мойша Эльман и Яша Хейфец. Менухин их моложе, но по стилю исполнения принадлежал к той же школе. Есть фильмы с участием Мильштейна и Хейфеца: да, то самое, что благодаря Казимировне и благодаря тому, что Борис Николаевич был занят, а Васька – на съемках, увидел я и услышал, в чем заключалась та школа. Скрипач не позировал. Патлами не тряс, струн не рвал, торсом не вращался, телом не извивался. Стараясь не мешать музыке, служил медиумом между затаившимся залом и божественными звуками, – его самого как бы нет.

После концерта Казимировна двинулась за кулисы, я за ней. Мы оказались с Менухиным лицом к лицу. Он встретил нас улыбкой. «Вы, как Моцарт», – произнесла Ливанова, по обыкновению оценивая артиста продуманной формулой. И вдруг улыбка сошла с лица виртуоза. «Ну, нет!» – содрогнулся скрипач, словно жрецу сказали, что он само божество. Судя по кино, так и скрипачи Русской Школы играли, преклонялись перед музыкой. В своих мемуарах виртуоз-пианист Артур Рубинштейн жалуется, что четыре выученика нашей консерватории смотрели на всех свысока, и на него в том числе. Жалобу Рубинштейна на собратьев-музыкантов, слишком, по его мнению, заносившихся, прочитал я гораздо позднее, много лет спустя, но когда прочитал, мне вспомнилась судорога, исказившая лицо музыканта при имени, которое нельзя произносить всуе. Шкала! Иерархия профессиональных представлений. «Достал до неба, стоя на плечах гигантов» (Ньютон). Виртуозы, смотревшие на всех свысока, ударили в смычки, когда в Карнеги Холл чествовали их общего учителя, австрийца Ауэра, который преподавал у нас пятьдесят лет (его гимназистом слышал Чехов), ради Ауэра нотные листы переворачивать на юбилейном концерте вызвался Рахманинов. Все, словно по команде «Смирно!», встали навытяжку перед музыкой. Когда Ауэр скончался, его, выкреста, отпевали в православной церкви. Рядом с гробом стоял рояль. После богослужения Иосиф Гофман исполнил Лунную сонату, затем играл Хейфец. Свидетель записал в дневнике: «Было прекрасно. Смысл музыки, благородство и глубина Бетховена, задушевность исполнителей… Какая одухотворенность, какая духовность! Я никогда не уважал так искусства, как в тот момент, никогда не казалось мне столь серьезным, нужным, важным. Нет, не найду слов, чтобы выразить свое впечатление», – это написал сын врача, на руках которого скончался Чайковский[10].

«Что Чайковский, когда есть Стравинский», – сказал мне профессор-американец годы спустя. Он мне напомнил наших наездников, их мнение о «Белой лошади». Бутылку виски я привез в 1961-м, после Шекспировской конференции, у нас глушили табуретовку и – привыкли. Мастера призовой езды, осушив чистую как слеза ребенка «Белую лошадь», сказали: «Давай лучше черненькой дернем». Оценка виски нашими наездниками напоминает мне извращенность вкусов у современных ценителей музыки. Стравинский – крупнейшая из современных музыкальных репутаций, организованная сложным сговором по принципу избирательного сродства. Профессор, предпочитавший Стравинского – Чайковскому, напомнил мне голосование на партийном собрании тех же советских времен: «Кто за? – Кто против? – Воздержавшихся нет. Принято!». Профессор мне вернул непрочитанной «Семью» Нины Федоровой, книгу в лучших традициях русского романа. Думаю, и не пробовал читать: роман не числится ни в каком из списков обязательного чтения. У этого читателя, безусловно, уверенного в индивидуальной разборчивости своего вкуса, на самом деле вкуса нет, есть «нос по ветру». В колледже, где мы с женой вели занятия, один преподаватель попросил и вернул мне ролик с не просмотренным до конца фильмом по опере «Евгений Онегин». Он приложил любезную записку с объяснением недостаточной заинтересованности: «Слишком сладкая музыка». Допускаю, что про «Петрушку» или «Весну священную» он того бы не написал – восхищение Стравинским обязательно. Требуется нечто такое, продирающее, – вкус безнадежно изувечен псевдотворческой табуретовкой. Мои студенты, принимавшие за музыку умерщвляющий мозги грохот, а за пение – истошный вопль, певцов не слышавшие, если же я предлагал им послушать bel canto, оставались равнодушны к звукам музыки и поставленным голосам, говорили: «Неприятно слушать», и я вспоминал нашу вынужденную приученность к aqua vita из древесных опилок. Чайковского не упомянул в числе крупнейших композиторов музыкальный критик «Нью-Йорк Таймс», Чайковского нет в музыкальной иерархии, где Стравинский непременен согласно антимузыкальному принципу отбора, как в силу своего нелитературного вкуса составитель антологии рассказа не включил туда О. Генри. Таков извращенный демократизм: допустите всех! Ораторствуют лишенные речи, торжествуют лишенные музыкальности, канонизируют неспособных писать.

Стравинского я видел в Московской Консерватории на утренней репетиции с оркестром. Уговорил меня пойти Генька: у него был класс, сам он не мог пойти, но счел необходимым, чтобы я пошел и посмотрел на всемирную знаменитость нашего отечественного происхождения. Благодаря другу я взглянул в глаза ловкачу, который знает, что всех обманывает, умея убедить: «Я и есть музыка». Тогда я не знал, что Стравинский в 30-х годах, живя в Германии, исповедуя blut und boden, зов крови и почвы, напрашивался в нацисты. Полосуют Ивана Ильина за то, что читал лекции о русской культуре в гитлеровской Германии, а фигурам типа Стравинского, организуемым, все сходит с рук, организаторам они нужны, составляя с ними систему взаимозависимости. В них вкладывают – они отрабатывают за оказанную поддержку, их успех становится знаменем, под которое становится множество участников-единомышленников. Единодушие устанавливается по мере отбора людей соглашательского вкуса и материального интереса, они видят выгоду для себя в присоединении к союзу бездуховных душ. Союзничество распространяется на всю творческую сферу. О. Генри не попал в число мастеров рассказа, которых составитель антологии отбирал согласно своему вкусу, он включил Набокова и других немастеров рассказывать занимательно. «Для меня на первом месте Малер», – говорила американская дама, наша с женой знакомая, Моцарт у неё был на втором месте.

Борьба на уничтожение со всем сущим, что Георг Лукач назвал в своей непопулярной книге «разрушением разума» – черта времени, охватившего полтора века, конец девятнадцатого и весь двадцатый. Наша знакомая, законодательница музыкальных вкусов и сама отчасти музыкантша, чтобы внедрять свои вкусы, закончила колледж с музыкальным уклоном. Она регулярно посещала концерты, поддерживала знакомства с людьми из мира оперы и балета. «Вчера я виделась с вдовой Кусевицкого… Моя дочь училась у Иглевского…» Она оказывала на музыку воздействие, вращалась в музыкальных кругах, где говорила «Малер!», подкрепляя свое мнение пожертвованиями на музыку, которую считала первостепенной. Моцарту она отводила место после Малера. Музыка в душе, о которой говорит Шекспир, у музыкальной дамы не звучала.

От Шекспира до Пушкина к нам дошло убеждение: главное в творчестве это мелодия – отзвук гармонии сфер, таинственная, ещё непознанная, но существующая связь художника-творца с миропорядком. Леон Альберти, теоретик и практик ренессансной архитектуры, создавая свои строительные проекты, добивался «музыкальной гармонии целого». Стало быть, даже камни, не говоря о музыкальных звуках и поэтических словах, должны слагаться в мелодию. Гений – одаренность особой чуткостью, ощущением своей связи со всем сущим, связи органической. Природа органики не познана, но кто из нас не чувствует, как тикают у нас в организме «биологические часы»? Талант позволяет человеку выразить причастность к миропорядку. Гений или талант – вдруг проступающая физически-духовная связь человека со всем окружающим. Та же связь или причастность получила разные названия. «Эолова арфа» – в мифологии, у Пушкина – «эхо», откликающееся и на «гад подводных ход», в конце концов (по ощущению) внушение свыше – на самом же деле – единоприродное, о чем ещё очень мало известно и потому считается чудом. Пророческие прозрения и минуты творческого вдохновения – это когда связь сказывается, а всё остальное время проходит «без божества, без вдохновения». Творчество извлекает из хаоса гармонию, любые другие звукосочетания – нетворческие. «Талант, что деньги, есть – есть, нет – нет». Нет другого искусства, нет и других гармоний, есть другие, немузыкальные манипуляции словами или звуками, но от Пятой Симфонии до «Энтертейнера», от «Танца маленьких лебедей» до «Твиста» – все мелодично.

Приносил я на занятия магнитофон с отбором звукозаписей, начиная с та-та-татааа Пятой Симфонии. А студенты, для которых родоначальник твиста Чебби Чеккер – седая старина, не могли мне напеть своих «любимых песен», потому что их песни лишены мелодии. Шлягеров сейчас нет, шлягер – навязчивая мелодия. «Прицепляется», – определил Григорий Мачтет, наслушавшийся шлягеров в Америке конца девятнадцатого века. Ныне в мире, полном звуков, нет ничего вроде «Чая на двоих», мотива, который служит позывными уже скоро сто лет. Мелодии не умирают, набор негармоничных звуков уходит вместе с модой. За пределами гармонии искусства нет, держится гармония мелодией, мелодия – звуковое воплощение истины. Нет мелодии – нет истинности.

Разве не ценят Малера музыканты? Прислушайтесь, за что ценят. «Он производит впечатление своей религиозностью» – говорит Бруно Вальтер, один из крупнейших дирижеров 30-х годов, и как он говорит, можно услышать и увидеть: снято на кинопленку. Религиозность – жанр. Религиозная музыка может быть плохой музыкой. Когда же дирижер говорит о Моцарте, лицо его озаряется, как светится человек, читающий символ веры: «Моцарт – воплощение музыкально-прекрасного». Позднее Бруно Вальтер дал ещё одно интервью, тоже снятое на кинопленку, он сменил галс под бременем возраста и под нажимом публики, которая платит и соответственно предпочитает музыку по себе, у них на первом месте – Малер. На этот раз дирижер рассказывал о развитии своих музыкальных вкусов. Закончил Малером и даже Брукнером, совершенной немузыкальностью. Что привлекло его к двум последним именам, я не разобрал. Во всяком случае, слов вроде «музыкально-прекрасного» не было.

Музыки Брукнера я не слышал, когда слушал и смотрел второе интервью Бруно Вальтера, потом прочитал: «Произведения Брукнера своими диссонансами, внезапными модуляциями и блуждающими гармониями помогли сформировать современный музыкальный радикализм». Для меня это повод огласить свое кредо: я не против музыкального радикализма и не против Малера, не против того, чтобы предпочитать его Моцарту, кому что нравится. Кому нравится современный музыкальный радикализм, что ж, пусть нравится. Я против приписывания музыкантам, писателям и художникам особенностей, каких у них нет. Есть диссонансы, значит, диссонансы. Зачем немузыкальное сочетание звуков называть музыкой? Мы с Романом на Шекспировской конференции слышали речь Пристли: непоэтичной стала современная поэзия, наиболее значительной считается неудобочитаемая литература, неизобразительность живописи принята за само собой разумеющееся достоинство. Это – начало шестидесятых. С тех пор стены Белого Дома оказались увешаны полотнами нашего соотечественника Теодора Ротко – абстрактного экспрессиониста, не изображавшего даже пятен, а только проводившего полосы. Ротко умирал уязвленный непризнанностью, себя он считал величайшим живописцем всех времен. Общая черта радикальных разрушителей: сами себя считают… Величайшим архитектором называл себя Ричард Райт, прототип остервенело самомнящего Говарда Рорка из романа Айн Рэнд. Достижение Ричарда Райта будто бы заключается в умении слить проектируемые им здания с природой, на самом же деле вторжением конструкций Ричарда Райта природа уродуется и разрушается. Мой старый приятель, талантливый актер, утверждал, что прийдя в гости, можно ради шутки на праздничный стол наделать, только умеючи. Возводящие сами себя в гении не умеют. Умеют делать наоборот – предсказал Гиюсманс принцип самоутверждения нашего времени. На вкус и на цвет товарищей нет, и на любые вкусы находится потребитель. Видел я наклейку «НЕСОЛЕНАЯ СОЛЬ», уж не говоря о декафинированном кофе и безалкогольном пиве. Это – продукты специального назначения, ими пользуются, заведомо зная, что не содержится в них тех свойств, что делают соль соленой, кофе бодрящим, а пиво пьянящим, знают, что это подделка и сознательно поддаются обману. Иногда это – самоограничение, вынужденное нездоровьем, иногда – вкус, причем воинственный. Кто слушает немузыкальную музыку, нуждается в сочувствующих и потому – агрессивен, настаивая, что это есть музыка, которую следует слушать. Но другой музыкальности и другой художественности не существует, как нет другой жизни. Проявляется жизнь в разных формах, всё та же жизнь. Разные стили едины в органической основе, но из-за угасания больших идей в искусство вторглась мертвечина: угасание прежних доблестей – признак упадка империи.

Юрка в Суриковском

«И наша песнь – как фимиам священный

Пред алтарем Богини Красоты…»

Владимир Соллогуб.

…Юрка учился в Суриковском, Юрий Львович Чернов (1935–2007) – скульптор, Нар. Художник РСФСР. В детстве они, три брата, остались сиротами: отец, комсомольский ответработник, был репрессирован, мать рано умерла, вырастила их тетка, сестра матери, фамилию дал им друг отца. С братьями прошла наша юность, жили они уже самостоятельно – голодновато и среди пустых стен. Итак, Юрка в Суриковском. Их наставник, государственный скульптор Томский, съездил в Париж, когда поездка за границу равнялась полету на Луну, посетил Лувр, вернулся и (Юрка рассказывал) говорит: «Ну, что ж, ребята, зашел я Венере со спины и вижу, сколько же ещё там работы для скульптора!» Ребята смеялись про себя, мы Юркиному рассказу смеялись открыто. Помня Юркин рассказ, спустя двадцать пять лет попал я в Лувр. Не арьергардно, а фронтально подойдя к Венере Милосской, не то увидел, что ожидал. Обработка классики, вопрос не пустой. Классика не идеал, а образец однажды достигнутого.

Многозначительный факт, о котором услышал я впервые от Л. Д. Громовой-Опульской, когда она занималась изданием русских классиков и работа над текстами составляла её повседневный труд. Толстой, сказала Лидия Дмитриевна, не оставил «последней воли». Последняя воля – вариант, который автор больше уже не правит. У «Войны и мира» окончательного варианта нет, Толстой продолжал «колупать», как выражался его верный друг и редактор Страхов, и до сих пор редакторы, занимаясь подготовкой толстовской эпопеи к очередному изданию, вынуждены решать под свою ответственность, какой из вариантов считать отвечающим толстовскому замыслу. То же самое – «Гамлет». Последней шекспировской воли никто не знает, рукописей не сохранилось, но во времена Шекспира трагедия вышла в трёх изданиях, друг от друга отличающихся. Шекспировед Аникст, защищая докторскую диссертацию, определил: «В одном издании Гамлет – стоик, в другом – скептик». И каждое новое издание «Гамлета» – сочетание трёх текстов, составленное на свой страх и риск редактором.

Толстой, необычайно ценивший Диккенса, считал возможным его излагать по-своему. Чехов, ради упражнения для себя, пробовал редактировать Толстого. Мировая литература состоит из пересказов «старых историй», на взгляд из другого времени нуждающихся в осовременивании. «Современные сюжеты» – явление сравнительно недавнее, долго сохранялась традиция преданий, передаваемых с незапамятных времен, истории старые, выдержавшие проверку временем и, стало быть, правдивые, но правда могла быть обновлена, сделана понятной и занимательной для публики новых времен.

В рассказе Глеба Успенского «Выпрямила!» повествуется о том, как сельский учитель, вроде моего Деда Васи, попал в Париж, тоже пошёл в Лувр, подошел к той же статуе и увидел не то, что ожидал. Прежде всего увидел расхождение со стихами Фета. Поэт воспел Венеру, кажется, прежде чем увидел статую, – создал образ женской прелести, образ барочный, не античный. А безрукая Венера была антиком, Богиней своего времени. Тяжелая, с большими ступнями, угловатая фигура, поистине из камня вытесанные, неженственные черты лица. Сейчас рядом с нами, на Университетском Авеню, за углом, в греческом кафе поварихой крупная, костистая тетка, вылитая Венера. Кому сказать, кто поверит? Она сама не верит. «Вы же Венера!» – говорю ей. «Какая я Венера?» – она удивляется. Её дочь слышать не хочет, что она и есть Елена Прекрасная: сошла с росписи на древней вазе, и зовут её Еленой. Отец – живой Сократ, курносый грек до турецкого вторжения. «Я грек, но не Сократ», – упирается отец. Узнавать себя в греках эти греки отказываются, а древние греки не узнали бы себя в наших о них представлениях. О нетленно-белом пели наши поэты при мысли об олимпийцах, а греки раскрашивали и украшали статуи.

Время «отбило руки и головы», как говорил Луначарский, смыло краску, повытаскивало из глаз драгоценные камни, растащило золотые одеяния, разрушило старину и сотворило из обломков и развалин идеал белоснежной античности. Но у современника, у Платона, говорится о «раскрашивании статуи», однако в русском переводе вместо статуи поставлена картина, соответственно нет и пояснения. В переводе английском статуя есть, пояснения нет. В американском переводе статуя оставлена, в примечании сказано – раскрашивали. И что? Ничего. Между тем Сократ, согласно Платону, рассуждал о том, как, раскрашивая статую, подбирать краски, говорил о гармонии цветов, а мы древнегреческую гармонию представляем себе без красок. Принимаемое нами за античность – не в самом деле древность, называемое классикой – обломки древности, заново сложенные в гармонию другого времени. Из тех проблем, что начни думать, и мозги лопнут.

Основоположники искусствознания и учредители представлений о классике, Винкельман и Лессинг друг с другом спорили, но единодушно исходили из беломраморной античности. Шедшие за ними беспрекословно верили в бесцветно-строгий облик древности, и когда стало известно, что статуи раскрашивали, даже поклонник древних, Маркс, не уделил преображению специального внимания. Михаил Лифшиц лишь упомянул – раскрашивали. Наставник братьев Бахтиных, античник Фаддей Зелинский во всеоружии новейшей учености ни словом о том не обмолвился, хотя подчеркивал, что мы понимаем античность по-своему[11]. Искусствовед-энциклопедист В. Г. Власов, упомянув раскраску как само собой разумеющуюся, в пояснения не вдавался. Попадались мне ещё замечания на этот счет и ни одного исследования, словно знающие и понимающие уклонялись от проблемы. Надежный кинопопуляризатор Майкл Вуд (участник Московского Молодежного фестиваля) признал: «Античность – наше собственное создание». Преображение признано, а выводы? «К этому надо привыкнуть», – в учебном фильме советует оксфордский профессор, стоя между двух статуй: Афина классическая и Афина рекоструированная. Попробуй привыкни, если известная нам античная статуя в первозданном виде являет образец того, что нас учили считать варварством. Привыкнуть к древности, несовместимой с нашими представлениями о древности, которой нас учили? Говорят, Роден бил себя в грудь, восклицая: «Во мне живет убеждение, что статуи были бесцветны!»

Господство строгого рисунка над колоритом стали считать признаком классики со времен «Истории искусства древности» Винкельмана, на исходе XVIII столетия, однако наш современник, автор учебника по истории живописи, скульптуры и архитектуры заявил в конце века двадцатого: «Ничего нет дальше от реально-сти»[12]. Причем, и основоположник, и наш современник сами себе противоречили практически. Винкельману попалась раскрашенная статуя, а он сыграл Дон-Кихота, отказавшегося проверять прочность старых доспехов, – нашел, что статуя негреческая, хотя впоследствии оказалась греческой. Автор современного учебного пособия себя не обманывал, но после своего решительного заявления продолжал излагать материал, включая иллюстрации, как будто всё так и было, как завещано Винкельманом.

Однако молчать, как видно, больше нельзя и недавно в журнале «Нью-Йоркер» появился обширный обзор воззрений и споров, считать ли по-прежнему древние мраморы бесцветными или во всеуслышание объявить красочными[13]. Признание, само собой, вызовет радикальный пересмотр и создаст немало проблем и теоретических и практических. «Что же их опять раскрашивать?» Сравнимо с расщеплением атома, неделимого, а в быту неделимого продолжают называть атомом, хотя делимость неделимого давным-давно установлена. Похоже и на вторжение в ньютонианскую физику квантовой теории, которую отказывался безоговорочно принять сам Эйнштейн.

«Древность когда-то была современностью».

Коллингвуд.

Нас с моим старшим соучеником по Университету Виктором Балашовым послали встречать Тито. Виктора – от издательства «Советский писатель», где после Университета стал он работать редактором, а меня от Института Мировой литературы, где я работал вместе с его отцом Петром Степановичем, корреспондентом Шона О’Кейси и знатоком жизни и творчества Бернарда Шоу, П. С. был так предан предмету изучения, что заслужил прозвище «Балашоу». Балашов-младший с университетских лет занимался литературой французской, но также интересовался русской историей, русским искусством и вообще отечественной стариной.

В ожидании высокого гостя стояли мы с Виктором на Большом Каменном Мосту. Через реку прямо напротив нас развернулся Кремлевский Дворец. Кортеж задерживался, и от нечего делать мы озирали окрестности и без того нам знакомые. Виктор, глядя на Дворец, стал деконструировать архитектурный памятник. Вот, говорит, это пришло из Византии, а это – из Италии… Архитектурный образ, нерасторжимый в моем сознании, начал распадаться. Хотел Виктора спросить, не мешает ли ему смотреть на классику чрезмерная осведомленность, но тут мимо нас, совсем рядом, поехал открытый лимузин, на заднем сидении помещался грузный старик, при маршальских регалиях и с лицом бабьим (как мне показалось), он приветствовал нас, слегка приподнимая кисть руки в полуспущенной перчатке. Едва миновала нашу группу торжественная процессия, мы с Виктором поспешили по своим делам. Вопрос, который я собирался ему задать, у меня из головы вытолкнули разнообразные заботы, но в памяти остался шрам от «разрушения» архитектурного ансамбля, мне казавшегося неделимым.

Всю жизнь ходил я по мосту, поглядывал то на эмблемы советской «Статуи Свободы», то на правительственное дворище, поглядывал, понятия не имея, что государственный центр нашего акрополя, если присмотреться, – из Византии, из Италии, не упомню сколько всех «из» перечислил Виктор, усвоивший принципы историзма раньше меня.

Так мешает или не мешает знание? Неведение простительно, если не знают все. Руссо призывал вернуться к воображаемой невинности естественного состояния, когда доисторические времена оставались неизучены. Но вот американец Джон Таннер непреднамеренно испытал естественность на себе и – поспешил вернуться к цивилизации, какая бы она ни была. Читавший записки Таннера Пушкин счел идеал естественности утраченным. По мере изучения и обретения знания незнание становится недопустимым. Положим, до сих пор существуют люди, убежденные, будто земной шар не шар, а плоскость, многие, очень многие верят в буквальный смысл библейской книги Бытия и единовременный акт творения земной тверди и живых существ, но вера не нуждаются в обосновании, а раскраска статуй – факт известный, пусть не сразу установленный.

Не только читатели книги Винкельмана, но и сам Винкельман не знал древнегреческих подлинников, находившихся в Турции, он жил и работал в Италии, изучая римские копии, отвечавшие его представлениям о беломраморной скульптуре. Капитализм раздвинул национальные границы и в своих интересах оплатил раскопки, поскольку возник рынок антиков, и к 40-м годам девятнадцатого столетия уже стало очевидно, как выглядели древнегреческие статуи на самом деле. Почему же сразу не пересмотрели сложившихся представлений? Потому что на основе превратных представлений уже развились целые области полезных знаний. Гегелевская диалектика вышла из ошибочного чтения сократовского слова, означающего – спор, прения, а из диалектики Гегеля вышло дальнейшее движение систематической исторической мысли. Гегелевскую философию истории и пересматривали, и поправляли, и преодолевали, но сохраняли пресловутое «зерно» – представление о прогрессе как поступательном движении ценой обретений и потерь. Беломраморная античность Винкельмана явилась источником и основой величайших творческих достижений. А раскрасьте «Давида» – и получится пошлость. Так и говорили о попытках вернуть антикам утраченные цвета.

Непридуманное двоемыслие есть идущая от Винкельмана традиция, сыгравшая большую роль в развитии искусства Нового Времени, и есть постоянно уточняемая история древности. Знание того, как в реальности на самом деле было, не упраздняет плодотворных заблуждений, тех заблуждений, что оказались способны стимулировать познание. Восходы и закаты солнца возбуждали и будут возбуждать воображение, хотя это и не восходы и не закаты. Мы шестиклассниками воспротивились педантизму «географички», которая, пытаясь внушить нам пользу от преподаваемого ею предмета, взялась рассуждать о том, насколько безграмотно говорить о погоде хорошая или плохая, тепло, холодно, тихо или дует ветер, надо указывать, сколько градусов и если дует – то нордост. Мы не возражали против нордоста, мы говорили нордост, говорили широта и долгота, если вспоминали, что мы прочли у Жюль Верна, но нам градусы не требовались, если мы решали идти или нет гонять в футбол.

«Классика – изучаемое в классах».

Из толкового словаря.

«Классика и литературный процесс» – такую тему, годы спустя, пробовал я предложить для одного из наших совместных с американцами проектов. Наша сторона, в лице молодой дамы, только что защитившей диссертацию, пожала плечами: «Это для библиографов». Для библиографов?! Мы с вами, называемые историками литературы, принимаем одно за другое, полагая, что классика и есть процесс, а вместо процесса рассматриваем его остаток. Как раз когда мы с американцами обсуждали наши планы, журнал Американской Ассоциации Современной Словесности перепечатал классическую в своем роде статью социолога Георга Зиммеля об изучении потока литературы. Перепечатали, чтобы напомнить, какой ширины и глубины поток и сколько средств потребовалось бы на его изучение! Поэтому, я думаю, американцы в ответ на мое предложение заняться процессом даже плечами не пожали, а просто промолчали: никто под такой проект грант не даст, а раз не дадут, так и говорить не о чем. Будем говорить, как говорили: процесс, подразумевая остаток процесса – классику.

Словом «классик» сейчас бросаются. «Вы, – говорят нашему современнику, – классик!» А современник и не спорит. Да, соглашается, классик я. Кто же дал право судить sub specie aeternitatis, от лица вечности? Даже если нам кто-то и кажется бессмертным, подождите, наше представление ещё будет, и не раз, пересмотрено. Классикой признавалось прошедшее проверку временем. Что означала эта проверка? Прочитанное в течение длительного срока множеством читателей разных вкусов и поколений, а в итоге пережившее всевозможные пристрастия и уцелевшее в границах читательского кругозора после неоднократных переоценок. Классика – оставшееся от литературного процесса, как от потока, не унесенное приливом и отливом, устоявшее перед накатом и откатом волн: тяжелые камни, осевшие на берегу в «песках времен». Время перечитывает, редактирует, извлекает из небытия и предает забвению. Возникают названия нечитанные, и происходит перегруппировка литературных величин.

Где был при жизни Андрей Платонов, где был Булгаков? Цензура мешала признать значительным литературным явлением того и другого, но препятствие наибольшее – инерция преобладающего вкуса. У непонимания свои причины, мы не понимаем и даже понятия не имеем о том, чего мы не понимаем в текущем литературном процессе. От последующих поколений нам достанется, как взыскиваем мы с поколений предшествующих. От расправы не уйти, обругают за то, что нам думалось. Всё же можно заведомо смягчить удары, формулируя наши мнения как можно старательнее.

Самообман утверждать, будто классическое произведение бессмертно целиком. Есть произведения поистине вечные, на них откликаются, словно они сейчас написаны, в город Верону все ещё приходят письма, адресованные Ромео и Джульетте. Но иногда уце-левает не всё произведение, а лишь фрагмент: повесть «Манон Леско» из многотомных «Записок кавалера де Грие». Ещё чаще в памяти читателей живет лишь строка, а подчас, хотя и непомеркшая, но уже бессловесная слава, память о произведении, а не само произведение. Недавно подошёл к библиотечной полке, чтобы сверить цитату из вольтеровских английских очерков, в том числе о Шекспире, передо мной выстроились восемнадцать фолиантов в кожаных переплётах полного собрания сочинений классика, некогда царившего над умами. Хотел я один том взять и не смог, все восемнадцать слиплись в единый блок, видно, с полки их уже давным-давно не снимали, вот и затвердели, вроде книжного надгробия на библиотечной могиле классика. «Чем больше его почитают, тем меньше читают», – сказал Вольтер о Данте и стал жертвой собственного каламбура.

«Прошло вольтерьянство, пройдет и ницшеанство», – предсказывал Фаддей Зелинский. У нас на глазах прошли и формализм, и структурализм и даже постструктурализм успел пройти. «Сейчас, – сказал мне начитанный болгарин, архитектор Костя Мрянков, – интереснее читать о старых книгах, чем сами книги». Форма многих известных уже только по названию произведений устарела, суть свежа, однако до сути добраться нелегко, поэтому и предпочтительно старательное изложение. Читаю Блаженного Августина и нахожусь в растерянности: понять не в силах, а доступные мне изложения или истолкования оригиналу не соответствуют. Оригинал не понимаю, а изложение, мне понятное, говорит не о том, что читаю в оригинале, и это – естественно, давних времен оригинал истолкователь читает глазами своего времени.

Классика – возвышающийся над поверхностью литературного океана пик айсберга, а под водой опустившиеся на дно произведения высокопрофессиональные и даже талантливые. Специалисты, и те не имеют полного представления о том, что там, под водой. Сужу по себе: читаю письма и прочие литературные материалы классиков, отечественных и зарубежных. В их переписке и дневниках попадаются имена и названия, какие они, ставшие классиками, называют «прекрасными» и даже «великими», но я ничего не читал из потока литературы, унесенной прочь. Между тем ставшие классиками были, как современники, погружены в поток, казавшееся им прекрасным воздействовало на них и отразилось в их творчестве. Не будущим классикам подражали – они подражали, а я, читая их произведения, принимаю отражения за оригинал. «У гениев множество подражателей», – говорит Джордж Генри Льюис, биограф Гете. Но и гении подражали, затмевая тех, кому они подражали, но-таки подражали. «Некий классик сказал», – мы цитируем, а классик только пересказал, полемически, а что было им пересказано, мы не знаем и не чувствуем остроты полемики. Шекспир переделывал старые пьесы, переделывали и его пьесы, но созданные Шекспиром переделки живут, а переделки пьес Шекспира не выдержали испытания временем.

Ещё когда, идя впереди своего времени, шекспировед Иван Александрович Аксенов (Оксенов) выпустил книгу о «Гамлете» – una quasi fantasia, полунаучная беллетристика, написанная на основе больших знаний о том, что Шекспир только и делал, что заимствовал. Во времена Аксенова использование чужих текстов называлось «ци-татностью», теперь называют межтекстуальностью. В историческом подходе есть крайности, как были крайности в романтической идее Штирнера о «единственном» и «неповторимом», но в принципе бесспорно: в индивидуальном творчестве участвует окружение. Идеи, темы, сюжеты, приемы составляют достояние общелитературное, пока не будут упорядочены и за кем-то закреплены «лучшие слова в наилучшем порядке». В лучшем проявляется индивидуальность, но подыскиваются слова и порядок устанавливается общими усилиями, что признавал ещё Мольер, а в наше время, заимствуя мысль Реми де Гурмона, формулировал Элиот: «Великие поэты крадут».

«Литература есть [не] прерывно эволюционирующий ряд», – так значится в работе «Литературный факт» Юрия Тынянова, его колебания показывают незавершенность поисков в развитии литературы животворной единицы, подобной клетке в эволюции от простейших существ до человека. У меня есть словарь повествовательных приемов, которым однако пользуюсь редко: нет в словаре исторических сведений о том, кто первым применил тот или иной прием. «История изобретений в текстильной промышленности в значительной степени разрушает героическую теорию изобретений, теорию об идее, внезапно сверкнувшей в одном гениальном уме», – экономист Гобсон, которому принадлежат эти слова, подсчитал: «прялка Дженни», ткацкий станок, совершивший переворот в текстильном производстве и начавший Индустриальную Революцию, имела не меньше восьмисот (800) предшественников[14]. На пути к литературным достижениям попыток было совершено не меньше, чем в развитии науки и техники. Скажем, «поток сознания», характерный для литературы ХХ века, намечается у Шекспира, приемом пользовался Толстой, непосредственным предшественником Джойса была забытая Дороти Ричардсон, «скучный, но упорный экспериментатор». Шекспира изучили до последней строки, обнаружив его зависимость от современников и прийдя к выводу, что сочетал он формы готовые. Моцарт, пишет историк музыки, не изобрёл каких-либо новых форм. И я не знаю великих писателей, которые бы являлись изобретателями-первооткрывателями, зато великие писатели были великими читателями, они вычитывали приёмы у ныне забытых новаторов, применяя их с такой содержательной выразительностью, что кажется, будто они и открыли приёмы и формы, а они, как Дефо или Диккенс, завершители.

Теперь это называют «манипуляцией готовыми формами», и выводят «смерть автора», индивидуального творца. В самом деле, почти никто из великих не изобрел новых форм, используя готовые формы, но как используя! А литературные первопроходцы оказываются забыты, как безвестные герои. Кто такой Джон Дантон? Для читателя «Необычайных приключений Робинзона Крузо» вопрос столь же праздный и ненужный, как для водителя автомашины спрашивать, кто изобрел двигатель внутреннего сгорания. А это ему, Джону Дантону, не его приятелю Дефо, все писатели должны платить подати за использование им, Джоном Дантоном, открытой и освоенной повествовательной техники правдоподобного вранья. Читатель этого может и не знать, но биограф не имеет права называть, как до поры до времени я называл создателя «Приключений Робинзона Крузо» первым, способным лгать достовернее правды. Называл, пока не обнаружил, что Дефо использовал, подсказанную ему игру не идущими к делу подробностями, что, где, когда, благодаря чему мы верим, что ни скажет Робинзон.

Пушкина мы называем первым: первым написал, первым осознал, первым ввел… А был он, если не последним, то одним из многих в преемственной цепи, но единственный великий. Пушкин и Шекспир в свое время писали так же, как все, только лучше всех. Пушкин, по его словам, ударил по наковальне русского стиха, и все стали писать хорошо, однако наковальня была ему подготовлена, чтобы ударить с необычайной силой. Этот coup de grace, решительный удар, после многих приступов наносится итоговой идеей, сверкнувшей в гениальном уме.

В прозе среди зарубежных современников Пушкин предпочел Бальзаку – Альфонса Карра. Кто такой Карр? Томашевский обратил внимание на него: небездарный романист, чтение которого не прошло бесследно для Пушкина. Не владея французским, чтобы прочитать восхитивший Пушкина роман «Под липами», я получил представление о романе из работы В. А. Мильчиной. У неё приведены обширные цитаты, достаточные, чтобы увидеть повествовательные особенности, заметные и в пушкинской прозе.

Забывая слова Достоевского о том, что «словом байронист браниться нельзя», у нас бранятся именем Байрона. По ходу реставрационной переоценки низводят его до поп-звезды своего времени. Забыли или не знают расстановку творческих величин согласно тогдашней табели о творческих рангах. Кто на рубеже XVIII–XIX столетий считался у англичан своего рода «поп-звездой»? Законодатель мод и манер Бо Браммель – не Байрон. Принижающие поэтического властителя дум пушкинского времени не живут Байроном, в отличие от самого Пушкина. Не нам судить современников, у нас в сознании нет «властелина дум» той поры, а читателям первой трети века наш поэт напоминал Байрона. Чехов, читатель конца века, прочитавший байроновского «Дон Жуана» и ещё чувствующий настроения пушкинской эпохи, пишет: «Волшебная штука. В этой громадине всё есть: и Пушкин, и Толстой, и даже Буренин…».

Не хватает у меня знаний, чтобы написать о полемической перекличке Гамлета с Лютером, по-моему, слышной в «Быть или не быть». Почему именно с Лютером? Ведь принц Датский – студент немецкого протестантского университета, где профессорствовал Лютер. «Есть вещи на земле и небе, друг Горацио, которые и не снились нашей философии», той, что их учили протестанты. Гамлет критически проверяет свои знания, и это ключ к его основному монологу и всей трагедии. По тексту пьесы установлено, что Гамлет читал Цицерона, Ювенала, Монтеня, не исключено, я думаю, читал и Лютера. В шекспировские времена трактаты Лютера переводились, переиздавались и, подобно злободневным проповедям Смита, популярнейшего автора шекспировских времен, распространялись и пользовались спросом. Протестантизм воинствовал, крайние из протестантов – пуритане, были врагами театра. Шекспир и сделал своим персонажем молодого человека, усомнившегося в протестантских поучениях.

У меня знаний написать об этом недостаточно, потому что в студенческие годы я перешекспирил самого Шекспира: он мало изучал латынь, а я ещё меньше, прямо сказать – совсем чуть-чуть. Предлагаю взяться за тему новейшим шекспирологам, ныне, не в пример нашим временам, не только изучение мертвых языков, но знание богословия и средневековой философии поощряется и вызывает интерес у любознательной молодежи, которая сможет почитать Лютера. К сожалению, читанное мной из нового о Шекспире чересчур напоминает ненаучную фантастику. Зачем за Шекспира домысливать и воображать? Не лучше ли, следя за мыслями великого человека (как предлагал Пушкин, за ним и знающие пушкинисты следовали тому же принципу), уловить ход шекспировской мысли, а не тех мыслей, что были общими в шекспировские времена, и, конечно, не мысли, вдруг приходящие нам с вами в голову.

Права бывала критика ставшего классикой. У Шекспира попадается безграмотность и безвкусие, что отмечал образованный драматург-современник Бен Джонсон, однако именно он, «удивительный Бен», назвал Шекспира «душой века». Как же так – безграмотность выразившего дух века? Но это и есть критическая дискриминация, определяющая границы дарования: безграмотное – безграмотно или бездарно даже у гения, а что гениально, то гениально. Стендаль и Джеймс Фенимор Купер указывали на недостатки Вальтера Скотта, оказавшего на них огромное влияние. Нелепости Купера перечислил Марк Твен, который благодаря Куперу создал Тома Сойера и Гека Финна. Промахи Пушкина, признавая его гениальность, отмечали Булгарин с Бароном Брамбеусом и Белинский с Писаревым. Время подтверждает и жизнеспособность раскритикованных литературных явлений, ставших классикой. Но надо ли в порядке пересмотра прежних оценок принимать неудачу за удачу, слабости за силу?

У Венеры руки то ли отбиты, то ли было так задумано. Если рук нет согласно замыслу – одно, утрачены – совсем другое. Замысел «Повестей Белкина» остается загадкой, «Робинзон Крузо», по замыслу, аллегория Английской Революции, «Война и мир» – «удушение революционной гидры». Кто с мыслью об этом читает эпохальные произведения? И прочесть нельзя: замыслы не выражены художественно. Две книги Владимира Владимировича Ермилова о Толстом – это изложение и разбор не того, что мы читаем в романе «Война и мир», а тщательный анализ замысла, не удавшегося, согласно признанию самого Толстого[15]. Это всё равно, что объяснять символику «Приключений Робинзона Крузо» – важно и нужно для изучающих книгу, но не для тех, кто читает её. Всякие пояснения – докука для читателя, вторжение даже не другого жанра, а другого рода занятия, проявление повествовательного бессилия автора, оказавшегося неспособным рассказывать. Читают в «Робинзоне Крузо» не замысел, а попутно возникшее и получившееся лучше задуманного – морские приключения вместо Большого бунта, как называют англичане свою революцию.

«Прекрасно играют, но…».

Чехов о «Дяде Ване» во МХАТе.

Есть классика и есть традиция истолкования классики, с классикой соперничающая, крупнейший пример – постановки чеховских пьес в Московском Художественном театре. Чехов и восхищался, и возмущался постановками, признавая: прекрасно играют, но не то, что он написал. Проницательный пониматель, которому я дал прочитать записки Деда Бориса о хождении Чехова туда-сюда во время премьеры «Вишневого сада», с одного взгляда понял, в чем дело: писатель беспокоился – зачарованные театральным представлением не поймут, что же он в самом деле хотел показать[16].

Отдавая должное ошеломляющему успеху Художественного театра, Чехов до конца своих дней сокрушался: играют не то! В чеховских письмах повторяется, когда речь идёт о бесспорно прекрасных спектаклях: не то, не то, не то… Чехова не тревожила утрата вишневых садов – свидетельство Максима Ковалевского говорит о том, насколько мхатовцы играли нечто другое. Попробовали бы они не играть щемящего чувства утраты вишневого сада! Сотрудники ИМЛИ, изучавшие творческую историю чеховских пьес и составлявшие академический комментарий к ним, отдавали себе отчет в различиях между текстом и театральным представлением, некоторые полагали, что «отдаление от Чехова» преуменьшало социальную и политическую злободневность его драматических произведений[17]. Что поделаешь, если с показом социальной и политической злободневности автор потерпел неудачу! А без отдаления не было бы театра Чехова, как без беломраморной античности не возникли бы скульптурные творения Микельанджело. Альтернативные «если бы» – пустопорожнее умствование. Что сделано, то сделано – говоря любимым выражением Маркса из «Парижских тайн».

Можно ли было сыграть то? Станиславский, читая Шекспира, не находил в его пьесах достаточной логики действия, ибо шекспировские пьесы лоскутны, извлечены из различных источников, переработанных в расчете на разношерстную публику. В пьесах Чехова Станиславский тоже не видел возможности поставить спектакль по внутренней логике. Немирович-Данченко, посмотрев в разных театрах первые, провальные постановки чеховских пьес, понял, что Чехова, если играть, то надо играть совершенно другое! Художественный Театр доиграл, чего режиссеры и актеры не находили в чеховских пьесах. Возместили по-своему с невероятным творческим тактом, и публика поверила: это – Чехов! Завзятые зрители и знатоки литературы видели разницу между чеховскими пьесами и мхатовскими постановками, они различали прочитанное и увиденное. «Пьесы Чехова это, конечно, lesendramas», – пьесы для чтения видела в чеховских пьесах моя начальница в ИМЛИ Диляра Гиреевна Жантиева. Хорошо зная, чем отличаются «пьесы для чтения», Диляра видела и постановки, в которых было то, чего в прочитанных пьесах она не находила. Обладая большими знаниями и отличаясь невероятной скромностью, она не высказывала своих мнений публично и в разговоре их не навязывала. Например, долго испытывал я внутренний дискомфорт, не находя чтением увлекательным произведения одного из признанных советских писателей, о котором одобрительно высказывалась советология, а мне, хочешь-не хочешь, чтобы не напутать в рефератах, надо было его читать. У меня не хватало решимости самому себе верить, и Диляра тихим, глуховатым голосом меня успокоила: «Так ведь он неталантлив». Невозможно представить себе, что за буря воплей и опровержений поднялась бы, будь подобная оценка провозглашена на публике! Но существовали такие тихие, знающие личности, шедшие против потока.

Наши поздние классики девятнадцатого века подошли к постмодернизму, однако не переступили роковой черты: постмодернизм – это постискусство, нетворчество. Чехов, Врубель и Рахманинов удержались на грани творчества. Но перенесенное на сцену прямо то, что Чехов написал, без мхатовских «отдалений» от чеховского текста, это линия, ведущая к Беккету, антитеатру, мертвечине. Попытку сыграть «Вишневый сад», как Чехов написал эти комические сцены, мы видели в 1980-х годах, когда в Москве гастролировала сборная иностранная труппа, преимущественно скандинавская. Поставленный умным режиссёром и сыгранный хорошими актерами спектакль говорил, именно говорил риторически, рассудочнохолодно про всех без исключения персонажей: «Смешно вас слушать!». Это было верно и – неувлекательно.

У Чехова персонажи в каждом слове лгут самим себе, непрерывно позируют, ведут себя деланно, словно сорвались с колес и не могут попасть в колею. Есть английский фильм на основе «Трех сестер», снятый в точности по Чехову: старательно передана деланность каждого слова в устах людей, которые говорят об одном, а думают и переживают нечто совсем иное. Говорят, что они счастливы и довольны жизнью, а они поголовно несчастны и недовольны. Постановочный замысел англичан и понятен и воплощен, но плакать не будешь, как даже мужчины плакали, когда Станиславский-Вершинин прощался с безутешной Машей Прозоровой-Книппер – это мне рассказывал Дед Борис. У Чехова насмешка над чувствами, о которых рассуждают персонажи-эгоцентрики, не испытывающие никаких чувств. Между тем Московский Художественный театр силой своего неподражаемого искусства приучил нас к Чехову полному чистосердечных переживаний. У Чехова «три сестры» это – парки из шекспировского «Сна в летнюю ночь», ткущие и обрывающие нить жизни человеческой.

Вы, три сестры, издалека

С руками цвета молока,

Ко мне скорей придите!

Вы взяли мой предмет любви —

Теперь скорей в моей крови

Вы руки окуните…

Пер. Н. Сатина

Гербелевское издание Шекспира, из которого Чехов взял «трех сестер», сохранилось в его библиотеке. Воплощенная бессердечность, облеченная в красивые слова о чувствах, генеральские дочки несут горе и гибель всякому, кто с ними соприкоснется: «любовь, исполненная зла»[18]. А на сцене МХАТа сестры Прозоровы, сыгранные прекрасными актрисами, сделались символами сердечности и обаяния.

Воздействие мхатовских постановок, по достоинству признанных классикой, настолько сильно, что слилось с чеховским текстом. Читаешь в ученых, серьезно-умных трудах о пьесах Чехова, а в пьесах того нет – привнесено театром: «Каждая пьеса зовет к самоотверженному и деятельному созиданию новой жизни»[19]. Это суждение авторитетного литературоведа нашего времени. Так чеховские пьесы были истолкованы ещё П. А. Кропоткиным в книге «Иллюзии и действительность в русской литературе»: «”Вишневый сад” – его лебединая песнь, и последние слова этой драмы полны надежд на лучшее будущее»[20]. Кропоткин находился в эмиграции и не мог видеть мхатовских постановок, но, вероятно, был наслышан. Немирович-Данченко в середине 1920-х годов во время своей работы в Голливуде мог ознакомиться с книгой Кропоткина и прочесть о том, что Чехов «начинает смотреть в будущее с надеждой и оптимизмом». Читается как режиссерское решение, уже намеченное в ранних постановках и полностью воссозданное в предвоенных спектаклях, постановку которых осудил Сталин, спектаклей не видевший и решивший, что Чехов по-прежнему как расслаблял, так и расслабляет, а Чехов стал уверенно смотреть в будущее. Но это не Чехов, это – Художественный театр.

Один из мхатовских корифеев, участник первых чеховских постановок Л. М. Леонидов в конце жизни пришел к выводу: «Чехова мармеладят»[21]. Театр талантливо подсластил слишком горькие пилюли, прописанные автором-доктором, что понимали понимающие читатели: «Чехов убивал всякие надежды» (Лев Шестов) и «разругался со всеми» (А. Фадеев). Художественный театр, не желая распугать свою публику, создал Чехова, располагающего к себе и вселяющего надежду. Нарушение этой традиции представляется немыслимым, рассматривается как покушение на классического Чехова.

С одним нашим авторитетным знатоком Чехова и влиятельным должностным лицом, устанавливая советско-американские научные контакты, мы смотрели в Университете Нортвестерн студенческий спектакль по «Трем сестрам», поставленный, как написал Чехов. На представлении знаток (действительно знаток!) от возмущения пыхтел и ёрзал в театральном кресле с таким шумом, что вместо укрепления контактов мог разыграться международный скандал. На следующий день в профессорской столовой нас как официантка обслуживала студентка, игравшая Ирину, знаток бросал на миловидную девушку негодующие взгляды, а мою попытку высказать старательной исполнительнице комплимент счёл неслыханной дерзостью по отношению к нему, выразившему несогласие с постановкой. Когда мы вернулись домой, знаток, он же «важное лицо», не привлек меня к политической ответственности за потрафление превратному истолкованию чеховской пьесы лишь потому, что был уверен в моём непредумышленном непонимании чеховской драматургии. Для него существовал Чехов мхатовской традиции, возникшей с Чеховым в конфликте, однако вдаваться в конфликт не считал нужным даже несомненный знаток[22]. Вспоминаю тот случай не ради самооправдания, стараюсь воспроизвести момент, когда удается почувствовать, до чего же летуча атмосфера времени и как трудно минувшее время удержать в памяти даже прекрасно знающим, как оно в самом деле было.

Лицемерием с моей стороны была бы попытка утверждать, будто Чехова у нас было позволено играть вопреки традиции. Нет, низззя. Традиционное истолкование становится каноническим как однажды найденное удачное постановочное решение. Но однажды найденного решения чеховских спектаклей нельзя нарушить не только в силу запрета. Чехов сделался бы, выражаясь театральным жаргоном, неигральным. Неигральность проскальзывает всюду, где пытаются играть именно то, что написал Чехов. «Не могут попасть в тон», – говорил он сам, бывая на мхатовских репетициях. А можно было попасть, когда в тексте не было нужного тона? Задавать подобные вопросы надоумили меня рассказы о «Дяде Косте» на кухне у Алексеевых: не политические – творческие проблемы, какие решаются по мере переделок и пересмотров вроде раскраски, перекраски и краски, смываемой со статуй.

Впечатление, которого добивался Чехов, в самом деле возникало при чтении его пьес: «Ни то, ни сё, не то комедия, не то трагедия, персонажи люди несносные, погруженные в беспросветную меланхолию, они не знают, чего хотят, не знают, чего бы захотеть, у них нет сил сдвинуться с места и попасть туда, куда они вроде бы хотели попасть, они говорят, говорят, говорят и вдруг кончают жизнь самоубийством или выделывают ещё что-нибудь подобное, от них исходит непрерывный вопль, выражающий порыв к великим деяниям или же мечту о прекрасных целях, но цели им неясны, для них самих недостижимы, они пребывают в постоянном бездействии». Так чеховские пьесы, называя их «ничейной территорией», то есть вне установленных драматических жанров, прочел Вильям Герхарди, английский писатель, из семьи текстильных фабрикантов, их дом и предприятие стояли рядом на Выборгской стороне – на набережной.

Герхарди родился в Петербурге, жил среди русских, его первым языком был русский. Он боготворил Чехова, прожил под обаянием Чехова, однако не попал под гипноз чеховских постановок в Художественном театре – он их не видел, и чеховские пьесы читал как читатель, не как режиссер или актер, которому предстояло эти пьесы поставить на сцене и в этих пьесах играть[23].

Читать – не на сцене играть, на сцене нужно делать либо то, либо сё, иначе пьесы оказываются неигральными, как показались чеховские пьесы в первых петербургских постановках, а москвичи-мха-товцы доиграли их согласно своему решению.

Кинопленка сохранила эпизод из истории чеховских постановок: Лоуренс Оливье в роли Астрова из «Дяди Вани». В той же роли моему поколению посчастливилось увидеть Бориса Ливанова, и я могу сравнить двух выдающихся исполнителей, сравнить не для того, чтобы поставить отметки, а для того, чтобы поделиться впечатлением от двух вариантов образцового исполнения одной и той же роли.

«Это – две крайности, два полюса, два самых ярких противоположения, одинаково интересных, но совершенно различных в исходном пункте», – так судил Кугель, сравнивая Отелло в исполнении Сальвини и Муне-Сюлли. Слова театрального критика позволю себе применить к столь же яркому противоположению английского и русского актера в чеховской роли. Один вариант – как написано у Чехова, другой – в традиции Художественного театра.

Родоначальником мхатовской традиции был Станиславский. На сцене Борис Николаевич носил сюртук Станиславского, играя, по-своему, но играя то же воплощение невостребованной силы: энтузиаст, пытающийся сеять разумное, доброе, вечное. А Лоуренс Оливье (показывает пленка) играл непривлекательного, подвыпившего трепача.

Видевшая во время лондонских гастролей МХАТа спектакль с Лоуренсом Оливье-Астровым Евгения Казимировна Ливанова у него доискивалась, как же так? В Астрова влюблены две женщины, и зрителям, смотревшим её мужа, было понятно, почему сразу две и совершенно разные. Это и я видел. Взаимовлечение между Еленой-Тарасовой и Астровым-Ливановым было настолько магнетическим, что электризовало зал. Понятно было, почему роскошная Елена отвечает взаимностью красавцу-романтику и почему страдает невзрачная Соня, безраздельно влюбленная в того же красавца. А почему влюбляются в Астрова-Оливье, остается непонятным, и на экране видно, как английские актрисы стараются сыграть очарование невзрачным субъектом, который поглощен рюмочкой, прихлебывает и разглагольствует о своих нереализуемых замыслах и неосуществленных проектах. Ясно, Чехов имел в виду именно это, но получилось всего лишь ни то, ни сё! Двум актрисам не удается изобразить власть обаяния над ними этого необаятельного болтуна.

Пытающиеся сыграть Чехова, как он написал, не выдумывают, но у них получается неигрально. Никита Михалков в подобных случаях, безо профессионального умения, так сказать, играет обаяние, а поклонницы падают без чувств, очевидно потому, что в жизни не видели актеров, как мои американские студенты итальянского происхождения не слышали и слышать не хотели теноров в стиле bel canto. А призовые наездники привыкли к сивухе и не признавали очищенной.

За Чехова у нас нет права судить, но мы можем перечитать его замечания, и, судя по всему, он хотел сценически невозможного: болтуны пусть остаются болтунами, но вместе с тем умными людьми, даже если несут чепуху, носили бы яркие желтые ботинки, но выглядели бы не лишенными вкуса, то есть в самом деле хотел, кажется, неизвестно чего, очевидно, не зная, что и думать. Таков был ход мыслей великого писателя, которого другой великий писатель, старший современник, назвал «Пушкиным в прозе». Толстой, имея ввиду естественную кристальность стиля, восторгался его изобразительным талантом, не находил у него, как и у Пушкина, ясности мысли.

В тексте, на книжной странице, пусть будет неясность, но на сцене неясность должна быть показана ясной, решена и сыграна как понятная непонятность. По словам Станиславского, «каждый момент пребывания на сцене должен быть санкционирован верой в правду переживаемого чувства и в правду производимых действий». А чеховские пьесы зрители не понимали, пока МХАТ не сыграл Чехова, выстроив логику действия согласно требованию Станиславского: «Пусть будет три глаза, но должно быть понятно, почему три». Нелепица, говорил видевший все мхатовские постановки Чуковский, должна выглядеть лепой, в том обаяние изображаемой бессмыслицы, если это действительно изображение, а не бессмыслица как таковая. И непривлекательность должна быть привлекательной, если в пьесе имеется материал, чтобы оправдать непривлекательность, сделав её привлекательной. Изображая непривлекательность и бессмыслицу, нельзя изображение делать непривлекательным и бессмысленным: все равно что вместо жаркого предлагать первосортное, но сырое мясо. В гостях у Репина, в пору увлечения его жены вегетарианством, пробовали ради поправки здоровья траву жевать, но, при всем уважении к хозяину, терпения у гостей хватало ненадолго. Торжество бездарности затянулось на целый век от безыдейности, возникнет идея – и нынешнее ничево-чество будет сметено могучим ураганом мысли.

Нельзя просунуть в портрет реальный нос, говорил Чехов, давая другим советы, которым сам не следовал: творческое противоречие, из которого Чехов выход находил не сразу. Ругал «собачьи рассказы», пока не написал «Каштанку». Говорил, что не надо писать о том, как некто на подводной лодке отправился к Северному полюсу, однако, по свидетельству Книппер-Чеховой, его последним драматическим замыслом была пьеса, заканчивающаяся на Северном полюсе. Наверное, и нос можно в портрет просунуть, можно всё, но как? Нет невозможного, если невозможное заставить выглядеть возможным, – нелегкой задаче надо найти решение, в этом заключается искусство. Царствующий сейчас постмодернизм есть ненаходимое решение творческой задачи. «Я ничего не имел бы против музыки будущего, – высказался Вяземский, доживший до вагнеризма, – если бы не заставляли нас слушать её в настоящем». А сейчас – слушают, что и характеризует слушателей, собравшихся претерпеть скуку ради того, чтобы все видели, что они слушают.

Деконструкцию «Трех сестер», то есть нарушение устоявшегося смысла, репетирует племянник мой[24]. Пригласит на премьеру – надо посмотреть, что у него получится. Что будет деконструировать, чеховский текст или мхатовскую традицию постановок пьес Чехова? Чеховский текст сам себя деконструирует: разрушительно написано о разрушении человеческих связей. А чтобы развалить театрально-сделанное мхатовское решение, дополнившее чеховский текст ре-жиссерски-актерской органикой, нужны равно-одаренные актеры, иначе переоценка будет неубедительна.

Через площадь

(Рядом с Андреем Платоновым)

«Старый музыкант любил играть у подножия памятника Пушкину. Этот памятник стоял в Москве, в начале Тверского бульвара…»

«Путешествие воробья».

Помню этого музыканта – послевоенная пора нашего детства проходила в округе, включавшей Нарышкинский сквер, Путинковский переулок, Пушкинскую площадь (была пустая, застраивалась киосками под Новый год), и Тверской бульвар, протянувшийся от памятника Пушкину до памятника Тимирязеву. Перед окнами Андрея Платонова, по ту сторону решётки бульвара (от которого, ради познания России, отъезжал Тарантас), мы, бывало, гоняли в футбол.

Где только мы не гоняли! Кто не «болел» футболом? Послевоенная отдушина. Качалов, говорят, слушая репортажи Вадима Синявского, находил, что радиокомментатор талантлив по-актерски: позволяет радиослушателям очами души видеть драму футбольного поля. Мой Дед Вася, не имевший, подозреваю, представления о форме мяча, едва раздавался футбольный марш Блантера и голос Синявского, приникал к черному репродуктору (приемника у него не было). «Картину создает», – говорил дед, внимая голосу из «черной тарелки»: «И Бобров си-и-ильным ударом…» Мы гоняли у нас во дворе на Страстном, гоняли и на Тверском бульваре, на площадке, теперь занятой памятником Есенину, фигура, мне кажется, тяжеловата, старшие современницы, поклонницы поэта, вспоминая его, говорили о легкости солнечного луча. Айседору Дункан во внешности поэта сразила херувимская воздушность. Гоняя в футбол в Путинковском переулке (где рос Герцен), возле Радиокомитета, мы чуть не сшибли с ног диктора Левитана, его выдал голос: «Осторожней, ребята!», и мы поняли, что с нами говорит Москва.

Дом на Страстном был овеян преданиями, мы сами верили им с трудом до тех пор, пока моя мать не поехала со своими учениками-циркачами на экскурсию, автобус подъехал к нашему дому, и экскурсовод, указывая на наши окна, сказал: «В этом доме Бенкендорфа жил Крылов, одну ночь, двигаясь через горящую Москву, провел Наполеон, Гоголь встретился с Лермонтовым, и, возможно, бывал Пушкин». Как только мать мне об этом сказала, я взял в районной библиотеке книжку «Пушкинская Москва», но кто-то из соседей-чи-тателей уже изъял страницу с нашим домом, у которого теперь кипят толпы, не по-русски называемые протестными. Дом был двухэтажным, когда Дед Борис, Мария Максимовна и моя мать въехали, переселившись из Ленинграда, который ещё оставался Петроградом. При переезде Деду Борису был предоставлен выбор жилища, и он предпочел помещение, выгороженное из бального зала. От прежнего в нашей квартире остались высоченные потолки и барочный, во дворянском вкусе, мраморный камин, который в отличие от камина a la Moderne у Деда Васи, уже не действовал. В 1930-е годы стали на доме надстраивать ещё три этажа, у нас отхватили часть площади под новую лестницу. Оставшееся перегородили стеной, получился не зал, а две комнаты. Нам завидовали жильцы напротив из коммунальной квартиры, сделанной из анфилады комнат, в которых когда-то помещались слуги. Коммуналку называли Вороньей Слободкой по аналогии с общей квартирой из уже прочитанного «Золотого теленка». На общей кухне кастрюли запирались висячими замками, чтобы жильцы друг у друга не ели суп, а не то ещё хуже, не накидали бы в кастрюлю крыс. В той же коммунальной квартире часто портилась от непосильной нагрузки уборная, и жильцы стучались к нам, а Дед Борис как главный квартиросъемщик нашей квартиры, считавшейся отдельной, им отвечал: «У нас у самих сортир еле дышит».

Приведу картины нашего быта с оборотной стороны бланков Международного Общества по изучению Арктики при помощи воздушного корабля, начертано тем же пером, что сообщало о полетах Цеппелина, на лицевой стороне бланков – черновики писем Нансену, использованные бланки не выбрасывались.

В Жилищно-эксплоатационную контору № 5 Свердловского РЖУ от ответ. съемщика кв.3 дома № 6 по Страстному бульв. Заявление. Настоящим заявляю, что со времени переустройства сети дома № 6 по Страстному бульвару ввиду его надстройки Наркомсвязью началось такое мигание электрического света, что совершенно невозможно стало заниматься: через часа-час занятий приходится прекращать чтение или письмо вследствие боли в глазах. До переустройства сети этого дома свет был ровный. Прошу о принятии соответствующих мер. Главный инженер ПТЭФС Дирижаблестроя, доцент Дирижабельного Института Аэрофлота (подпись).

Срочно. Прошу В. [аших]срочных мероприятий:

1 января в 11 час. вечера в кварт. 3 – в кухню проникла вода из кв. № 6. Затем она появилась в комнате, а также стремительно лила по лестничной клетке, угрожая электропроводке. Жильцы разыскали дежурного монтера, он прочистил засор, течь временно прекратилась. 2 января в 8 час. утра наводнение возобновилось с новой силой и стало также заливать кв. 4 и 6. Был приглашен помощник Начальника Конторы № 5 и он прислал монтера. Но едва монтер приступил к работе, он упал с лестницы, ушиб ногу и отправился в Поликлинику № 18 в Козицком пер. А вода продолжала хлестать из открытой им трубы и снова проникла в комнаты кв. 3, 6 и 4.

Когда началась надстройка дома, среди будущих жильцов завязалась борьба за квартиры, и все претенденты на вселение очутились в тюрьме. Некоторые, вернувшись, старались выглядеть страдальцами за правду, однако мои домашние, у которых всё совершалось на глазах, качали головами: «Вор вором».

Из прежних обитателей в доме жила мхатовская актриса Вера Соколова, Елена в «Днях Турбиных», но пьеса давно сошла со сцены. В начале шестидесятых в магазине Театрального Общества, от нас за углом, вдруг появилась книжка с текстом пьесы, преспокойно лежала и никто её не замечал, стоила копейки, книжку я купил, и кто видел книжку у меня, те спрашивали: «Зачем тебе это?» Недалеко было до другой крайности, когда вокруг Булгакова началось беснование и тебя готовы были удавить за попытку сказать, что авторскую версию, несценичную, переработал МХАТ.

В соседнем доме, который тоже когда-то принадлежал Ливенам, и стена того дома № 8 с вензелем L выходила во двор нашего № 6, покончил жизнь самоубийством прототип персонажа булгаковской повести «Театральный роман» А. А. Стахович. В его квартире в мое время расположилась районная библиотека, в которой я взял книжку «Пушкинская Москва». Самоубийству Стаховича во МХАТе актеры из «стариков» приписывали общественно-политический смысл: бывший помещик не вынес советской атмосферы, а от соседки, кастелянши Ливенов, я слышал: у Алексея Александровича нашли рак, не хотел мучиться, надел петлю, и его от страха поразил разрыв сердца.

Во МХАТе шла смена поколений, об этом – «Театральный роман», лучшее, что написал Булгаков, пересмешник по характеру дарования, лишенный способности создавать собственные характеры и обстоятельства. Новой «Чайкой» театра стали «Дни Турбиных», спектакль, досозданный театром на основе неигральной авторской инсценировки слабого романа. Режиссером постановки был Илья Судаков, бунтарски выступивший на похоронах Стаховича, он сказал, что у покойника хватило чести уйти из жизни и со сцены, чтобы освободить место молодым. Илья Судаков, у Булгакова – Ильчин, будущий Сталинский лауреат, год спустя поставил «Бронепоезд 1469», ещё один классический спектакль Художественного театра.

Тени классиков вокруг нас маячили повсюду, высовываясь из-за спины друг друга. Возле «Елисеева», где в салоне Зинаиды Волконской Пушкин передавал послание друзьям в Сибирь, в двух шагах, рядом, через дверь и сотню лет спустя, умирал Николай Островский. В особняке, где убили любовницу Сухово-Кобылина, работал вскоре арестованный и погибший Михаил Кольцов. Дальше по бульвару – Екатерининская больница, где размещалось Наполеоновское интендантство и служил Анри Бейль – Стендаль. Вырос я на сквере Нарышкинском (теперь Пушкинский, не имеющий к Пушкину отношения), с объявления войны помню аэростат в конце сквера против больницы. После войны, в школьные годы, на стене больницы мне стала мерещиться доска «Здесь работал Стендаль», доска мне мерещилась так долго и настойчиво, что теперь я даже затрудняюсь отделить видение от реальности: быть может, там и была доска? Вероятно, доска теперь поставлена на доме десять по Страстному. В наше время, уж точно, не могло быть такой доски: «Здесь помещалась редакция “Русского Вестника”, который издавал Катков». А хорошо бы добавить: «в журнале сотрудничал Константин Леонтьев, он эту редакцию называл гадкой». Так и называл: «Гадкая редакция на Страстном бульваре». Приходя в редакцию Театрального Общества, занимавшую то же помещение, я говорил себе: «Вхожу в гадкую редакцию на Страстном бульваре», хотя редакция для меня была прекрасной, пока они в корректуре ливановского сборника, которую я уже подписал, не сняли без моего ведома страницу с упоминанием Сталина.

Мы ходили в школу мимо Университетской типографии, где печатались «Мертвые души», а типография по-прежнему печатала. Напротив нашей школы на стене многоквартирного дома была помещена мемориальная доска: здесь жил Есенин, в том же доме жил Олег Ряшенцев, изобретатель наших прозвищ, и сам он назывался Monkey.

Редакции разных времен сменяли друг друга. «Русское слово» стало «Известиями», «Будильник» – «Новым миром». Воскресить бы всех авторов, которые в разные времена здесь расхаживали по редакциям, то, пожалуй, было бы легче перечислить тех, кого бы в такой виртуальной толпе не оказалось.

Исторические фигуры являлись нам и во плоти. На углу Пушкинской площади и улицы Горького лицезрели мы упоминаемых в наших учебниках писателей, они спешили через улицу в Литинститут, где вели занятия.

Ка-хов-ка… Ка-хов… ка…

Годы спустя, покидая зал заседаний Съезда писателей, оказался я между автором «Каховки» и автором «Землянки», а они, не обращая на меня внимания, переговаривались. «Миша, не пей! Прошу тебя, не пей» – «А-але-ша, я и не пю…».

В старших школьных классах мы начали бодрствовать по ночам, и я видел Вертинского, стучавшегося в дверь уже закрытого ресторана Дома Актера, ему, приоткрывая дверь, подавали бутылку водки. За углом на стоянке такси дожидался я очереди за Утесовым. Близость знаменитостей создавала у нас впечатление домашней связи с искусством.

Уже в шестидесятых годах вдова Платонова, Мария Александровна, попросила меня прийти к ней перевести страницу из только что опубликованной за рубежом на английском языке автобиографии Евгения Евтушенко. Впервые, пусть не в нашей печати, речь зашла о сталинском отклике на повесть «Впрок». С разрешения Марии Александровны я постоял возле платоновского письменного стола, как у моего Деда Бориса, шведский, мечта человека из мастеровых. Стол у окна, квартира на первом этаже, прямо напротив мы гоняли, а Он (так М. А. называла мужа – Он), кто знает, быть может, и посматривал на нас.

Нищий скрипач, которого Платонов описал в «Путешествии воробья», играет в рассказе возле памятника Пушкину, на прежнем месте, в начале Тверского бульвара, а у нас тот же старик, высокий, с разметавшимися седыми лохмами, в каком-то балахоне, играл в доме на лестничной площадке, две минуты ходьбы от памятника. Как играл! Полонез Огинского. Душу рвали и возвышали звуки скрипки. «Тоска по родине». Чьей родине? Не задумывались мы тогда, как не задумывались, что за «вражья кровь» в стихах Шевченко, которые читали и заучивали в школе наизусть. Кто тогда думал, что это кровь русских? Родина и враги в то время, на исходе войны, были для нас понятиями безусловными. Звучал полонез, одна за другой отворялись двери коммунальных квартир.

Старик запомнился, и воробей нашёл в моей душе отклик: фамильная птица. Дед мой, Воробьев, питал слабость к пернатым «родственникам», он даже прикармливал своих «однофамильцев», воробьи вечно толклись у нас на подоконнике, и мне казалось, будто Пушкинская площадь – заповедный край коричневых птичек. С довоенных времен, пока не перевелись ломовые извозчики, я помнил, как воробышки копались в лошадином навозе. Над площадью стоял аромат из смеси бензина с конским потом, привычные звуки: треньканье трамваев и воробьиное чириканье. Пролетала перед нашими окнами и другая птица – «черный ворон»: чуть дальше проехать по бульвару и повернуть направо или налево, путь в МВД или ГПУ.

К передвинутому на Страстную площадь Пушкинскому памятнику привыкнуть я не мог. Скульптор увековечил пушкинскую прогулку, за фигурой Пушкина простиралась аллея, по которой как бы шел и размышлял поэт. Замысел оказался разрушен. Фигура на открытом пространстве не под ноги себе должна смотреть, а окидывать взором округу, но мысль упразднена заодно с перспективой, памятник попал в замкнутое пространство, вроде торжка, на котором толкутся толпы, не та «народная тропа», о которой мечтал поэт, он был легитимистом, а теперь он удивленно и укоризненно рассматривает митингующих. Это не упрек митингующим, несмываемый позор разрушившим поэтический ансамбль. Уж если митинговать, то на площади Маяковского.

Д. Д. Благой требовал, чтобы пушкинский памятник перенесли на прежнее место. Перенесем, ему ответили, только вы подпишите согласие на снос Дома Фамусова. Благой умолк. А подписал Заместитель Председателя Общества Охраны памятников. В поезде, в доверительном разговоре со мной, активистом Общества, он оправдывался, что нет доказательств ценности Дома Фамусова. Заместителю будто бы говорили, что весь тот дом возле кинотеатра «Центральный» можно увешать мемориальными досками в память тех, кто там бывал, однако ответа на его просьбу предложить хотя бы одну документально обоснованную доску он не получил и подписал снос, а Пушкина на прежнее место передвигать он не обязывался.

Курчавая голова на фоне неба, старый скрипач, воробьи, всё было узнаваемо для меня у Платонова, но читать его в первый раз, после войны, попробовал и бросил. Отец постоянно приносил с работы вышедшие книги, и среди них оказалась небольшая, довольно тощая, со странно-грустным по тем временам названием «В сторону заката солнца». Открыл книгу, и первая же страница одновременно поразила и оттолкнула. Поразила серьезностью тона, оттолкнула причудливой надуманностью слога.

Уже после университета, в конце пятидесятых, вместе со Стаськой Рассадиным, оказались мы в ресторане ЦДЛ за одним столом с кем-то, превозносившим не кого иного, как Андрея Платонова. Мы лишь приближались к литературному миру и понятия не имели о том, что за апологет. Час был обеденный, ресторан полон, усадили нас за стол, где уже сидели двое. Они не обратили на нас никакого внимания, заняты были разговором между собой. Особенно этот говорун, Борис Ямпольский, как удалось установить впоследствии, сотрудник Платонова в годы войны по газете «Красная звезда». Он даже ещё возвысил голос и провозгласил, словно хотел, чтобы его слышал весь переполненный зал. «Какие это писатели?! – было сказано в литературном общепите. – Платонов – вот писатель». Высказавшийся подкрепил свое мнение ссылкой на официально и неофициально признанный авторитет уже покойного Эм. Казакевича, жестом показал, как сталинский лауреат взвешивает на руке платоновскую рукопись, не изданную, и произносит: «Бессмертие!». Мы со Стаськой начали свой обед, когда те двое уже заканчивали, но мы их обогнали, проглотили, едва замечая, что жуем, и припустились каждый в свою служебную библиотеку. Стаська бросился на второй этаж там же, в ЦДЛ, передо мной через полчаса, пока добрался я до Дзержинского, в книжном собрании ИМЛИ стояли первоиздания Платонова. Судя по формулярам, платоновские книги были мало читаны: почти не интересовались Платоновым наши исследователи.

Жители платоновской Ямской слободы, безусловно, вышли всё с той же Растеряевой улицы. Социально и по возрасту Андрей Платонов вроде моих дедов, человек из той же среды и того же времени, а по дедушкам своим я знаю, что значил для них Глеб Успенский. Попали растеряевцы в революционную ломку, и советский писатель запечатлел их. Платоновские персонажи своим отношением к бытию и мирозданию напоминали моего собственного отца: образование и умственный труд не вытравили в нём народной созерцательности. Для него, вечно занятого, высшим удовольствием была возможность не делать ничего, а так, смотреть в небо, следя за полётом облаков. Как-то мы с Братом Сашкой наблюдали целую платоновскую семью, они оказались нашими попутчиками на пароходе, шедшем из Сочи в Керчь: выводок несчитанных детей, усталая от жизни мать и задумчивый папаша, вроде нашего, смотревший в небесную синь. «Ты хоть бы поучил их!» – с упрёком обратилась к мужу жена. Послушно и безучастно, не отрывая взора от небес, самозабвенный глава семейства махнул рукой, легкими подзатыльниками пройдясь по головам своих, ему самому неведомо скольких, отпрысков. «Платонов!» – чуть ли не разом крикнули мы с братом на всю палубу. Жизнь подражала платоновскому искусству, у него, как живые, получились наши нутряные экзистенционалисты.

Начитавшись повестей Андрея Платонова, прочитал я среди прочего, мне прежде недоступного, и «Красную новь» тридцать седьмого года со статьей Абрама Гурвича. Критик, мне казалось, проницательно прочёл писателя, раскрыв, что же сказывается в платоновской прозе, но, раскрыв, разнес, донес, оклеветал. С возрождением Платонова прижизненную критику по его адресу назвали травлей и взялись писать о Платонове восторженно, однако писали (и пишут) не о том, о чем у Платонова написано. В недавно изданных беседах Ивана Толстого с Борисом Парамоновым я наконец прочитал: в нападках на Платонова был смысл, были и не имеющие отношения к смыслу оргвыводы[25]. Разоблачители-доносчики называли вещи своими именами, но их верные выводы, обреченные на минус-бессмертие, являлись политическими поклепами.

«Все эти люди Платонова мертвы. Исчезающие эфемеры света и жизни в глазах, наполненных печалью мертвых, и рассыпавшиеся в прах кости – так описана Платоновым жизнь человека».

Из статьи А. Гурвича («Красная новь»,1937, № 10).

Конечно, буква должна убивать, критика обязана быть беспощадной, проникающей в суть сказавшегося у писателя. Писатели того не любят, и всякая сказанная о них правда, даже апологетическая, вызывает их неприязнь. Тургенев недоволен был лево-радикальной критикой, раскрывшей смысл его романов, он де не хотел сказать того, что говорили о его творениях Добролюбов, Антонович или Писарев, но что делать, хотел не хотел, а оно сказалось. Толстой был уязвлен критикой «Войны и мира», но ничего проницательнее статьи Шелгунова «Философия застоя» о романе не было сказано. Критики довыразили истину бессмертных произведений, между тем критика, обслуживающая или же толкующая на всевозможные лады невоплощенные и неудачные замыслы писателей – гелертерство, переливание из пустого в порожнее.

Отрицательная критика острее положительной – по этому пункту я соглашался с Чудаковым. Апологетика Платонова, что начала появляться у нас с шестидесятых годов, – похвалы, адресованные какому-то другому писателю, не тому, что некогда был проницательно проработан Гурвичем. Разносная статья явилась политическим доносом на писателя по меньшей мере несоветского. В то время, по обстоятельствам, если писать как следует, называя вещи своими именами, можно было написать только донос. Такова ситуация, похвала – ложь, поношение – правда. Критика наших времен не стала, как со времен Белинского была, судом над литературой. Ожесточение цензуры? Если ожесточение, кто же ожесточал? Вот это – главное, если понять советское время. Пока нельзя понять, и времена Белинского с этой стороны не изучены. Изучено, как запрещали Белинского или Чернышевского, не изучено, как разрешали, как публицистика по поводу литературы, совершенно очевидно подрывная, попадала в печать. Там – что, сидели дремлющие совы или либеральные агенты? Лифшиц говорит – по недомыслию. Остается признать слепоту суждения, о которой говорил Маркс, неизбежная ограниченность в силу закона «Не расти ушам выше лба». У последующих поколений, не подозревающих, что их постигнет та же участь, это получит презрительное наименование иллюзий и заблуждений. Но те же недогадливые надсмотрщики печати умнели и становились прозорливее, если судить по их мнениям, сохранившимся в дневниках, когда они уходили со службы. Либеральные агенты тоже были, но кто их посадил на должности охраняющих политическую обстановку в стране? Великие русские писатели оказались в положении консерватора Гегеля, который своей диалектикой вдохновлял революцию.

Критика советских времен должна была служить клейким веществом, связующим воедино едва сложившийся советский литературный мир, который на первых порах, на протяжении 1920-х, был схваткой за выживание между группировками, враждующими не на жизнь, а на смерть. В 30-х всех скрутили, чтобы перестали пожирать друг друга, и не могли не скрутить, ибо все происходило в отдельно взятой стране, окруженной желающими её сожрать, что и определяло обстановку внутри отдельной страны в отличие от остальных стран, где на литературную критику было плевать.

Почему в конце 30-х готовый к печати сборник статей Платонова не вышел? Расспрашивал я кого только мог, почему рассыпали набор, и все, как по команде, в один голос отвечали: «Известно, почему, потому что Пушкина поставил выше Горького». Известно… Горький, которого в это время уже не было в живых, мог явиться только поводом, на самом деле Платонов успел нажить себе врагов среди здравствующих, однако не очень хороших писателей, о которых он так и говорил в статьях, напечатанных в «Литературном критике». А чего иного ожидать? Писатели не терпят не только критики, они не выносят апологетики, если их хвалят мало или хвалят не за то, за что, писателям кажется, их следует хвалить.

К чему вела критика, Платонов испытал на себе. Наши критики задолго до советолога Симмонса делали вывод о враждебном отношении к советской действительности живущих в Советском Союзе писателей (правда, Платонова Симмонс не читал). Платонов в своих статьях не выдвигал политических обвинений, судил о собратьях профессионально, но всякая критика в то время означала нападки, поэтому нельзя было никакую критику оставлять без контрудара, не бывало критики без оргвыводов, вот, оберегая себя, и встали писатели на защиту покойного Алексея Максимыча. Платонов не мог опубликовать «Чевенгур» и «Котлован», когда другие публиковали «Кара-Бугаз» и «Время, вперед». Он стал сюрреалистом, когда его собратья по литературному цеху склонялись к неоромантизму, поэтизации непоэтического. Неоромантики конца XIX века, живописуя рыцарей наживы, создавали героический фон среднему сословию, советские неоромантики героизировали труд, в том числе, подневольный. А Платонов кое-кому из них советовал поменьше читать Джозефа Конрада. Каково им было это слышать?

Хочу ли я сказать, что некоторые признанные писатели могли поддержать Платонова и не поддержали, даже если верили в его бессмертие? Сказать это я, конечно, хочу, но хочу сказать не только это. Есть пределы всякой творческой способности вне зависимости от обстоятельств, потворствующих или препятствующих таланту, – мысль об этом мне подсказана Генри Льюисом и его жизнеописанием Гете. Платонов не исключение ни в истории литературы, ни в наше время. Удались ли ему большие вещи вне полемики, по высшему суду художника над собой? Засилье тирании или нехватка таланта – что мешало?

В архиве Луначарского увидел я не пошедшую в печать платоновскую верстку под названием «Ревзаповедник», отрывок из «Чевенгура», задолго до того, как роман стал нам доступен. К Луначарскому верстка попала с резолюцией Главного редактора «Нового мира» Вячеслава Полонского (цитирую по памяти): «Анатолий Васильевич, надо, наконец, разобраться в границах советской сатиры». Разобрались и не напечатали. И я не стал бы публиковать, но не потому что – сатира. Написано слабо. Оценив замысел (революция ради революции революционизирует самое себя и в конце концов обращается против себя), вернул бы автору на доработку: «Напишите, что задумали». У Платонова полно было замыслов, решения которым он, судя по сохранившимся наброскам, не нашел, даже если бы ему разрешили задуманное воплотить. После увлечения многообещающими фрагментами «Сокровенный человек» и «Происхождение мастера» вернулся я к своему первоначальному впечатлению, какое в своё время не сумел бы определить: неполноценная величина. Платонов оказался, по-моему, неспособен написать то, что хотел бы написать, понимая больше того, что мог выразить по размерам своего дарования.

Встречавшие Платонова говорили – мрачный. Не только от людей старшего поколения приходилось слышать. Володя Амлинский, мой сверстник, видевший Платонова, говорил то же самое. Бросалась в глаза мрачность. Многое мучило Платонова в его личной жизни, и мало того, неопубликованные «Котлован» и «Чевенгур» оказались неудобочитаемыми, не удались ему, что не могло не угнетать его как писателя. А если сейчас заходятся от восторга, толкуя романы Платонова, так это профессиональные истолкователи, им, как правило, всё равно, читается текст или нет, им было бы, как говорил Сергей Бочаров, в чем поковыряться. Работа Бочарова оказалась исключением среди в точности говорящих не о том платоновских штудий, быстро расплодившихся в шестидесятых-семидесятых годах. Эта статья, написанная «Серегой» для коллективного труда о социалистическом реализме, была восторженно оценена Сучковым, только что начавшим директорствовать в ИМЛИ. «Прекрасно показано пробуждение дремучих мозгов!» – говорил новый наш директор и ставил всем нам бочаровскую статью в пример, как надо писать о социалистическом реализме, даже не употребляя самого понятия[26].

В замечательной статье не мог я принять исходного положения, как не мог у проникновенного истолкователя принять утверждений, когда он игнорировал всё, что в его истолкования не укладывалось. Задавал ему недоуменные вопросы при обсуждениях или ставил вопросительные знаки на полях. Сергей отвечал, уж не знаю, подражая или не подражая Бахтину, но так на возражения отвечал Михаил

Михайлович: «Это не мои проблемы». Платонов, писал Сергей, поражает читателя прежде всего языком. Нет, поражает, как всякий писатель, отношением к жизни. Конечно, язык создает это впечатление, но осознаешь, что отношение выражено особым языком, лишь в последнюю очередь. Что создано, а затем как создано: последовательность восприятия содержательной формы, иначе – маньеризм, «чистая», бессодержательная, форма. Сразу замечаешь язык при насилии над ним, как только начинается нарочитая стилизация, что у Платонова и происходит, когда он манерничает, восхищая апологетов, которые находят себе занятие в интерпретационно-аналитических упражнениях. Всякого писателя надо читать, а не вычитывать, словно в кабалистике, затаенный смысл.

Считаются у Платонова шедеврами «Джан» и «Фро». В них, действительно, обращаешь внимание на платоновскую фразу, называемую «колдовской», но ведь обращаешь внимание именно потому, что нарочито и тяжеловесно, обозначение переживаний без выражения. Фро – советских времен душечка, сравните с классическим первоисточником. А «Третий сын»? У Платонова чувственно-плотская природа слаба[27]. Нет ведь в рассказе тепла, это контур без наполнения. Сюда бы Лоуренса, создателя «Сыновей и любовников», которых Платонов мог читать пусть в плохом и сокращённом переводе, вышедшем у нас в 1926 году, в пору платоновского формирования как писателя. Слаб рассказ «Путешествие воробья», хотя и дорог мне, но по причинам не литературным. Невыразительно важное по замыслу «Возвращение». Платоновские романы, подобно «Мастеру и Маргарите» или «Доктору Живаго», от забвения спасла задержка в публикации или же просто запрет. «Чевенгур» и «Котлован» (как «Мы» или «Замок» и «Процесс») – мертвечина о мертвечине, нетворческая гомеопатия, попытка лечить подобное подобным, отражение состояния «современного духа» без объективного воссоздания. Не будь задержки с публикацией и запретов, все эти книги давно умерли бы собственной смертью.

Повесть «Впрок» добрые друзья писателя в хорошую минуту подсунули Сталину и, оправдывая их наилучшие ожидания, вождь на повесть обрушился, понятно, не по литературным причинам, но повесть в самом деле слабая. Камень с души моей упал, когда в телефонном разговоре с уже нынешним знатоком творчества Платонова я с того берега услышал: «Слабая повесть, что говорить». Взял бы вождь под защиту хорошую антиколхозную повесть, как защитил он замечательный антипролетарский мхатовский спектакль «Дни Турбиных» по роману Булгакова или нет – гадать не будем. Платоновский «Впрок» – пример сильного замысла и слабого исполнения. Повесть Платонова содержит образ-зерно, из которого могла бы вырасти глубочайшая вещь. «Он походил на хищного паука, из которого вырвали его нутро», – сказано о коллективизированном крестьянине. На фразу обратил моё внимание отец, он родился и вырос в деревне чеховских «Мужиков» и «В овраге», у него в коллективизацию сгинуло шесть дядьёв, потомков корреспондента Глеба Успенского, а я фразу пропустил, потому что повесть невыразительна.

Лучшие вещи Платонова, повести 20-х годов, читаются естественно и непроизвольно; сознание обалдевших от несусветной жизни простых людей (как любил он говорить) выражено в них настолько искренне и сильно, что забываешь о языке. А дальше? «По сравнению с 20-ми годами, – отмечает американский летописец нашей литературной жизни, – цензурное вмешательство в Советском Союзе усилилось и распространилось на области, прежде не затрагиваемые или затрагиваемые политическим контролем лишь в незначительной степени»[28]. С тех пор цензура «помогала» (по ленинскому выражению) мистифицировать творческие неудачи. Всякий писатель получил возможность сказать, что ему не позволяют написать, что он хотел и мог бы написать. А мог ли? Писательское поколение, заявившее о себе в 20-е годы, слишком принадлежало тому десятилетию. На Западе – послевоенному, после Первой Мировой войны, у нас – послереволюционному. Кто из них сумел творчески пережить своё время? Каждый талантливый создал книгу, со временем ставшую классикой, а всего прочего мог бы и не писать. «Мы пересказываем снова и снова одну и ту же историю», – говорил певец «шумных двадцатых» Скотт-Фитцджералд, создатель «Великого Гэтсби», а написанное им после шедевра могло бы не существовать. После сборника рассказов «В наше время» и романа «И восходит солнце» дальнейшая жизнь ещё одного американского современника Платонова, Хемингуэя, по мнению требовательных судий, не более чем затяжной кризис. А Платонов? Почему, как я думаю, не удались ему ни «Чевенгур», ни «Котлован»? По той же причине, что помешала Хемингуэю написать о войне так, как писал он о последствиях войны, взялся писать о том, чего не знал. «Если писатель пишет о том, что хорошо знает…» И Платонов взялся писать о том, чего не знал, как знал он свою Ямскую слободу, Растеряеву улицу революционных времен.

Многое у нас опубликовать было нельзя, и за счёт гнета создавалось впечатление сдерживаемой творческой энергии. Но сказал же Твардовский, когда миновало сталинское время: «Никто не достал из ящика письменного стола тайный шедевр». Не появилось шедевра и за границей, хотя эмигрантам не мешали писать и печатать о своей стране, что им было угодно, иногда ещё и поощряли. Неудача не индивидуальная, постигшая того или иного писателя. Идеи не было – в этом, я думаю, дело. Не было и нет. «Мы новый мир построим» – на развалинах мечты такого масштаба нужна мысль равновеликая, но дальше элегии или самооправдания послереволюционная мысль не шла, а сейчас – кривляние торжествующего люмпена. Кривляние не мое слово, я спросил москвича-сверстника, суждению которого доверяю: что происходит в российской литературе? Ответ: «Кривляются». Одно из тех приватных определений, которые на миру вызывают злобу.

«Скрытая правда».

Из рецензии Платонова на книгу Ирвинга.

Творческую исповедь Платонова я прочёл в его рецензии на книгу, которая была известна мне с детства, но чтобы книгу понять и платоновскую рецензию оценить, понадобилась целая жизнь. Книга, которую он взялся рецензировать, это американская классика – «Сказки и легенды» Вашингтона Ирвинга. Платонов рецензировал своих американских современников, Хемингуэя и Стейнбека, писал о таких произведениях, как «Прощай, оружие» и «Гроздья гнева», и сама Америка интересовала его, мастерового-механика. В каждой рецензии Платонов сказывался своими заботами, и в его суждениях о «Сказках и легендах» прорывается нечто личное. «Скрытая правда» – это платоновские слова из рецензии. В чём же правда?

У нас дома, сколько я себя помню, были «Сказки и легенды» с дарственной надписью моему отцу, который рецензировал перевод для издательства. Книгу составил, перевёл и написал вступительную статью, внимательно прочитанную Платоновым, хороший отцовский знакомый, умерший в госпитале Михаил Гершензон[29]. «Сказки и легенды» прочитал я рано, по-детски, и до седых волос так и жил детскими воспоминаниями об этой книжке, пока, наконец, понял, кто такой Вашингтон Ирвинг. До этого, подобно многим нашим читателям, читал я иностранную литературу pro domo srn, словно написано и про нас, вообще о людях, живущих теми же проблемами, что любые люди в любой стране. Иначе со стороны и по неопытности понять трудно. Платонов же, прочитавший книгу и предисловие к ней в то время, когда я только родился, уловил, что хронологически первый американский классик явился первым из антиамериканцев. Пожив в стране не один год я понял, нет, не критику правительственной администрации, а что означает национальный антиамериканизм таких суперамериканцев, как Вашингтон Ирвинг, Джеймс Фенимор Купер или Генри Адамс и Генри Джеймс.

Генри Джеймс, друг Генри Адамса, иронизировал над воинственным патриотизмом Теодора Рузвельта, который, по выражению Джеймса, «закручивал гайки», требуя, чтобы все стали лояльными и не рассуждали. Генри Джеймсу ничто не угрожало, но все-таки он эмигрировал, как бы «закрывая Америку» для себя. Эмиграция американских писателей в Европу – целая полоса в американской общественной жизни. У нас национальная самокритика сильна до самоуничтожения, и в душе американцев гнездится неприязнь к самим себе, своей стране и культуре. Пушкинское «Черт дернул меня родиться в России» – всплеск накипевшей горечи. «Немытая Россия» у Лермонтова – взрыв отчаяния. Всепроникающему отвращению как недугу бывали среди американцев подвержены известнейшие личности, о которых того нельзя и подумать. Например, Кеннан.

Да-да, Джордж Кеннан, вершитель и творец государственной политики, инициатор сдерживания (нас) по ходу холодной войны думал остаться жить… где? В Советском Союзе! У нас были общие знакомые, вместе с Ани Итон он поддерживал мой проект по Генри Адамсу – родственная ему душа. Читая дневники Кеннана, я, однако, не Адамса вспоминаю, а по контрасту психическую противоположность Кеннану, нашего бывшего соотечественника, Баланчина. Его, как рассказывают, в Америке приводило в восторг просто всё, даже таблички с названиями улиц, а Кеннан видеть не мог подвижные ларьки, с которых продают сосиски, ненавидел автомобили и самолеты, хотя ездил и летал постоянно, ненавистью к окружающему и происходящему полны его записи, которые он начал вести с одиннадцати лет и вел всю жизнь, года не дожив до ста лет[30].

Что антиамериканизм американцев (каких американцев!) означает и как выглядит, видел я на примере моих университетских сотрудников, в особенности одного: напоминал кипящего на вожжах рысака, но чтобы кипение заметить, надо было присмотреться. Трудно себе представить удобнее устроенного человека: авторитет, кабинет, зарплата, позволяющая, без роскоши, не знать материальных забот. Однако за умиротворённым фасадом – кипение и клёкот: «Сил нет терпеть!» Именно этот американец оказал мне профессиональную поддержку и в письме, адресованном университетской администрации, написал: «Он знает всё».

Знал я имя Печерин, автора строк «Сладостно отчизну ненавидеть». Для меня Печерин, как Герцен, Григорьев, Шмелев, или Платонов, – символические литературные соседи. Печерин, так сказать, жил от Платонова за углом, на Тверской возле Страстной площади, на углу Палашевского переулка[31]. В моё время рядом находился бар, единственный на всю Москву. Тут же находились парикмахерская и аптека, туда со школьных лет я постоянно ходил стричься или за лекарствами, и каждый раз заглядывал в большие окна таинственного заведения, за стеклом поблескивала медь перил и виднелись кожаные кресла. Нас, школьников, туда, понятно, не пускали, но однажды я увидел, как из бара на тротуар выбросили, будто тяжелый мешок, мужчину, на лацкане которого виднелся значок мастера спорта по боксу. Мужчина так и лежал, а прохожие, и я вместе с ними, стали значок разглядывать. Кто-то из любопытствующих, удивляясь легкости, с какой крупный, грузный человек оказался вышвырнут из дверей на улицу, произнёс: «Ведь мастер спорта!» А с порога официант объяснил: «У нас свой мастер есть».

О случившемся возле бара я сообщил домашним, но отец перевёл разговор на Печерина, который, оказывается, на том месте жил. Годы спустя я прочел о Печерине в «Былом и думах», в «Пропилях» и «Литературном наследстве», во всем, что было доступно благодаря библиотеке ИМЛИ. В своих «Записках» Печерин ярче любой другой нашей классики воссоздал кипение в молодом сознании сразу всех чувств, идеальных и плотских: невыносимость вездесущих запретов и внутренний бунт, неукротимый и бессильный. Прочел я и строки, в которых Печерин потом раскаялся, о ненависти к родине, в точности, как о желании персонажей Ирвинга «бросить всё к чертовой матери» писал Платонов.

Ненавистнические строки Печерина знал американский профессор. Откуда он, не знавший русского языка, получил представление о Печерине, я не спрашивал, но сведениями о Печерине поделился и получил работу – в колледже Нассау, как нельзя вовремя, потому что стипендия Олина кончилась, а моего заступника, ректора-консерватора свергла преподавательская либеральная оппозиция.

У нас непостижимо сочетание зверства с задушевностью или вальс цветов из «Щелкунчика» в условиях бездорожья, грязи, нечесанности и неумытости, словом, отсутствия мыла, по выражению Тургенева. Томас Вулф искал ответа, в принципе, на такой же вопрос, как понять особенность американцев, повальное, на каждом шагу встречающееся, совмещение несовместимостей, невежества и осведомленности, инициативности и косности. Ум с недомыслием свойственны тем же людям, на каждом шагу: просвещенность и тут же темнота. Такая беспросветная темнота, какую у нас в дальней деревне, без электричества, ещё надо поискать. А тут вооруженные чудесами техники понятия не имеют, находясь в центре цивилизации, американской цивилизации.

Отчужденным от непосредственного окружения чувствовал себя и Вашингтон Ирвинг. А Платонов, рассуждая о «скрытой правде» у далекого от него автора, намекал на правду о себе. «Ирвинг чувствовал себя в своей стране чужим», – писал Платонов в то самое время, когда послал Горькому открытку с вопросом, может ли он себя считать советским писателем.

Читая Ирвинга, Платонов писал (зная или не зная сказанное Белинским и Герценом в том же духе, не могу сказать): «Доля души призывала их (американцев, у которых не заглохло в душе пионерство – Д. У) бросить всё к чертовой матери – все свои надежды и всё своё благополучие, и отправиться пешком, бродяжьим способом из Нового Света в новейший, то есть сойти с ума, говоря языком зажиточных мещан, какими они и были, эти обжившиеся пионеры Северной Америки».

Символ прижизненного и посмертного положения Ирвинга – его сказочный по виду домик, построенный им для себя в местах, которые он же сам обрисовал как Сонную Ложбину, а домик назвал Солнечным. Увидев эту большую игрушку, я попытался, по контрасту, представить себе Платонова в темноватой комнате на Тверском бульваре, за обшарпанным шведским столом. Американский и русский писатели друг на друга непохожи: умиротворённость и горечь, неизменный успех и сплошные несчастья. Тем заметнее, как Платонов выискивает сходство, будто пишет с американца свой автопортрет: «…но сам автор не оценил себя – и не мог оценить вот почему: потому что истинно органическое дарование в любой области работы или творчества неощутимо. Человек, обладающий этим свойством, свойством таланта, естественно и непроизвольно не ощущает его. Во всяком случае, такому человеку не нужно напрягать, насиловать своих способностей, чтобы заставить их действовать. Ощутим только больной или недостаточный орган»[32].

В квартире, которая когда-то была дворницкой, на первом этаже, за столом у окна сидит и пишет о давнем и далеком наш соотечественник и современник: он чувствует себя в своей стране и в писательской среде чужим, числится писателем, но какой он писатель, если ему не дают проявить свои способности. Или же начинает он ощущать их как нечто причиняющее ему боль из-за недостаточности? Собрат-писатель, сталинский лауреат, обещал повести «Джан» бессмертие, но, как и превозносимый спохватившимися апологетами рассказ «Фро», это уже не Платонов – платоновщина.

У всякого пишущего, как случилось с Хемингуэем, если он вовремя не перестанет писать, наступает этап подражания самому себе. Писатель начинает ощущать свои способности, что сигналит: ресурсы дарования исчерпаны – тот опасный момент, о котором с подсказки Боратынского размышлял Пушкин, чувствуя, как размышление у него берет верх над вдохновением. Вадим Кожинов говорил о Тютчеве, что он «был не менее гениальным мыслителем, чем поэтом». Вот это и плохо! По-пушкински, поэзия должна быть глуповата сравнительно с рассудком. Стихи Тютчева, большей частью, искусно рифмованная глубокая мысль. А поэзия есть поэзия.

«Они были неизвестны самим себе».

«Сокровенный человек».

Оба писателя, русский и американец, Платонов и Хемингуэй, были из круга нашего чтения удалены одновременно, а затем одновременно возвращены. Как только у нас начался ренессанс Платонова и Хемингуэя, того и другого превознесла апологетика, принимавшая, как это часто бывает, их недостатки за достоинства. Тому и другому воздавалось сторицей за понесенный урон. Хемингуэй сделался у нас эталоном писателя. Тут же пошли разговоры даже о том, будто Хемингуэй у Платонова учился: то была высшая мера признания, если нашего писателя хвалил Папа Хем.

Есть ли зерно истины в этой образцовой литературной легенде? Зерно содержится во всякой легенде, трудно установить, что за зерно. У Платонова и Хемингуэя есть буквально совпадающие строки, и не случайные, не проходные, а так (с легкой руки Горбачева) называемые ключевые. Однако Платонов написал строки «хемингуэевские» раньше, чем Хемингуэй написал строки «платоновские». Влиянием сходства не объяснишь. Сходство между писателями, которые друг друга не читали, академик Виноградов объяснял «общими пунктами стилистической ориентации», влиянием одних и тех же предшественников. Предшественником и Хемингуэя, и Платонова, мне кажется, был Шервуд Андерсон.

«Вы что же, “Бедного белого” станете выдвигать?» – говорил мне Борис Леонтьевич Сучков, имея в виду роман Андерсона. Нет, «Бедного белого» Платонов читать не мог, роман классово-примиренческий у нас не перевели. Но перевели «Никчемную» – повесть на тот же сюжет: бредущие по жизни и неспособные осознать себя[33]. О неосознанности написал Горький, как бы спрашивая: с этими людьми вы собираетесь строить социализм? Но его сборник «По Руси» хотя и не запретили, всё же замалчивали.

Когда я в первый раз наткнулся у Платонова на «хемингуэев-ские» строки, то вскрикнул, причем в Институтской библиотеке. По случайному, однако знаменательному совпадению за столом рядом сидел сотрудник, который тоже начал заниматься Платоновым. «В чем дело?» – спрашивает. «Похоже», – отвечаю. «На кого?». Конечно, на Хемингуэя! В знак согласия сотрудник кивнул головой.

Мария Александровна назвала рассказ, поразивший Хемингуэя: «Третий сын». Где же мог рассказ прочесть читавший русских не по-русски? «В международном сборнике лучших рассказов года», – отвечала посвятившая свою жизнь Платонову.

У меня не нашлось душевных сил рассказать ей, как книгу за книгой я разбирал личную библиотеку Хемингуэя в доме его под Гаваной и видел эти ежегодники: рассказов её мужа, умиравшего в матрацной могиле (врезавшиеся мне в память слова Ямпольского), в них не появлялось, там были другие имена, кому положено.

«Обмерзший машинист ничего не делал, а только ругался на эту жизнь».

«Происхождение мастера».

Отверженный и опекаемый – в тягостно-двусмысленном положении находился Платонов. Так насквозь знавший обстановку в литературной среде считал Сучков, в то время партсекретарь Союза писателей. Платонову была отведена роль провокатора, при нём, полуотвергнутом, должны были развязываться языки. Говорил это Борис Леонтьевич моему отцу (при разговоре я присутствовал), говорил предположительно по тону, однако давал понять, что так оно и было: видел он Платонова не иначе, как окруженным спецсотруд-никами.

Платонов в годы войны попал в дезертиры: во время отлучки запил и не явился в часть. Рассказывал это Родионыч. Он как Главный редактор «Нового мира» спас Платонова от военного трибунала, однако непредумышленно поставил под удар, приняв решение опубликовать в журнале «Возвращение» («Семья Ивановых»). Рассказ был сочтён упадническим, Платонов подвергся проработке, а Родионыч снят. Ни в одной литературной летописи публикация хрестоматийного рассказа не поставлена в заслугу заместителю всех институтских директоров, и даже сам он не хвастался. Разбирая дома книжные залежи, наткнулся я в старом «Новом мире» на «Семью Иванова», главный редактор журнала – Щербина. Спросил у Родионыча об этом, а говорили мы с ним в разгар платоновского возрождения. В ту пору всякий прошедший по Тверскому бульвару мимо дома 25А старался урвать себе часть заслуги открытия забытого гениального писателя. А Родионыч, вместо того чтобы возгордиться, отозвался вяло, безучастно, сказал лишь, пришёптывая: «Да, напещатал…». И добавил: его самого убрали с поста главного редактора не из-за Платонова, а чтобы освободить место для Константина Симонова.

Снятие Владимира Родионовича и замена его Константином Михайловичем – со временем на собственном опыте смог я себе представить, как делалась и проводилась наша литературная политика. Обсуждавший со мной моё назначение главным редактором ответственный работник ЦК сказал: «На вас вылито столько грязи, что уж лучше этих писем не касаться». Политика, протокольная для «галочки», по существу была наговорно-разговорной. Директивы, которые теперь поносятся на все корки, – декорация для отвода глаз. Кто выполнял когда-то закулисно-организационную функцию, едва ли доищешься, в протоколах и постановлениях осталась показная глупость, будто принимавшие решения старались создать у потомства впечатление, какие же они были дураки, запрещениями и осуждениями приговаривая к бессмертию, а назначениями и награждениям – к поношению (мое назначение рассматривалось передовыми людьми как позорная ошибка).

Кто и как снимал Родионыча? Большого усилия фантазии не требуется, чтобы вообразить всё ту же процедуру, которую мне удалось углядеть, словно хвост уходящего поезда, а голова того курьерского состава была где-то далеко впереди, у истоков нашего литературного общежития, нашего порядка (или беспорядка) вещей. Одни и те же люди, пользуясь одним и тем же телефоном, звонили (или посылали письма) в соответствующий Отдел и нашёптывали про «безграмотного боцмана Щербину», да, служившего на Северном море и, допустим, сумевшего не подорваться на вражеской мине, но проглядевшего мину идеологическую и пропустившего безыдейный рассказ. Затем усердные нашёптыватели, но уже другим тоном, обзванивали знакомых по цепи, создавая Симонову репутацию единственно-достойного духовного лидера нашей интеллигенции.

Из тех, кто играл роль застрельщиков в мое время, кое-кого я видел. Как только оказался я назначен, тут же вокруг меня началось обходительное шевеление, впрочем, скоро вместе с режимом и кончившееся. Некоторые оказались буквально вышиблены из колеи. Один из проводников неофициальной литературный политики, никем, кроме самого себя, не назначенный, вросший в среду и систему, вращавшийся в этой среде и системе с невероятной агрессивной активностью, был найден мертвым в придорожной переделкинской канаве. Так и пролежал, никому уже не нужный, несколько дней. Нет, не убийство – инфаркт, человеческий челночный агрегат оказался выброшен на обочину. А до тех пор, чуть ли не до последней минуты (мы виделись незадолго до его кончины), то была исполненная сознания собственной нужности и значительности циркуляция. Что-нибудь за две недели до случившегося тот же нашептыватель приступал ко мне с разговорами интригантского характера. Не называю имени, потому что живы ни в чем неповинные дети и, наверное, внуки. То был не какой-нибудь сидевший на вершине горной, на

Старой площади, партократ, нет, рядовой внутрилитературной армии, которая вела одну за другой операции по созданию имен, слав и влияний. Тургеневская Кукшина или Безюкина Лескова, вечный тип активиста, находящего себе применение в склоках между писателями или художниками, короче, в творческих кругах.

Симонов вытеснил Щербину и приписал себе заслугу публикации платоновского рассказа[34]. Эта сознательная или невольная ошибка памяти, как всякая правдоподобная выдумка, содержит крупицу истины: рассказ под названием «Семья Иванова» был поставлен в номер Щербиной, критике за публикацию рассказа журнал подвергся, когда главным уже назначили Константина Михайловича. По правилам нашей печати номера, подписанные прежним главным редактором, так и выходят под его именем. Выходили и с именем Щербины, когда главным стал Симонов. Речь могла идти лишь о том, следует ли снимать рассказ или же выпускать номер. Симонов не отменил решения своего предшественника, в результате ему достались и разнос, и слава. Разнос за публикацию и слава публикатора того же рассказа[35]. Теперь номер «Нового мира» с платоновским рассказом воруют из библиотек, в то время шума и не было бы, но Ермилов поместил в «Литгазете» разгромную статью о «Семье Иванова».

Эту статью вспоминают как образчик проработки, но вспоминая статью, не выясняют её подоплеки. Напоминают, что было сказано, не допытываясь, почему. Между тем бывалый литературный боец использовал платоновский рассказ для сведения счётов не с Платоновым, а с группировкой, возглавляемой Симоновым. Вражда Симонова и Фадеева – ось, вокруг которой вращались конфликты в писательском Союзе. Это – по свидетельству Валерии Герасимой, воспоминания которой мы опубликовали в «Вопросах литературы». Мой заместитель Лазарь Лазарев, редактор воспоминаний Симонова, подтвердил, что она была близка. В её мемуарах не всё было названо своими именами, но чувствовалась отчаянная попытка сказать: «Сашок» (как она называла Фадеева) был человеком убежденным, а вокруг него вились и под него подкапывались интриганы. Симоновская клика копала под Фадеева, Ермилов был с Фадеевым заодно, придравшись к рассказу, он и дал симоновцам отлуп, а рикошетом попал по Платонову. Вот о чем Бену Сарнову написать бы книгу – не «Сталин и писатели», а «Писатели и писатели в сталинскую эпоху». Такая книга обеспечит Бену не популярность у предвзятых поклонников, а признание будущих беспристрастных судей – бессмертие.

«Всем доставалось по башкам», – говорится в «Гамлете» о так называемой «войне театров» – внутритеатральной драке. Доказывая свою важность и нужность, схватились драматурги с актёрами, они друг другу наносили чувствительные словесные удары, а публика, наблюдая цеховую потасовку, потешалась. Так было в шекспировские времена. У нас же, при том, что вопрос о постановке «Гамлета» решался руководством, никому не удавалось оставаться в стороне. Могло попасть и тому, кто в частной беседе высказался о предмете спора. Не руководство добралось бы до неосторожного на язык, доложили бы по начальству кровно заинтересованные: побоище было всеобщим.

Платоновская ситуация закручена двойным узлом: вели подкоп под Щербину ради Симонова, а противники Симонова (пусть за чужие грехи, которые Симонов впоследствии, когда это сделалось неопасно и почётно, приписал себе) обрушивались с нападками на Симонова и стоявшей за ним партии. Возня укрепила за Константином Михайловичем репутацию передового и свободомыслящего.

«Говорить правду – это всё равно что совершать крутой поворот на скорости двести миль в час».

Дж. Б. Пристли «Опасный поворот», пер. В. Д. Метальникова.

Симонова узнал я через Пристли. Английский писатель, ныне почти забытый, некогда был знаменит, особенно как драматург. Его «Опасный поворот» шёл у нас во множестве театров от Москвы до самых до окраин. По заданию Иностранной Комиссии я проверил это перед приездом Пристли, которому собирались, возмещая политические убытки, выплатить авторские. У меня получилось: не было дня, чтобы эту пьесу не смотрели наши зрители. Невероятный успех хорошо сделанной драмы, на тему «Вся правда ненужна никому», подтвердил переводчик Метальников. «Пять процентов авторских платили», – ностальгически вспоминал Владимир Дмитриевич. Пять процентов от полных сборов по стране, где пьеса в течение двух-трех лет видела свет рампы чуть ли не каждый вечер! Но безбедная жизнь переводчика-коннозаводчика кончилась, потому что Симонов похоронил автора пьесы.

«Был такой писатель Пристли», – в патриотическом порыве писал Константин Михайлович, и это не сейчас, когда в самом деле автор некогда популярных пьес и романов был. Нет, симоновская статья являлась оперативным откликом на статью английского писателя, находившегося в большой славе и в дружбе с нами. Пристли оплакивал воображаемое поражение России в предполагаемой Третьей Мировой войне. Оплакивал – не приветствовал. «Я же хотел сказать, как это будет ужасно!» – жаловался Пристли нам с Романом, когда мы были у него в гостях, и жаловался в Москве моему отцу, которого знал ещё по ВОКСу. Вот в каком положении очутился Пристли: в Англии на него, как просоветски настроенного, доносил Джордж Оруэлл, а у нас как антисоветчика разносил Константин Симонов. Что создатель Большого Брата сам Большому Брату служил, тогда мы не знали, не мог знать и Пристли, но литературную могилу, вырытую ему Симоновым, он считал глубоко незаслуженной, о чем нам с Романом и сказал в 1961 г. Тогда на Шекспировской конференции в Стрэтфорде он сам к нам подошёл и протянул руку. Я передал ему привет от моего отца, и Пристли пригласил нас к себе на обед. Когда же «воскресший» писатель приехал получить накопившийся гонорар, Симонов в ресторане «Арагви», как бы в порядке компенсации, оживлял, закармливая на убой им отправленного на тот свет «бывшего» автора. Перед обедом, вспоминая отходную, спетую по нём Симоновым, англичанин грозился «Я ему пока-ажу! Я ему скажж-жу!». При их разговоре дипломатически-щекотливом я не присутствовал (переводчицей была Оксана Семеновна Кругерская), мне было назначено прийти сразу после обеда, и я застал непримиримых противников за дружеской беседой: англичанин умолк, утих и только посасывал трубку. В каждой книге о Пристли, а их в Англии вышло несколько, подробно описывается его первая, послевоенная поездка в Советский Союз, когда сопровождал Пристли мой отец (не названный в этих книгах). А второй визит либо вовсе не упомянут, либо кратко сказано – виделся с Константином Симоновым. Между ними оказалось заключено джентльменское соглашение считать инцидент исчерпанным, как будто Симонов и не проявлял за счет Пристли чрезмерного патриотического рвения. Политика компромисса универсальна, если вы хотите попасть в круг людей уважаемых, надо прежде всего определить, кто на сегодня уважаемы и сделать ставку на них.

Умел Симонов пожить во всю советскую власть. Бывал тем и другим, исполняя неофициальную, безоговорочно признаваемую роль то борца с космополитизмом, то либерального лидера, то рассказавшего всю правду… О чем? О Сталине, о войне, но как можно верить писателю, ни одному слову которого нельзя верить? Этого не понять людям, не жившим в наше время, когда подобие правды возмещало дефицит истины. А правды не было? Безусловно была, но все пронизывала ограничительная позволенность, поэтому невозможно было распознать, где правда, а где пропаганда.

«…Самобытность и высокое мастерство. Достаточно вспомнить ранние повести и рассказы таких писателей, как Замятин, Федин, Леонов, Олеша, Пильняк, Бабель».

Эрнест Дж. Симмонс, Введение в русский реализм, стр. 229.

Не назван Андрей Платонов. Свидетельствую: Симмонс о нём и не слыхал. Мыслили мы «обоймами имён», кого положено было считать значительными писателями разумелось само собой. Номенклатура! Казалось – под нажимом сверху. Нет, в силу инерции, безо всякого «сверху», без ЦК и Главлита, ранжир подсказывается сознанием каждого из страха остаться в одиночестве со своим собственным суждением, а ещё чаще из-за отсутствия собственного суждения. Что же мешало мыслить шире там, у них, если об Андрее Платонове американский специалист по советской литературе не знал согласно некоему установившемуся порядку? Притащил я из библиотеки ИМЛИ и дал Симмонсу почитать «Происхождение мастера», он сказал: «Похоже на Всеволода Иванова». Американец как бы оправдывался: уж раз похоже, то и не знать простительно. Мне же Платонов как раз и не напоминал Иванова, то писатель насквозь искусственный.

Не попал Платонов в «Лучшие рассказы года», международный сборник, на который ссылалась его вдова, не попал по указанию незримых и могущественных властей, эти силы официального статуса не имеют, однако обладают огромным влиянием. Политика Запада в отношении нашей литературы направлялась с Запада, а Запад со своей стороны прислушивался к нашим голосам, доверительно говорившим, кого из наших печатать и не печатать. Не официальная информация и не официальная политика, нет, частные, сплочённые единством интересов голоса взаимно ставили друг друга в известность о том, кого считать достойным перевода и превознесения, о ком лучше помолчать. Всё без протоколов, без различимых следов. Без слов, перемигиваясь, понимали друг друга.

Некоторых мастеров международной закулисной литературной интриги я знал, представляю себе тип таких переносчиков мнений, кроме того кое-что удалось выяснить, когда от Дирекции ИМЛИ получил я очередное поручение – почему у нас чего-то зарубежного долго не публиковали. Однажды Большой Иван меня вызвал, чтобы я переводил его беседу с «левым» американским писателем, некогда известным и авторитетным. По его рекомендации у нас в своё время не перевели романов Скотта-Фитджералда и Томаса Вулфа: не наши люди. Анисимов читал на трех языках, но говорил на всех с трудом, а ему нужно было, чтобы суть им сказанного не ускользнула от собеседника. «Теперь уж мы как-нибудь сами будем разбираться», – вот что Иван хотел довести до сведения гостя. В глазах американца, слушавшего мой перевод, светилась грусть, какую испытывает человек, понимающий, что время его ушло. Его соотечественников, уже давно ставших классиками и некогда, по его рекомендации, нами отвергнутых, наконец опубликовали, но не наше (антисемитизм и вообще расизм) в переводе все-таки либо изъяли, либо смягчили. «Мика, – спрашиваю у переводчика Виктора Голышева, которого в просторечии называли «Микой» и который переводил повести Томаса Вулфа, а я писал «врез», переводы читал в машинописи и заметил различия с корректурой, – “чероножопые” куда делись? Где “жиды”?» «Сняли», – отвечает Голышев.

«Основные писатели нашего времени».

Сборник критических статей.

Первым в этом сборнике, изданном в 1990-х годах, значится Андрей Платонов. Что ж, возможно, при дальнейшем «просеивании», среди очень немногих, уцелеет это имя, стоящее сейчас первым в ряду важнейших литературных величин времен нашего упадка. Историки литературы должны будут определить, какому времени принадлежит писатель, который в его время служил разве что объектом нападок и проработок как несвоевременный, а по вкусу пришелся уже в другое время, когда сгладилась острота и не стало нападок, началась сплошная апологетика, а прежние нападки третировали как непонимание, то есть ударились в другую крайность.

На каком месте окажется и в какой форме уцелеет Платонов, предугадать нельзя. Возможно, уцелеет не сам Платонов, уцелеет, если напишут о нём, как писал Абрам Гурвич, проницательно, однако и не как Гурвич: без оргвыводов, с пониманием раскроют, что же сказал писатель и что сказалось в его повествованиях о Ямской слободе – безалаберность почвенных мечтателей, не находящая применения сноровка мастерового и паучья цепкость мужика. Поймут ответ Платонова на вопрос его времени, можно ли с такими людьми построить жизнеспособное общество. Сказанное писателем и досказанное исследователями будет двигаться дальше. В каком объеме и форме – не предскажешь. Читать Платонова, возможно, перестанут, продолжая исследовать и толковать – это может длиться до бесконечности. А вечная жизнь в руках читателей суждена единицам.

Дело о Джойсе

«Время, оставшееся с нами».

Сборник студенческих воспоминаний.

Как у нас звучит имя Джеймса Джойса теперь, не представляю. Наше поколение не читало его романа «Улисс», а если о Джойсе говорили, то осторожно и даже с опаской: один из запретных плодов. В 1922 г. вышедший в Париже нелегально «Улисс» и на Западе оставался не допущен, пока в 1934 г. нью-йоркский судья Вулси не реабилитировал книгу. Тогда и у нас была начата публикация полного перевода. Взялись за дело молодые переводчики, которых называли «кашкинцами» по имени их старшого, Ивана Кашкина. Печатали в «Интернациональной литературе» по главам, успели, прежде чем печатание прекратилось, поместить примерно треть всего текста, у моего отца хранились старые комплекты журнала, и мне удалось хотя бы частично прочесть роман.

Такое творение, как «Улисс», можно назвать тур-де-форсом (tour deforce, франц.) – дерзновенным посягательством на решение задачи чрезвычайной сложности. Джойс втиснул эпическое повествование в один день, из многоликой толпы персонажей сосредоточился на трех, воспроизвел работу их сознаний от размышлений о «Гамлете» до заботы о пищеварении и прочих потребностях человеческого организма, что и скандализировало чопорных читателей. Роман Джойса – грандиозная конструкция, подобие Вавилонской башни, вместилище всех литературных приемов и языков, использованы в романной постройке всевозможные стили, повседневный говор и летописная хроникальность. Считается, хотя автором специально не оговорено, что всё происходит на фоне мифов, богов и героев, показывая, с чего началось и куда пришло – к полнейшей дегероизации. Нашей критикой «Улисс» был расценен как историософия фашизма, перевод «Улисса» прекратили печатать, Джойса упоминали как нам чуждое.

Высказаться о Джойсе я попробовал на четвертом курсе филологического факультета МГУ, в 1957 г. на семинаре профессора В. В. И. Начитанностью в английской литературе В. В. удивила даже Чарльза Сноу, было чему у неё поучиться, и я считал себя её учеником, однако В. В. пожаловалась Роману, декану и завкафедрой, что я свихнулся, (о том же В. В. по телефону сообщила моим родителям, прежде всего отцу, с которым была знакома). Признаком моего безумия служило преувеличение воздействия Джойса на Грэма Грина, о котором я писал курсовую.

Такова одна из типичных и запутанных, словно неразвязываемый узел, ситуаций в нашей тогдашней духовной жизни: мы узнавали последователей, не зная предшественников, потому что предшественники по каким-то причинам считались неудобопоминаемыми. Моя наставница знала предшественников, она же знала, что многие предшественники у нас сделались нежелательны. Самарин меня вызвал: «”Улисса” прочитали?» Читал ли я Джойса? Ведь каждый зарубежный писатель видит в нем образец! «Ну, идите, – говорит Роман, – а то старушка всполошилась, что вы того…». Лет десять спустя свидетели столкновения, бывшие мои сокурсники, совместно со «старушкой», которая помолодела душой, принялись защищать от меня Джойса и вообще модернизм. У меня к модернизму чувство родства, захотел бы отречься, ничего бы из моего отступничества не вышло[36]. Родители мои встретились в мастерской Аристарха Лентулова, основателя «Бубнового валета». Круг знакомств у нас, особенно у матери, был, можно сказать, модернистский. Приходили ко мне приятели и спрашивали: «А это кто?». На стене у меня была приколота фотография Джойса – во времена борьбы за Джойса, которого не допускали.

Одержим Джойсом я был настолько, что был уверен: прорыв, когда написано тупик. Это – в автобиографии Пристли, где он рассуждает об «Улиссе» и говорит cul-de-sac. Слишком занятый, торопясь на конюшню, я, подражая Дон Кихоту, который решил не проверять на прочность своего картонного забрала, однажды уже разлетевшегося на куски, не заглянул во французский словарь и понес мой перевод в редакцию. Там мне поверили, так и напечатали прорыв – посыпались возмущенные письма читателей.

Всё равно нераскаянный, я верил (и верю), что Джойс совершил прорыв, о чем сказал Хемингуэй, принимавший участие в издании «Улисса»: вся жизнь без изъятий и умолчаний стала предметом литературы. Если окинуть взглядом художественную литературу от зарождения, как сделал Данлоп[37], то окажется, что никаких изъятий и не было, но поколение Хэмингуэя, ровесники ХХ века, успели испытать ограничения на себе, они формировались в тени Викторианства, когда книга не должна была вызывать краску стыда на щеках молоденькой девушки. Какой том у пушкинской Татьяны Лариной дремал в тайнике под подушкой? Роман предыдущего, Осьмнадцатого столетия, а Девятнадцатое столетие – век ханжеских запретов. Благодаря запретам необычайно развилась повествовательная техника, изощрившаяся в обход запретов, но многих сторон жизни всё же нельзя было коснуться, поэтому «Улисс» и знаменовал прорыв.

«Прочти же, что о Джойсе писал Олдингтон!» – советовал мне отец, когда мне было важно не что писал Олдингтон, а что я думаю о Джойсе. Уговорил я отца в его очередное письмо Олдингтону, который был с Джойсом лично знаком, вставить, для убедительности, мнение коллективное: «Мой сын и его друзья убеждены в значении Джойса». Олдингтон ответил: «Ваш сын и его друзья правы…» Дальше я уже не читал, размахивая письмом, словно Экскалибуром, мечом короля Артура.

После многолетнего перерыва, когда Джойса у нас разве что упоминали как некое пугало, в 60-80-х годах заговорили о нём и даже стали издавать. Катя Гениева, будуший директор Библиотеки Иностранной литературы, подготовила к изданию старый, сделанный М. П. Богословской и Сергеем Бобровым, перевод раннего романа Джойса «Портрет художника в юности», который решили опубликовать в «Иностранной литературе». Мне после статьи о Джойсе в «Знамени» заказали сопроводительную статью. Роман и статья благополучно появились в «Иностранке»[38]. После этого мы с Катей и с Алешей Шишкиным, сотрудником ИМЛИ, подали заявку на книжное издание в серии «Литературные памятники», зарубежник-ветеран А. И. Старцев согласился быть ответственным редактором, Алеша начал составлять примечания, но моя статья вызвала протест внутреннего рецензента, мой прежний заступник, член Редколлегии Андрей Михайлов, встал на сторону рецензента, работа над изданием застопорилась и совсем развалилась. Насколько я знаю, Кате в конце концов удалось издать «Портрет», но это уже без моего участия. А я, когда первичная битва в борьбе за Джойса была выиграна, повёл борьбу против Джойса, и от меня взялись его защищать те, кто за сочувственный к нему интерес некогда меня же критиковали.

Собственно, я всего лишь подписался под приговором, который Джойс ещё в молодости услышал от старого ирландского поэта: «Нет у тебя достаточно хаоса в душе, чтобы создать целый мир». Хаоса с годами не прибавилось. Населить «целый мир под переплетом», как он того хотел, Джойс не смог. «Улисс», в самом деле, тупик – понял я, что имел в виду Пристли.

Айви Вальтеровна Литвинова, вдова Наркома и соплеменница Джойса, мне рассказала, как она пожаловалась ему: «Трудно читать вашу книгу» и получила ответ: «Писать было трудно». Тот же гомеопатический довод оказался взят на вооружение поклонниками Джойса, точнее, идолопоклонниками, как выразился Хемингуэй, участвуя в борьбе за «Улисса», однако без ослепления. Между тем уравнение «трудно писать, значит, трудно читать» оказалось принято: потрудитесь заодно с писателем, как если бы зрителям в цирке, чтобы оценить искусство канатоходца, предложили пройтись по проволоке.

От начала и до конца «Улисса», кажется, не прочли даже литературные авторитеты, однако они запугивали читателей, требуя от них восхищения тем, чего в тексте не было – увлекательного повествования. Первый акт запугивания – появившаяся, как только роман был издан, статья Т. С. Элиота. Прочел ли роман сам Т. С. Э., неизвестно. На вопрос не отвечает даже специальное исследование «борьбы за “Улисса”». Исследователь рассказывает, как Элиот уговаривал собратьев-писателей уверовать в достоинства и значение романа. Это и раньше было известно, но я ждал, что в подробном описании борьбы за роман будет сказано, читал ли роман главный борец. Однако в книге нет сведений, дал ли Элиот себе труд прочесть им канонизируемую книгу, прежде чем написать свою «директивную» статью (таковы по тону все статьи Т. С. Э., считавшегося литературным диктатором)[39]. «Нет у меня желания, – писал Элиот, – тратить время на выражение моих похвал; книга дала мне все неожиданности, восторги и ужас, какие я только мог ожидать, и на том мы вопрос оставим». Почему же уходить от вопроса, когда требуется ответ? А потому что Элиот предложил особый способ чтения и выразил это своим тщательно продуманным, намеренно-косноязычным слогом (Элиот, как и Борис Пастернак, прошел Марбургскую школу, выученики школы писали так, словно им трудно слово сказать). Прочел или нет роман Великий Том (так называли Элиота), однако объяснил, как трудную для чтения книгу понимать. Нелегко читать, зато можно понимать, – таков выход при авторской неспособности увлечь читателя. Элиот предлагал так относится к его же собственной поэзии, трудной до невразумительности: следом за «Улиссом» вышла его, правленая Эзрой Паундом, поэма «Пустырь», в ретроспективе роман и поэму ставят рядом как вехи в истории современной литературы.

Своего понимания «Улисса» Элиот подробно так и не изложил, он обычно в своих критических высказываниях как бы распоряжался, давая указания, как следует думать, не затрудняя себя доказательствами, почему собственно следует. Рассуждая об «Улиссе», Элиот настаивал на понимании. Будто искушенные читатели чего-то не понимали! Если не понимали, то лишь одного: зачем писать так, чтобы трудно было читать? Понимать можно и нужно любой текст, однако чтение художественной литературы увлекательным делает понимание особое. Чтение захватывает читателя до забвения самого себя, а уж затем, одумавшись, читатель, если захочет, может и подумать над тем, что же он, читая, проглотил, не раздумывая. Элиот предложил понимать «Улисса», как бы разгадывая ребус: вместо удовольствия от чтения удовлетвориться пониманием значения. «Посмаковать», – объяснил мне свой способ чтения любитель понимать.

Элиотовское понимание приняли за норму, требование труда от читателя стало обязательным, и если автор не добился увлекательности, оправдывали автора, даже признавая его недостатки недостатками: «Бывают недостатки лучше иных достоинств». Пишущих с одними способностями стали теснить пишущие с другими способностями, и не попал О. Генри в антологию новелл, отобранных согласно вкусу современного антологизатора. Упадок специальной требовательности – один из признаков омассовления всего, что когда-то считалось уникальным и называлось избранностью.

У гения – преходящее нарушение равновесия между вдохновением и рассудочностью. Шекспировская драма «Мера за меру» и пушкинская поэма «Анджело» содержат важнейшие мысли великих писателей, однако то и другое в их творчестве второстепенно. Фаддей Зелинский назвал «Меру за мерой» драмой «сравнительно посредственной». «Местами пьеса невразумительна», – признал Довер Уилсон. «Много искусства, мало поэзии», – судил Белинский об «Анджело», указывая на отрицательное открытие творческой тайны: нехватка поэтичности. А чем меньше поэзии, тем меньше Правды. Комедию «Мера за меру» Бернард Шоу считал «самым серьезным» произведением Шекспира, но ведь никому не приходит в голову задаться вопросом, серьезны ли «Гамлет», «Король Лир» и «Макбет». Серьезность «Меры за меру» заметна как основное достоинство – умственное, не художественное. Очень серьезны «Серьезные размышления Робинзона Крузо», третий том, следующий за двумя томами «Приключений» и мало кем читанный, но что эта серьезность рядом с отпечатком человеческой ступни, которую в части первой видит на песке Робинзон! Напугавший привыкшего к одиночеству след выражает невыражаемое никакой серьезностью. Как взмах Холстомера хвостом, так и отпечаток ступни – создание с неисчерпаемым смыслом. А рассуждения Робинзона о том, что на необитаемом острове чувствовал он себя менее одиноким, чем в городской толпе, пророчески проницательны, однако принадлежат к нехудожественной деятельности.

Проблема мне представлялась необычайно злободневной: то и дело критический пересмотр сводился к оправданию творческой неудачи. В наше время крупнейшие литературные фигуры – насквозь рассудочны, проще говоря, лишены таланта. О них судят так: «Хорошим писателем назвать нельзя, но писатель великий». Что подобная формула означает? В произведениях «великого» поставлены серьезнейшие проблемы, искусно демонстрируются повествовательные приемы, однако для читателей всё это труднодоступно. Почему? Из-за нехватки таланта.

Поставленный в западной литературе на первое место в ряду важнейших произведений ХХ века «Улисс» служил образцом всему, что производилось с помощью романа Джойса «в качестве повивальной бабки» (об этом и писал Олдингтон). Неудобочитаемость стала признаком содержательности и мастерства. Писатели тянут, как Джойс, рассудочную словесную вязь, выстраивают сложные конструкции, а критики находят себе занятие, анализируя плетение словес и замысловатые построения. Говоря о современном писателе «Он, как Джойс…», имеют в виду, что писателя трудно читать, как будто читатели читают точно так же, как истолкователи, толкуют, изощряясь в понимании ими расковыриваемого и смакуемого текста[40].

Каким талантом одарен Джойс, дает представление его рассказ «После гонок». В рассказе – семь страниц и вроде бы не происходит ровно ничего. Молодые люди побывали на автогоноках, побезумствовали, провели бессонную ночь и встретили восход солнца, а на читателя дохнуло утренней свежестью и молодостью. В студенческие годы, когда я читал «Улисса» кусками, вчитываясь в эпизоды, они потрясли меня. Удивительный словесный рисовальщик, Джойс делал изумительные по выразительности наброски психических состояний. «Мое детство склонилось рядом со мной» или «Она поцеловала меня… Меня… Неужели и теперь это – я». Читал, перечитывал – сердце замирало. Умри литература – лучше уже не напишут!

Как всякий преданный литературе писатель, Джойс был ненасытным читателем, читал «Повести Белкина», понятно, в переводе. Спорно, читал ли он Чехова, но Чехов уже был в атмосфере, и если Вирджиния Вулф говорила о чеховских рассказах: «Вроде бы ни о чем, а горизонт расширяется», то Джойс в пределах фрагмента доводил безсобытийность до крайности: просто идёт жизнь. Если бы Джойс при его способности запечатлеть движение мысли и чувства оказался наделен ещё и дарованием повествователя, то литература достигла бы «страшной высоты Парнаса». Но способный создать поразительный эпизод, лишен был способности повествовать. Тщательно сконструированный текст «Улисса» в семьсот страниц подтвердил пророчество поэта: страницами – озарения, в целом – мертво.

В этом убеждении меня укрепило чтение книги Квини Ливис «Литература и читающая публика». Квини говорила о радикальном разобщении новейших читательских вкусов: если прежде все читающие зачитывались «Приключениями Робинзона Крузо» и «Посмертными записками Пиквикского клуба», то в ХХ веке одни называли шедевром «Улисса», другие были захвачены романом Аниты Лоос «Джентльмены предпочитают блондинок» – два литературных события 20-х годов. Романа Аниты Лоос я ещё не читал и понял противопоставление так: истинная литература и поделка. Когда же «Джентльмены предпочитают блондинок» я прочел, оказалось, совсем не поделка: умно, умело и занимательно, хотя предмет – переписка двух глуповатых бабенок, но тот самый случай, когда низостью предмета измеряется высота искусства. Если бы у Джойса было повествовательное дарование Аниты Лоос… Однако у рисовальщика – не рассказчика, такого дарования не было. Джойс упорствовал в самоутверждении, доказывая себя в том, в чем несилен, и это ему удалось при сочувственной поддержке. Так началось и так продолжалось. Была произведена переоценка литературных величин, из настоящего и прошлого стали избирать образцы «трудной» прозы и «трудной» поэзии. Некогда поставленное на второстепенное место выдвинулось вперед. То и другое существовало всегда, разумелось само собой: были и есть значительные (по содержанию) авторы, которые умны, серьезны, умелы, но, увы, бездарны. Однако эта иерархия постепенно перестраивалась: достоинства усматривались в том, что не считалось достоинством.

«Все жанры хороши, кроме скучного», – говорил Вольтер. Вопреки вольтеровской поговорке скучное объявили занимательным, если его понять. Находили достоинства, каких и не было: «умеет рассказывать», когда именно этого и не умеет. Литературный парадокс нашего времени: небольшие писатели талантливы, большие – бездарны соразмерно с задачами, которые берутся решать, они, как Джойс, ставят серьезные проблемы, но ихрешения неудачны творчески. Из наших современников – Гюнтер Грасс, о нем пишут: «Он, как Джойс…» Что – как? Многозначное и неинтересное (мне, по крайней мере).

«Писать, чтобы читали», – девиз Диккенса. Если же читателям передоверяется «дописывать» то, чего сам автор не написал, значит, требовать от читателя усилий не по чину. «Постыдились бы вы, писатели!» – нашел я читательское высказывание по адресу писателей современных, серьезных и неудобочитаемых. Нашёл начертанным на форзаце забытого романа Роз Маколей «Рассказано идиотом». Этот «семейный» роман, названный словами из «Макбета», предшествовал «семейному» роману Фолкнера «Шум и ярость» – из того же шекспировского монолога. А читатель, видно, обнаружил, что можно писать понятно и увлекательно о том же, о чём непонятно и неувлекательно писал Фолкнер.

Урок очевиден: нужно новаторствовать, делая все по-другому, но – делая! Рассказывайте по-своему, но рассказывайте, новаторское произведение должно в обновленном виде содержать традиционные составные повествования ради всё того же результата – непонятное становится понятным, скука – занимательной. Если же непонятное так и остается непонятным, а скука остается скучна (и признается истолкователями неудобочитаемого), тогда это не искусство, а другой род деятельности.

Мой тезис о неудобочитаемости современной литературы приняла Инна Роднянская, но возразила: «Это и есть литература»[41]. Литература выродившаяся? «Разве трудночитаемое не прочитано и даже перечитано?» – спрашивали мои оппоненты. Вопрос: кем? Необычайно разросшейся специализированной аудиторией. Исчисляемая десятками и даже сотнями тысяч эта аудитория количественно почти неотличима от читающей публики. Ежегодная конференция Ассоциации Современной Словесности (MLA) собирает до 10 000 (десяти тысяч) участников, в Америке свыше полутора тысяч университетов, в каждом – кафедра словесности, и каждый студент должен приобрести книгу, указанную в списке обязательного чтения.

Написанный под влиянием «Улисса» постмодернистский роман Томаса Пинчона «Радуга земного притяжения» включен в учебные программы, хотя непонятность романа признана даже апологетами автора. Так и сказано: да, непонятно, однако всё равно предлагается понимать и восхищаться. Читал я раннего, понятного Пинчона: заурядно. В крупнейшие писатели он выбился по другой шкале, как выбивались в гении авангардисты скромных традиционных способностей.

Между тем размножившийся «наш брат» литературовед, он же преподаватель, внушает студентам необходимость потрудиться, читая, но те же литературоведы признают: если Фолкнера, который следовал Джойсу (не признавая того), исключить из программ, то спрос на него сократится до трех процентов, а сейчас книжные магазины затоварены Фолкнером, кажется, если кого и читают, то – Фолкнера. Автор «Шума и ярости» утверждал, будто он не читал «Улисса», – маловероятно, всё же возможно – влияние «Улисса», подобно летучей пыльце, уже распространилось в атмосфере времени. Вреднейшее из последствий влияния Джойса, о которых говорил Олдингтон, – лицензия выходить на публику с тем, что традиционно считалось неудавшимся и, как отметил Палиевский, оставалось в письменном столе. Добровольно читают трудночитаемое немногие, читают из-под преподавательской палки. Сталкивался я с изучавшими Фолкнера, сталкивался буквально, в полемике, а встречать читавших его почти не приходилось. Присоединившись к тем, кто спрос на «труднодоступную» литературу считает потреблением навязываемым, как навязывают «трудную» литературу во главе с «Улиссом», попал я в хвост очереди, где когда-то стоял одним из первых.

«Гений ошибок не делает, ошибки его сознательны и обозначают открытия».

«Улисс».

«Пикассо уже имеет тысячи, а я ещё не получил ничего».

Джеймс Джойс.

«Если бы Джимми занялся музыкой, у нас появились бы какие-то деньги».

Вдова Джеймса Джойса о муже в интервью БиБиСи.

Оказались мы с моей бывшей наставницей в конфликте, когда оба сменили вехи. В то время заведующим Кафедрой зарубежной литературы вместо покойного Самарина стал Леонид Григорьевич Андреев. Он пригласил меня прочитать спецкурс «Соотношение теории и практики творчества, критики и литературы». Новейшее теоретизирование есть оправдание бездарности – таков был мой тезис. На Западе правила Критика с большой буквы, подмявшая под себя литературу и превратившая литературу в сырье для критической промышленности, а литература подстраивалась под критерии Критики. Тезисы обсуждались на кафедре. «Такие лекции принесут нашим студентам вред», – сказала В. В., некогда объявившая меня свихнувшимся, едва я заговорил о Джойсе. Андреев не дрогнул, курс я прочитал – в его присутствии. Леонид Григорьевич нашел время посещать мои лекции, чтобы не дать распространиться ложным слухам.

«Джойс, Джеймс (1882–1941) – английский писатель. Представитель реакционной литературной школы».

Большая Советская Энциклопедия, 2-е изд. 1952, том 14, стр. 231.

В России на «Улисса» обратили внимание, как только роман появился в полулегальном парижском издании двадцатых годов, и в нашей печати были опубликованы переводы отрывков. За этим стоял Евгений Замятин – доискалась Екатерина Гениева. В 30-х годах началось и прервалось печатание полного перевода, прервалось, потому что роман был сочтён… Причина похоронена под спудом кривотолков. Если бы не услышал я от отца о реальной причине, то вместе со всеми думал бы, как и до сих пор думают, будто печатать у нас перевод романа прекратили, потому что «Улисс» есть некий неприемлемый изм. Да, изм, но не модернизм, как принято думать. Мой отец знал обстановку вокруг Джойса, переводы отца появлялись в те же годы там же, в «Интернациональной литературе», где под водительством Ивана Александровича Кашкина (с ним отец был хорошо знаком) переводили и печатали «Улисса» с «продолжением». Печатали-печатали, и вдруг продолжения не последовало, арестовали одного из переводчиков, Игоря Романовича. Уже в 80-х годах наследник «Интерлита», журнал «Иностранная литература» решил напечатать роман в новом переводе безвременно скончавшегося Виктора Хинкиса, довершенном Сергеем Хоружим, и на совещании в редакции я сказал об известной мне со слов отца причине, по которой печатанье романа в своё время прекратилось: роман был сочтен антисемитским.

Принимавший участие в редакционном совещании по «Улиссу» Вяч. Вс. Иванов мне возразил: «Уж если говорить об антисемитизме, то у Джойса есть эпизод с антисемитами». Однако публикации у нас «Улисса» помешал не эпизод, речь шла не о юдофобах, изображенных Джойсом по-флоберовски, методом остранения: объективновыразительно.

Из трех основных персонажей романа, важнейшими являются два: преподаватель истории, мятущаяся поэтическая душа, ирландец Стивен Дедалус, и – служащий рекламной фирмы, еврей Леопольд Блюм. «Почему же в центр современного псевдоэпоса поставлен еврей?» – с таким вопросом к Джойсу обращались читатели-современники. Вопрос понятен: прочли «Улисса» так, как сказано в Большой Советской Энциклопедии, где выделен Блюм: «В главном произведении [Джойса] – огромном романе «Улисс» – представлен один день из жизни рядового дублинца. Изображение извращенной психики мещанина, циничное копание в его грязных чувствах подчинены реакционной цели – показать человека антисоциальным и аморальным».

«А мне Блюм видится очень милым», – в разговоре со мной возразила молодая американка, преподаватель литературы, для которой «Улисс» стал историей, и в дымке лет острота проблемы – реальный или кажущийся антисемитизм романа – стала незаметной. А преподавательница, дипломированный специалист, которой думалось, что Блюм просто симпатичен, не собиралась в проблему всматриваться, она, подозреваю, цитировала без кавычек книгу книг о Джойсе, его биографию, написанную Ричардом Элманом, евреем. У Элмана сказано: Джойс изобразил «милого еврея»[42]. Сказано справедливо, но изобразить нечто «милое» после Флобера, читанного Джойсом и оказавшего на него влияние, не означает умилиться. Джойс не юдофоб, он – флоберист.

«Простое сердце» Флобера – образец повествовательной объективности: привязанность к попугаю, конечно, трогательна, но при ближайшем рассмотрении – вот что такое пламенная любовь простых сердец, чувство почти животное. Наш отечественный образец той же изобразительной объективности: чеховские «Попрыгунья» и «Душечка». В «Попрыгунье» Дымов тоже милый, душевный, чудесный человек, хороший муж, надежный друг и выдающийся ученый, но, если присмотреться, тряпка, как эти чудесные русские люди. Среди них попадаются такие, как Пржевальский, но и те, вроде Дымова, быстро сгорают: где сядешь, там и слезешь, они и не понимают, если говорят им просто и ясно о том, что их ждет, если не опомнятся и не возьмутся за ум. «Душечку» перетолковал как апологию женской привязанности восторженный читатель – Толстой, но всё же он определил авторский замысел: «Чехов хотел унизить женщину…». Унизил, но как! Художественно-объективно, что после Флобера и его ученика Мопассана, стало нормой литературного изображения, а Чехов сознавал, что пишет после Мопассана, как Джойс писал после Чехова. Присматриваясь к Леопольду Блюму, передавая всевозможные оттенки его поведения и облика, Джойс предлагал читателям сделать выводы, а читатели – не простаки, читали так, как написано, изобразительно-объективно: «милый еврей» – средний человек. Но почему же мировой посредственностью выставлен не Том Смит или Джо Браун, а Лёва Блюм?!

Рекламный агент в «Улиссе», конечно, не инфернальный иудей, укрыватель краденного из «Приключений Оливера Твиста», но, действительно, по авторскому замыслу, тот самый оказавшийся результатом мировой истории мещанин. Джойс не хотел сказать, как Достоевский, будто «наступает царство жида», однако массовое измельчание свел к еврею. Если замысел «Улисса» перевести на язык консервативной историософии, а Джойс был в ней начитан, то в романе ставился тот же вопрос, что ставили со времен Вальтера Скотта и дальше через Карлайля, Джона Стюарта Милля к Герцену, Константину Леонтьеву и, наконец, к Александру Кожеву, который в российской обработке вывез на Запад гегелевскую идею «конца истории». Вопрос, который все они ставили: что же выходит? Великие люди бросали жребий и пересекали роковой Рубикон, переходили высоченные Альпы, одерживали грандиозные победы, терпели героические поражения, ценой большой крови совершали эпохальные перевороты, и все ради благополучия обывательской заурядности? Стоило ли ценой огромных жертв творить грандиозные дела, чтобы некий Блюм благодушествовал и, как картинно изображено в «Улиссе», с аппетитом кушал за завтраком, «употребляя в пищу внутренние органы животных и птиц»?

К чему пришел мир, в этом суть продуманного, старательно выстроенного, пусть мертворожденного, повествования. «Грядет всякий и каждый», рассуждая о «Гамлете», пускает слюну, подглядывая на пляже за девочками, не просто ест, а, выражаясь по-культурному, как люди, «употребляет в пищу». Однако теперь, объявив «Улисса» «романом века», эту новейшую «Войну мышей и лягушек» толкуют наоборот, шиворот-навыворот. «Улисс», оказывается, не иерокомический, а героический эпос. В похоронном плаче расслышали гимн человечности. Подобное истолкование – деконструкция, насилие над текстом, извращение смысла. Джойс сам, по его словам, собирался дать своим истолкователям работы надолго, однако в пределах своего замысла. «Улисс» – последнее слово литературы, сказанное мучеником творчества, не обладавшим гением для воплощения замысла, но восполнившим нехватку сознательностью ради того, чтобы изобразить плачевный итог истории. И этот сверхсознательно подведенный творцом «Улисса» пессимистический итог перетолковали на свой лад как залог светлого будущего.

У меня на глазах поучительное зрелище развернулось у дверей публичной библиотеки университетского города Беркли. Там учредили прекрасную традицию: возле библиотеки на улице добровольцы вызываются и через микрофон читают отрывки из классики, а прохожие останавливаются и слушают. Как-то иду и слышу – «Улисса» читают. Но как? Джойс был предельно сознателен, нынешние читатели, похоже, не сознавали, что же они читают. Читали заключительные страницы романа, внутренний монолог третьего важного лица в романе – супруги «милого еврея», ирландки Молли-Мэрион. Человеческая самка, как характеризовал её Мирский, существует на уровне инстинктов, наставляя мужу рога. Таковы библейских времен Адам и Ева в конце истории: он – воплощение пошлости, обыватель, запомнивший несколько ученых слов, смысл которых понимает не до конца, она – обыкновенная похотливая баба, сейчас бы сказали, сексуально озабоченная. Но любители художественного слова не чувствовали иронии, исповедь, пусть не потаскухи, но всё же особы непримерного поведения, читали, будто прощальное обращение Джорджа Вашингтона к войскам. Подобно моей американской молодой собеседнице, постаравшейся не понять, почему выведенный Джойсом «милый еврей» обеспокоил и возмутил читателей-современников, чтецы, возможно, тоже были знакомы с биографической книгой Элмана и следовали его толкованию внутреннего монолога неверной супруги, а толкование являлось перетолкованием, сглаживало смысловые углы. Готовность добровольной давалки, говорящей «ДА» (sic!) каждому желающему посягнуть на её невинность, биограф Джойса решил истолковать как манифест человекоутверждения и предвестие будущего. У Джойса нет никакого будущего, кроме измельчания, омассовления и вульгаризации. Ничего иного автор «Улисса» в современном мире не видел и на будущее не предсказывал. Но книга Элмана, обширнейший источник сведений, тоже своего рода тур-де-форс, решает принципиальные проблемы хорошо известным нам вывертом – уходом от вопроса и неназыванием вещей своими именами. Где у Джойса представлена пошлость, там биограф видел человечность.

Читатели-современники, понимая, что в «Улиссе» все неспроста, у автора романа спрашивали, зачем в массовидной толпе, им обозначенной, на первом плане поставлен еврей? Тревога отвечала духу времени: вскоре начнется решение «еврейского вопроса». Вот почему понимающие современники, чувствуя, что в воздухе пахнет грозой, были смущены «милым евреем», поставленным в средоточие современной гобсовой схватки. Джойс, им казалось, это один из умов изощренных и незаурядных, однако обессилевших в поисках решений насущных проблем эпохи, и склонных за решением обратится к патриархальной идее порядка в духе почвеннического фундаментализма, принявшего в ХХ веке форму фашизма или национал-социализма. В «Интернациональной литературе» появилась статья Миллер-Будницкой, она с пониманием определила «философию истории и культуры Джойса» как безысходно-пессимистическую, неприемлемую для непоклонников Шпенглера. Но определить значило обвинить. Роман прикрыли. Романовича арестовали.

Стало быть, печатанье «Улисса» у нас прервалось, потому что арестовали одного из переводчиков? Не потому, а после… Назвать перевод причиной ареста или арестом объяснить остановку перевода мой отец не решался. Не могла поставить эти два события в связь и переводчица Елена Сергеевна Романова, тоже печатавшаяся в «Интерлите», мало того, ответственный работник Иностранной Комиссии Союза писателей, её подпись стояла под адресованным Джойсу рекомендательным письмом для Вишневского, который ехал в Париж и собирался посетить автора «Улисса». Знала Е. С. закулисы литературной жизни, погибшего знала, но лишь вздохнула: «Бедный Романович!». «Его ведь арестовали из-за Джойса», – вдова Романовича доверилась Екатерине Гениевой. Что значит «из-за»? Если в самом деле из-за Джойса как Джойса, почему же арестовали одного, когда переводили коллективно? Если же беднягу переводчика арестовали за индивидуальную провинность, то какую? На этот вопрос Кате доискаться ответа не удалось.

Иосиф Бродский, мне кажется, поторопился считать самоооче-видной причину ещё одной трагической истории тех же дней – арест и гибель переводчиков антологии английской поэзии. И казус с «Улиссом» надо выяснять, конкретизируя: кто и что решил, кто заклеймил и кто запретил. С тех пор Джойс и «Улисс» стали у нас табу. Антисемитизм как причину не называли. Не называли, возможно, те же люди, что, вслух рассуждая о причинах запрета, под сурдину объявляли запрет «Улисса» актом закручивания гаек. Они же говорили о том, что Джойс играет на руку фашизму. Говорили о реакционности в целом, хотя вернее было бы сказать о консерватизме: Джойс не был реакционером, его пропагандист Т. С. Элиот – был. В нашей теории и практике от этого разграничения отказались, вычеркнув из нашего культурного обихода крупнейших мыслителей консервативного толка, а таковыми они были со времен Платона. Разобраться надо, кто вычеркивал. По моему убеждению, проверенному на практике, часто, очень-очень часто вычеркивали, а затем возмущались вычеркиванием не другие, а те же, одни и те же приспособленцы, они приспособлялись то к тому, то к этому, лишь бы оставаться на плаву и наверху, как того хотелось «старушке», которая донесла начальству, что я чуть ли не помешался, но, к счастью, начальством оказался Самарин, он надо мной посмеялся: «Говорят, вы несколько того…»

Чем дальше, тем всё больше ярлыки, навешиваемые на роман Джойса, как обычно у нас бывало с ярлыками, имели всё меньше отношения к объекту, на который ярлыки навешивались. Если «Улисс» – модернизм (конечно!), то чем же неугоден модернизм? На словах – реакционность, на самом же деле модернисты считались антисемитами, тот же Джойс. Каждый, кто выражал о запутанной проблеме своё мнение, изъяснялся не прямо, проясняя одну сторону, не прояснял другой, причём, по разным причинам, то ли потому, что автор «Улисса» – антисемит (что в 30-х годах вызвало настороженность), то ли потому, что он – еврей (по этой «причине» в 80-х годах Госкомиздат вычеркнул имя Джойса из престижной серии «Литературные памятники»). Мистифицированной у нас оказывалась едва ли не всякая проблема. Запутанная сама по себе, она выступала под псевдонимом, как определил Лесик Аннинский: проблема заключается в чем-то одном, а название проблеме дано другое.

Это – универсально, особенно там, где всё разыгрывается по правилам политической благопристойности, чтобы никого не обидеть даже всего лишь постановкой проблемы. Нельзя собаку назвать собакой, полагается говорить друг человека, а если это друг американца или американки, то следует сказать – псовый, проживающий в Соединенных Штатах.

Как все на свете, изыск не новый. Гете с Шиллером написали цикл эпиграмм, высмеивая словесное ханжество, но неумирающая привычка возобновилась, приемы отработаны, что угодно переименовывается цивилизованно, а у нас по-обыкновению нецивилизованно, и в любой дискуссии приходилось долго выяснять, о чем собственно речь? Установить это было нелегко, потому что проблема заключалась не в обсуждаемой проблеме, а в долголетней и многослойной склоке, вспыхнувшей в силу случайных обстоятельств в связи с проблемой.

Кто-то кому-то помешал, кто-то на кого-то донес, а этот кто-то действовал не один, один за всех, а все за одного, и образовалась куча мала, до проблемы как таковой и не доберешься, пока не разгребешь, по словам А. Ф. Лосева, шелухи, накопившейся вокруг проблемы. Понятие о символе попало у нас под подозрение, согласно Лосеву, потому что Ленин раскритиковал Плеханова за его теорию иероглифов. Стало быть, не в теории суть, а кто и кого критиковал за теорию.

В спорах о Джойсе темнили слыхавшие, что Джойс – модернист, поэтому с Джойсом надо бы, само собой, бороться, но, с другой стороны, раз он запрещен, значит, замечателен и, при сочувствии запрещенному, следует протащить Джойса как реалиста, разумеется, особого, современного реалиста.

«Всеволод Вишневский… оказался сильно уязвлен атакой Мирского и нанёс ответный удар, решительно возражая против отрицательного отношения к Джойсу».

Н. Корнуэлл. Джойс и Россия. Санкт-Петербург, Изд-во «Академический проект», 1998.

Спор 30-х годов о Джойсе между Дмитрием Святополк-Мирским и Всеволодом Вишневским завершился, как завершались у нас споры теоретические – практическими оргмерами, и участник дискуссии стал жертвой репрессий. Однако поражение потерпел не тот, кто, согласно нашей логике вещей, должен был потерпеть поражение, не защитник – противник Джойса попал под удар: погиб критик Джойса-модерниста. Схватка с парадоксальным исходом занимала меня со студенческих лет и продолжала занимать, когда стал я работать в ИМЛИ, тем более что мой отец знал Дмитрия Петровича Мирского, а моя начальница Диляра знала Всеволода Вишневского.

В 30-е годы, в отличие от моего времени, модернизма не боялись. Мирский с Вишневским модернизм называли модернизмом, они спорили о Джойсе, об одном и том же, не то что у каждого был свой Джойс, им чужд был тот способ интерпретации, который Михаил Эпштейн по справедливости назвал присвоением. Участникам спора не виделось и не думалось, они видели и знали, что это за явление, у них не было разногласий в определениях, не было разногласий и в оценках. Из одинаковых определений и сходных оценок они делали разные выводы. Джойс – модернист, модернизм – исторический пессимизм и философский агностицизм, с этим ни один из них не спорил. Но может ли советский писатель почерпнуть из философии исторического пессимизма нечто для себя полезное? Если верить в то, что мы строим новый мир, за которым сияющее будущее, зачем же поддаваться страхам, что наступает вселенская ночь и мир объемлет беспросветный ужас? (А Джойс был в том уверен, начало Второй Мировой войны он воспринял как осуществление своих предчувствий.) Спорили об отношении к неприемлемой для нас идее, но против обычного у нас порядка, оказался поверженным не Вишневский, съездивший к Джойсу на поклон и услыхавший от него вопрос, зачем же советский писатель напросился к нему, если в Советском Союзе «Улисс» запрещен? Слухи небеспочвенные, но преувеличенные: запрещения не было. Переубедивший Джойса и переспоривший Мирского, Вишневский вернулся энтузиастом джойсизма, он говорил, что у Джойса следует учиться, а пострадал Мирский, который утверждал, что советским писателям Джойс ненужен. Как же это получилось?

Спросил я Веру Александровну Гучкову-Трейл, собиравшуюся выйти за Мирского замуж. Её ответ это, по-моему, ключ к тайнам нашей литературной истории, один из ключей, что вручила мне судьба, вроде железнодорожной стрелки, открывающей путь переводом состава на другую линию. «Вы думаете, Диму интересовала литература?» – вместо ответа на мой вопрос задала вопрос Вера Александровна. Простите, что же ещё могло интересовать того, кто только и занимался тем, что писал о литературе? Не словами я это выразил – недоуменным взглядом. Взглядами мы обменивались, рассматривая портрет Мирского на фронтисписе наконец-то вышедшего сборника его статей. Привёз я книгу в Кембридж, где жила В. А., приехали мы туда с нашими преподавателями английского языка учить англичан русскому и познакомились с Верой Александровной. Отдавая Гучковой книгу её несостоявшегося жениха, я ожидал, что она растрогается, а Вера Александровна усмехнулась и услыхал я от неё слова, что явились для меня откровением.

… Первые слова человека на Луне – кто же их не знает? Но мне удалось узнать нечто отличающееся от всемирно известной символической фразы «Шажок человека – рывок человечества». «Здесь сыро», – вырвалось у землянина при виде лунной поверхности. Трансляцию высадки я слушал по «Голосу Америки», а на культурном форуме в Тбилиси оказался за одним столом с участником лунного полета, генералом Майклом Коллинзом. Решился, пользуясь случаем, проверить у него, не ослышался ли я, услыхав: «It’s wet». «It looks like wet», – уточнил Майкл Коллинз. – «Похоже на сырость». Когда командир экипажа Нил Армстронг начал спускаться из космического корабля, ему показалось, будто внизу поблескивает лужица[43].

«Верно, окисляется, но не так и не там, как думали раньше», – поправил меня биохимик В. А. Энгельгардт, когда мнение Герберта Спенсера «Смех есть окисление» я уже готов был в комментариях к статье Луначарского о Свифте квалифицировать как «устарелые взгляды».

Дед Борис имел сведения от полковника Найденова, входившего в комиссию по приему самолета Можайского: летательный аппарат подпрыгнул – не взлетел.

Отставной драгун Демидов на парадах видел, что царь нетвердо сидел в седле, называл старик и настоящих всадников, о которых никто не слыхал: Булацель и Химец.

В историях советской критики до сих пор пишут: того-то взяли за фрейдизм, этого – за поток сознания. Не скажи мне отец, не узнал бы я почему прекратилось у нас печатание перевода «Улисса», и никто бы не узнал, в чем суть спора о Джойсе, не поговори со мной обладательница достоверного знания причины гибели её жениха.

Вера Александровна произнесла, твердо, без иронии: «Дима хотел власти» Willie zur Macht, ницшеанская воля к власти, была бы наследственно-естественна для сына Председателя Государственного Совета, но литератор… Нелитературной была подоплека наших литературных дискуссий, не в литературе заключалась и суть спора двух литераторов о Джойсе. Перед публикой на подмостках разыгрывалась полемика о модернизме, «нужен ли Джойс нам или не нужен», а за кулисами шла битва, имевшая к данному предмету такое же отношение, какое сценические сукна имеют к лесу или озеру. Борьба велась за литературную власть, и в этой борьбе Вишневский взял верх. Если «Дима» хотел власти, то у «Севы» желание оказалось, очевидно, сильнее.

Диляра рассказывала, как «Сева» о «Диме» говорил и писал: «Князь охамел». А в дневниках у него есть угроза Мирскому: «Получит по рукам». Ни «левых», ни «правых» там не было. Нам нетрудно это себе представить: не было ни левых, ни правых в спорах о демократии, пока шла перестройка, были готовые и неготовые перестроиться, то есть приступить к захвату государственного добра. Так и в борьбе за литературную власть были кто посильнее и кто послабее, и кто-то оказался сильнее, понятно, не в истолковании «Улисса». Центр схватки находился не там, где читая зубодробительные статьи, искал его я и до сих пор ищут.

Когда вышла книга об интересе к Джойсу в России, я в порядке переписки познакомился с автором и пытался завести разговор о том, почему, по его мнению, когда Джойса у нас перестали печатать, удар обрушился на того, кто отнесся к Джойсу отрицательно. Автор книги о российской рецепции Джойса, искавший в сочувствии Джойсу протест против догматизма, уходил от вопроса, а потом ушел на пенсию, и наша переписка прервалась. Есть и другие авторы, которые по-прежнему ищут причины критической смертоносной схватки вокруг Джойса (и не только Джойса), разграничивая левых и правых, передовых и отсталых, преследуемых и преследователей. Ищут и не находят того, что ищут. Получив доставшийся мне по счастливой случайности ключ, скажу: не там и не то ищут! Противнику Джойса дорого обошлась критика Джойса, ибо дело было не в критике и не в Джойсе.

Английский биограф Мирского недоумевает, зачем Мирский писал об Олдингтоне, когда о нем будто бы «не знали даже англичане»[44]. На самом же деле, когда Мирский писал об Олдингтоне, автор «Смерти героя» и «Все люди враги», являлся самым известным английским писателем. Как мог допустить подобный недосмотр биограф? Отсчет не по системе сложившихся и устоявшихся представлений, а согласно мнению, моему мнению. Молодая американская преподавательница так и сказала, что один из трех центральных персонажей «Улисса» ей кажется милым, о том, что тот же персонаж озадачил и возмутил читателей-современников, она не знала и не считала нужным знать. Ученый, изучавший восприятие Джойса в России, не доискивался причин гибели критика, который высказывался против Джойса, ученый исходил из того, что у нас вообще были против Джойса. Наш поэт, ставший и американским поэтом, считал само собой разумеющимися репрессии, которым подверглись составители антологии английской поэзии, и говорить о том, почему подверглись, считал излишним. Мне же кажется, говорить ещё и не начинали.

Как Сталин «Гамлета» запретил

«У нас Гамлет сильный».

Б. Н. Ливанов – Сталину.

Сталин запретил «Гамлета» во МХАТе – принято как факт и повторяется в театроведческих и нетеатроведческих трудах. Слышал я разговоры об этом в начале 90-х годов на вашингтонской конференции «Шекспир при коммунизмах» (sic!), спрашивал участников, каковы источники версии. Оказалось, слухи. А вот как о том вспоминал исполнитель главной роли Борис Николаевич Ливанов, что я слышал от него не раз с подробностями и продолжением, какие в данном случае не идут к делу[45].

Суть рассказа Ливанова: в сороковом году на приеме в Кремле, вдруг некто не в штатском, военный приглашает Бориса Николаевича следовать за собой. Ну, думает артист, доигрался. Однако попадает он в зал, где «известные всё лица». Жданов у рояля – музицирует. Входит Сталин, и Ливанов оказывается с вождём лицом к лицу.

Над чем в театре идёт работа, спросил вождь, и услыхав, что ставится «Гамлет», выразил недоумение: «Ведь Гамлет – слаб». На том же приёме был показан фильм «Если завтра война». А в театральной и не только театральной литературе гамлетизм толковался как синоним слабости, гамлетизм – слабость, так и сказано в Литературной энциклопедии 30-х годов.

«У нас Гамлет сильный, товарищ Сталин», – отвечал актер. «Это хорошо, – отозвался вождь, – Ведь слабых бьют». И запретил «Гамлета»? Это случилось при Сталине, но как случилось? Постановка не состоялась будто бы по велению вождя, а на самом деле из-за внутритеатральной склоки, и в результате сама стала трагедией, являя прямо по Шекспиру «вид ужасный» со сценой, усеянной трупами.

«…С Ливановым. Его умные мысли о Гамлете».

Юрий Олеша.

Шекспир был раной в душе Ливанова. В молодости блеснул он в роли Кассио – стало понятно, что такому великолепному офицеру нельзя было не завидовать, нельзя к нему не ревновать. Единственный, кто сыграл, что у Шекспира написано, говорили знатоки-театралы о Ливанове в постановке «Отелло», в целом не удавшейся. Но тому же актёру в расцвете сил так и не удалось сыграть уже готового к выпуску Гамлета, а на склоне лет и на вершине признания он всё никак не мог добиться постановки «Короля Лира». «Только в России, – однажды произнёс своим бархатно-рокочущим голосом Борис Николаевич, – могут себе позволить, имея актера, годного на шекспировские роли, не дать ему сыграть этих ролей». Сказал он это в разговоре с Полом Роджерсом, тот приехал в Москву с постановкой «Макбета», я их беседу переводил и при словах о позволенности запнулся. Англичанин слегка подтолкнул меня: «Переводите!» А услыхав, что было сказано, видимо, решил – переклад поганый, как выражался наш популярный комик, смешивший смесью московского с миргородским. Английский актер, вероятно, подумал, будто советский собрат ещё не решил, как исполнять заглавную роль и спрашивает совета. «Поднимитесь во весь ваш великанский рост, – взялся британский Макбет объяснять русскому Лиру, – и пусть все три дочери окажутся простерты ниц перед вами…» Тут уж Борис Николаевич бросил на меня взгляд сердитого недоверия: «Ты в своём уме? Разве нужны мне советы?» Он, вероятно, тоже подумал: не то я перевожу! А Роджерс стал советовать, уже представляя себя, до чего выразительно предлагаемая им мизансцена получится у русского исполнителя с редкостными данными.

Пола Роджерса я видел и на сцене, и на экране, актер добротный, прошедший выучку в англо-американской студии коренного мхатовца Михаила Чехова, сыграл он весь положенный ему репертуар, недостатка в занятости образцовый профессионал не испытывал. А что помешает осуществить свой замысел мхатовскому исполину, если это милостью божьей актер, с головы до ног – актер? В чём состояла the rub, загвоздка, соплеменнику Шекспира, я думаю, и в голову не могло прийти.

«Вы знаете содержание пьесы? В ней нет ничего оскорбительного?».

Вопрос Клавдия Гамлету. Подстрочник М. М. Морозова.

Итак, на слова о сильном Гамлете вождь отозвался положительно. Когда же на другой день Ливанова стали расспрашивать, что сказал Он, Борис Николаевич отвечал: «Товарищ Сталин не уполномочил меня передавать содержание нашей беседы».

Кто тогда не жил, тому не понять, что ответить следовало именно так, если была тебе дорога своя голова и головы твоих родственников. В беседе Борис Николаевич был очень находчивым, однако не безрассудным. Повтори он, хотя бы слово в слово, ему сказанное, рисковал услышать: «Не много ли на себя берёте, товарищ Ливанов? Разве Сталин уполномочил вас передавать содержание вашей беседы?». Полагалось ждать до четырех часов пополудни, когда мнения, высказанные вождем накануне, передавались в народ через Директора Большого Театра, отвечавшего за проведение творческих встреч с руководством. И вот уже вполне официально во МХАТ был сообщен сталинский отзыв о состоявшейся беседе: «Приятно поговорить с мыслящим артистом».

Какой же ещё апробации нужно? Но ситуация в духе того времени: из чего угодно выводы сделать можно было какие угодно согласно со своими целями, сделать на свой страх и риск, по обстоятельствам, при наличии сторонников и надежной поддержки. А групповая склока уже кипела. Сталинские слова о «мыслящем артисте», вместо санкции на постановку, поддавались истолкованию, и поползли по театру слухи, будто высшего одобрения «Гамлет» с Ливановым в главной роли всё-таки не получил. И всё? Далеко не все. Вот парадокс. В той же беседе Сталин выразил неодобрение чеховским постановкам. Сказал: «Чехов расслабляет». «Спектакли хорошие, товарищ Сталин», – решился возразить актер. «Тем хуже», – последовал ответ. А спектакли не сняли и не думали снимать!

Как же это получается? О «Гамлете» сказано «хорошо», а спектакль не состоялся. О Чехове – «Зря поставили», однако «Три сестры» и «Вишневый сад» продолжали идти и с большим успехом.

Ослушались Сталина? Не нашлось заинтересованных слушаться. Нашлись бы желающие, доложили бы кому следует, спектаклей бы не стало, но все, кому надо, в спектаклях были заняты, а Хмелёв-Тузенбах и Ливанов-Солёный представляли выразительную пару сценических оппонентов.

Грянула война. Стало не до «Гамлета». Но работа над постановкой прервалась потому, что оказался арестован режиссер Сахновский. В тот момент глава труппы и руководитель постановки Немирович-Данченко был не с театром (это мне говорила Евгения Казимировна), но как только воссоединились, Владимир Иванович спрашивает Ливанова, репетируется ли «Гамлет». «Не репетируется» – «Почему?» – «Нет Сахновского» – «Где же он?» – «Не знаю» (рассказывал Б. Н.).

Глава МХАТа, имевший доступ на самый верх, вызволил режиссера, работа над «Гамлетом» должна была возобновиться, причём в числе неотложных. Об этом театру дал знать Председатель Комитета по делам искусств, впоследствии мой научно-административный шеф, академик М. Б. Храпченко. «Вот какие дела, подумать только», – из Москвы, когда театр ещё находился в эвакуации, пишет Ливанову его друг, Борис Пастернак, чей перевод по рекомендации Ливанова был взят для постановки (хотя актер ещё и помогал переводчику дорабатывать перевод, однако осталось поэтом не удостоверено – оберегал свою оригинальность и неповторимость). Как бы там ни было, Храпченко уже вызвал поэта для беседы и подтвердил, что пора репетировать «Гамлета».

С возвращением МХАТа в столицу репетиции пошли, вёл их, при участии Сахновского, сам Немирович-Данченко. Беседы его с актёрами опубликованы, можно себе представить, по какой линии шла работа. Однако вмешался рок, словно жизнь взялась подражать шекспировскому искусству. Скоропостижная смерть от инфаркта постигла руководителя театра. Обстановка в театре радикально изменилась. Обстановка и не была мирной, однако существовало властное слово Владимира Ивановича, немыслимо было под него подкапываться, и вот не стало непререкаемого авторитета. Помешать Немировичу осуществить постановку никто бы не смог, не решились бы встать у него на пути, но защитника не стало, что начало сказываться, злодейство шекспировского масштаба окружило постановку, направляя ход событий к финалу трагическому.

Работа над «Гамлетом» всё-таки продолжалась. Шили костюмы, строили декорации. Близилась генеральная. Репетиции видела «Маруся», моя третья бабушка, в то время мхатовский курьер, она смотрела, судя по её описанию, прогон сцены с Призраком. О том, что в Художественном театре готовится «Гамлет», узнают в Англии. Знаменитейший английский «принц Датский», Джон Гилгуд, записывает на пластинку монолог из второго акта «Вот наконец-то я один…» и перед монологом произносит посвящение: «Моему русскому собрату Борису Ливанову, который готовит роль Гамлета». Пластинка с этой звукозаписью приходит в Москву и – не доходит до адресата. Пластинку упрятали во Всероссийский Дом Актера. Сам Сталин, не иначе, дал указание пластинку утаить, вероятно, желая устранить следы работы над «Гамлетом», за которой наблюдали из туманного Альбиона. Лицемерие, в основе которого был миф о сталинском запрете «Гамлета», не прекращалось до времен, когда Гилгуд был на гастролях в Москве, он посетил Музей Художественного театра, ему показали макет декорации «Гамлета» и в объяснениях намекали, что постановка не состоялась по велению Сталина. Спрашивал ли английский гость о пластинке, некогда им посланной русскому собрату, не известно, во всяком случае, встреча с Ливановым запланирована не была. А выразительная вышла бы встреча премьеров английской и русской сцены, нашли бы они о чем поговорить – Гилгуд, которому не удалась роль Отелло, и Ливанов, которому помешали сыграть Гамлета.

Пластинку Гилгуда с посвящением Ливанову мне в своё время удалось прослушать потому, что фоностудией ВТО заведовал старичок, с которым была знакома моя тётя Вера. О прослушанном я рассказал Борису Николаевичу, а он меня спрашивает: «Почему не отдают мне мою пластинку?» Ответил я точно так же, как он дал ответ на вопрос о местонахождении исчезнувшего режиссера: «Не знаю».

Француженка-музыковед Мишель Ассэ, работающая над диссертацией о музыкальном оформлении наших постановок «Гамлета», недавно запросила меня: где эта пластинка теперь? Ответ я дал тот же, что и шестьдесят лет тому назад: «Не знаю». Дом Актера переехал и что стало с коллекцией звукозаписей, не известно. Могли и растащить, как в ИМЛИ исчезло в пору безвременья фотонаследие В. А. Иванова.

С возобновлением репетиций зловещее предсказание сделал соперник Ливанова на заглавную роль, Николай Хмелев. «Гамлета сыграешь через мой труп», – сказал он Ливанову. А занял Хмелев, со смертью Немировича, место руководителя театра, проявляя склонности диктаторские. Возможно, переживал творческий кризис и нуждался в усиленном самоутверждении. Станиславский незадолго до своей смерти, когда услыхал, будто Хмелев считает себя законченным актёром, парировал: «Он конченый актер!»[46].

Хмелёв актер был изумительный, так говорил Борис Николаевич, который даже о соперниках отзывался без пристрастий, но, по его же словам, Гамлета сильного, какой был задуман режиссурой, прекрасный актер сыграть не мог по амплуа. Признать, будто его актерская индивидуальность не соответствует режиссерскому замыслу, Хмелёв отказывался, и не только он, каждый у нас жил и умирал не в одиночку – за ним стояла партия заинтересованных. В чем? Каждый в чем-то своем – универсальная особенность групповой борьбы. В сталинские времена цепь человеческих отношений играла роль, какую играла всегда и везде, разве что играла с особенным ожесточением. Если исполнитель заглавной роли от Сталина услышал, что понимает роль правильно, то противная партия пыталась доказать, что понимает ту же роль ещё правильнее, и горе тому, кто к этой партии не принадлежал. Развязка у этого противостояния оказалась достойна самой трагедии.

Параллельно с «Гамлетом» готовилась постановка об Иване Грозном, Хмелёв взял заглавную роль. На репетиции с ним случился сердечный приступ, сорокачетырёхлетний актёр инфаркта не перенёс. Как гласит предание, скончался на щите, признал: «Играл не по системе – был напряжён». И это не последний удар судьбы. Скоропостижно умирает Сахновский. Декорации оставшегося без руководства «Гамлета» тут же уничтожаются. Сжигаются, словно на костре инквизиции. Умирает вся постановка. «Эта груда мертвых тел свидетельствует о взаимном истреблении», – в финале говорит принц Фортинбрас в подстрочном переводе М. М. Морозова.

«Я один. Всё тонет в фарисействе».

Борис Пастернак, «Гамлет».

«Гамлет» во МХАТе не состоялся, потому что ему «дорогу перешла современная пьеса “Иоанн Грозный”», – писал причастный к постановке «Гамлета» Пастернак, подразумевая сценический вариант «Смерти Иоанна Грозного» А. К. Толстого. Под названием «Трудные годы» пьесу до последнего мгновения своей жизни репетировал Хмелев. Пастернак, называя подновленную трагедию современной, имел в виду злободневность особую, приноровленную к текущему моменту и, в первую очередь, к воззрениям вождя. Ведь писал это Пастернак в письме Сталину[47].

Как истолкуют сделанное поэтом указание на внутритеатральное соперничество, о котором он счёл нужным поставить в известность вождя, не знаю. Быть может, обнаружат скрытую, но всё же достаточно прозрачную и, стало быть, дерзкую оппозицию сталинизму. Но кто жил тогда, у того двух мнений быть не может: это не какой-либо афронт, а донос, мягкий, однако не что иное по жанру, как донос. Иначе нельзя квалифицировать апелляцию к наивысшей инстанции, дескать, обратите внимание, что происходит и, прошу, наведите порядок.

В борьбе с ненашим «Гамлетом» стали ставить пьесу о Грозном – сервильность выбора очевидна. Услужливость помогала одним и вредила интересам других, ради разрешения конфликта, в надежде славы и добра к Сталину обращались по всем вопросам, от А до Я, с авиации начиная и кончая языкознанием. Если ставить пьесу об Иване Грозном, надо ли отказываться от постановки «Гамлета»? Писал Пастернак Сталину с личной заинтересованностью: «дорогу перешли» «Гамлету» в его переводе. Так обращались к Сталину с просьбой снять со сцены «Дни Турбиных» или не печатать третьего тома «Тихого Дона». А куда иначе деваться, если система централизована и всё решается наверху? Каким ещё способом выбраться на поверхность, находясь в жизненном пространстве, плотно, не считая узкого горла, закупоренном и заполненном злобно-завистливыми существами?

Кто к властям взывал, а кто не взывал. В неизбежной склоке одни считали ниже своего достоинства какой бы то ни было макиавеллизм и закулисную борьбу, другие же добивались любыми средствами того, что им было нужно. Ливанов, не осуществивший мечты сыграть Гамлета, от закулисной борьбы устранился, а его друг-переводчик – нет. Ливанов тоже написал письмо, но его послание было адресовано не Иосифу Виссарионовичу, а Георгию Федоровичу, и я скажу, кто это был, но главное, в ливановском письме не содержалось жалоб на других. А в письме Пастернака мотив соперничества прозвучал. «Скончался Сахновский», – объяснял Ливанов остановку работы над «Гамлетом». «Перешла дорогу современная пьеса», – писал Пастернак.

Почему же Ливанов обращался к «Георгию Федоровичу», а не к «Иосифу Виссарионовичу»? Если, допустим, стало известно, будто Сталин отрицательно относится к постановке «Гамлета», то, казалось бы, кому же, если не Ливанову, обращаться к вождю: «Дорогой товарищ Сталин, как же так? Вы же сказали “Хорошо”?». Но у Ливанова писать Сталину не имелось повода, не было слышно о сталинском неудовольствии. Поэтому Ливанов обращался к некоему «Георгию Федоровичу», напоминая о причине отмены спектакля: безвременная смерть режиссера. А Пастернак доносил Сталину на соперников, которые «перешли», или, как обычно (без вычурности) говорится, перебежали дорогу «Гамлету» в его переводе. «Человек есть таков, каков есть, иным себя можно разве что выдумать», – говорит Монтень, мысли которого Шекспир передал Гамлету.

«Если бы Иван IV умер в 1566 г… историческая память присвоила бы ему имя великого завоевателя, создателя крупнейшего в мире державы, подобного Александру Македонскому».

Роберт Виппер. Иван Грозный (1922, переизд. 1940).

Ответ на вопрос, нужно ли ставить пьесу об Иване Грозном, уже был дан незадолго перед тем, когда поэт и переводчик шекспировских пьес отправил письмо в наивысшую директивную инстанцию. Ответом служила переизданная и дополненная книга Роберта Виппера. У нас была эта небольшая книжка, и я помню взгляд Юрия Борисовича, брошенный им на его семейную редкость. Едва увидел он у меня в руках труд своего деда, его передернуло. Почему это вдруг? В книге дано рельефное описание фигуры Грозного-государя и произведен анализ его деятельности как строителя державы. Роберт Виппер подытожил, развил и научно-точным языком изложил взгляд на царя-государственника, но нельзя было без содрогания вспомнить об употреблении, какое читатель всесильный сделал из довольно тощей, однако насыщеной богатым содержанием, книжки. Из сугубо-научных положений последовали оргвыводы с принятием практических, суровых мер.

Не передать забываемый ныне трепет, какой в наше время вызывало имя Грозного и другие исторические имена. Те же имена и сегодня звучат внушительно, однако все же не так. Трепета того нет. Трепета! Трепетали при имени Грозного, потом трепетали, когда было указано, что неправильно трепетали. Пастернак и просил вождя внести ясность по данному вопросу. Как знать, следствием своевременно поданной просьбы об очередном прояснении, быть может, явилось через год начавшееся гонение на Грозного в интерпретации кинорежиссера Эйзенштейна, порочной интерпретации, как было указано в постановлении ЦК ВКП(б) от 4-го сентября 1946 года, приговорившего к бессмертию фильм, который даже поклонники кинорежиссера считали наполовину мертворожденным. Слышал я это от моего старшего партнера по теннису, киноведа Р. Н. Юренева. В печати Ростислав Николаевич высказывался с разными оттенками, но все же признавал, что вторая серия «Ивана Грозного» – не первая. Первая удостоена Сталинской премии, а вторая сочтена порочной. В мемуарах Юренева я думал найти гораздо больше, чем там есть о Постановлении 1946 г., но Ростислав Николаевич считал, что достаточно говорит само за себя Постановление, которое он называет «жестоким нападением на искусство».

Вместе с тем, красноречиво у Юренева описание кошмарной обстановки в советском кинематографе, конкретно – в Доме Кино[48]. Рассчитывал или нет Ростислав Николаевич на такое впечатление, но рисует он тесный мир личных связей, в пределах которого все друг друга знают, взаимоуважают, между добрыми знакомыми и близкими друзьями распределено, кто из них гений, кто талант, а кто просто хороший человек: образцовая иллюстрация взаимоорганизованности по Ливису. Диссонанс в дружескую симфонию вносила, согласно Юреневу, лишенная амикошонства суховатая вежливость Довженко. Эта сухость, запечатленная Ростиславом Николаевичем и вызывающая у него недоумение, подразумевает вопрос: что это знаменитый кинорежиссер насупился? А я от Елизаветы Владимировны Алексеевой слышал, что говорил Довженко о Мосфильме. Елизавета Владимировна, дружившая с Александром Петровичем, показывала его, и не раз, передавая довженковскую речь с легким оканием: «Всюду далеко и никуда не прямо, и душа у этих людей такая же кривая, как эти коридоры». Картина не противоречит паукам, о которых моей матери сказал Косматов. Шла внутрикиношная борьба, пришлось вмешаться руководству, чтобы навести порядок.

Грозный или Гамлет служили фигурами в государственной игре. Ходы делались взаимоисключающие: вознесут и бросят в бездну без следа. Поддержат, затем подвергнут опале заинтересованных и причастных, чтобы никому неповадно было много о себе понимать. Приходит час определённый, награждать и наказывать нередко тех же самых людей – государственная дисциплина, старомодная, ещё феодальная, где всё зависит от воли батюшки царя, однако отрицать нельзя – дисциплина.

«Но продуман распорядок действий…»

Борис Пастернак. «Гамлет».

Поэт, сообщает публикатор письма, пытался, обращаясь к Сталину, решить свои бытовые проблемы. Просил об улучшении жилищных условий и санкции на постановку пьес Шекспира в его переводе. Это означало непрямую, но вполне прозрачную, просьбу об улучшении материального положения. Квартиру, сообщает публикатор, не дали, но именно с тех пор пастернаковские переводы стали издаваться и переиздаваться. Проверить можно по библиографии, составленной академиком М. П. Алексеевым и библиографом И. М. Левидовой[49]. Оплачивались переводы Пастернака по особой таксе, слышал от отца, получавшего гонорары в той же бухгалтерии Гослитиздата. Переводы Пастернака не ставились (актеры находили их трудными для произношения), но переизданиями переводов поэт оказался обеспечен. Сталин, говорят, однажды назвал его небожителем. «Небожитель был стратегом», – добавил журналист, изучивший выпуск за рубежом «Доктора Живаго»[50].

Знал я редакторов, через руки которых проходили переводы Пастернака, особенно хорошо, благодаря отцу, знал Николая Васильевича Банникова, который работал в Гослите. Это Банников, обычно редактируя Пастернака, стал редактором и «Доктора Живаго». Когда на роман и на автора начались гонения, редактор не дрогнул. Свидетельством редакторской стойкости служит ныне опубликованная докладная КГБ. «Разделяет [антисоветскую] позицию, занятую Пастернаком», – сказано о редакторе Банникове[51]. Секретная реляция принесла Николаю Васильевичу славу историческую, но тогда, помимо высших кругов, её никто не читал. В публике сострадали автору – не редактору. Незаметный герой, то есть просто порядочный человек, Банников без нарядной жертвенности на миру нёс в одиночестве тяжелые моральные и служебные потери. Много лет позднее вместе с Николаем Васильевичем заседали мы в Приёмной Комиссии. Знаток поэзии, Банников сам писал стихи и мне рассказывал, как однажды, под впечатлением от застолья, в котором принимал участие, его посетило вдохновение, и создал он сонет «Ливанов пьёт коньяк у Пастернака…». Tempi passati… Что было, то было.

«”Гамлет” оказался единственной шекспировской пьесой, практически запрещенной, причем, запрещенной лично Сталиным».

Полемика вокруг Гарета Джонса.

Гарет Джонс – английский журналист, печатавший в «Манчестер Гардиан» статьи о голоде на Украине. Сообщил англичанин о том, что видел и слышал в 1931–1933 гг., но разобрался ли он в причинах и виновниках страшного бедствия? Одна сторона утверждает, что голодомор был делом рук Кремлевских властей, другая считает провокацией украинских самостийников. Разобраться – дело историков. Но как же голодомор и Гарет Джонс связаны с «Гамлетом»? Сталинскую боязнь «Гамлета» англичане объясняют строкой из монолога «Быть или не быть». В полемике вокруг журналиста, написавшего о голоде на Украине, говорится без ссылок на источник, что Сталин опасался слов о голоде в центральном монологе трагедии.

«Муки голода» (taste of hunger) действительно попадаются в первом, вышедшем при жизни Шекспира, издании «Гамлета». Однако в последующих изданиях, в том числе ещё одном прижизненном, этих слов нет. Нет и в любом из русских переводов, которые могли быть известны Сталину. Не было голода в «Гамлете», которого Сталин будто бы боялся, а действительно боялся он падающего потолка.

Слышал я об этом от врача, который вождя осматривал. Доктор Баренблат Исаак Григорьевич, был мужем Клавдии Петровны Полонской, она читала нам курс античной литературы, а он, врач, меня, по просьбе моей матери, осматривал: у меня начиналась наследственная гипертония. Давно это было, но в недавнем телефонном разговоре сын врача, математик Григорий Исакович Баренблат, мне подтвердил, что я слышал от его отца: он одно время состоял у

Сталина врачом семейным. А от самого Исаака Григорьевича я тогда услышал: Сталин страдал боязнью потолка. Доктор, кроме того, сказал, что у Сталина не было видно глазных зрачков, а Михаил Борисович Храпченко, наш начальник, которому случалось беседовать со Сталиным наедине, нам рассказывал, как трудно было догадаться по глазам, что у вождя на уме, вероятно, потому что глаза без зрачков словно занавешаны.

Среди знакомых мне людей такие глаза были у Раисы Давыдовны Орловой, ради которой Лев Копелев по выходе из заключения оставил свою жену. У меня попадались американские студенты иранского происхождения, их глаза походили на маслянистые сливы. Во всяком случае, не имею причин не верить тому, что сказал мне доктор Баренблат и подтвердил его сын-математик. Если кому-то потребуется проверка, то в подробном описании сталинской внешности глаза без видимых зрачков могут как пробный камень послужить проверкой, и если зрачков у Сталина в самом деле не было видно, то, вполне возможно, и падающий потолок его страшил.

Что ж, адмирал Нельсон страдал морской болезнью. Президента Линкольна мучили припадки депрессии. А сколько человеческих слабостей было у Наполеона! Один выиграл крупнейшую морскую битву при Трафальгаре, другой – Гражданскую войну, третий своими победами заставил считаться с собою весь мир.

Допустим, Сталин потолка боялся, отчего, возможно, и не спал по ночам, заставляя всех бодрствовать, но чтобы победитель во Второй Мировой войне опасался разоблачений, верить этому можно, забыв или не зная, что это было за время. В голову не могло прийти намекать на неблаговидные поступки вождя всех времен и народов.

Говорят, Сталин боялся «Гамлета» словно косвенного разоблачения подобно тому, как Клавдий испугался, увидев себя в «Убийстве Гонзаго». Но не боялся же Сталин «Отелло», шедшего у нас, начиная с Малого театра (с Остужевым), почти под стенами Кремля, и до самых до окраин. Исполнители роли Яго, «сталиниста» шекспировских времен, становились лауреатами Сталинских премий. Едва ли не лучшего из них, грузинского, Васадзе, я видел, играл он Яго похожим на Берию. Играл ли так при Берии? Не знаю. Отелло в той же постановке, созданный Хоравой, многозначительный, не говорящий, высказывающийся, походил на Сталина. И как знать, вождь, быть может, видел себя благородным мавром. «Чёрен я», – окружённый криводушными недругами воин-иноземец в изоляции. Светлана Иосифовна Аллилуева подчеркивает, что чувство одиночества преследовало её отца.

Мог ли Сталин, сказав Ливанову «хорошо», заглазно высказаться совсем иначе? Читавший или нет на сон грядущий Макиавелли, однако владевший приемами руководства, изложенными в трактате «Государь», великий интриган был на всё способен, но каждый случай требует доказательств. Сталинский отзыв, благодаря которому оказался канонизирован Маяковский, удостоверен звукозаписью. Высказывания Сталина, не опубликованные при его жизни, это – фольклор. Но можно было, как на мину, напороться на мнение будто бы свыше апробированное, что и произошло в конце дискуссии по биологии, когда менделисты и морганисты стали брать верх над Лысенко, но оказалось, что спорить они пытаются не только с Лысенко – его доклад одобрен Сталиным. С открытием архивов узнали: на полях лысенковского доклада Сталин помечал «Ха-ха-ха!». Почему всё-таки поддержал того, над кем смеялся, осталось тайной. Но в своё время противостояние патриотическим выдумкам угрожало членовредительством. Сталин посадит? Ему подскажут, кого посадить. На узкой дорожке, где разминуться нельзя, окажешься лицом к лицу с человеком, который шёл в то же издательство, и, чтобы убрать тебя с пути, честный человек напишет, как Пастернак, переводы которого не печатались и не ставились, писал Сталину с просьбой разобраться.

«Элементарно, Ватсон, элементарно».

Из легенд о Шерлоке Холмсе.

«О сталинском запрете на “Гамлета” знали», – свидетельствует мой ближайший друг, осведомленный из первоисточника о том, что происходило в Художественном театре[52]. Сомнений нет, происходило – когда? С каких пор знали? Мы с Васькой сверстники, наша сознательная причастность к жизни общественной началась в то время, когда постановка «Гамлета» была не задумана, а загублена. Задумана же была постановка и работа над ней началась в пору нашего раннего детства, сознательных воспоминаний о том времени у нас с моим другом немного. Но мыслимое ли дело, чтобы в конце 30-х годов театр, возглавляемый со-основателем, взялся за пьесу, способную вызвать неудовольствие вождя, который патронировал театру? Посмел бы руководитель театра ставить спектакль с политическим подвохом да ещё просить за арестованного режиссера, если бы уже тогда знали о неблагоприятном мнении Сталина? Шекспир не Чехов, «Трагедия о Гамлете, Принце Датском» не «Три сестры» и не «Вишневый сад», не драма угасания старого порядка. Сталинское порицание чеховским постановкам сошло с рук: не нашлось заинтересованных подсказать Сталину, с кого следует спросить за то, что в наши героические дни Чехов расслабляет. Но что могло воспоследовать, если бы сочтена была ошибочной постановка трагедии о борьбе за власть, сделанная с мыслью о том, что «век вывихнут» и «порвалась связь времен», а «мир – тюрьма»! Стал бы постановщик осуществлять замысел подобной затеи? Неужели Немирович, вычеркнувший из текста в пастернаковском переводе «откуп от законности», работал над антисталинским спектаклем? У Шекспира – «закон», Пастернак ввел «законность», когда в газетах у нас только и говорили, что о «советской законности». Злободневность аллюзии в переводе очевидна, но постановщик отказался от политических намеков[53].

И всё-таки знали! Когда же узнали? Был руководитель театра в отлучке – оказался арестован режиссер, руководитель вернулся, обратился к Сталину, арестованного освободили. Руководитель из жизни ушел, обратиться к Сталину стало некому, тут и узнали… Что именно и как узнали? За подписью бумагу получили? Или раздался телефонный звонок «С вами Сталин будет говорить»? Знали и всё. Носилось в воздухе. А мы тем воздухом дышали. Знакомо!

«Отчего маленькие человечки становятся великими, когда великие переводятся?».

Слова, вставленные Николаем Полевым в перевод «Гамлета».

После войны моя мать работала в бригаде художников на ВСХВ, обновляли павильон «Садоводство». Вокруг располагались республиканские павильоны, и каждая из сплочённых Великой Русью братских республик, освежая экспозицию, сочла нужным поставить своё оригинальное скульптурное изображение вождя. Итого, не считая гигантской, возвышавшейся в центре выставки, довоенной, работы Меркурова, сталинской статуи «Шаг к социализму», шестнадцать аватар (воплощений) Сталина. Вдруг в одночасье всех «Сталиных» убрали. Почему? Будто бы Сам приехал и распорядился убрать. А раньше, опираясь на его же предполагаемое мнение, скульптуры воздвигали. Что значит воздвигали? Давали заказы, боролись за получение заказов, проводили конкурсы и заседали конкурсные комиссии, и уж как водится, кипела схватка за первые места и премии. Но надо же, сделалось известно, что Сталин не терпит поклонения культу его личности. А что если ему сообщили о чрезмерном поклонении те, кто ни заказов, ни премий не получили и нашли способ отомстить счастливчикам? Пришло письмо, вроде того, что Пастернак послал вождю: нужна ли Вам, дорогой наш вождь, преувеличенная лесть? И статуй, как не бывало.

Знал ли Сталин, что творится его именем? Во всяком случае из опыта мы знаем, если вмешивался, то не сразу, когда уже предостаточно оказывалось раскидано мертвых тел по ходу взаимного уничтожения: статуи успели понаставить, и делалось это именем вождя. Находились храбрецы, бравшие на себя роль сталинского оракула. Глашатаями будто бы сталинской мудрости амбициозно-отчаянные карьеристы старались выставить себя ради того, чтобы проложить себе дорогу. Ливанов не повел себя так, как эти рисковые люди, уверявшие, подобно Лысенко, что их поддерживает Сталин. Если из архивных материалов стало видно: Сталин смеялся над лысенковщиной, то в мои школьные годы, напротив, было общеизвестно, что Трофим Денисович – «Мичурин сегодня» – пользуется полной поддержкой вождя. В камне изваянным доказательством их единомыслия служила среди прочего парная скульптура на очередной ежегодной выставке советского искусства в Третьяковской галерее: в натуральную величину Сталин и Лысенко – за беседой. Сталин санкционировал создание такой скульптуры? Ответить можно с той же уверенностью, как и на вопрос, он ли велел поставить свои изваяния у павильонов на ВСХВ, а потом все до одного убрать, по его ли указанию оказалась упрятана в хранилища ВТО пластинка с посвящением Ливанову и по его ли указанию не пошел «Гамлет».

Действовали амбициозные люди не в одиночку. Пророчества, передаваемые от имени земного божества, нуждались в истолковании и – носились в воздухе, а каким образом оказывались в атмосфере эпохи, проследить было невозможно, как было невозможно без риска для себя противостоять внедряемому и распространяемому слуху о каком-либо «сталинском мнении», в том числе о его будто бы неблагоприятном отношении к шекспировской трагедии.

Сталинской поддержкой козыряли противоборствующие группировки, пользуясь малейшим подобием повода заявить «Сталин с нами» (такой сервилизм Александр Зиновьев в постсоветские времена, мне кажется, выдавал за борьбу со сталинизмом). В том и состояла паучья возня сверху донизу, и она стоит создания красочных книг, какие написаны о Ренессансе, а что уже написано, то бледно, бездарно, и к тому же написано теми, кто не характер эпохи стремился передать, а хотел выгородить себя и своих, понажившихся от щедрот той же власти и всех её зол, какие они разоблачают. Борьба за выживание идёт при любом режиме, во всяком театре кипит жестокое соперничество. У нас и у них идёт и шла закулисная схватка, но у нас всё совершалось ценой человеческих жертв: не только самолюбия страдали – гибли люди.

«Многоуважаемый Георгий Федорович!… «Гамлет» не был поставлен потому, что через несколько дней после этого [несостоявшейся генеральной] скончался наш руководитель Сахновский… Прошу Вас подумать, не следует ли возобновить работу по этой постановке».

Из письма Ливанова[54].

Подтверждение или отсутствие сталинского запрета на шекспировскую постановку следовало бы поискать в бумагах Г. Ф. Александрова. К нему, Георгию Федоровичу, обратился с письмом Ливанов в то время, когда Александров служил Начальником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), то есть командовал культурой. Письмо осталось без ответа, даже неизвестно, было ли отправлено, но материалы о мхатовской постановке могут обнаружиться в архиве Агитпропа с визой или хотя бы пометами.

С дочерью Александрова мы учились на одном курсе. Где она сейчас, не знаю, но что я скажу, ей повредить не может: ничего, кроме хорошего, не помню. Скромная, выдержанная, наученная себя вести, девушка из интеллигентной семьи, из тех, кому «не положено знать о похождениях папаши».

Отец моей соученицы, философ-академик-партократ-советский сановник, биограф Сталина и лауреат Сталинской премии, вышедший победителем в схватке за философскую власть конца 30-х годов, сам, по заведенному у нас порядку, когда пришёл его черед, попал в немилость. Выиграл схватку – взлетёл, пришёл его черед – полетел. Ушли его – сняли. Ради очередной перетряски кадров, которые у нас решали всё, в середине 40-х годов устроили дискуссию о книге Александрова «История западно-европейской философии». Ещё школьником эту книгу я читал (с пометами Деда Васи, который в то время писал свой труд о воспитании «нового человека»), читал и стенограмму обсуждения книги в журнале «Вопросы философии». Но ни из дедовых помет, ни из стенограммы обсуждения не смог уяснить, в чем порочность книги, не спорные положения, а такая порочная порочность, что с автора шкуру спустить не жалко и снять его, негодяя, с завидной должности[55].

Неблагоприятные для автора выводы научной дискуссии подтвердил и ещё усугубил скандал, разыгравшийся на моральной почве. Скандал произошел в стенах ИМЛИ, и до моего поколения сотрудников докатились предания о громкой истории: директор, заместитель директора вместе с заведующей отделом аспирантуры посещали тайный (теперь сказали бы эксклюзивный) дом свиданий, содержимый под покровительством блюстителя коммунистической философии и культуры. Того директора, как и зама, я не застал, но слышал институтского шофёра, а Вернадский в дневнике подчеркивает, что никто лучше академических шоферов не был так хорошо осведомлен о внутренних конфликтах в Академии Наук.

Шофёр, которого я слышал, недоумевал: директор, ему, может, чего и не хватало, нуждался во взаимности, а зачем было лезть туда же заму и заву, если у них любоув? «В лес бы завёз, под куст свалил и порядок!» – говорил шофёр. А надо было институтским Ромео и Джульетте, видимо, по другому ведомству. Мы знали заведующую, она заботливо и душевно относилась к аспирантам, в том числе ко мне, хотя и заочнику. Брякнул я, выступая после поездки в Америку, что наши колхозы это те же индейские резервации, заваспиранту-рой подходит и говорит: «Дай мне слово, что больше нигде такого не скажешь». Слово было дано и никаких оргмер не последовало.

То же ведомство, снабжаемое сведениями изнутри, из гнезда порока, учинило облаву на le maison Александрова, как раз когда и книгу того же автора подвергли принципиальной критике. Били со всех сторон, наповал. Одно к одному, кругом и полностью порочен. Узнали, как в песне, «усю правду про яво». Как в подобных ситуациях обычно случается, правда была правдой, но явленой она становится лишь в том случае (это универсально), если того требует политическая конъюнктурa. Правду (всюду) держат про запас, на всякий пожарный случай – практика мировая: вдруг оказывается, что достойный уважения политик на самом-то деле – развратник, растратчик и ренегат, как будто раньше о том не знали[56]. Александров не был окончательно добит, однако оказался оттеснён, как положено, на обочину, освобождая служебное пространство для соперников.

Если в ту пору, когда философ-академик-партократ управлял культурой и по службе передавал во МХАТ реальный или сфабрикованный запрет на «Гамлета», то передавал со знанием дела. Отец моей соученицы должен был действовать с искусством и умом, какими Шекспир наделял своих интеллектуальных злодеев. Не тёмными и тупыми чинушами разыгрывалась интрига за кулисами постановки шекспировской трагедии. Типология совсем иная, утонченная, цвет советской интеллигенции: музыканты травили музыкантов, писатели – писателей, режиссеры – режиссеров, актеры – актеров, ученые – ученых, и все, в том числе злодеи, талантливы: ренессансный уровень и накал страстей.

Джайлс Флетчер, шекспировский современник, посетивший Москву, сообщил, что Иван Грозный любит смотреть схватку человека с медведем, и в те же шекспировские времена Елизавета, королева-девственница, совершенная Диана, богиня охоты, любила смотреть, как режет горло пойманному оленю кинжал ловчего. Умевший проделывать эту операцию с исключительной наглядностью стал членом ближайшего королевского антуража. Мог и Сталин с примерным любопытством наблюдать, кто кого одолеет в смертоубийственной борьбе, но о том можно только гадать. Вот я видел и слышал, как драматург сталинской школы крикнул «Да здравствует Никита Сергеевич Хрущев!». Испросил он согласия у Никиты Сергеевича или играл в политическую рулетку?

Сталина видел я издали, зато людей, зависевших от сталинских страстей, знал близко, имел с ними дело изо дня в день. Некогда дрожавший перед Сталиным Председатель Комитета искусств, в наше время глава Отделения языка и литературы, на вид ласковый, внушая нам трепет, нами руководил. Заведующий Отделом теории литературы, где я состоял сотрудником, являлся научным руководителем сталинской дочери. На рысаках разрешали мне ездить руководители конного дела, которые головой отвечали за лошадей, что стояли на сталинской даче. А конники-спортсмены держали ответ перед сыном вождя, покровителем нашего конного спорта, с ними ездил я стремя в стремя, они кричали мне: «Ты как сидишь в седле? Почему скорчился, как кот на заборе?». Они же, мои наставники, некогда сидели у телефонов в штабе конно-спортивного эскадрона с бутылками шампанского. Выпивали? Нет, с пустыми бутылками – отливали, опасаясь от телефона отойти: «Неровен час, Василий Иосифович позвонит, и если на месте не застанет, то сильно осердится». По общему мнению ездивших на лошадях при Сталине-младшем, Василий Иосифович, как и отец, был строг, но, не в пример отцу, бывал несправедлив.

Хотя бы опосредованно, в смягченной степени, успел я почувствовать на собственной шкуре хватку тех рук, что прошли сталинскую выделку, и скажу: в границах смышлёности и расчёта совершить опрометчивые шаги неспособны были люди сталинских времен, знавшие, что будет, если с тебя спросят и привлекут к ответственности. Спросили бы с людей нынешнего времени, как спрашивали в сталинские времена, они бы поняли строки Гете:

Кто с хлебом слез своих не ел,

Кто в жизни целыми ночами

На ложе, плача, не сидел -

Тот незнаком с Небесными Властями.

Перевод Тютчева.

В мое сознание врезалось с детских лет, как терзался отец над корректурой, голову снимут или по головке погладят за один и тот же текст. И звонки на конюшню были непредсказуемы. Никакой Храпченко, как и любой Александров, не мог предугадать, что за принципиальные ошибки совершит и за какие порочные взгляды подвергнется опале.

«Во чреве времени скрыто много событий, которые явятся на свет».

Из реплик Яго (Акт 1, сцена 3). Подстрочник М. М. Морозова.

«… Через мой труп!» – Хмелев сказал Ливанову. Под тем же лозунгом Мейлах препятствовал Строчкову. «Пока я жив», – академик Х определил сроки неполучения член-корром Y академического звания, а член-корр – сроки неполучения академиком желанной для него премии. «Через мой труп», – слышу то и дело в Америке: борьба идёт жесточайшая, пощады друг другу не дают. «Убивают», – объяснил мне автомеханик, чинивший в десятый раз машину, которую сам же мне и продал, вроде меха гоголевской кошки, не отличимого от меха куницы. Но нет в Америке «узкого горла», и если обуздать свои амбиции, то в борьбу можно и не ввязываться. Конечно, когда автомобилисты схватились с железнодорожниками или само-летчики с ракетчиками, тогда летели головы, самолет Сикорского, который должен был лететь через Атлантику, соревнуясь с «Духом Сент-Луи» Линдберга, подозрительно потерпел аварию на старте[57], но из-за театральной постановки, пожалуй, не будут рук пачкать.

Нашедший недоработки в статуе Венеры Милосской скульптор Томский поставил целью жизни убрать памятники работы Меркурова, чтобы заменить их своими. Откуда знаю? Меркуров работал над памятником Циолковскому, а консультантом у него был Дед Борис, имя Меркурова, который приютил (а потом съел) нашего поросенка, служило у нас темой домашних разговоров. Съел Меркуров поросенка, а его самого хотели «съесть». Те же деструктивные намерения имел Томский и в отношении скульптора Андреева. Действовал Томский, само собой, от имени советского народа, которому нужны были памятники более советские. Старый, приросший к стене Малого театра, памятник Островскому, тронуть невозможно, а с Гоголем Томский во имя советского оптимизма добился своего – передвинул. Мрачный Андреевский Гоголь некоторое время, сгорбившись в кресле, всё ещё сидел на старом месте, в начале Гоголевского бульвара, а возле него на земле уже стоял готовый занять пьедестал, распрямившийся, смело смотрящий в будущее Гоголь Томского. Когда оптимистического Гоголя подняли на пьедестал, стал ходить анекдот: «Новый памятник видели? Разве это Гоголь?! Вот Пушкин это Гоголь!» (дальше по Бульварному кольцу пушкинский памятник работы Опекушина). Анекдот рассказывали даже на людях, но был и другой, услышать его можно было разве что в семейном кругу: «Новый памятник Пушкину тоже скоро поставят – товарищ Сталин с пушкинским томиком в руках».

Теперь вроде бы пришли к выводу, что к репрессиям Сталин имел (цитирую) минимальное отношение. Что понимать под отношением! Католические историки оправдывают того Папу, который узаконил инквизицию и предписал пытки. Узаконил и предписал (признают католические историки), но, говорят они, не его вина, что затрещали кости и запылали костры. Однако оставим Папу. Мы знаем: при Сталине расстреливали, расстреливали спешно, расстреливали тех, кого Сталин ещё вчера объявлял своими верными соратниками, кому сам же успевал вручить премии своего имени. Почему же он этим людям доверял? Зачем вручал? Наивен был и близорук? Кто сейчас ищет и вроде бы находит оправдания (не объяснения) сталинским головокружениям от успеха, тем можно сказать: что ж, валяйте, только не дай нам Бог опять дожить до той же парадоксальной последовательности! Слетать бы на машине времени заочным сторонникам сталинской малопричастности к репрессиям в те времена, когда репрессировали, у них бы не только праздноболтающий язык, но и самый недодумывающий разум отнялся. Не что карали, а как карали – вот в чём был ужас: снимали ad hoc (по случаю), критика выглядела contrived, высосанной из пальца. Очередной Александров то изыскивал обвинения в адрес своих собратьев-философов, то сам, когда приходила его очередь, подвергался принципиальной критике. «Нет в мире виноватых»[58], говорит Шекспир, но, согласитесь, и совершенно невиновных тоже нет, тем более если требуется их обнаружить да ещё перед квартальным отчетом! Надо книгу счесть ошибочной – сочтут, хотя она не ошибочнее любой другой книги. Надо тайный вертеп обнаружить – обнаружат, хотя о вертепе было давно известно всякому шоферу, возившему туда клиентов.

Храпченко (в железнодорожном купе под стук колес) рассказывал: ждут они, руководители промышленности, искусства и науки, в очередь, чтобы докладывать Сталину. Впереди, перед Михаилом Борисовичем, стоит властелин Ленинграда Николай Вознесенский и, едва к вождю он приблизился, находившийся тут же Берия говорит: «Тэорэтики у нас, товарищ Сталин, появились, тэорэтики». То был уничижительный намёк на книгу ленинградского лидера, самим Сталиным выдвинутого и награжденного Сталинской премией. И что же, вдруг у Сталина глаза открылись? Внезапно увидел он порочность экономических теорий, за которые сам же премию своего имени дал? Что Сталин увидел и что подумал, осталось тайной. Остается до сих пор, потому что, как я это понимаю, нет желания выяснить, в чем состоял конфликт, есть желание, в угоду собственной любимой мысли, либо оправдать Вознесенского и осудить Сталина, либо оправдать Сталина и осудить Вознесенского. Кто это делает, тот будто не знает истории, которая учит: чтобы разобраться в правоте-неправоте, нужно мозги сломать, а кому этого хочется?

Лучше выбежать на улицу (выйти в Интернет или выступить на телевидении) и доставить торжество своей любимой мысли.

Ленинградец, по рассказу стоявшего за ним в очереди Храпченко, после слов Берии о «тэоретиках», сделался лицом белее бумаги. Услышал он свой приговор, который вскоре и был приведен в исполнение. Так живописал Михаил Борисович. А его самого Берия отрекомендовал: «Разве вы не знаэте, товарищ Сталин? Этот Храпчэнко за нами всо запысывает». И Сталин поверил? Поверил или нет, Храпченко сказать не мог: почел за благо потерять сознание и упасть в обморок, ибо немыслимо оправдаться в невероятной провинности, обладая сколь угодно умным умом.

И эти матерые волки из наших дремучих лесов попадались в капканы, совершая детские ошибки? Воплощённая житейская опытность и осмотрительность, наш Михал-Борисыч, должно быть, по наивности в опере «Великая дружба» не расслышал мотивы, резавшие всякое даже не очень чуткое музыкальное ухо. Георгий же Федорович Александров, взявший верх в кровопролитной философской логомахии, не знал первокурснику известных черт марксизма, и, оказалось, в книге у него, что ни слово – ошибка. Назначенный Сталиным директор издательства Сучков прежде руководил журналом «Интернациональная литература», когда же Сталин его поставил директором издательства, то стал готовить на Сталина покушение, а назначенный директором Сучковым завредакцией, бывший сотрудник ВОКСа, мой отец, потерял политическую бдительность и директора не разоблачил. Народный артист, Лауреат Сталинской премии, слышавший от Сталина «Хорошо» об истолковании Гамлета, не сыграл роли, хотя Председатель Комитета по делам искусств дал МХАТу знать, что «никаких препятствий не встречается» и даже «определил дату выпуска спектакля»[59]. Председатель, должно быть, куриной слепотой заболел и полетел с высокого поста, не заметив разве слепому невидимых препятствий. Мог ли руководящий зубр, смотревший в глаза Сталину и умевший понимать его по движению век, не чувствовать сталинского неудовольствия постановкой, которую он, Храпченко, утвердил? Если мудрейший Михаил Борисович назначил сроки премьеры, то, вероятно, был уверен, что Сталин не спросит его, как спрашивал Клавдий Гамлета: «Нет ли в пьесе предосудительного?». А препятствия возникли, но что же это были за препятствия?

«”Гамлет” принадлежит к тем произведениям мировой классической литературы, к которым с особым вниманием и любовью относятся творческие работники советского театра».

Из предисловия Ленинградского отделения Всероссийского театрального общества к кн.: И. Березарк, «“Гамлет” в театре имени Ленинградского совета». Ленинград: Издательство Ленинградского отделения ВТО, 1940.

«Советский театр вплотную подошел к работе над “Гамлетом” во второй половине 30-х годов».

Софья Нельс, Шекспир на советской сцене.Москва: «Искусство», 1960.

В то самое время, когда, как ныне говорят, ставить «Гамлета» Сталин запретил, «Гамлет» шел перед войной и во время войны (!) в Ташкенте, Горьком, Воронеже, в Ереване и Ленинграде. В Театре им. Ленсовета «Гамлета» ставил Сергей Эрнестович Радлов, постановщик двух значительных шекспировских спектаклей советских лет – «Отелло» с Остужевым в Малом и «Короля Лира» с Михоэлсом в Еврейском театре. После войны тот же режиссер поставил «Гамлета» в Петрозаводске, он не мог той же пьесы поставить в центральном театре не из-за содержания пьесы, а потому что «имел зону». Во время войны Радлов оказался на юге, в оккупации, в Черкесске, где ставил «Фронт» Корнейчука под названием «Как они (то есть мы) воюют».

В тот же театр, в пятидесятых годах, меня послали консультировать постановку «Отелло», застал я носителей местной изустной традиции, они и поведали о радловской постановке при немцах[60]. Радлов все-таки остался в живых, погибла его жена, Анна Радлова, её вспоминал мой отец: внешне – грандама Елизаветинского века, но чем и кому помешала переводчица Шекспира, это надо выяснять и выяснять.

Петрозаводского спектакля я не видел, но едва ли режиссер, попавший под ферулу властей придержащих, стал бы «Гамлета» ставить так, чтобы усмотрели в постановке политический подвох. Выступление Радлова, уже вышедшего из зоны, я слышал на Шекспировской конференции в Москве, он рассказывал, как с отменой зоны приехал в родные места, в Ленинград, и встретился со старым другом, шекспироведом Смирновым, а тот ему и говорит: «Знаешь, Сережа, что я понял? Писал Шекспир для вечности. Для вечности, друг мой!» Иными словами, не думай, берясь за Шекспира, о суетном.

В послевоенные годы, кроме петрозаводского, продолжал идти ереванский «Гамлет», исполнителей было два, оба оказались выразительны. Особенно роль удалась Вагарш Вагаршяну. «Можно смело сказать, что складывается новый стиль раскрытия и исполнения Шекспира, – советский стиль»[61]. Так писал театральный критик, Юрий Юзовский, жертва борьбы с космополитизмом, забытый, я думаю, по той же причине, что мешала изданию мемуаров коннозаводчика Бутовича: оставались живы и влиятельны участники конфликта. Слышал из первых уст, кто уничтожал Бутовича, травили коневоды, знаю, кто травил Юзовского, травили свои же критики. Почему травили? Не знаю. Хотя знаю по именам, кто травил – один из конфликтов, что составляли ткань нашей общественной жизни. Иосиф Бродский полагал, что суть конфликта ясна, но, мне кажется, наспех, с кондачка, на вопрос не ответишь, и вопреки поэту, считавшему выяснение причин нападок и репрессий излишним, было бы нелишне причины выяснить. У Юзовского, как и в любой другой книге того времени, посвященной Шекспиру, не читал я и намека на какие бы то ни было политические злободневные параллели. Перечитывая те же книги, по-прежнему не вижу ни намека.

На той же конференции, где выступал режиссер Радлов и говорил о вечности, прозвучали слова шекспироведа Аникста о «Макбете» в Малом театре: «Постановка имеет актуальный смысл». Постановка Народного артиста и руководителя театра Михаила Царева, исполнявшего главную роль, получилась неудачная, вялая, но слова шек-спироведа о злободневности спектакля были встречены аплодисментами.

Однако и конференция, и слова, и постановка относятся к послесталинскому времени, на исходе сталинского времени посещал я различные шекспировские спектакли и себя спрашивал: «А где же “Гамлет”?» В Доме Актера видел моноспектакль, все роли исполнял чтец Сергей Балашов, но целого спектакля ни в одном из театров не было. Постановке «Гамлета» в столичных театрах будто бы препятствовала репутация пьесы пессимистической и мистической. Так объяснял ситуацию режиссер и театральный художник Акимов[62]. Виновником репутации считался тот же МХАТ.

Действительно, две постановки, дореволюционная Гордона Крэга и Станиславского с Качаловым и послереволюционная во МХАТе 2-ом с Михаилом Чеховом по замыслу и стилю были мистическими и пессимистическими. Учитывая нашу неприязнь ко всяким из-мам, кроме двух-трех, можно подумать, что проблема заключалось в мистицизме или пессимизме. Но с мочаловских и даже ещё сума-роковских времен шекспировская пьеса сделалась неотъемлемой частью нашего репертуара. Много было Гамлетов разных и замечательных: кто играл пессимистически, кто – оптимистически, где был мистицизм, где – нет. Препятствием являлась репутация не пьесы, а мхатовских постановок, и в смысле не мистическом: спектакли не удались. Не удались так, как можно было ожидать удачи от прославленного театра. Выдающиеся исполнители участвовали в двух постановках, но было очевидно недостаточно успешное осуществление замысла. Гордон Крэг добивался астральности в оформлении, а от актеров требовал механической послушности, и спектакль, интересный по замыслу, получился мертворожденным. Таково было мнение зрителей, а в наше время театроведы, не видевшие спектакля, но пересматривающие приговор современников, исходят из замысла, принимая замысел за исполнение. Однако Станиславский неудачу своей с Крэгом постановки признал и подробно разобрал в книге «Моя жизнь в искусстве».

«Гамлет» с Михаилом Чеховым был демонстративно несвоевременным. Кто считал постановку творчески гениальной, кто – политически вредной. Одни от мистицизма и пессимизма приходили в такой восторг, что впадали в истерику, другие возмущались спектаклем как антисоветским выпадом. Юную Елизавету Владимировну Алексееву возили на чеховского «Гамлета» специально («А то уедет за границу!»), но впечатления актер, о котором поклонники говорили восторженно, не произвел. Скажут: она же девочкой была! Та же девочка видела Леонидова в «Карамазовых» и не могла забыть его «В крови отца моего не повинен!» Михаил Чехов в автобиографии признает: за Гамлета он взялся, сознавая, что не его роль, но не было другого исполнителя.

Все-таки «Гамлета» с Чеховым, вопреки легенде, повторяемой в театроведческих трудах, не запретили и не сняли, но уменьшили число спектаклей. Уменьшили прежде всего потому, что у главного исполнителя начались неполадки со здоровьем: сын алкоголика отличался психикой неустойчивой. Но «Гамлет» продолжал идти до ухода Чехова из театра и отъезда за границу, условно, на лечение.

Михаил Чехов не был уверен, уехать ли навсегда или же вернуться, судя по тому, как сложится его творческая жизнь за рубежом. В Западной Европе он скоро испытал разочарование и не находил себе места, но и вернуться ему было некуда из-за отечественного актерско-режиссерского окружения. Останется или не останется за границей актер и режиссер, властям было всё равно, но совсем не всё равно было тем, кто спешил занять его место.

В конце концов, благодаря богатой английской студийке-по-клоннице, Михаил Чехов обосновался в Англии, а затем оказался за океаном, где при поддержке Ратова и Рахманинова попал в Голливуд и блеснул в «Очарованном» Хичкока. Прочие появления Чехова на американском экране отличительными не получились, хотя в паре с Аллой Назимовой он заметен в фильме «В наше время».

Своим американским ученикам Чехов, когда ему уже никто не мешал высказать всю правду, рассказывал, как он в Советском Союзе играл Гамлета перед рабочими, солдатами и учителями, беседы записаны на фонопленку, можно прослушать, и я прослушал. Говорят, были у Михаила Чехова прекрасные кинопробы с исполнением чеховских рассказов, но этого мне увидеть не удалось. Пытался я получить доступ в киноархив, но сделал ошибку. Нельзя обращаться с двумя просьбами и нельзя на пресс-конференциях задавать больше одного вопроса, если не хочешь, чтобы от вопроса ушли.

Грегори Пек, с которым я познакомился ещё в Москве и которому написал, не ответил. Просил я актера, кроме чеховских кинопроб, поделиться мнением о его партнерстве с Чеховым в «Очарованном». Получи я ответ, слова легендарного американского киноактера мы сделали бы девизом нашей выставки «Они – из России», но «из России» его, видимо, и отпугнуло. В Москве на культурном форуме, где мы познакомились, Грегори Пек вел политически-осторожный отбор знакомств. Он отказался фотографироваться в ковбойской шляпе: «Без шляпы – пожалуйста, а у шляпы есть политическая коннотация». Президентом был Джордж Буш, о нем говорили, что у него – ковбойский стиль в политике. Кроме того, Грегори Пек мог подозревать, кого именно имел в виду Михаил Чехов, который говорил: «Американские киноактеры – это позеры». В Америке можно сколько угодно критиковать Президента, но заденешь частное лицо – не жалуйся.

«”Быть или не быть” – по-моему, для меня сегодня было непонятней, чем когда бы то ни было. […] Монолог “Быть или не быть” нужно выкинуть».

Из обсуждения спектакля «Гамлет» в театре им. Вахтангова (1932). «Советский театр. Документы и материалы». Ленинград «Искусство», 1982.

Нет, это не высказывания несведующих. Знатоки не поняли величайшего из монологов, как был он решен в начале тридцатых годов ещё в одном ответвлении МХАТа – Театре им. Вахтангова. Николай Павлович Акимов был художником-оформителем спектакля, но его декорации и костюмы определили замысел современного Гамлета. Акимовский «Гамлет» – противовес Чеховскому, который был на свежей памяти у театральной публики тех времен. Если Михаил Чехов настаивал на мистицизме, и, скажем, призрак Гамлета-отца был перемещен в сознание Принца, не появляясь, а лишь напоминая о себе постоянным потусторонним присутствием, то идея акимовского «Гамлета» – никакой потустронности, пессимизм и мистицизм были развеяны. Призрак сделался ловкой гамлетовской проделкой, монолог «Быть или не быть» превратился в разговор о загробной жизни между Гамлетом и Горацио на полоке в бане и стал непонятным и ненужным. Всё было поставлено с ног на голову. Из постановки вышло нечто скандальное, и под знаком скандала акимовский «Гамлет» вошел в легенду.

Легенда, с долей истины, но всё же причины скандала не назывались. «Шум и гам были большие и, конечно, по той же самой причине – формализм», – в беседе с Соломоном Волковым вспоминал Дмитрий Шостакович, автор музыки к спектаклю. Музыковеды, насколько я знаю, не доверяют Соломону Волкову как хроникеру, но едва ли искажены слова композитора, вспоминавшего упрёки в формализме. Шума и гама, поднятого постановкой, мое поколение слышать не могло, но мы могли прочитать театральную критику тех времен: слово формализм звучало в театральных кулуарах[63], но в прессе упреков в формализме я не нашел. Что же было причиной скандала?

Вот ответ зрителя, на которого я уже ссылался, зрителя профессионального, Юзовского: «Вахтанговский спектакль носил характер памфлета, озорного выпада по лозунгом “Ничего святого!”. Он строил рожи почтенному трехсотлетнему “Гамлету”. Он избрал себе роль веселого барабанщика, возглавлявшего поход против традиции. В его шутках было много остроумия и изобретательности, и публика, посмеявшись на его проказами, все-таки попросила его сойти со сцены»[64]. В том же духе спектакль обсуждали в театре, высказывались друзья и враги, судили свои и чужие, признавая легковесность. Так что формализм причина придуманная, придумывание обвинений задним числом – обычная черта воспоминаний о бурных временах. Кем придуманная? Предпочитали же у нас быть политически запрещенными, но не уничтоженными критически. А мне Акимов объяснил: «Это была шутка». Разговор организовала наша «Машка», в то время актриса Акимовского театра, и она при нашем разговоре присутствовала.

Видный театральный деятель пошутил: дерзкая шутка, которую тогда нашли легковесной, а сейчас, я думаю, сказали бы «власти сочли неуместной». На самом деле, судя по прессе, на шутку вовсе не обиделись. Хвалили исполнителей, в особенности Анатолия Горюнова (любители кино, вероятно, помнят его, чудака Карасика, в фильме «Вратарь»). Спектакль критиковали не за то, что постановку обратили в шутку, а за то, что театр не оправдал ожиданий. Ждали от вахтанговцев не насмешки над почтенной гамлетовской традицией, хотели увидеть истинно современного «Гамлета».

Так за шекспировской трагедией установилась репутация драматического материала не мистического и не пессимистического, а чреватого опасностью потерпеть неудачу. После такой катастрофической предыстории за «Гамлета» стало боязно браться не из-за страха перед товарищем Сталиным, а потому, что, взвинтившись до немыслимой степени, слишком повысились требования, очередной провал не стали бы рассматривать как чью-то личную неудачу, усмотрели бы компрометацию советского «Гамлета». Допущенная принципиальная ошибка рассматривалась бы как урон, нанесенный всей советской культуре. Из этого сделали бы соответствующие оргвыводы, а неудачника-постановщика, проработав, заклеймили, причем те, кому перебежал он дорогу и помешал самим поставить «Гамлета», стали бы настаивать на применении к нему особенно строгих мер. Мстительный раж конкурентов, будьте уверены, не знал бы границ. Иначе говоря, не запрет на «Гамлета», а угроза провалиться с «Гамлетом» – вот что пугало.

Кто на это решится? Где найти актера на главную роль после того, как надежд не оправдали исполнители легендарные? Исправить положение взялся всё тот же МХАТ под руководством самого Владимира Ивановича. Увенчанный многими лаврами со-основатель знаменитого театра только что перед этим показал, на что как режиссер способен, выпустив постановки чеховских пьес с поколением мхатовцев Хмелёва и Ливанова.

Сталин, высказавшийся в беседе с Борисом Ливановым отрицательно о чеховских спектаклях, их не видел, но, надо думать, ему доложили. Самого вождя во МХАТ больше не тянуло из-за ослабления «сильного магнита». В 1920-х и в начале 1930-х годов две сестры, работавшие в Дирекции МХАТа, состояли в близких отношениях со Сталиным и с Булгаковым, что объясняет неоднократные сталинские посещения спектакля «Дни Турбиных». Женщины неглупые сумели объяснить вождю, что Булгаков ему не враг. Михаил Булгаков, Алексей Толстой и Михаил Шолохов оказались выбраны Сталиным для художественного пересмотра истории Революции и Гражданской войны, в которой решающая роль приписывалась Троцкому. Толстой и Шолохов задачу выполнили. Булгаков с пьесой о Сталине не справился, и не потому, что о Сталине, а потому что слабый драматург, успех ему был создан переработками его инсценировок и пьес Художественным театром. Если бы Сталин обновленные чеховские спектакли увидел, то смог бы убедиться, что заново истолкованный Чехов не расслабляет: в новых условиях поставлен так, что минор был переведен в мажор, чаяния персонажей, в полемической перекличке с Чеховым, были представлены сбывшимися, как если бы молодёжь, вроде Пети Трофимова, над которым Чехов посмеивался, добилась правды. Думать, что после таких триумфов, обратившись к «Гамлету», режиссер выдающегося таланта и огромного опыта намеревался чем-то вроде окровавленных теней бередить совесть Сталина, значит, не представлять себе ни атмосферы, окружавшей кремлёвского владыку, ни облика мхатовского со-основателя. «Министерский ум», – говорил о нём Борис Николаевич.

Теперь говорят или, точнее, думают, еще точнее, кому-то думается, будто Сталин был готов удовлетвориться «Гамлетом нордическим», надо понимать, нацистского толка. Такова любимая мысль стремящихся уравнять совсоциализм и нацсоциализм, Сталина с Гитлером, но стремящиеся, очевидно, не знакомы с истолкованием шекспировской трагедии главным гитлеровским искусствоведом, нашим бывшим соотечественником-вхутемасовцем Альфредом Розенбергом, истолкователем знающим, но своевольным, из российских новаторов. Его симпатии были на стороне шекспировских злодеев. Упоминая и цитируя «Гамлета», культуртеоретик нацизма приводил слова о «верности самому себе»[65]. Это – слова царедворца-циника Полония из его наставлений сыну: молодой человек выслушивает отеческое изложение макиавеллизма. Традиционно, в каком угодно исполнении, монолог воспринимался с иронией, однако нацистское перетолкование – всерьез, вот кто перетолковал трехсотлетнюю традицию, перетолковал, конечно, по-своему, но без шуток.

Сталинское одобрение Гамлета сильного толкуют, кроме того, как угодное диктатору решение роли главного героя, которого привыкли видеть колеблющимся. Но резиньяция была привнесена в шекспировскую трагедию влиятельными истолкователями. Об этом написал Б. А. Алперс в историческом обзоре «Русский Гамлет» (1955). Театровед охватил сценическую традицию, позволю себе прочертить линию литературную.

Немцы, в первую очередь Гете, отвечают за перекос. Выровнять истолкование «Гамлета» старался гегельянец, Вердер, читавший лекции в Берлинском Университете, где его слушал создатель нашего отечественного гамлетизма – Тургенев. Согласно Вердеру, цель Гамлета отомстить за отца так, чтобы стала всем ясна справедливость возмездия, однако добиться подобного публичного признания сын не может и потому медлит. «Понимать Гамлета по Вердеру можно, если гамлетовские монологи переписать в духе Вердера» (Куно Фишер). Следуя немецким романтикам, английские романтики, прежде всего Кольридж, тоже сосредоточивались на колебаниях. «Романтики, талантливые люди, толкуя ”Гамлета”, высказали замечательные мысли о человеческой природе, однако их суждения часто не связаны с пьесой» (Хардин Грэгг). На английской сцене играли иначе, а Московский Художественный театр, взявшись в третий раз за «Гамлета», решил следовать нашей театральной традиции – не литературной.

Слабый Гамлет – «гамлетики», как прозвал их Писарев, это русские люди, усвоившие, подобно Аполлону Григорьеву, шекспировскую трагедию на свой лад, за вычетом пятого акта, без финальной борьбы – остались одни колебания. Гамлет Щигровского уезда и окрестностей – самобытное создание русской литературы, оказавшей возвратное влияние на англичан. Вильям Моррис и Мидлтон Маррей считали, что Гамлета надо, вместо датчанина, принять за русского. Принять, разумеется, можно, но то будет уже не шекспировский Гамлет. Нерешительность и бездействие – наш литературно-житейский гамлетизм в отечественных выразительных воплощениях, начиная с тургеневского безымянного «лишнего человека», вплоть до Обломова и чеховского Иванова, ибо без ссылки на «Гамлета» (чаще всего в переводе Полевого) не обошлось почти ни одно произведение русской литературы девятнадцатого века. А на русской сцене, начиная с Мочалова, Гамлет был сильным. Белинский нашёл, что у великого трагика принц получился слишком сильным. Бездейственно-колеблющийся Гамлет в театре – три заметных исключения, и все на той же мхатовской сцене. Об этом написал Алперс, имея в виду упомянутые постановки Гордона Крэга и Станиславского с Качаловым, постановку трех режиссеров с Михаилом Чеховым и гастроли Алессандро Моисси, игравшего во мхатовском филиале. Немецкий трагик албанского происхождения, поклонник русской литературы, вычитал своего Гамлета из Тургенева, Достоевского, Чехова, привез к первоисточнику, и зрители узнали себя в албано-немецком Гамлете.

«Я пойду смелей к Шекспиру, чтобы это было заполнено жизненной простотой, но уже простотой не маленьких переживаний, а больших страстей», – обращался Немирович-Данченко к актёрам как раз в то время, когда исполнитель заглавной роли отвечал на сталинский вопрос, зачем, под угрозой войны, взялись за пьесу о слабой воле и нерешительности. «Настоящее переживание» – ставил Владимир Иванович задачу, сообразную с природой руководимого им театра. А что это означает, зрители видели в мхатовских спектаклях того же времени «Анна Каренина» или «Воскресенье», поставленные тем же Сахновским под руководством того же Немировича-Данченко. Зрители шли в Художественный театр ради переживаний, а не ради злободневных применений, как пойдут на Таганку или в театр Ленкома, где тенденция выступит на первый план из-за нехватки исполнителей достаточно профессиональных и с нужными данными. Тарасова бросалась под поезд, Хмелев отправлялся на дуэль, как бросалась под поезд замечательная актриса, как шел стреляться выдающий актер, смотрели офицеры, прибывшие на побывку с фронта и считавшие за счастье попасть на спектакль. В это же время на репетициях с Ливановым-Гамлетом Немирович ставил цель: «Глубокая жизненность и психологичность». Одним словом, МХАТ, на сцене которого благодаря выразительному исполнению, переживания получались такими большими, настолько жизненными, до того психологичными, что зрителям было не до тенденции. Они видели понятные каждому чувства.

От Деда Бориса я слышал, как в зале плакали, когда полковник Вершинин прощался с Машей Прозоровой. Пусть по Чехову в тот момент надо, если не смеяться, то иронически улыбнуться, но всё сыгранное и доигранное за Чехова было созданным. Так было в мхатовской традиции и то же увидели благодаря подросшему талантливому поколению мхатовцев в новых постановках тех же пьес. Глаза у зрителей были на мокром месте, когда Тарасова-Анна виделась с сыном, когда Хмёлев-Тузенбах просил Ирину сварить ему кофе, которого он не выпьет. Никто и не думал, что это было при царизме и бывает даже при социализме: слишком крупными выглядели прекрасно сыгранные страсти, чтобы следить за мелкими намёками. А в «Гамлете» предполагалось «откуп от законности» удалить, как «резонёрство, пронизывающее все самые страстные места трагедии»[66]. Удалить не ради того, чтобы ослабить, а чтобы усилить и без того сильные страсти. Но не стало руководителя, авторитетного, мудрого, способного осуществить и, если нужно, защитить постановку, тут и узнали о неблагоприятном отношении Сталина к «сильному Гамлету», о котором тот сказал «Хорошо».

Не власти выражали неудовольствие, не бездарности интриговали, козни строили одаренные люди. Агрессивность конкурирующей группировки, стоявшей, вопреки выбору руководителя, за Хмелёвым, можно было почувствовать даже годы спустя. На Шекспировской конференции, где выступал маститый режиссер, решивший после «зоны» ставить Шекспира для вечности, раздавались голоса, которые настаивали на том, что причиной очередной мхатовской неудачи с «Гамлетом» был выбор главного исполнителя. Говорила это дама-театровед. Среди участников было четыре дамы, известные имена: у меня сохранилась программа конференции. Не берусь сказать, которая из дам произнесла приговор, который помню хорошо, хотя не словесно, но по существу: ошибка заключалась в том, что на роль Гамлета был назначен Ливанов. Не тот исполнитель, за которым стояла сильнейшая партия, был выбран, с Хмелевым надо было ставить! Групповая пристрастность являлась очевидной, но речи не шло о запрещении постановки сверху. Аникст счел нужным отметить злободневность «Макбета» в Малом театре, но не прозвучало и намека на запрещение мхатовского «Гамлета», в речи дамы-театроведа лишь сводились старые театральные счеты. Голоса, обрекавшие на провал не состоявшийся спектакль, раздавались на пятом этаже Дома Актера, на первом лежала спрятанная от адресата пластинка с обращением Гилгуда к Ливанову, уже не было в живых Хмелёва, но энтузиазм его сторонников отражал яростную настойчивость, с какой павший театральный принц добивался коронной роли.

«О сталинском запрете «Гамлета» во МХАТе Борис Ливанов узнал на генеральной репетиции, стоя на сцене и в костюме принца Датского».[67]

Пишет мой друг, Василий Ливанов, сообщая известное ему из первых уст. Конечно, его отец узнал-таки о «сталинском запрете». Что именно узнал? Сказали: «Сталин запретил»? Ни мой отец, лишившийся в сталинские времена видной должности, ни Борис Николаевич, не исполнивший заглавной роли, составлявшей его мечту, не приписывали Сталину постигшей их катастрофы. Однако слова Ливанова-младшего передают обстановку сталинского времени, в атмосфере которого носились угрожающие слухи. И хотя мы с Васькой ровесники, но из-за того, что мой отец подвергся опале как потерявший бдительность, а дед претерпел как космополит, я наслушался домашних разговоров о том, кого и почему заклеймили, исключили, посадили. И кого бы ни исключили, имя Сталина не произносилось не от страха – разговоры семейные в четырех стенах, но достаточно было того, что время было сталинским, чем и пользовались люди, желавшие во что бы то ни стало добиться своего. Хоронили «Гамлета», не увидевшего света рампы, как в «Синей птице» обрекались на небытие души неродившиеся. Что ж, наступят времена, и не читавшие «Доктора Живаго» станут запрещать, а другие, тоже не читавшие, будут выдвигать роман на премию.

Лучше Предкомитета, державшего ответ перед Сталиным и назначившего день премьеры «Гамлета», в театре знали о сталинском отрицательном отношении к пьесе. Кто же все-таки знал? Кто же ещё, как не те, кто ставил пьесу об Иване Грозном вопреки шекспировской трагедии? И кто-то из них бросился под маховик уже работавшего механизма и, ради групповых интересов рискуя собой, именем Сталина остановил шедшую полным ходом машину.

«Мне нужно шепнуть тебе на ухо слова, от которых ты онемеешь».

Подстрочник М. Морозова. «Гамлет», IV, 6.

«Я скажу тебе на ушко слова, которые тебя оглушат…».

Пер. А. Кронеберга.

«Я приведу тебя кое-чем в удивление, хотя это только часть того, что я мог бы тебе рассказать».

Пер. Б. Пастернака.

Спустя ещё двадцать пять лет в истории с мхатовским «Гамлетом» сказалась ирония истории. Из ливановского сборника, который я составлял и редактировал, изъяли беседу со Сталиным. Ту самую, когда, услыхав, как «мыслящий актер» понимает роль Гамлета, вождь произнёс «Хорошо». Издательство ВТО вручило мне, редактору, вышедший сборник уже без беседы, хотя запись разговора со Сталиным содержалась в тексте во всё время прохождения рукописи по издательским этапам. Изъяли без моего ведома страницу из верстки, которую я подписал. Если бы цензура потребовала снять пару абзацев, мне так бы и сказали: «Главлит!». Обычное дело и объяснять нечего – цензура! Этого я не услышал. И сняли-то непрофессионально. Главлит действовал, следуя правилам, убирали, не оставляя следов, будто того и не было. А тут, видимо, в спешке, сняли разговор со Сталиным в тексте, однако осталось имя Сталина в указателе.

За упущение, связанное с именем Сталина, мой отец в свое время не пострадал, хотя не досмотрел: в книге Юлиуса Фучика предсмертное обращение героя к своему отцу оказалось в нашем переводе обращено к Сталину. Когда книга вышла и выяснилась ошибка, замерли в страхе все, кто был причастен к выпуску книги, но – сошло и случай был забыт, впрочем, не всеми. Двадцать лет спустя приехал в ИМЛИ бывший подпольщик, соратник Фучика, член ЦК

Чешской Компартии, литератор Ладислав Штолл, в разговоре с ним я упомянул давний недосмотр, думая вместе с чешским старшим товарищем посмеяться над нашими давними страхами, но сумевший уцелеть подпольщик побагровел. Не помню его слов. Быть может, слова были не по-русски, и вообще не слова, а гневный ропот. На меня пахнуло пламенем такой ярости, словно я оказался перед распахнувшейся дверцей паровозной топки.

Ливановский сборник выходил во времена, когда страх испытывали не перед памятью Сталина, а перед теми, кому требовалось либо забыть Сталина, либо списать на Сталина свои грехи. Заведующая редакцией когда-то была студенткой моего отца. Как большинство бывших отцовских студентов, она относилась ко мне хорошо и действовала не со зла, однако сказать мне, почему исчезла сталинская страница, видно, не могла. Когда книга идёт в печать, изменения в последней корректуре, переверстка – катастрофа, но к заведующей, очевидно, обратились с просьбой столь настойчивой, что отказать было нельзя. Почему не спросить, кто обратился? Так бы мне и сказали!

Не ждите торжества правды, пока с жизненной сцены не сойдут заинтересованные в ложных версиях. А это – длинная и ветвистая цепь частных лиц нескольких поколений. Виновные, причастные, дети, внуки, правнуки, а так же друзья, имя которым легион, удерживали и будут скрывать давние тайны, которых не хотят раскрывать ради своих целей и охранения групповых или семейных репутаций. Круговая оборона в несколько слоев организуется вокруг дутых приоритетов и несостоятельных концепций, неудобные факты скрываются теми, кому это на руку.

Из Ливановского сборника требовалось удалить намек на то, что Сталин, быть может, и не запрещал «Гамлета», иначе ожил бы вопрос, кто же при Сталине, в атмосфере интриг и доносов, добился, чтобы готовый спектакль так и не увидел света рампы. Никто бы и не подумал, что Сталин в сборнике присутствовал, уже гуляла по свету версия о его личном запрете «Гамлета». Но не досмотрели: Сталин И. В. – страница указана, страницы – нет. Сталин в книге остался, остался и вопрос, кто же «Гамлета» во МХАТе запретил?

Участь Ричарда Олдингтона

«Всякий, кто знаком с литературой двадцатого века, знает, что Ричард Олдингтон – одаренный писатель. (…) Это одно из трех-четырех английских писательских имен, пользующихся в наши дни международной известностью».

Чарльз Сноу (1939).

«Мирский писал о писателях вроде Олдингтона, которые были неизвестны даже англичанам».

Дж. С. Смит (2000).

Когда пришлось нам продавать книги, я отложил нести в букинистический «Смерть героя», роман Олдингтона, мной не читанный. Мать заметила: «Ты что, с ума сошел?» – это когда нам нужны были деньги на жизнь. «Смерть героя» мне было рано читать, ещё не дозрел до исступленного отчаяния от повальной неправды, что заставила «героя» броситься под пули и покончить собой. Когда я подрос и взялся за «Смерть героя», а также за «Все люди – враги», у меня закружилась и загорелась голова, как не кружилась и не горела после чтения никого из современников Олдингтона. «Спеши надеть скользкую маску лжи, иначе тебя растопчут», – на память повторил я Олдингтону его слова, когда он с дочерью Кэтрин пришел к нам в гости. «Почему вам это запомнилось?» – спросил Олдингтон. Как почему? И он ещё спрашивает! Эти слова…

Олдингтона сопровождала переводчица из Союза писателей, Оксана Семеновна Кругерская, она была дружна с моими родителями, прекрасно ко мне относилась, прямой ответ поставил бы её, лицо официальное, в неловкое положение. Замялся я… «Митя запомнил твои слова, потому что они выражают естественный возрастной конфликт», – с ударением на «естественный» выручила меня Кэтрин, одних со мной лет, психиатр, специализировалась на работе с дефективными детьми.

Отец познакомился с Олдингтоном через «Новости», московский журнал на английском языке. Журнал был основан на исходе сталинских времен. Отцу, находившемуся в опале, путь в журнал оставался заказан, но вот однажды иду я от нашего дома по Страстному к улице Горького, а на встречу мне – родители, лица у них, обычно мрачные, сияют. «Встретили Морозова», – объясняет отец. Михаил Михайлович Морозов шел из Дома актера, где заведовал Шекспировским кабинетом, направлялся он в «Новости», его назначили Главным редактором журнала. При всем благорасположении к отцу он не мог пригласить сотрудничать потерявшего бдительность, но отец был счастлив, что от него не отвернулся известный в литературных кругах человек.

Это была их последняя встреча, Морозова вскоре не стало, не стало и Сталина, времена помягчали, отца ещё не восстановили, но ему заказали для «Новостей» статью об Олдингтоне, который у нас был если не замолчен, то забыт. Когда статья появилась, откуда-то из небытия (так написал отец в воспоминаниях) пришло от Олдингтона письмо. Завязалась переписка. Отец добился, чтобы Олдингтон получил приглашение от Союза писателей, и он приехал.

«Меня здесь принимают за писателя, не смейся», – написал Олдингтон приятелю после встречи с читателями в Библиотеке Иностранной литературы. Нельзя сказать, что его не принимали за писателя там, на Западе. Дюжина названий под его именем и сейчас доступна, масса материала помещена на Интернете, и все-таки Олдингтона не существует ни в читательском, ни в критическом обороте. Начитанные люди, и те об Олдингтоне не слыхали. «Смерть героя» пропускают в списках книг «потерянного поколения», а когда-то роман значился вместе с «На западном фронте без перемен» Ремарка и «Прощай, оружие» Хемингуэя. «Злой книгой» Горький назвал «Смерть героя». Олдингтон, окопник Первой Мировой Войны, выразил злобу на Англию, владычицу морей, чья власть шла на убыль. Мог ли Мирский не писать об Олдингтоне? Однако английский биограф полагает, будто в 30-х годах, когда Мирский писал об Олдингтоне, автор «Смерти героя», международно признанный, был никому неизвестен.

Энтузиастом Олдингтона явился американец, профессор Норман Гейтс, с которым я познакомился уже в Америке. Жил Норман в Нью-Джерси (где потерпел крушение «Гинденбург»), он не встречал Олдингтона, зато основал и редактировал специальный журнал, ему посвященный. Меня Гейтс считал диковиной: знающих об Олдингтоне надо было поискать, а этот знал его лично! В журнале я сотрудничал, посылал Гейтсу разные попадавшиеся мне в печати упоминания Олдингтона, послал и заметку о биографии Мирского, где сказано, будто в своё время об Олдингтоне никто не знал. У Гейтса я спросил, чем объясняется такое небрежение, но американцы о неприятном говорить не любят, и Норман назвал признаки внимания к Олдингтону: если не читают и даже не упоминают его книг, то все же книги из печати не вышли.

На Западе книга, выходя в свет, остается в печати – набор не рассыпают, по мере спроса подпечатывают дополнительные тиражи, если спрос иссякает, то книга из печати выходит. У нас было наоборот: тираж книги разом выходил из печати и в свет, а набор рассыпали. Так было во время докомпьютерное, сейчас, кажется, и у нас книга из печати не выходит, если есть спрос.

Спрос на Олдингтона, пусть незначительный, есть, но в критическом обороте и в читательском мнении его нет. Взаимосогласованные мнения (по Ливису) правят литературным миром, а Олдингтон озлобил, сильно озлобил очаги влиятельных литературных мнений. Так думал мой отец на основе того, о чем ему писал или рассказывал Олдингтон. Высказался он о дутых величинах, с какими был хорошо знаком с начала их подъема на вершину успеха, за это знание, которое он не стал держать про себя, ему и отплатили. «Олдингтон плохо писал о своих знакомых», – таков был приговор «знакомых». Вместо того чтобы примкнуть к знакомым, Олдингтон писал о том, что они собой представляют. «Если это ум, позвольте, я лучше останусь дураком», – так он писал об интеллектуализме, воплощением которого служил Элиот.

Никто Олдингтона не запрещал, и сам он не считал себя изгнанником или преследуемым, – об этом он говорил моему отцу. Однако некогда признанный писатель очутился в нетях, оказался в силу негласного сговора вычеркнут из литературных святцев. Трудно поверить? Действительно, трудно. Однако полвека спустя после разыгравшейся в Англии литературно-политической драмы, вышло академическое исследование конфликта с подзаголовком симптоматическим «Предупреждение»[68]. Не цензурное изъятие или директивное запрещение, как в советские времена бывало у нас, а удавка, накинутая на шею ставшему неугодным кругу влиятельных лиц. Так что остерегитесь рисковать, прежде чем выступать ниспровергателем коллективно оберегаемых репутаций.

Воочию столкнулся я с отрицательным отношением к некогда известному английскому писателю не где-нибудь, а в Библиотеке ИМЛИ. Одновременно со мной в библиотеку пришел наш овеянный славой филологический авторитет. Увидев у меня в руках книги Олдингтона, разоблачительные биографии исторических личностей, авторитет счел нужным высказаться: «Не нравятся мне эти книги, не нравятся!» А сам он, легендарная личность, мне казался обширной полой ёмкостью, достойной разоблачительного пера Олдингтона. Занимался авторитет множеством или, во всяком случае, высказывался о множестве дисциплин, и о его необъятных интересах я не смею судить. Но по теме, меня касающейся, пригласил его выступить на конференции в ИМЛИ, которую я организовывал. Темой конференции была литературно-критическая терминология. Авторитет согласился выступить, явился окруженный свитой поклонников, которые все до единого схлынули после того, как предмет их поколения произнес речь и тут же покинул зал.

Речь показалась мне научно нестрогой. Слышала ту же речь и моя жена, а у неё диссертация была по терминологии, и она говорит: «Он не знаком с новейшей литературой вопроса». Наш обмен мнениями остался между нами, но возьми и напиши мы в отчете о конференции, что представляла собой речь приглашенной знаменитости – до цензуры бы и не дошло, по редакторскому сговору не дали бы этого опубликовать. А Олдингтон печатно высказывал сомнения в экспертизе знакомых, скажем, о незнании Элиотом итальянского языка, о котором он рассуждал как знаток[69].

Следующий шаг к разрыву с элитарно-политическими кругами, начиная с Черчилля, Олдингтон совершил, разоблачив героя британской политической мифологии, легендарного разведчика Лоуренса, называемого Аравийским. Олдингтон дегероизировал полковника, демистифицировал легенды, которые полковник сам о себе создавал, начиная с истории своего происхождения, включая службу на Ближнем Востоке и кончая автобиографией «Семь столпов мудрости». Начать с того, что Лоуренс имел чин не полковника, а подполковника. Преувеличение незначительное, но все-таки сдвиг в сторону от достоверности, и дальнейшее сотворение мифа шло по тому же ложному пути: длительные рейды по пустыням верхом на верблюде были не столь длительными и не всегда совершались на верблюдах, не столь кровавыми были осады и битвы, в которых Лоуренс будто бы участвовал, некоторых сражений вовсе не было, о некоторых Лоуренс только слышал, в некоторых играл роль наблюдателя, всё было придумано и преувеличено под небездарным (подчеркивал Олдингтон) пером «полковника».

Разоблачение коснулось не одного полковника. До появления книги Олдингтона «Лоуренс Аравийский» все, кто писал о нем, оставались в плену рукотворного мифа, среди них были писатели, например, Роберт Грейвз. Разоблачение псевдополковника грозило разоблачением им, верившим в полковника, и стало твориться нечто зазеркальное: Лоуренса продолжали прославлять, о нём была поставлена апологетическая пьеса, по пьесе снят парадный фильм, выходили и продолжают выходить книга за книгой о легендарном разведчике, и во всей этой продукции используются сведения, которые нашел и огласил Олдингтон, но книги Олдингтона словно не существует, сносок нет, а если и существует, то книга спорная, крайне спорная. Что же в ней спорного? Спорная, и всё. Так говорят, когда спорить не хотят – нельзя ни оспорить, ни согласиться.

Разоблачая полковника, Олдингтон помимо влиятельных литературных знакомых и политической элиты восстановил против себя ещё одну среду – гомосексуальную. Странно было бы думать, что Олдингтон, составивший однотомник Оскара Уайльда, переводчик «Декамерона», враг всяческого ханжества, взялся осуждать «запретную любовь». Лоуренс был героем и этой среды, но Олдингтон не осуждал его интимных отношений с арабскими шейхами, он писал о том, что не следовало сексуальные акты выдавать за разведывательные операции.

Злая рецензия, которую Грэм Грин писал в тот момент, когда я внушал ему свою мысль о его творческом родстве с Олдингтоном, была защитой всем знакомого английского писателя, отличавшегося особой склонностью, писатель был педофилом, жил в Италии и ради удовлетворения своих желаний подкупал детей бедняков. В биографической книге о нем Олдингтон, по своему обыкновению, говорил о том, что знал, а Грэм Грин обвинил Олдингтона во лжи. Редакторы лондонского журнала, опасаясь судебного иска по обвинению в диффамации, рецензии не напечатали, однако слухи действуют сильнее типографских значков, если хотят верить слухам: ненапечатанную рецензию упоминали как разоблачение Олдингтона.

«Олдингтон просто дрянь», – в письме написал мне один из наших партнеров по Двусторонней Комиссии, когда я у него спросил мнение об авторе «Смерти героя». Даже Грин, называя перо Олдингтона «отравленным», не называл его никудышным писателем. Не мог я понять очевидную несправедливость уничижительной оценки до тех пор, пока после кончины нашего партнера, видного ученого и популярного публициста, не стало известно о его склонностях, какие раньше не афишировались.

Так на литературной репутации Олдингтона сказывались оценки нелитературные, однако принадлежавшие авторитетам литературного мира, соответственно литературным оказывался и результат организуемых мнений.

Если Олдингтона вспоминают, то как «Дунькина мужа», он был недолго женат на американской поэтессе Хилде Дулитл, о ней не забывают на неослабевающей волне авангардизма и на вздымающемся гребне неофеминизма. Годы спустя попал я в литературный кружок, который группировался вокруг дочери Хилды Дулиттл. Кое-кто из собравшихся полагал, что отцом её был Олдингтон. Нет, его друг российского происхождения Иоган Григорьевич Коршун, ставший английским писателем Джоном Курносом (он входил в ту делегацию Красного Креста, с которой в «большевистскую Россию» ездила леди Сноуден, упомянувшая «железный занавес».) Сын дочери Хилды Дулитл погиб от СПИДа. Она издала антологию молодых поэтов, погибших по той же причине. Получил я от неё открытку: «Мир мал до невероятия. Мы будто движемся кругами, встречаясь на самых неожиданных перекрестках». Норман Гейтс на мое сообщение об этой встрече откликнулся экстатически: «Мало того, что вы знали Олдингтона, вы узнали и дочь Хилды Дулитл!».

Английский литературовед нового поколения работал над книгой о Мирском, когда Олдингтон оказался заживо похоронен, и биографу подумалось, что Олдингтона вообще никто не знал и не знает, как не знала молодая американка, профессор литературы, о причинах настороженности среди евреев, читателей-современников, когда они пытались читать «Улисса». С таким незнанием сталкиваюсь постоянно: чего человек не знает, того и не существует, свое незнание человек выдает в печати за общее мнение. Биографу я написал, однако ответа не получил. Не отвечают, когда ответить нечего, но в этом случае, я думаю, автор был ошеломлен, не зная, что думать и что говорить: надо же похоронить некогда знаменитого писателя, будто его и не было!

«Ничего я не забыла!»

Из письма дочери Олдингтона.

Дочь Олдингтона Кэтрин Гильом-Олдингтон, моя сверстница, скончалась в 2010 г. Мы с ней изредка переписывались. Она вспоминала показательный московский загул, который мы с друзьями ей продемонстрировали. Мои родители пришли в ярость, Олдингтон тоже был недоволен. Нас выручил Борис Полевой, он был Председателем Иностранной Комиссии и отвечал за визит английского писателя. «Посмотрите, – обращаясь к автору «Смерти героя», сказал автор «Повести о настоящем человеке», – какие блестящие молодые люди окружают вашу дочь». «СаЬеппе, that’s Russia!» – крикнул Олег Ряшенцев по прозвищу «Мартышка».

В письме Кэтрин говорила, что Москва для неё воспоминание неизгладимое. Пока мы безумствовали, Жора Алексанян и Игорь Полуектов добивались у Кэтрин, что она думает о Хемингуэе по сравнению с Олдингтоном. Зачитывались мы обоими, но все-таки… «Мой отец – джентльмен, а мистер Хемингуэй нет», – разрешила наши сомнения дочь английского писателя.

Жила Кэтрин вместе со своим отцом во Франции, там же вышла замуж за объездчика камаргов, небольших полудиких лошадок, о которых сделана «Белая грива» – фильм и у нас был показан, кто видели, те, я думаю, не забыли этой трогательной до слез картины. Поистине до слез, и чтобы внучка не расплакалась я не показывал ей трагического финала.

О французских литературных вкусах Кэтрин говорила: «Странные люди французы – носятся с незначительными фигурами, а такая величина, как Луи Селин, для них не существует». Не сказал бы «не существует». И её отец, автор «Смерти героя», и создатель «Путешествия на край ночи», а также «Смерти в кредит» существовали, но очерченные кругом заклятия. Её отец озлобил знакомых, Луи Селин получил ярлык антисемит.

Расовые предрассудки в цивилизованном мире недопустимы – кто спорит? Загадочной остается избирательная пристрастность: одним прощают, а другим – нет. Стравинский заигрывал с нацизмом, но об этом не вспоминают. Сходило с рук Элиоту, хотя в международных кругах у всех было на слуху: «Том не любит жидов» (Далбергом, который был знаком с Т.С.Э., так и написано), а Селину

– не сошло.

Круг заклятия вокруг Селина пробовал разорвать Аллен Гинзберг. В биографиях поэта этой попытки я не нашел, но от него самого слышал: он поехал в Париж и поселился рядом с Луи Селином, познакомился с ним ради того, чтобы установить какова подоснова предрассудка, которого Селин не скрывал – высказывался печатно. Аллен вдавался в детали, рассказывая, как удалось ему найти жилье чуть ли не забор в забор с усадьбой Селина, сумел заручиться его доверием, вел с ним откровенные разговоры, однако, что удалось ему узнать, этим Аллен со мной не поделился. Видимо, самооправдания писателя, осужденного за коллаборационизм (которого называли-таки крупнейшим из литературных французов ХХ века, называл и Аллен), оказались неоглашаемы.

Пушкинский праздник

«Помогать сегодня Иосифу Бродскому, значит, помнить о Пушкине».

Из выступлений на торжестве по случаю двухсотлетия со дня рождения Пушкина Карнеги Холл, Нью-Йорк, 1999 г., июль.

В Университете Адельфи состоялся симпозиум, на котором обсуждалось соотношение литературы с политикой. Выступал Нобелевский лауреат, чешский поэт-диссидент Чеслав Милош, решил он воздать должное уже покойному собрату-поэту, тоже диссиденту и Нобелевскому лауреату, Иосифу Бродскому.

Бродский, насколько было у него творческой способности, по-моему, весь выразился в ходившей в своё время по рукам «Большой элегии Джону Донну». Это были шестидесятые годы, о младшем современнике Шекспира у нас не слыхали, а если слыхали, то лишь одну строку, эпиграф, взятый у него Хемингуэем для романа «По ком звонит колокол», большинством ещё не читанного[70]. В студенческие годы от профессора Самарина мы слышали имя «Джон Донн», одна из теневых фигур, что стоят не на плечах, а за спиной гигантов и с угасанием гигантов, дождавшись своего часа, выходят на авансцену: умные, искусные, поэтичность пробивается у них в немногих стихотворениях и некоторых строках. У Донна такая строка – «расшатанность мира», то ли подсказанная Шекспиром, то ли Шекспиру подсказавшая «вывихнутый век».

Преобладание рассудочно-изобретательных стихотворцев – признак упадка, упадок есть упадок, прежде всего великих идей, истощения творческой энергии. Такие поэты – это «Сальери», у них есть свое место и свое значение, но принимать упадок за подъем нельзя. Сочувственные поклонники окружали Донна, они поддерживали его репутацию при жизни и сразу после смерти, однако затем и надолго Донн выпал из поэзии, которая вызывала широкий читательский отклик: стихотворения и поэмы читали и перечитывали, как повести и романы. Признавая изобретательность и проницательность Донна, литературные авторитеты своего времени, Джон Драйден в семнадцатом веке, Сэмюэль Джонсон – восемнадцатом, Эдмунд Госс – девятнадцатом, отказывали ему в поэтичности. «За несоблюдение размера и ритма, – говорил Джонсон, – его следовало бы повесить». Другие порицали за отсутствие поэтического таланта. А к нашему времени оказалось представление о таланте пересмотрено, оценка – результат сговора, проникающего в массовую среду и подчиняющую многих мнению избранных. «Джон Донн оказался надолго вытесненным из популярных антологий – всех этих “Золотых кладовых” и “Жемчужин английской поэзии” Понадобился весь девятнадцатый век, да ещё с придачей, чтобы в этом “странном” авторе распознать одного из величайших поэтов английского языка. Поворотной тут была статья Элиота 1921 года. После этого слава Донна идет cresscendo. Он оказался удивительно созвучен ХХ веку и немало повлиял на ряд крупных поэтов – от того же Т. С. Элиота до нашего Иосифа Бродского»[71]. Так писал переводчик, поклонник и пропагандист поэзии Донна, и насколько я его знал, склонялся он к Донну в силу избирательного сродства. Характеристика соответствует Донну, однако нуждается в расшифровке.

Что означает созвучность ХХ веку? Традиционные поэтические «кладовые» содержали немало стихоплетства, но в тех же антологиях были и настоящие жемчужины, многие стихи из тех антологий жили в сознании читателей, поэтические жемчужины заучивали наизусть. А вот – современная антология, начиная с Элиота, это – для цеховых знатоков, не вообще любителей поэзии. Именно Элиот, возводя Донна в образец, провозгласил: «Современная поэзия должна быть труднодоступной». Место музыкальности и чувства заняла нерифмованная, прозаизированная, лишенная музыкальности заумь. А я с тех детских лет, когда у отца среди книг нашел составленную

Кашкиным и Зенкевичем антологию «Поэты Америки. ХХ век», был озадачен, ошеломлен, и по сей день не могу современную поэзию принять за поэзию. Слышал читающим и поющим свои стихи Карла Сэндберга, принимал пищу рядом с Робертом Фростом, слушая и принимая, стыдился самого себя: на моем месте многие, переживая озарение, пришли бы в экстаз, а я, виноват, оставался ничуть не тронут. Не принимаю и переоценку нашей поэзии, реабилитирующую сальерианство. Русская поэзия Золотого Века для меня воплощается в трех именах: Пушкин, Лермонтов, Некрасов. «Поэты тютчевской плеяды» – такую антологию, прекрасную полнотой и представительностью составил Вадим Кожинов, энергичнейший возвеличиватель Тютчева. У меня эта книга хранится с его надписью, однако не дарственной – удостоверяющей, что книга вручена мне составителем: «С подлинным верно». Почему? Пункт нашего с Вадимом расхождения.

Тютчев был Вадимом вознесен, по-моему, сверх меры. Кожинов возвышал Тютчева едва не до Пушкина, во всяком случае сближал их, между тем Пушкин с Тютчевым не родственны поэтически. Пушкин отнес Тютчева к «немецкой» школе, эта школа самому Пушкину была чужда. Пушкинское отношение к той школе напоминает чеховскую оценку Бунина: хотя и умно, однако натужно. Из поэтов, принадлежавших к той школе, Пушкин назвал трех, достойных внимания, двух счел талантливыми, однако не отнес эту оценку к третьему – Тютчеву. Пушкин его печатал в своем «Современнике», однако он печатал поэзию, необязательно ему близкую. Оценивал sui generis – в особом роде. Составители «Хроники жизни и творчества А. С. Пушкина» извлекли из прессы тех времен множество мнений, которые мне были неизвестны. Одно – анонимно, автор сравнивает пушкинскую лирику с поэзией Альфреда де Виньи и обозначает разницу между умной поэзией и умом, диктующим стихотворные строки. У Пушкина, говорит аноним, в стихах заключены «идеи глубоко философические», но их «родила фантазия поэта, а не философское самопознание», у Альфреда де Виньи стихи «прекрасны, но холодно прекрасны: это ум в венке Поэзии»[72]. Такова, мне кажется, должна быть и характеристика тютчевской поэзии. А Вадим (тут я ушам своим не верил) готов был Тютчева поставить чуть ли не выше Лермонтова.

Поэтическая природа – это Эолова арфа, музыка сфер. «Выхожу один я на дорогу», «Парус», «Горные вершины» – вот где звучит эта музыка, вызывающая дрожь в душе и мурашки по телу. Мелодии могут быть разные, но всё – мелодии. В тютчевских же стихах мысли много, мелодии большей частью, по-моему, нет, две-три строки – мелодия, а дальше – рассудочность, если не добавляется музыка на тютчевские слова. «Я встретил вас» – поэзия досозданная музыкой, «Люблю грозу в начале мая» – две строки из четырех строф. «Всё во мне, и я во всем» – очень умно, однако мысль, не музыка, произнести трудно, и если эти строки вызывали слезу у Толстого, то, я думаю, сказывалось избирательное сродство, Толстой был склонен к дидактике.

Составленная Вадимом антология – «умствующая» тенденция в нашей поэзии, сдвиг к рассудочности. Такими поэтами полон Серебряный Век: с умением, однако без божества, без вдохновенья. Линия преобладающей умственности есть и в нашей прозе. Это Константин Леонтьев-беллетрист, позднее – Марк Алданов. Публицист и критик Константин Леонтьев стилистически писал так, как во всей нашей литературе писали Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Островский, Чехов и Булгаков, но повествовательного дарования он оказался лишен (таково было мнение Тургенева), его романы и повести бесталанны, хотя написаны идеальным русским языком и содержат одну умную мысль за другой. В двадцатом веке умные не-таланты выдвинулись в первый ряд. Споры по этому пункту когда-нибудь да иссякнут, исчерпают себя, и останется разве что недоумение, чего не могли поделить, когда это само по себе так ясно? Жить в эту пору прекрасную никому из нас, видимо, не придется, для вызревания очевидности требуется время, но прецеденты говорят о том, что именно так и бывает.

Начитанный человек, способный слагать замысловатые стихотворения, – таково было и остается мое впечатление от Бродского. «Большая элегия» мне показалась упражнением на трудность, но в ту пору всякая неясность, казалось, скрывает тайный смысл.

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.

Уснули стены, пол, постель, картины,

уснули стол, ковры, засовы, крюк,

весь гардероб, буфет, свеча, гардины.

Уснуло все.

Чего это он уснул, а с ним всё и все уснули? Поехал Василий Ливанов на съемки в Ленинград и в какой-то компании виделся с Бродским, слышал, как он читает «Элегию». «Напористый малый, добивается своего», – такое впечатление сложилось у Васьки, понимающего людей насквозь. И Бродский добился, пользуясь обстоятельствами и сочувствующими. Когда Бродский прибыл в Америку, издатель Дэвид Даскал, основатель RUSSICA, ссудил ему денег. При расчетах Иосиф Александрович, уже Нобелевский Лауреат, повел себя непорядочно. «Ты кто – поэт или деляга?» – Дэвид спрашивал Joseph’a. Все же отношения с Бродским Дэвид сохранял, и когда, с Галиной Соколовской, основал на Пятой Авеню «Русский Дом», магазин книг и сувениров, то Бродский на открытии по-русски читал свои стихи. Старался, рубашка в поту, хоть выжми, но стоило посе-тителям-американцам попросить почитать его стихи на английском, отрезал: «За стихи на английском я деньги беру». Дэвид рассказывал и качал головой, оплакивая непоэтическую неисправимость своего протеже и должника. Даже среди верных поклонников установилось правило: если Бродский сделал подлость тебе, ты и виноват – зачем провоцировал гения? Словом, плохой человек, что не означает плохой поэт, не означает и хороший.

В пору гласности предложили мне о Бродском высказаться на страницах «Литературной газеты», и я сказал: прежде всего неясно, по крайней мере для меня, если Бродский – поэт, то на каком языке?[73] Русский его, за исключением «Элегии», сплошная вычурность, что же касается английского, судить не берусь именно потому, что на чужом языке всё же читаю. Читал, что говорилось о Бродском в американской прессе, где шла организация мнений. Характерным образом (к чему я уже успел привыкнуть), через оговорку «быть может», высказывались суждения вроде бы предположительные, но воспринимать которые следовало как инструкцию на ближайшее будущее, чтобы не отстать от моды: «Бродский, быть может, самый значительный поэт, пишущий сегодня на английском языке». Как пишущий?

Виделся я с ним на официальной встрече за круглым редакционным столом, говорили по-английски, он ограничился краткими замечаниями. На вопрос о том, как Бродский говорит, какой у него английский язык, американцы, много раз его слышавшие и даже печатавшие его речи, отвечали, что говорит он быстро. Попал я однажды в круг преданнейших сторонников Бродского из России. Их группа напоминала секту со своей иерархией: круг лиц и – лестница, по ступеням которой сообща, по очереди, восходят к известности и даже славе. Нужно было оказаться слепым, чтобы не видеть, что собственно происходит – радение.

Вопрос о том, на каком же языке он поэт, терзал самого Бродского на исходе его жизни, это я слышал от хорошо знавших его американцев. По состоянию здоровья он существовал, словно под дулом пистолета, об этом мне говорила Нина Николаевна Берберова, у которой Бродский бывал в Принстоне. «Век скоро кончится, а с ним и кончусь я», – выразительно им сказано, предчувствие, конца физического и существования поэтического, слишком связанного с условиями времени. О терзаниях Бродского говорили мне те же американцы, что приняли Joseph’a, когда он прибыл за океан, вложили деньги и силы для сотворения его как фигуры и обожали своё создание. Насколько эти американцы являлись проводниками политики времен холодной войны, известно. Слышал я от Хольцмана: со времен посещения Исайей Берлиным Анны Ахматовой до поддержки Иосифа Бродского – сплошная политика, проводимая ЦРУ.

Писал ли Бродский о политике? Чтобы сделаться политическим явлением, необязательно писать о политике, важно было оказаться жертвой советского режима, а там хоть бабочек лови, пиши роман с клубничкой и претензией на философию, или слагай антологические стихи, малопонятные, но понятных стихов теперь не пишут, достаточно сговора внушающих, что это, быть может, значительно и, безусловно, гениально.

На симпозиуме Милош утверждал: Бродский был свободен от всего общественного. Пришло время задавать вопросы, и я спросил, был ли Бродский свободен от политической поддержки, которая ему оказывалась, косвенно и прямо, с начала его диссидентства, высылки и выезда, вплоть до инсталяции в Америке и получения международной премии. Милош сослался на плохой слух и не выразил желания отвечать. Было ли это способом уйти от вопроса или действительно глухотой, не могу сказать. Могу сказать, что на Западе стало принято говорить своё и не отвечать на возражения. Ты сказал, он не слушал – свобода! Но сидевшие рядом с Милошем помогли ему всё-таки понять, о чём его спрашивали. Тогда Милош повторил, что «поддержка, которую Бродский нашёл в Америке, не носила политического характера». Пока Милош отвечал на мой вопрос, он своим выражением лица мне напомнил одного нашего упрямца, бубнившего о пороках буржуазного литературоведения, и кроме разоблачения буржуазного литературоведения нашему упрямцу высказать было нечего, хотя только что буржуазное литературоведение, представленное Симмонсом, у нас на глазах само себя разоблачило. А что еще, помимо упорного отрицания очевидности, мог сказать Милош?

После него слово взял Хилтон Крамер, бывший заместитель главного редактора журнала «Нью-Лидер» («Новый вожатый»), где впервые появились в переводе стихи Бродского. Человек «с биографией», Хилтон Крамер, по образованию и роду деятельности – искусствовед, сначала левый, как многие американские интеллигенты, совершил поворот направо, причина – сталинизм, сталинизм – пакт с Гитлером, пакт с Гитлером – предательство евреев. Когда мы познакомились, Хилтон считался острым критиком «выродившегося модернизма» (на него в своих статьях ссылался Лифшиц).

«Позвольте мне сделать примечание к сказанному», – так начал Хилтон Крамер и продолжил: «Полагаю, ни у кого, кто имел возможность проследить путь Бродского, не может быть ни малейших сомнений в том, что поддержка и успех, выпавшие на его долю за пределами России, были бы мыслимы вне политического контекста. Равным образом я полагаю, что Нобелевский комитет не дал бы ему премии, не будь тому сопутствующих политических обстоятельств». На правах первоисточника соредактор «Нового лидера» удостоверил: «Мы пошли на это в знак политической поддержки»[74]. Закончил Хилтон Крамер свою речь, и взглянул я на Милоша. Выражение его лица не изменилось, будто в опровержение его слов ничего не было сказано. Ах, ведь он плохо слышал!

Время рассудит, но судит оно двояко. На сегодня время оправдало Джона Донна. В силу избирательного родства, его признали такие же поклонники, что и при жизни, разве что поклонников стало много больше. Однако границ своего изначального непризнания Джон Донн, мне кажется, всё-таки не преодолел: мертвое как было, так и есть мертво, зато увеличилось число явных, ранее державшихся в тени, любителей мертвечины, ныне называемой интеллектуальной взвинченностью.

Пушкин сегодня это Иосиф Бродский – по существу таков смысл призыва, провозглашенного Владимиром Бабенышевым на Пушкинском празднике в Карнеги Холл. После этой речи Святослав Бэлза, который вёл юбилейную церемонию, сказал: «Вернемся к

Пушкину». На следующий день, читая «Нью-Йорк Таймс», я нашел в сообщении о Пушкинском торжестве имена всех выступавших, кроме ведущего.

Урок мастера

«Тургенев понимал всё».

Генри Джеймс.

Искал я многоквартирный дом на парижской улице Предместье Святого Гонория. Улицу нашёл, номер дома забыл – следствие плохих предчувствий. В те времена готовиться к зарубежной поездке, «путешествуя дома», служило дурной приметой: начнешь готовиться, а тебя не выпустят.

Вот эта улица, а где этот дом? На поиски оставалось у меня не более получаса, находился я в составе делегации, и мое утреннее свободное время истекало. Вдруг за домами и деревьями вижу купола-луковицы: православная церковь, там, быть может, знают! Ведь я искал дом, где бывал Тургенев. Открывший мне дверь священник, родом из Архангельска, говорил по-русски на о, ругался по-французски. Ругался, потому что я его разбудил, пришлось разбудить, подняв с постели. Священник так и вышел ко мне в исподнем. Выслушал мой вопрос и стал искать штаны, приговаривая: «Быстрее никак не могу. Вы на самолете, а я по-прежнему на телеге».

Чтобы времени не терять, я его расспрашивал. Нужного мне дома он не знал, но сказал: «Тут есть один чудак, должен знать, я ему позвоню». Стал звонить, требуя к телефону профессора. У меня возник проблеск надежды: русский профессор должен знать дом, освященный именем Тургенева. Оказалось, чудак-профессор уже отбыл на утреннюю службу в ту самую церковь, где священник всё ещё искал свои штаны. Ждать прибытия чудака-профессора я уже не мог, добраться бы вовремя до гостиницы, где был назначен сбор нашей делегации активистов Дома Дружбы с зарубежными странами.

Было это в 1975 году, ровно сто лет спустя с тех пор, как в середине 70-х годов XIX века дом № 240 на улице Предместье Святого Гонория служил штаб-квартирой настоящей литературы. Там вырабатывалась стратегия писательского мастерства. На четвертом этаже в тесной квартире жил Флобер, к нему по воскресениям приходили Эдмон Гонкур, Доде, Золя, Мопассан и Тургенев, который однажды привел с собой молодого американца по имени Генри Джеймс.

Когда американец станет маститым писателем, его друг, английский литератор Перси Лаббок, наслушавшись мастера, напишет «Ремесло литературы» (The Craft of Fiction, 1921), книгу, рожденную разговорами в доме № 240 на улице Предместье Святого Гонория. На книгу появились полемические отклики, две книги: «Особенности романа» прозаика Э. М. Фостера (Aspects of The Novel, 1927) и «Структура романа» прозаика и поэта Эдвина Мюира (The Structure of the Novel, 1928). Все три книги достойны своего предмета: прекрасно написаны, и авторы, все трое, были по-своему правы, дополняя друг друга даже возражениями. Фостер и Мюир считали, что Лаббок преувеличил роль повествовательных приемов: было бы о чем рассказывать! Мысль сама по себе справедливая, но несправедлив упрек Лаббоку, он же тщательно оговорил, что имеет в виду не более чем ремесло. Однако в литературной критике, возымевшей влияние в то время, у Лаббока вычитывали именно приемы, что в конце концов, в наши дни, вылилось в особую дисциплину, пове-ствологию (narratology).

Писатели, прошедшие через университеты искус «Новой критики», оказались тому обучены, хотя о самом Лаббоке постарались забыть. В справочнике повествологии (Dictionary of Narratology, 1987) его книга, первая в своем роде, указана не в хронологическом порядке, а по алфавиту в переиздании 1957 г. Лаббок оказался рядом с Лайонсом и Лотманом, он выглядит не первопроходцем, а одним из многих, шедших по пути, им самим указанному. Ни Юрий Михайлович, ни его младший соратник и мой университетский соученик, Борис Успенский, в своих трудах не упоминают Лаббока. Вадим Кожинов на заседании нашего теоретического отдела оповестил о выходе книги Бориса «Поэтика повествования», и в книге не оказалось ссылки на Лаббока, не внесена поправка и в зарубежное издание книги[75]. Удивляться нечему, если студенты на вопрос о Лаббоке отвечают, что не имеют понятия, кто это такой, аспиранты, пишущие диссертации о проблемах повествования, честно признают, что не читали его книги, хотя повторяют изложенное в той книге и дошедшее до них окружным путем.

Теперь дом № 240 занесен в туристические справочники, в доме сдаются фешенебельные квартиры, одна из них, самая комфортабельная, с видом на парк Монсо (возле которого я стоял, оказывается, глядя в сторону дома, который искал), называется Апартаментами Флобера. Можно в этих покоях остановиться на ночь, чтобы почувствовать себя среди теней классиков, если только тени не разбежались: стены раздвинуты и нет тесной комнаты, которая когда-то заполнялась табачным дымом, а в дыму велись разговоры о том, что есть литература.

Вопрос обсуждался профессионально – всесторонне, очевидно, поэтому в присутствии писательских жен говорили о житейски-насущном, и супруги приняли в дискуссии деятельное участие. Оказавшийся на этот раз в литературной компании слушатель посторонний (оставивший воспоминания), оказался поражен, что высказывались в основном дамы и почти исключительно о гонорарах, причем, говорили «Наша [с мужем] новая книга».

Суть собственно писательских бесед сводилась к способности литературы воссоздавать жизнь как она есть. Собеседники пришли к общему убеждению: литература должна оставаться в пределах искусства, если цель – истина, иначе писательство оказывается лишь разговорами об истине. Истина должна быть не провозглашена, а создана – хорошо написана как предмет. Только писательским мастерством достигается эффект полной правды, тот самый эффект, секрет которого в ту же пору старался постичь усердный русский читатель Алексей Пешков, будущий Максим Горький. Он рассматривал на свет страницы Бальзака и Флобера, пытаясь понять, как из слов получаются люди, которых он видит и разговоры которых слышит? Тогда же и Джозеф Конрад провозгласил, что его задача – заставить читателя самому видеть и слышать вместо того, чтобы ожидать пояснений автора. Со временем Горький расскажет о своих опытах, обращаясь к «рабселькорам и военкорам», к новому поколению пишущих, причем, отметит: «В русской литературе таких мастеров нет». В нашей литературной традиции, действительно, не было отдельного от творчества теоретизирования. Вопросы теории обостряются с кризисом практики. Преобладание теории над искусством отметил Луначарский. Предисловия Генри Джеймса к своим романам были собраны в книгу «Искусство романа». Книгу составил Р. П. Блэкмур, одни из «новых критиков». Составитель книги признавал, что это в сущности учебное пособие для людей, претендующих стать писателями. А читатели?

Генри Джеймсу пришлось столкнуться с отсутствием широкого читательского интереса к своим произведением. Однажды он попал в положение унизительное и перенес позор. В лондонском театре поставили его пьесу, и спектакль освистали. Ожидавший окончания представления за кулисами автор-американец принял свистки за одобрение и вышел на занавес… Не пользовались успехом и его романы. Запросы читателей Генри Джеймс называл ребяческим и пытался разъяснить самого себя в предисловиях. Тут и возникает вопрос, можно ли объяснить искусство, если это в самом деле искусство, создающее впечатление самой жизни? Читатель читает – ему интересно, если же вдруг ему становится неинтересно, закрывает и отбрасывает книгу. Что тут объяснять? Сидит человек на стуле, сидеть ему удобно, и он продолжает сидеть, если же сидеть неудобно, он пересядет на другой стул. А по Генри Джеймсу, чтобы почувствовать себя комфортно, сидя на неудобном стуле, надо осознать, как сделан стул.

Писатель – демиург своей вселенной, он, как Бог, вездесущ и невидим, видимость и слышимость – впечатление объективности, создается мастером, который как бы и не вмешивается в разговоры, им же передаваемые, – к этому сводится суть поучений Генри Джеймса. Но искусство романиста, какое явил и объяснил Генри Джеймс, воспринятое многими писателями, изученное исследователями, не доходило и не доходит до читателей, если они не специалисты по изучению литературы.

Генри Джеймс не раз вспоминал беседы у Флобера, уделяя особое внимание «русскому мастеру». Американец брал себе в пример Тургенева, которому, по словам Генри Джеймса, были понятны до тонкостей проблемы писательства, искусства и жизни: «понимал всё». Повесть Генри Джеймса «Дэзи Миллер» – это американская «Ася». В тургеневской повести, выразившей российскую дилемму действия и бездействия, американец нашел образец для произведения о дилемме американской: наивность Нового мира в конфликте с искушенностью Старого Света. Всё показано, как у Тургенева, через судьбу молодой, миловидной, полной жизни особы, но чересчур немудрящей по сравнению с умудренностью старосветского опыта. У соотечественников Генри Джеймса повесть вызвала протесты, а в наше время отклик на фильм по «Дэзи Миллер», удачный фильм, стал смертным приговором режиссеру-постановщику и погасил звезду экрана, достойно исполнившую главную роль. Почему? Когда я показал фильм моим студентам, возмутилась прекрасная половина класса: «Как можно так думать об американских девушках?!» А простодушная молодая американка, которой многое просто не приходит в голову, была воплощением Америки.

Однако не благодаря чудесной повести Генри Джеймс признан первостепенной литературной величиной, а благодаря до мелочей продуманным, но мертворожденным романам, которые не наивная до детскости публика, а его собственный брат, философ и психолог, Вильям Джеймс, находил непонятными. «Жует больше, чем откусил», – говорила о Генри Джеймсе жена его друга – Генри Адамса, женщина больная, несчастная была умна. Именно жвачка в наше время превознесена понимающей критикой как достижения мастера. Небездарного писателя превознесли во всем том, в чем был он бездарен. Когда увлекательность и удобочитаемость ещё оставались непременными требованиями ко всякому литературному произведению, Герберт Уэллс нарисовал на Генри Джеймса словесную карикатуру: «Бегемот, пытающийся достать горошину, закатившуюся под диван». Тогда от читателей не требовали, чтобы они понимали автора, требовали от автора, чтобы он понимал, чего ждут от него читатели: писатель должен был их заставить забыть за книгой всё на свете. А Генри Джеймс требовал от читателей, чтобы они понимали, как его книги написаны. Понимать, вместо того чтобы за увлекательным чтением терять голову, станет Элиот, будет поучать читателей, озадаченных труднодоступностью романа «Улисс».

Конечно, «Бегемот» не зря старался: в горошине содержалась проблематика величиной с горошину, каковой она казалась во времена Генри Джеймса, а теперь от принстонского профессора я услышал: «Мы не понимали, о чем писал Генри Джеймс. Не понима-а-али!». Одномерность существования – вот о чем писал Генри Джеймс, называя это «отсутствием призраков», он имел в виду нехватку исторической перспективы, традиционной культуры, развитого самосознания. Но когда Генри Джеймс об этом писал, подобные проблемы могли в Америке занимать ограниченное число читателей, расположившихся на удобных диванах и в мягких креслах. Однако с ростом благосостояния горошина выросла величиной с тыкву.

Когда у нас подрастет поколение, взращенное успевшими обогатиться приватизаторами, то и мы поймем, о чем писал Генри Джеймс. «Нужна большая история, чтобы сложилась некоторая традиция, нужна богатая традиция, чтобы сформировались некоторые нормы вкуса, и нужно длительное развитие вкуса, чтобы возникло хоть какое-то искусство», – так говорил Генри Джеймс. Возможно, из той же снобистской среды выдвинется наш собственный «Генри Джеймс» и напишет, если напишет с талантом, то появится российская «Дэзи Миллер», если же мастер будет без таланта, умствующий, всё же получим старательное описание бескультурья откормленного, приодетого и даже подначитавшегося, но всё же бескультурья.

Высказав несвоевременные мысли, Генри Джеймс покинул свою страну, стал первым американским писателем-экспатриантом, но об этом, изучая мастера, почти не говорят, точнее, говорят так, будто он и не уезжал, вообще говорят не о том, о чем он писал. Занимаясь его изощренной повествовательной техникой, не признают результата неудавшимся. Вместо трагедии большого мастера пишут о его триумфе, на самом деле не состоявшемся.

«Только искусство создает жизнь», – утверждал Генри Джеймс, вспоминая сказанное ему Тургеневым. Шла речь о том же, о чем говорил Толстой, когда обещал создавать «петушков», по видимости живые существа. Хотел Толстой объясниться с читателями «Войны и мира», затруднявшимися читать заключительные разделы романа, превратившиеся в трактат о смысле исторического процесса. Все персонажи Толстого, вплоть до лошади, марионетки в руках великого кукольника, но они созданы средствами искусства, поэтому под властью творческих чар читатель не замечает, как «петушками» манипулируют. Уже прочитав не раз и не два, потом, одумавшись, читатель может сообразить, что же за мысль ему внушили. Где нет искусства, нет в литературе и жизни – Генри Джеймс был прав, но жевал больше, чем откусывал. Понимал, в чем заключается искусство, и не обладал тем, что понимал. А принимают у Генри Джеймса за «искусство романиста» лишенное энергии продуманное орудование повествовательными приемами, чему и научиться нетрудно, прослушав университетский курс по наратологии.

Хорошая книга

«Моя мать писала и по-французски».

Н. В. Рязановский

Когда в январе 1969 г. мы с Шашириным выгружали лошадей в Монреале, пришел брать интервью у нас корреспондент «Радио Канады» Александр Андреевич Ливен, а я обратился к нему с просьбой назвать хорошую книгу о зарубежных русских. Александр Андреевич ответил, что это роман Нины Федоровой «Семья». И добавил: «Псевдоним Антонины Федоровны Рязановской». Ливен рекомендовал роман, но предупредил: «У меня этой книги нет». Достать книгу мне не удалось, спустя десять лет нашёл я «Семью» в библиотеке Университета Стокгольма и в телефонном разговоре с Антониной Федоровной решился к «хорошая книга» добавить: «… и хороший поступок».

Антонина Федоровна, вроде Димкиной бабки – Веры Степановны, по образованию и формированию бестужевка, и по двум человеческим реликтам я могу судить о среде. «О чем ни спросишь, отвечает», – вспоминали американцы, знавшие Рязановскую. Её муж Валентин Александрович – культуролог, у него учился харбинский, перебравшийся со временем в Америку, географ и путешественник Виктор Порфирьевич Петров, он оставил об учителе воспоминания, рисующие ученого всезнающего и понимающего. Михаил Пришвин упоминает брата Рязановского – Ивана, общение с Иваном Александровичем Пришвин назвал «эпохой Рязановского». Алексей Ремизов, тоже испытавший влияние Ивана Рязановского, изображает его в беллетризованных мемуарах «Взвихренная Русь» комментирующим происходящее и не укладывающееся в сознании.

Рязановские – культурный очаг, им ещё предстоит воздать должное, они – патриоты физиологические: русское, значит, лучшее[76]. Это – убеждение людей, оснащенных универсальной осведомленностью и повидавших мир. Сейчас мы слышим о том, что государственность нам создало Монгольское иго. «Этого не было», – писал старик Рязановский, монголами признанный специалист по монгольскому праву. Его сыновья подтвердили мне это мнение.

Николай и Александр Рязановские родились в Харбине и, как ДимДимыч Григорьев, не ступали на русскую землю до седых волос. Их эмигрантская семья, перебравшаяся из Харбина за океан, существовала в обстоятельствах стеснённых. Источником безбедного существования для русских такого интеллектуального уровня могло бы служить участие в холодной войне, но от этого патриоты уклонились. Рязановский-отец был на ноги разбит параличом, матери лишь от случая к случаю удавалось получить уроки в школе – словом, бедствовали. Антонина Федоровна однажды взяла и от безвыходности по-английски написала роман, а рукопись отправила на конкурс журнала «Атлантик». Некоторое время спустя раздается телефонный звонок: «Какими купюрами премию вам выдать, крупными или мелкими?» – «Мелкими и, пожалуйста, как можно больше», – словно во сне отвечает ставшая лауреатом престижной литературной премии. Сыновья рассказывали: «Пришли по почте пачки денег, мать сидела за обеденным столом под лампой и подбрасывала вверх зеленые купюры, падавшие на неё бумажным дождем».

Рязановская не перевела, а написала тот же роман по-русски. Совет Ливена себя оправдал: «Семья» – хорошая книга, мне кажется, лучшая книга о русских за рубежом, созданная в эмиграции русским человеком. Александр Валентинович Рязановский рассказывал: оказался он в лифте с Набоковым и мастер интеллектуальной взвинченности промолвил: «Можете гордиться своей матерью». Среди почитателей Нины Федоровой числились Сикорский и Стравинский.

Двадцать лет у меня ушло, чтобы роман опубликовать у нас. В разных редакциях читали, хвалили, однако говорили «Низззя!», а почему, не только мне, но и сами себе не могли объяснить. Такова была атмосфера, полная неизъяснимой недозволенности. Чтобы показать «Семью» в очередном издательстве или журнальной редакции, приходилось каждый раз перепечатывать, дело было до эпохи ксерокса, и каждая машинистка, невольно читавшая текст, говорила: «Вся из-ревелась». Удалось пробить «Семью» перед самым развалом благодаря Валерию Ганичеву, получившему в свои руки «Роман-газету»[77]. Книга тут же нашла отклик, как находит всякое «живое описание». Идя против потока претенциозной, поверхностной и тенденциозной чепухи, так проникновенно, так умно, прекрасным русским языком с легким иностранным акцентом, сочувственно и не щадя их, написать о зарубежных русских! Вышедшая у нас в годы гласности «Семья» не была убита перенасыщенным книжным рынком, не потонула в потоке разоблачений, её не захлестнул шквал сенсационной литературы, хотя по своему обыкновению никаких усилий к организации успеха я не прилагал. Интерес к «Семье» возник и развивался стихийно, в печати появился всего один-единственный отзыв, правда, восторженный, с интонацией «Ну и ну, здорово!», а что касается читательских мнений, то один требовательный читатель назвал мне особый признак популярности книги: у него «Семью» украли. А этот роман не секс, не детектив, это человечное – живое! – слово о живых людях. Прямо и опосредованно есть там и Россия, и революция, и гражданская война, и эмиграция, и религия, и любовь, всё это в лицах. И не требовалось кричать, что это «великий роман». Как сказал мой эксдомовладелец, просто хорошая книга, которую, однажды прочитав, читатели не забывают и не расстаются с ней – не найдёшь и у букиниста, а это, книжный червь, скажу вам признак истинной популярности.

Хорошие книги – особая категория. Ни «Анна Каренина», ни «Братья Карамазовы» не умещаются в эту рубрику. «Хорошие книги» возникают на волне величия, когда литературная почва взрыхлена и многослойна, и небездарные люди, усвоившие культуру писательства, пишут хорошие книги. Почему сейчас, когда ни великих, ни хороших книг нет, все же появляется, и немало, неплохих «криминальных» романов? Несчастного Дэвида Марксона «серьезные» книги, искусно написанные, не могла читать его собственная дочь, а я – читай не читай, понять был не в силах, зато два «полицейских» романа, которых сам же Дэвид стыдился, не заметил, как проглотил. Профессор литературы, которому я рассказал об этом, отозвался с искренним удивлением: «Так вы считаете удобочитаемость признаком настоящей литературы?». Словно стыд да и только сознаться, что с удовольствием кушать можно лишь хорошо приготовленное.

Живет богатая традиция повествования, и у кого есть талант, тот с успехом традиции следует. «Семья» – побег руссана, как называли на Западе романы Тургенева, Толстого и Достоевского. Даже эмигранты старшего и среднего поколения по моей рекомендации стали читать «Семью»: «Как же мы раньше не знали этой книги?» Ответ: инерция, групповщина (партийность), реклама. Литература партийна, читатели партийны, а иначе книги как бы не существует. «У меня ещё рассказы есть», – говорила мне Антонина Федоровна. Оказалось, у неё и пьеса написана. Но замечательная писательница Нина Федорова – автор одной книги. Продолжение «Семьи», роман «Дети» и трилогия «Жизнь», опубликованные у нас «Роман-Газетой» в другие времена и при другом начальстве, имели у читателей успех едва ли не больший, хотя они слабее «Семьи», и язык уже сильно засорен англицизмами. Однако читатель, отождествляя себя с персонажами, любит чувства без иронии, себя соотносит с прочитанным и сопереживает героям. В отличие от иронической «Семьи», пусть мягко иронической, но всё же иронической, «Дети» и «Жизнь» ближе множеству читателей прямолинейной благорасположенностью к разбросанным по свету русским людям.

«Семья», «Детство Никиты», «Дерсу Узала», «Путь всякой плоти» (на три четверти), «В честь Каталонии», «Зелена была моя долина», «Плачь, любимая страна» – не прочитавшие таких книг потерю переживут, но кто прочтёт, не почувствует себя обманутым. Ведь нередко читатель остается озадаченным после чтения будто бы великой книги, которая на самом деле представляет собой временную и вовсе дутую величину. Вспомните, каким книгам уже на нашей памяти обещали бессмертие, если сможете вспомнить те книги.

Тени незабытых предков

Торгуйте лошадьми, Димитрий, милый друг.

Не продавайте лишь Пегаса.

Пусть Элиот хранит ваш творческий досуг

На склонах русского Парнаса.

И. Н. Голенищев-Кутузов.

… Они только умнеют с годами при воспоминании о них. Мы ещё застали этих энциклопедистов, мы у них учились, точнее, они нас учили, пытались учить, а мы… Понравится вам чувствовать себя безнадёжным неучем, сколько бы вы ни старались понабраться знаний? Однажды состоялся у меня с Михаилом Павловичем Алексеевым разговор не о литературе – о лошадях. Ну, думаю, уж тут я не оплошаю! Вдыхал ли многоуважаемый Михаил Павлович когда-нибудь, выражаясь по-конюшенному, благородный аромат конского пота? А он между тем меня спрашивает: «Не попадалась ли вам такая книга “История лошади, записанная с её собственных слов”?» Н-не попадалась. «Сочинение это вышло анонимно на английском языке в конце восемнадцатого столетия и, я полагаю, могло послужить Толстому в числе источников, когда он создавал Холстомера», – так говорил академик, глядя на меня поверх очков, а в глазах его я читал: «Как с вами, молодой человек, беседовать о лошадях, если вы не знакомы в достаточной мере с литературой по этой теме?».

Эрудиты попадались и среди моих сверстников, а если Алексеев читал на семи языках, то ныне, не исключено, иные из молодёжи выучили ещё больше иностранных языков, благо несравненно с нашими временами облегчился доступ за границу. Однако ни у сверстников я не видел, ни, судя по тому, что удается прочесть из опубликованного новыми авторами, не вижу того отношения к материалу, той веры в факты, что не позволяла Алексееву устранить из классического текста несколько слов, а мне, при отсутствии той же веры, ничего не стоило это сделать. Вера вещь органическая, вера во что бы то ни было, либо она есть, либо её нет, дается с воспитанием, становясь частью индивидуального сознания. «Я верю в существование фактов», – сказал влиятельный мыслитель времен алексеевской молодости, и не считаться с фактами для знатоков той выучки являлась действием столь же немыслимым, как, скажем, красть у самого себя. Можно, разумеется, сделать вид, будто вы не замечаете, как сами у себя воруете, и без самообмана иногда не обойтись, однако зачем себя обманывать и обкрадывать, если ваша цель заключается именно в том, чтобы – без обмана?

Научные величины

«Понятие “старый”, как, впрочем, и “новый”, так же исторично, как и всё».

Н. И. Конрад, «Октябрь и литературоведение» (1967).

В столовой Малеевского Дома творчества оказался я за одним столом с писателем, в глазах которого лучилось счастье. Будто изо дня в день кормили его манной небесной, а сиял он от насыщения интеллектуального. Стол у стены на троих, в предшествующий срок, друг напротив друга, здесь столовались Славкин отец Игорь Федорович Бэлза и Николай Иосифович Конрад. Мой сосед, сидя посредине, три раза в день слушал беседы двух эрудитов. Вид у счастливчика был такой, будто побывал в эмпирее. «Образование получил», – признался он. Словом, напитался. Представляю себе, говорю, и мне от тех же щедрот перепадало.

Николай Иосифович, благословивший нашу с отцом книжку о Шекспире, не принял моей статьи о «Смерти Артура». Моя статья содержала мои мысли без соответствующих знаний о Мэлори. Эпопея Томаса Мэлори, в переводе Инны Бернштейн, была предназначена для издания в серии «Литературные памятники». Удар по самолюбию получил я чувствительный и от Инны, и тем более от Николая Иосифовича, однако писал я статью, стараясь следовать его стилю мышления.

Академик Конрад – всемирное понимание мира, за мыслью его поспеть я не мог, но наблюдал мыслящего в мировом масштабе. Когда рыцарская эпопея наконец вышла со статьей Андрея Михайлова (он знал, чего не знал я), то свою забракованную Конрадом статью я переделал в рецензию, которая, появилась в «Новом мире» (благодаря Твардовскому, иначе бы – каюк, меня в Отделе критики, после ухода К. Н. Озеровой, возненавидела редакторша, которая и при Озеровой отговаривала печатать меня). Николая Иосифовича уже не было на свете, рецензии можно было придать мемуарный характер, и я вспомнил, как он ликовал: «Мэлори! У нас будет Мэлори!» Что за радость по поводу средневековой прозы?

«Смерть Артура» – свод консерватизма, из которого черпал Шекспир и последующие английские писатели. Заглянувший в эту книгу младшим школьником мой сын не мог оторваться. «Почему читаешь?» – спрашиваю. «Сплошная драка!» – устами ребенка ответ на вопрос, каким задавался Стейнбек, работая над пересказом «Смерти Артура» и спрашивая себя, будут ли эту книгу читать современные мальчишки, как некогда он читал. Но какая драка! «Я горд тем, что сразила меня твоя рука, Ланселот», – так сражаются и погибают рыцари. «И любовь была не такая, как в наши дни», – вторит им Мэлори, прощая супружеские измены. А почему? По правилам всё совершалось, по правилам! А в новые времена изменяют и убивают без правил. У Мэлори описано, как отшумела взаимоу-ничтожительная рыцарская битва, и неведомо откуда выползают существа и как хищники обирают трупы рыцарей, погубивших друг друга в честном бою.

Написать об этом достойно академического издания я не смог, но неудача научила меня больше, чем удача. Благодаря требовательности Конрада я, не имея достаточных знаний, хотя бы почувствовал, что значит судить об исторических сдвигах.

«Шекспир – конец драмы наступил», – прочел я во внутренней рецензии Николая Иосифовича на нашу с отцом рукопись. К-как конец? Замечание Конрада озадачило меня до незнания, что и думать. Перечитывая статью Конрада, я убедился, каково его поле зрения – в оба конца, до и после Шекспира. Шекспир для меня есть некая устоявшаяся цельность, а на взгляд энциклопедического знатока всё в Шекспире движется, и как ни всеобъемлющ Шекспир, для того, кто видит линию горизонта, это лишь частица безостановочного движения, точка пересечения координат в океане времени[78].

Мои незабвенные наставники всматривались в ход истории: что же и куда двигалось? За мыслью знатоков уследить я не мог, но замечал: не фантазировали – знали дорогу. Так шахтеры ползут в шурфе: мне следом за двумя забойщиками дали возможность проползти в Донецке, когда в местном Университете, по приглашению М. С. Гиршмана, я читал спецкурс по теории литературы.

«В наше время сфера литературной коммуникации для нас не ограничивается пределами литератур народов нашей страны», – таков во времена запретов был лейтмотив всего, что писал и говорил Конрад[79]. Знать все и только тогда можно знать что-либо конкретное – так я понимал его. Но речь его о герменевтике явилась для меня одновременно откровением и предостережением.

Откровением, ибо я получил представление о том, как раскрепощалась мысль в пределах веры. Та же речь знатока была похожа на перевод железнодорожной стрелки, направляющей состав по другому пути. Всезнающий оператор не оговорил подстановки, но проделал ничто иное, как подстановку понятий – уловка большого ума и огромного авторитета. Такие открытия каждый делает для себя, повторяя «Признания молодого человека» Джорджа Мура: одна из тех забытых исходных книг, где о современности уже все намечено, в дальнейшем то же самое будут высказывать снова и снова, иногда делая сноску на первоисточник, чаще – без сноски, зато в меру безмерного самоуважения.

«Мне грустно думать, что наша вселенная небесконечна».

Слова А. Н. Колмогорова, передал мне математик, слушавший его курс в Государственном Московском Университете в 1950-х годах.

Так, по словам моего друга-математика, говорил им на лекциях академик Колмогоров. Друг рассказал мне об этом, поясняя, каков дух современной науки – эмоциональный. Положим, на семинарах Капицы (куда меня затащили Жора с Игорем) говорили без эмоций. Гинзбург изъяснялся, по его словам, «на квантовом языке», которого я, естественно, не понимал, но даже мне было ясно, когда он коротко говорил «Не знаю», отвечая на вопросы, не имевшие ответа: незнание на пределе познания. Но у других столь же крупных ученых незнание вызывало не мысль, а грусть, и как ни крупны ученые, их поведение приходится назвать позой.

Маршалл Маклюэн на мой вопрос, почему он думает, будто теории Лобачевского были известны Льюису Кэрролу, ответил мне (через секретаря) в письме: «Разве не приятно так думать?» Как ни приятно было бы думать, будто творец Зазеркалья был знаком с теориями нашего, не менее причудливого, соотечественника, я себе подобного удовольствия доставить не мог: во всем, что прочитал о Льюисе Кэрролле, следов его знакомства с неэвклидовой геометрией не обнаружилось, просил Димку Арнольда поискать, он искал – не нашел.

Т. С. Элиот предлагал мыслить в духе «метафорического фантазирования», и ничего не имел против, если его фантазии «полюбились»: фантазии принимали за доказанные положения. Вместе с тем в западной критической прессе мне постоянно попадалось недоумение: выдвинутые авторитетами теоретические положения безуспешно пытались приложить к литературному материалу последователи, и оказывалось: теория сама по себе – материал сам по себе.

Леви-Стросс не мог толком объяснить, как следует понимать его Mythologies. «Структурализм, – говорил он, – это поиск неподозре-ваемых гармоний». Красиво сказано, а поиска нет, есть придумывание, лидер современного структурализма не изучал – измышлял. Его «Печальные тропики» и не принимают за научный труд. Надо мной потешались наши поклонники Леви-Стросса, когда я пробовал всё это сказать, теперь читаю в посвященных покойному на целую газетную полосу некрологах: не объяснил – придумал, но говорят с почтением, словно – изучил. Кто говорит, им, надо думать, полюбилось так говорить, иначе говорить – грустно…

Совместное упражнение Якобсона и Леви-Стросса в истолковании стихов Бодлера – тоже измышления, а не мысли. «Эстрадная философия» – называл Лифшиц подобные тур-де-форсы. Триумфом ознаменовался успех «подделанных под исследование» бесчисленных сочинений структуралистов, поструктуралистов и деконструктивистов. Какие тексты многописавшие исты изучили? Если изучили, то почему же вдруг, как по волшебству, словно ветром сдуло их будто бы научную продукцию, что отягощала, заполняя, полки в американских книжных магазинах?

Причины измышлений вместо мыслей у нас и за рубежом различны. У них поиск необходимой популярности. Обещая нечто новое, преподаватель зазывает студентов на свой курс. Ради популяризации своих идей и книг Маклюэну было приятно думать так, как он думал. Якобсон с Леви-Строссом ухищрялись в структуралистском псевдоанализе, внедряя свой авторитет. У Николая Иосифовича причины выдавать одно за другое были особые. Эти причины надо изучить, прежде чем судить о них. Однако факт: ученый, мнения которого для меня являлись аксиомами, выдавал одно за другое. В «общей почве гуманизма», о которой говорил Конрад, на самом-то деле была не «почва», а интерес к воззрениям, где в сердцевине – тайна, в ритуалах участвуют посвящённые.

«Какие же памятники называть классическими? Когда-то образцовыми памятниками искусства и литературы признавались лишь памятники античности».

Дмитрий Лихачев. Великое наследие. Классические произведения литературы Древней Руси. Москва: «Современник», 1980.

Из учёных с именем никто не относился ко мне лучше Лихачева. Дмитрий Сергеевич дал мне рекомендацию в Союз писателей, со ссылкой на него звонили мне различные редакции и организации, предлагая что-нибудь написать или выступить, письмо моё (о лошадях), приведенное им в одной из своих книг, принесло мне известности больше, чем всё мной опубликованное вместе взятое (кроме отзыва о романе «Доктор Живаго», но то была слава геростратова). «Он относится к тебе серьезно», – слышал я от домашних Дмитрия Сергеевича. А я брякнул: «Не учёный!» Именно так, с восклицательным знаком, выкрикнул. Это груз на моей совести и дело моих счётов с самим собой. Объяснить, как же это могло произойти, постараюсь ради посильной правды о времени, в котором мы жили.

На очередном заседании, обсуждая проблему по существу необсуждаемую, мои сверстники-сотрудники говорили: «В своей книге о человеке в литературе Древней Руси академик Лихачев показал…». Я крикнул: «Не показал, а высказал!». – «Наш крупный ученый…» Ещё громче я крикнул: «Не ученый!». Что за ученый, пользующийся терминами нестрого?

«Человек в литературе Древней Руси» Лихачева у меня сейчас перед глазами. Перечитывая книгу, утверждающую, что древнерусская литература чуть ли ни проникнута психологизмом, вижу желание найти человека в литературе Древней Руси. Ещё нужнее отыскать «тысячелетние корни». «Тысячелетние корни… десять веков…» – какой народ не похвастает своей древностью? Но важна не давность, а преемственность. Насколько сознание народа непрерывно? Ведь мы, по словам Пушкина, свое прошлое открыли «как Америку» – вдруг и недавно. Зачем же искать человека и тысячелетние корни? Зачем говорить, будто Толстой следовал традиции древнерусской воинской повести, когда он не следовал? Надо! Заданность – значит, мышление ненаучное.

В письме нам с отцом Дмитрий Сергеевич писал: «Ведь я и Шекспиром занимался». Что совершилось в его жизни между Шекспиром и древнерусскими летописями, я себе не представлял. Теперь иду в университетскую библиотеку, подхожу к полке и вижу книги, одну за другой, вехи на его крестном пути. Но даже эти книги, что вышли уже после крушения режима, отправившего Лихачева в лагерь, не отражают всех испытаний. Где гибель дочери? Нет ничего об аресте зятя, с которым мы были приятелями. Не запечатлен отчаянный возглас Лихачева: «Меня убьют, если я подпишу!» Возглас слышал Юра Селезнев, завсерией ЖЗЛ. Кто убил дочь? Почему посадили зятя? Кто мог покушаться на Дмитрия Сергеевича, если бы он, поставив свою подпись, поддержал не то мнение о хазарах? Убийством дочери нанесут удар одни силы, арестом зятя накажут другие, за хазар отомстят третьи, а тут кричат: «Не ученый!».

Однажды, оказавшись в Ленинграде, я позвонил Дмитрию Сергеевичу по телефону, уже зная, что погибла старшая дочь, но ещё не зная, что муж младшей дочери в тюрьме, и услышал я голос по-истине doutre tombe – загробный. Лихачев оказался обложен со всех сторон, ему угрожали слева и справа, силы официальные и неофициальные. Ученый жил в страхе. Узнал ли Лихачев о моем выкрике?

В последний раз мы виделись в Кремле во время писательского Съезда. Выходили из Большого Дворца. «Дмитрий Сергеевич, – поздоровавшись, говорю, – спросите меня о лошадях ещё что-нибудь, я вам отвечу, а вы это опять опубликуете». Лихачев в ответ улыбнулся, однако невесело. Отнести ли мрачную улыбку на мой счет или же улыбка выражала самочувствие зажатого обстоятельствами, уже не скажешь.

«Тут неожиданно обнаружилось, что мне следует в ближайшее время сдать на ротапринт брошюру о “Евгении Онегине”».

Ю. М. Лотман.[80]

Юрий Михайлович Лотман, признанный лидером восставших против кондового псевдомарксистского литературоведения, сверх того считался глубоким мыслителем и блестящим стилистом. Никто из последователей не заметил, что, составляя книгу комментариев к «Евгению Онегину», Лотман не упомянул вышедшую много раньше книгу Н. Л. Бродского, точно такую же, лучше составленную и лучше написанную. Многое из того, что тонко подметил и точно указал Юрий Михайлович, было уже известным и только переиначенным в пересказе на другом профессиональном жаргоне.

О Лотмане состоялся у меня разговор с И. Л. Фейнбергом, а говорили мы в биллиардной писательского Дома творчества «Переделкино». Играть в биллиард не играли, я и не умею, Илья Львович по-онегински «играл в два шара».

У Фейнберга я спросил, что думает он о Лотмане. Толкнув кием шар, Илья Львович сказал: «Какой был специалист по восемнадцатому веку!». «Был?» – ответ подразумевался сам собой: был специалистом, стал структуралистом. О структурализме как специальности не сужу, сужу о том, что структуралисты говорят о литературе, и что они говорят, мне литературы не объясняет. Традиционное литературоведение занималось и занимается всем, что составляет литературу как «вторую реальность», структурализм же пока ограничен словесной механикой, не имеющей отношения к сути выраженному литературно. По крайней мере, я такого не читал, поэтому лучше уж ещё раз прочитаю про «обломовщину», о «темном царстве» и загляну в «зеркало русской революции».

«Я говорю Юрию Михайловичу, – продолжал Илья Львович, примериваясь к шару, – пора ему бросать эту модную чепуху, и он мне обещал, как только доведет игру до конца, уж тогда и бросит». Едва ли оказался я единственным, кому то же самое мнение Илья Львович поверил, достоверность сообщаемого мной поддается проверке.

На вопрос, каков вклад Лотмана в разработку теории информации и семиотики (международно признаваемая за ним заслуга), американский славист Роберт Белкнап в 1979 году мне ответил: «Пропаганда этой теории там, где её не признают». Спросишь о Шкловском, скажут остранение (пусть им заимствованное), скажешь Якобсон, называемый коммивояжером в литературоведении, и определят его заслугу – внедрение Русского формализма, Лотман остался без научного ярлычка, кроме пропагандиста в стране, где запрещали структурализм.

В последний раз видел я и слышал Юрия Михайловича на Конгрессе советологии. Это было летом 1990 года. В глубине Англии, на переднем крае холодной войны, в местах, где бывала Агата Кристи и раскручивались её сюжеты, состоялся последний парад советологов. Слово, так называемое «ключевое», речь заглавную, задающую тон всему, предоставили произнести Юрию Михайловичу. Над нами взяли верх, цензура упразднена, советская власть дышит на ладан, долго в цепях нас держали, час искупления пробил. Тему Лотман избрал абстрактную, то ли молчание, то ли пауза. Говорил час. Вернее, приступал к тому, что вроде бы имел сказать. Слушала его, затаив дыхание, по меньшей мере тысяча человек. И не сказал ни-че-го – после лекции повисло в воздухе. «Что это?» – обратил я вопрос к соседу, который боготворил Юрия Михайловича. Ответом мне был полный ненависти взгляд, так смотрят, когда ответить нечего. Искал и не нашёл я печатных следов той речи, а уж распечатали бы, было бы что печатать. В памяти сами собой повторились слова Фейнберга: «Какой был специалист по восемнадцатому веку!».

Вадим и Бахтин

«…Пришлось вырвать рукопись из его [Бахтина] рук (вырвать в прямом смысле, что может засвидетельствовать присутствовавший при этой сцене литературовед Д. М. Урнов)».

Вадим Кожинов, «Судьба России: вчера, сегодня, завтра». Москва: Военное издательство, 1997.

…Начинали только о Бахтине и говорить. Всемирная слава создавалась усилиями моих однокорытников, чуть меня постарше. Это «Вадим» (Кожинов), «Серёга» (Бочаров) и «Генка» (Гачев). В первую очередь – Вадим. Он сотворил Бахтина таким, каким его знает мир, избегая при этом упоминать истинного пророка литературоведческого божества. А не будь Вадима, не было бы Бахтина или, точнее, бахтинизма. Речь шла не о дутой величине, но люди верят славе, большой, очень большой славе, поэтому начертать аршинными буквами имя Михаила Михайловича Вадим считал не лишним, ведь Бахтина приходилось воскрешать после многих лет несуществования.

Всё совершалось у нас на глазах. Пользуясь как тараном авторитетом своего тестя, В. В. Ермилова, Вадим пробивал стену бюрократических препон, теснил амбиции влиятельных лиц – препятствие на пути фигур новых или извлекаемых из небытия, способных изменить установленную иерархию и заставить признанных потесниться. Преодолевая инерцию среды, Кожинов делал всё, что в подобных случаях делается. То было подвижничество, ибо создавая явление нашего времени БАХТИН, Вадим не искал славы. А Владимир Владимирович ради дочери слушался его, заодно патронируя и нам.

Выдумывал бы я прошлое задним числом, если бы не признал, что доброта Ермилова ко всем нам, в том числе и ко мне, заставила наше поколение сотрудников Отдела теории пересмотреть его репутацию свирепого литературного экзекутора. По личным мотивам начали мы переоценку активного участника литературно-политической бойни 20-30-х годов, которого в наше время называли «беспринципной собакой». В конечном счёте переоценка привела нас к совершенно иному представлению о литературной борьбе по сравнению со всё ещё общепринятым: консерваторы и новаторы, левые и правые, передовые и отсталые, тирания и свобода, диктатура и демократия, застой и прогресс. Если наш покровитель, Владимир Владимирович, некогда показал себя, допустим, «цепным псом», то ведь те, на кого он кидался, не спустили бы ему, попадись он им в тёмном литературном закоулке. Вызов «доругаться» оставил ему в своей предсмертной записке его полный тезка, Маяковский, о котором всеми уважаемый университетский профессор Берштейн сказал – бандит, употребив это слово без кавычек, говоря о поэте талантливейшем – тоже без кавычек. Ничего про амбивалетность мы тогда и не слыхали, оставаясь как бы британскими (образцовыми) ханжами на советский лад, и в моём ещё не окрепшем сознании противоречивая характеристика не умещалась. Подобно викторианцам девятнадцатого века, мы полагали, будто хороший поэт должен непременно быть хорошим человеком, а хороший означало приятный во всех отношениях. Маяковский становился бандитом, когда ему отказывал талант, и руки на себя наложил он, я думаю, по той же причине.

У Вадима итогом переоценки стал пересмотр отечественного прошлого. «С литературоведением покончено, – с некоторых пор стал он говорить. – Надо приниматься за историю». Желание оглобли поворачивать приходит своим чередом, но и полоса беспамятства тоже неизбежна. Где же, без отречения от прошлого, поместиться новым именам? Иначе, без движения, мы сидели бы по пещерам, шалашам и хижинам, соблюдая ритуалы и обычаи, красочные ритуалы и своеобразные обычаи, как того хотелось Константину Леонтьеву, а он бы нас, самобытно-живописных, рассматривал из окна ему предоставленной «удобной комнаты».

Движение наших умов в обратную сторону началось во второй половине 50-х годов – не раньше. Плыли мы по течению. Если я назову действительно шедших против течения, скажем, Владимира Рогова или своего друга Бубу, это вызовет недоумение. Кто знает о них? Признаком непротивления обычно служит публичный протест, сопротивление поверхностное, зато заметное, вариант конформизма, конформизма наоборот в обертке новаторства и бунта. В самом деле против движутся люди другого времени, а среди нас в большинстве таких не было. Литературная слабость произведений, некогда нас потрясших и перевернувших наше сознание, говорит о состоянии наших умов, находившихся в дормантном состоянии.

Некоторые творцы той правдивой писанины здравствуют (дай им Всевышний здоровья), и когда у них спрашивают, можно ли их в глаза хвалить, называя живыми классиками, они милостиво позволяют. С одним из назначенных в классики попал я на ПЕН Клуб – в Америке. С американской стороны нас опекал Грегори Гуров, о нем говорили разное, был ли он профессором литературы в штатском, не знаю, но профессором литературы был. И я наблюдал за ним, когда читали в переводе сатирическое повествование нашего писателя, знаменитейшего, называемого истинно-народным и живым классиком, который тут же присутствовал. Сатира, а – не смешно. Но Грегори, который был за ведущего, старался показать, будто он умирает от смеха, просто умирает. Пусть не смешно, но по программе положено.

В 1958-м, когда «стало позволено», вышли «Владимирские проселки» Владимира Солоухина. На этот неопочвенический путевой дневник обратил мое внимание отец: деревенское прошлое не отпускало его от себя. Из «Владимирских проселков» он прочел нам с матерью вслух отрывок о «русской, только русской крови, пролитой на Владимирской земле».

1964-й, предисловие Беллы Ахмадулиной к её поэме «Моя родословная», по-моему, первый печатный шаг в ретроградном направлении, сделанный представителем нашего поколения. Правда, поэтесса вспоминала выборочно, считая исчерпывающую самооценку преждевременной. Самоограничение было продиктовано скромностью, которая отличала поэтессу, она, например, не отрицала, что её по справедливости считают гениальной, но на оценке не настаивала. С Ахмадулиной я станцевал подобие Новогоднего вальса. «Все думают, – произнесла моя партнерша, очевидно не сомневаясь, что так, если вообще думают, то думают все, а пришла она на вечер вместе с мужем, Евгением Евтушенко, – что Женя хорошо танцует». «Все думают», – о Жене, а сама она с бессмертием повременит до срока – так был устроен её мир. И в поэме ничего, кроме самолюбования и позерства, не нахожу, поклонником ахмадулинского стихоплетства не являюсь. «Мне игрека не помешает пропек», – как сказано! Но слова из её предисловия помню: «… стала вычислять свою родословную». Идея выражена: наследственная память взамен «Кто был никем…».

Семья как частичка истории, на эту тему у меня сохранился мой «мемуарный» набросок 60-70-х годов с визой Вадима: «Годится разве что для собрания сочинений», то есть интереса не представляет. «Лечь головой в ту сторону»! Это – из милицейского протокола, цитата вольная, переданная мне изустно. Один мой друг, которого милиция подобрала на тротуаре, лежал головой в сторону дома, и милиция сочла направление его головы признаком добрых намерений, достойных поощрения[81]. Устремиться мыслью в сторону поступательного исторического движения – способность чувствующих время, как Карлейль, которого понять можно далеко не всегда, он свой родной, английский язык подчинял немецкому синтаксису. Но понятно, куда он был устремлен, когда «о лежании головой в ту сторону» ещё и не думали, он один, согласно Марксу и Энгельсу, восстал против передового класса – буржуазии в эпоху её всеподавляющего господства. Сравнивать своих друзей с великими – претензия, зазнайство или глупость. Великих в моем окружении не было, были способные, даже талантливые, и благодаря этому подарку судьбы я знаю, как выглядит одаренность. Скажем, чувством времени, о котором судят по Карлейлю, обладал Генка Шпаликов, хотя он же не имел таланта сценариста, то есть рассказчика, поэтому в его фильмах мы видим виньетки, каждая из которых обозначает историческую коллизию, но от виньетки до виньетки, от кадра до кадра нет сюжетного движения, киноповествования не получается. Кому что дано! Эпигоны понаделали из Генькиных виньеток свои фильмы, не-удобосмотрительные.

Вадим, было время, ещё не лежал головой в сторону семейной истории. Ему, державшему руку на пульсе времени, семейственность казалась неуместной. Уже позднее он стал писать о своей семье и писал в другом масштабе. Как бывает с фигурами крупными, Кожинов не был зачинателем ревизии, шёл вместе со всеми, но когда лег головой в ту сторону, пошел решительно: тему персональной причастности к прошлому развернул он в семнадцати книгах, созданных им за последние годы вдруг оборвавшейся жизни. Вадим сам назвал мне это число – семнадцать, а когда-то он же назвал число четырнадцать – подсчитал, сколько у него болезней.

Когда Вадим производил подобные подсчёты, он напоминал гоголевско-ливановского Ноздрёва, особенно в тот момент, когда Ноздрёв оказывается не в силах устоять перед искушением использовать как бы сами собой подвертывающиеся подробности, хотя подробности не согласуются между собой. Сколько ни было у Кожинова недугов, один из них дождался своего часа, тем более что Вадим по-бодлеровски жёг свечу с двух концов. Всё же судьба даровала ему новую жизнь, и он прожил её на втором дыхании, поглощая, усваивая и творчески используя огромный исторический материал. На склоне лет чаще всего существуют за счёт прежних накоплений, и, не зная Вадима, трудно поверить, что можно столько поглотить и перемолотить. Обладал он цепким восприятием, выхватывал из текста суть. Возвращались мы из Козельска после открытия в Оптиной пустыни памятных досок братьям Киреевским, сидели в электричке рядом и читали одну и ту же страницу. «Глядит в книгу, да видит фигу», – вдруг брякнул Вадим и ткнул пальцем в строку, важнейшую, которую я проглядел.

Он же готов был тебя поддержать, тебе же открывая глаза на смысл твоей же, так сказать, деятельности. «В годы глухого застоя он шёл против потока», – вступился Кожинов за меня, защищая от упрёков в ортодоксальности. Ссылался он на мою статью, которую, кроме него, никто, вероятно, и не заметил, я и сам удивился, услыхав, что, оказывается, шёл, и поглядел на себя со стороны, как двигаюсь наперекор стихиям да ещё в самую глухую что ни на есть пору[82].

Бахтинскую рукопись Вадим отыскал у меня на глазах и придал значение эпизоду, который у меня самого выпал из памяти. Помню, как он вернулся из сарая с рукописью в руках… Его способность совершающееся тут же вгонять, пользуясь словом Романа, в концетупцию, выразилась в том, что стал он считать делом жизни, всей жизни – воскрешение Бахтина. У Вадима была дон-кихотская склонность, однажды уверовав, идти до конца. Шаря по книжным полкам в квартире Ермилова, обнаружил он бахтинские «Проблемы творчества Достоевского» и во имя овладевшей им идеи повёл за собой окружающих. Делал он это, можно сказать, ноздревски-кожиновски, крутя вихри снежные и неснежные, всевозможные и совершенно невозможные. Начал с Ермилова, который, разумеется, знал книгу Бахтина, но Вадим заставил его взглянуть на известное по-иному, словно той же книги никто и не видел. А Ермилов, на долю которого выпало бороться, то есть иметь дело с врагами или по крайней мере с противниками, причем борьба была кровавой, оказался не прочь не то чтобы покаяться, но, скажем так, совершить нечто похожее на доброе дело. И совершил, даже не одно.

Прежде чем поддержать затеянную зятем пробахтинскую кампанию, Владимир Владимирович отстоял написанную тем же зятем с дружиной трехтомную «Теорию литературы». Со временем трехтомник признали новым словом, «Теория» стала опознавательным знаком ИМЛИ, трёхтомник провозгласили гордостью Института мировой литературы, слава моих старших университетских соучеников выплеснулась за пределы бескрайней страны стихийно, без организации мнений. Творцы «Теории» (это я видел) оказались удивлены международным откликом, а поначалу, с первого тома, в зародыше, ту же «Теорию» хотели похоронить и, пожалуй, похоронили бы, если бы не Ермилов.

Три тома держались одной идеей – содержательность формы: «что» и «как» нерасторжимы – короче, органика. Идея восходила к субъективному идеализму романтической эпохи. Ах, идеализму! Пусть на тех же идеалистов ссылался сам Маркс, но ищите да обрящете, при желании. И в «Теории» нашли нечто немарксистское да ещё и антипартийное. То был предлог, на самом же деле вели подкоп и воевали против руководителя этого коллективного труда, «Якова» (Эльсберга). А Яков Ефимович, вдохновитель «Теории», олицетворение едва отошедшего сталинского прошлого, тоже сумел зажить новой, созидательной жизнью, сплотив молодых и подвигнув их на новое слово.

Где был прогресс и где консерватизм в схватке вокруг «Теории»? Застарелую псевдомарксистскую догматику прогрессисты защищали от подновленного шеллингианства молодых романтиков реакции, как назвал их один передовой поэт, не знавший, видимо, что романтизм и есть реакция, которая к тому же могла оказаться и революционной. Но боролись не прогресс с реакцией, а непричастные и причастные, «чужие» и «братья» в отношении к делу, которым была литература. Этой причастностью отличались аспиранты, мои старшекурсники по университету, ставшие сотрудниками ИМЛИ незадолго перед моим приходом в Институт. А вёл их к победе разные виды видавший Яков. Как дело делается, Вадим постиг, работая под его началом.

Яков Ефимыч некогда приводил в движение целое издательство, легендарную Academia, и, желая пояснить, как ему это удавалось, рассказывал: «У нас был секретарь и еврей, который добывал бумагу». Иногда память сердца овладевала Эльсбергом, ему становилось невтерпеж, особенно если мы ссылались, скажем, на нечитанного нами Троцкого, и старый Яков взрывался: «Троцкий никогда этого не говорил!» «А что он, Яков-Ефимыч, говорил, что?» Ответом служило молчание, сопровождаемое пожевыванием губами. Яков-Ефимыч был заботливый и надежный наставник, знающий специалист, сверх меры работящий, организованный, готовый везти за других воз нагрузки, и всегда вымытый, выбритый, ухоженный, безупречный. Эльсберг светился, сиял, сверкал. Рубашкой всегда белоснежной и отглаженным костюмом в светлых тонах Яков Ефимович выделялся среди «ископаемых» сотрудников, и даже маленький мальчик, сынишка Инны Тертерян, увидав его, спросил: «Мама, кто этот чистенький дядя?». Прошлое дяди считалось грязнее грязного, были люди ненавидевшие его, были готовые предъявить ему счет за погубленные жизни, однако человек, которого в сочувствии людям, вроде Эльсберга, подозревать было нельзя, театровед Борис Зингерман, сказал мне: «Легковесно о нём не судите. Кто знает, чем он за всё заплатил!».

Подгоняемые его кнутом и поощряемые его пряником, младо-теоретики от литературы и написали «Теорию», один из томов которой был почти целиком Вадимов. А прогрессивные силы решили дать младотеоретикам-неоконсерваторам, во главе со старым Яковом, острастку, но Ермилов закатал рукава и силам агрессивнопрогрессивным показал такой марксизм и такую партийность, что враги, как шведы под Полтавой, сложили оружие.

Этой битвы видеть я не мог, был младше создателей «Теории», но кому повезло оказаться свидетелем схватки, те со всеми подробностями живописали, что это было за побоище и как бывалый литературный боец сначала вроде бы выражал полное согласие с противниками, поддавался им, но едва они открывались и шли навстречу, он сажал наотмашь в поддых, так что врагов скрючивало от силы и неожиданности удара[83].

Большой Иван, наш тогдашний директор, сам в драку не ввязывался, но подбадривал «Володю», так Иван Иванович любовно называл Ермилова. Два ветерана литературной борьбы доподлинно знали, кто тут марксист и почём у этих марксистов партийность. Конечно, если бы не Лена, Владимир Владимирович, наверное, и бровью бы не повёл. А так он вспомнил былое, тряхнул стариной, демонстрируя, что значит бить, бить наповал в полемике, вроде бокса без перчаток, как в оны годы бывало, чего, понятно, новейшие мастера закулисной склоки уже не умели.

Кому-то покажется, что избиение, да, избиение прогрессивно мыслящих, я описываю садистически, испытывая удовольствие, но ведь если догматизм набил нам оскомину до омерзения, то и от свободомыслия стало воротить, как от вранья. И если подлецы были подлы по определению, открыто, то благородные оказывались подлы винтом, с вывертом, с ними надо было соблюдать особую осторожность. Тому учит и наша классика, если читать, а не выдумывать, что в ней написано: благородству, которое слишком в восторге от собственной правоты, доверять не следует. Люди с версиловскими намерениями хотели дерзких молодых учёных выскочек поколотить, не тут-то было! Как бывает в подворотне, малыши привели большого дядю, а тот, хотя был ростом мал, оказался силён и защитил их от хулиганов с чужого двора.

«Три области человеческой культуры – наука, искусство и жизнь – обретают единство только в личности, которая приобщает их к своему единству».

М. М. Бахтин, «Искусство и ответственность» (1919)[84].

Прочитав найденные у Ермилова «Проблемы творчества Достоевского», Вадим настоял, чтобы Сергей с Генкой взяли книгу в институтской библиотеке. Когда тот же экземпляр, по приказу Вадима, оказался в руках у меня, то книга, вышедшая более тридцати лет тому назад, не выглядела затрёпанной, на формуляре значилось немного имен (а я всегда смотрел, кто раньше читал ту же книгу). В печати за рубежом, кроме всезнающего Рэне Уэллека и начитанного Симмонса, о Бахтине не вспоминали, в библиографии не заносили, даже не знали, что с ним стало. Открытием явилось и для Вадима, что автор «Проблем творчества Достоевского», оказывается, здравствует упрятанный за Волгой в Саранске, вдали от научнолитературных кругов, в границах которых определяются репутации. Под нажимом Вадима, Ермилов стал ссылаться на Бахтина в печати, а делал он это умело, демонстративно, добавляя «как известно, ещё Бахтин…». Вадим и Бочарова уговорил (Сергея пришлось тогда уговаривать), чтобы всё-таки разрешил он поставить своё имя в качестве редактора Вадимом пробитого и подготовленного к печати нового издания бахтинской книги.

Почему не поставил Вадим своего собственного имени, он мне рассказывал, но помню лишь, что помешала этому какая-то там, в «Советском писателе», внутри-издательская интрига, или же интриги не было, однако Вадим опасался, что она возникнет и затруднит переиздание, если он полезет на титул как редактор: мало ему, что они выпустили его собственную книгу «Происхождение романа». У Вадима не было мелкого честолюбия, ради цели достойной он способен был ужиматься и уходить в тень. Он думал и действовал исторически, в данном случае совершенно не по-ноздревски. Повторяю, не помню деталей, но у Вадима были соображения, побудившие его не выходить на авансцену вместе с Бахтиным. Не желая выглядеть одиноким в поле воином, создавал он впечатление, будто все, как один, горой за Бахтина! Впоследствии это стало одним из поводов не признавать за Кожиновым заслуги первооткрывателя или же признавать не в полной мере, распределяя роли по разным лицам.

Это Вадима не огорчало. Он был режиссёром действа, все же остальные являлись исполнителями и очень часто всего лишь статистами. Были и спохватившиеся-примазавшиеся, всегда так бывает, становится ли модой прошлое или амбивалентность. Когда битва была выиграна, они выходили на авансцену (и по-прежнему выходят) перед занавесом, чтобы с важным видом раскланяться в ответ на будто бы ими заслуженные аплодисменты.

«Проблемы творчества» были переизданы как «Проблемы поэтики». Вадим переименовал книгу из соображений опять же тактических, чтобы легче было пробивать. Так он мне говорил, а уж из нас никому Вадим прохода не давал без того, чтобы не востребовать какой-нибудь дани Бахтину. «Иди и читай!» – загораживал Вадим мне дорогу в институтском коридоре, в глубине которого находился Отдел рукописей, там прямо на столе лежала бахтинская диссертация в жёлто-оранжевом переплете даже не заприходованная: заходи и бери, ни у кого не спрашивая. Когда не имея сил преодолеть кожиновский кордон, я был вынужден не идти, куда шёл, а должен был повернуть по тому же коридору в обратную сторону, зашёл в отдел, открыл бесприютную диссертацию, и у меня закружилась голова. Так некогда, ещё в детстве, шла она кругом от некоторых книг. Например, от первых страниц «Последнего из могикан», и я закрыл тогда книгу Купера, не в силах от упоения и восторга читать дальше. Много лет спустя я вновь попробовал открыть ту же книгу, я опять не смог её читать, но уже по другой причине. Так было и с Бахтиным. С первых же страниц диссертации открылся осмысленный мир прошлого, имеющего свои права, и я, как требовал Вадим, тут же сделал на ещё не опубликованный труд сноску в работе о Шекспире, но дальше читать не мог по причине, по которой завалил ту же диссертацию профессор Самарин Роман Михайлович и о которой впоследствии я услышал от Роберта Яусса: «Противоречит фактам».

Диссертацию Бахтина зарубил мой учитель, и Бахтин был ему благодарен. Слышал я это от самого Михаила Михайловича, когда Вадим силком захватил меня с собой ехать к нему на поклон. «Самарин спас меня», – сказал Бахтин после того, как, смущаясь и робея, я ему признался, что учился у его оппонента. А Бахтин заулыбался так, словно был упомянут его лучший друг. Он объяснил: «Самарин критиковал мою диссертацию академически, не привнося политики». В давние недобрые времена, в конце двадцатых годов, когда Бахтин подвергся аресту, ему, видимо, всё же зачли критику фрейдистов, ведь им патронировал Троцкий. Расхождение в чём бы то ни было с Троцким равнялось получению охранной грамоты, чем и послужила Бахтину критика фрейдистов. С другой стороны, критиковал Бахтин и формалистов, называя их «Сальери от науки», но формалистам Троцкий не патронировал и даже критиковал их, что служило им охранной грамотой. У формалистов, кроме того, имелись связи, которые ни их преследователи, ни последователи всё же не раскрывают до конца или преподносят с милыми улыбками в телевизионных «Исторических хрониках». Видимо, не желают переусердствовать в постижении секрета выживаемости формалистов в условиях для них вроде бы вовсе не благоприятных. По крайней мере мы теперь знаем, что формалисты пользовались поощрением инстанций, устранивших Троцкого, а Бахтин критиковал формализм…

Дальше – провал, пауза, и вопросов возникает немало. Почему в поздние годы Бахтин, вспоминая своего приятеля-противника Б. М. Энгельгардта, даже не упомянул его книгу о формализме?[85] «Он эту книгу критиковал в своей книге против формализма», – пишут американские биографы Бахтина[86]. В таком случае, перед нами хронологическая загадка: книга Энгельгардта «Формальный метод в истории литературы» (1927) предвосхищает возражения, выдвинутые Бахтиным и Медведевым в книге «Формальный метод в литературоведении» (1928). Загадка же в том, что написанное Энгельгардтом читается так, будто написано прочитавшим книгу Бахтина-Медведева, которая ещё не вышла. Энгельгардт, отвечая оппонентам, цитирует их дословно, однако без кавычек. Не было ли там конфликта и не была ли положительная рецензия Луначарского на книгу Бахтина политической поддержкой автора? Похоже на сигнал закулисной борьбы. Кого с кем? Если вспомнить страшную судьбу Энгельгардта и тяжкую долю Бахтина, а также связи его соавтора П. Н. Медведева, литературоведа в штатском, как сообщается в альманахе «Атеней», то разыгралась ещё одна трагедия, не раскрытая до сих пор.

Нашёл ли Бахтин, хотя бы отчасти, общий язык с властями? Речь идет не о реабилитации и тем более не осуждении вовлеченных в ситуацию, прежде всего, самого Бахтина. Время осуждений и реабилитаций прошло, нам предоставлена возможность понимания, позволено определять, не опасаясь из определения сделать политический донос. Разумеется, для сложившейся тогда ситуации надо искать особые слова, как выразился Сергей Бочаров[87]. Но надо искать, не забывая, кто был соавтором Бахтина и что Бахтин оказался всего лишь сослан, а это отмечается всеми, кто об этом пишет, однако не делая выводов.

В сороковых годах, когда Бахтин представил в ИМЛИ кандидатскую диссертацию о Рабле, доброжелатели предложили дать ему сразу докторскую, а это всегда вредит, вызывая зависть (в те же годы моему деду рецензенты его кандидатской предложили дать докторскую, и на него поступил донос как космополита). Над Бахтиным из-за медвежьей услуги доброжелателей опять нависла опасность политического осуждения. Кто были доброжелателями и кто отрицателями, снова – пробел. Однако положение уравновесил Самарин, критикуя академически неосновательность концепции, и его отрицательный отзыв сыграл роль своего рода охранной грамоты. Проглядеть пренебрежения фактами Роман не мог, и когда уже в наши дни многострадательная диссертация благодаря Вадиму была опубликована, я от Яусса, прочитавшего книгу Бахтина, услышал, что бахтинская концепция карнавала не подтверждается исторически[88].

Современные смельчаки не чувствуют атмосферы нашего времени и осуждают Самарина, чей отрицательный отзыв оказался спасительным. Мудрствующие над мениппейностью не интересуются амбивалетностью тогдашней реальности. Но американские биографы Бахтина дали себе труд восстановить обстановку вокруг защиты и назвали некоторые имена pro et contra диссертанта, и каждое из имен обозначает политическую позицию, занятую каждым участником спора ещё с двадцатых годов. Всё это были участники борьбы без правил, борьбы не людей, а лагерей – схватка стенка на стенку. Всё тот же спор вспыхнул в середине 40-х по поводу диссертации о французской литературе шестнадцатого столетия. Мой отец незадолго до того, как его исключили, на улице встретил одного из участников спора, профессора Нусинова, высказавшегося в поддержку Бахтина. Вернувшись домой, отец стал рассказывать матери о встрече. Я, как обычно, слышал и не вслушивался, мне дела не было до того, о чем и о ком говорил отец, но я не мог не слышать сказанного с тревогой: «У Нусинова, очевидно, мания преследования». Имя «Нусинов» не говорило мне ничего, но слово преследование слышал я каждый день. Теперь, читая статьи Нусинова, понимаю, что Исаак Маркович сам преследовал, навешивая ярлыки своим литературным противникам. Его агрессия естественно вызвала удары ответные, Нусинов оказался вытеснен из советских критиков первого ранга, несколько сменил вехи, однако не совсем унялся, и когда началась антикосмополитическая кампания, ему в порядке реванша припомнили старые заслуги, и он был репрессирован.

В марксистском семинаре Гронского, в котором мы со Строчковым участвовали, состоял прежний сторонник Нусинова, в мое время – неприметный сотрудник Архива Горького. Мне он казался мало что знающим о марксизме: ни разу не выступил, и вообще не помню, чтобы он произнес хотя бы одно слово, если же к нему обращались, то его, далеко немолодого, называли Федей. А это был натерпевшийся и утихший, некогда учивший других марксизму, критик и публицист Федор Левин, один из «вульгарных социологов», в конце 30-х годов разгромленных, и с тех пор «Федя» как марксист-теоретик принял обет молчания.

Обличающие Самарина как губителя Бахтина не хотят найти его отрицательной рецензии. Заушательски упрекают и внутреннего рецензента, зарезавшего повесть Булгакова о Мольере, а высококвалифицированный рецензент указал, что сочинение в жанре, допускающем творческий вымысел, не отвечает требованиям хотя и популярной, но все-таки научной серии «Жизнь замечательных людей», представленная рукопись – не по жанру. Юрий Тынянов вместо заказанной ему учебной брошюры о Кюхельбекере создал историко-биографический роман «Кюхля», и труд его не зарезали благодаря сочувственной групповой поддержке, у Булгакова в те же времена сплоченного окружения не было, не было и у Бахтина, растерявшего своих единомышленников. Так что, зная Романа, у которого дома висел портрет генерала Скобелева, решусь сказать: выдал он Бахтину отрицательно-охранную грамоту из чувств патриотических.

Под многослойным покровом множества обстоятельств каждый всё-таки гнет в свою сторону, и надо знать, почему гнет и что у него за сторона: истина конкретна. Только ли у нас идет и шла такая борьба? Идет и шла всюду – цивилизованно. Вадим, предвидя возможность атаки не цивилизованной, хотя и квалифицированной (что ещё хуже), уговорил Бахтина, когда дело дошло до печати, хотя бы назвать наших авторов, которые тоже писали о Рабле, а не то растерзают, и Бахтин назвал, однако махнул рукой: «У них всё по-другому!» Михаилу Михайловичу хотелось думать о смеховой культуре так, как хотелось Дон Кихоту убеждать себя, не проверяя лишний раз, прочно ли картонное забрало, разлетевшееся на куски после первой пробы.

Недомыслие или лукавство? Эта черта дон-кихотства не принята во внимание большинством истолкователей романа. Между тем Сервантесом подчеркнуто у Дон Кихота пренебрежение фактами: «Это и не важно, главное ни на шаг не отклоняться от истины». У Дефо, подражавшего Сервантесу, Робинзон, претендующий на достоверность, тоже не сводит концы с концами: уверяет «разделся до нага» и тут же набивает «сухарями карманы». Случайная или намеренная несуразица? У Чехова в комических сценах «Вишневый сад» амбивалентность поведения безответственных, но добропорядочных людей, насколько могут быть добропорядочными безответственные, определяется отчаянным возгласом их вопрошающего: «Вы точно не понимаете», – либо в самом деле не понимают, либо непонимающими прикидываются, оказавшись между неизбежной гибелью и слабой надеждой на спасение.

«С точки зрения физико-математической время и пространство жизни человека суть лишь ничтожные отрезки – слово «ничтожный» интонируется и имеет уже эстетический смысл – единого бесконечного времени и пространства, и, конечно, только это гарантирует их смысловую однозначность и определенность в теоретическом суждении, но изнутри человеческой жизни они обретают единственный ценностный центр, по отношению к которому уплотняются, наливаются кровью и плотью…»

М. М. Бахтин, «Автор и герой в эстетической деятельности» (ок. 1925).

Когда мы с Вадимом были у Бахтиных в Саранске, а пробыли мы целый день, Михаил Михайлович держал себя так, будто нас в той же комнате не было. Прямо при нас, сидя за письменным столом, он взялся что-то читать. Вадим толкнул меня локтем – я посмотрел на читавшего…

Как только мы к Бахтиным прибыли, и встретила нас уставшая от жизни его супруга Елена Александровна, внешность Бахтина не поразила меня. Вернее, поразила обыкновенностью, особенно лицо: ни одухотворённости, ни тонкости в чертах я не увидел. И вот… Бахтин смотрел на страницу, наморщив лоб, однако без малейшего напряжения. Лицо светилось, от лица шел свет мысли. Такие превращения совершались, вероятно, на простонародном лице Сократа. А Вадим смотрел на Бахтина, как, возможно, Микеланджело смотрел на Моисея, Роден на Мыслителя – смотрел на своё творение.

«Ты просто Джун», – говорил я Вадиму. А это, если помните, персонаж из «Саги о Форсайтах»: деятельная особа, окружённая гениями. Бывало, глубокой ночью трясет меня Вадим: «Писать воспоминания будешь, как он у тебя запросто бывал, вот, рекомендую… войдёт в историю литературы». И вошли! Рекомендованные мне Вадимом под утро, часа в три, «Толя» (Передреев) или «Андрей» (Битов) – разве не история нашей словесности? Я и… пишу воспоминания. В те же годы, я привёз из Америки и показал Кожинову книжное обозрение «Нью-Йорк Таймс» с портретом Михаила Михайловича во всю страницу, а под портретом (или над портретом, уже не помню) стоит:

КРУПНЕЙШИЙ МЫСЛИТЕЛЬ НАШЕЙ ЭПОХИ.

Вот, говорю, Вадим, минута твоего исторического торжества, как выражался Троцкий. Было это как раз в ту пору, когда американские слависты приезжали в ИМЛИ с целью дождаться у дверей Отдела теории, когда закончится заседание, и они, дабы сподобиться быть им помазанными в бахтинисты, смогут лицезреть самого Вадима Валерьяновича. Хорошо помню, как услыхал я это имя-отчество в первый раз. Шло заседание Отдела теории, вышел я в коридор, слышу вопрос с легким акцентом: «Pozhaluysta skajite, zdes’ Vadim Valerianovich?» О ком идёт речь, понял я не сразу.

Имея в виду те времена, «Кэрил» (профессор К. Эмерсон) подводит итог: имя Бахтина стало чем-то средним между обозначением великого человека и расхожим штампом[89]. Образовалось два «Бахтина» – у нас и у них. У нас – символ реставрации, у них – революции. Мы стремились назад, они – вперед, но читали об одном: всё не завершено, подвижно, догм нет. Пока не грянул бахтинизм, и всё оказалось затоплено надуманными истолкованиями, измышлениями, нарочито усложненными построениями. Бахтин, благодаря Вадиму, был влиянием, раскрепощавшим мозги.

«…Чувство личности, как оно определилось в ту эпоху [XIX в.], в значительной мере остается господствующим и теперь. Его основная особенность – это решительное перенесение центра тяжести извне – во внутрь. Отсюда, расцвет так называемой “внутренней жизни” и, как его последствие, некий основной разлад: сознательно-принятая и оправдываемая несогласованность между нашим Я и его проявлением в мире».

Н. М. Бахтин, «Разложение личности и внутренняя жизнь» (ок. 1927)[90].

Приехала из Англии близкая к старшему брату Бахтина, Николаю, «еврейка российского происхождения». Так, без имени, была она упомянута автором воспоминаний о Витгенштейне, который «любил [Николая] Бахтина» – удостоверено в тех же воспоминаниях[91]. Воспоминания появились в субсидируемом ЦРУ литературном англо-американском журнале, и о публикации я сообщил, куда следует, то есть Кожинову. «Витгенштейн? – воскликнул Вадим. – Мировая величина. Давай перевод!».

О «мировой величине» я уже слышал от московского, многознающего философа, этого философа, сотрудника Института философии, наши передовые мыслители «выперли на пенсию» (это его слова, сейчас сказали бы «вытеснили власти»), выперли за то, что упорствовал и не хотел поддаваться модному дурману – отстал от прогресса[92]. Ситуация походила на аналог американской коллизии, когда знающий и пользующийся авторитетом университетский профессор Хирш встал и вышел, протестуя против очередного научноэстрадного номера – мудрствований деконструкциониста Жака Деррида. Почему не подождал прений? Знал, что полемизировать по существу никто и нигде не будет, разница лишь в степени цивилизованности приемов уклонения от существа дела. Американца, возбудившего неприязнь непосредственного окружения, не выжили из университета, ему даже профессии менять не пришлось, он, чтобы не мешать высказываюшим, что им думалось, был всего лишь вынужден для полемических «прогулок подальше выбрать закоулок» – другую, никого не задевающую тематику исследований и занятий. Российского философа взашей вытолкали собратья-философы, грубо выперли из профессии. Философ мне объяснил, где с ним разошлись во мнениях, его мнение: «Наш век – век пифий, и первая из них – Витгенштейн». И за такое мнение свободомыслящие люди убрали со своей дороги инакомыслящего. Между тем крестный отец Витгенштейна, сам Бертран Расселл, покаялся в сотворении измышляющего существа, и я с облегчением у него, Бертрана Расселла, прочёл: система мысли им же самим созданного мыслителя не поддается разумному изложению. Георг Лукач в «Разрушении разума» описал, как последние двести лет были борьбой со здравым смыслом, и его обзор оказался непопулярным его сочинением. Книгу замалчивали, либо называли Лукача сталинистом. Не полемизируют – клеймят даже Лукача, если выпадает он из круга общего согласия.

Навешивание пугающих ярлычков стало безотказной отговоркой: если высказывается четко и безоговорочно, значит, сталинист, а если кто требует порядка, тот – Гитлер. При этом на себя не оборачиваются, не замечая, как борьбу якобы со сталинизмом и вроде бы с гитлеризмом ведут сталинским и гитлеровским способами, борются не доводами, а демагогией и закулисно интригуют. Разница со сталинизмом в том, что в тюрьму не сажают и не отправляют в лагерь, а просто исторгают из своей среды, оставляя в безвоздушном, необщественном пространстве, и помеха единомыслию исчезает сама собой, оказавшийся в изоляции оппонент, хотя ему и не надевают петлю на шею (это – варварство, бериевщина!), в конце концов задыхается, испуская дух. С помощью подобной тактики запугали сомневающихся, вопрошающих, и – доборолись: спроса на смысл совсем не осталось. Даешь интеллектуальную взвинченность!

«Ну, пифия не пифия, – выслушав меня, решил Вадим, – Витгенштейн… все-таки». Готовый выступить в защиту жертв прогресса, Вадим счёл, что в данном случае модное поветрие дуло в нужном направлении. Кожинов не чуждался прагматизма, полагая, что иначе дела не делаются. Шутка ли, брата Бахтина любил… кто?!

Витгенштейну беседы с Николаем Батиным, согласно американским биографам Михаила Бахтина, служили оселком для оттачивания своей слишком сложной и многим его вынужденным собеседникам не ясной мысли[93]. Философы, именитые философы, от разговоров с Витгенштейном, изнурительно-безрезультатных, обычно уклонялись, однако некоторые из именитых всё-таки упоминаются в его жизнеописаниях как предшественники и даже союзники, но упоминаний Николая Бахтина нет. Уж таков принцип выстраивания современных научных родословных, престижно-выборочный, вроде развешивания портретов придуманных благородных предков в домах нуворишей, чему, надо отметить, следовал и Михаил Бахтин, хотя ему ни сословной, ни мыслительной родословной придумывать не требовалось. Что ж, и такой человек мог в иных случаях давать слабину. Но искурившего в условиях ссылки и войны при нехватке папиросной бумаги собственную рукопись и ногу потерявшего от непрерывного курения и отсутствия нужной медицинской помощи упрекать в слабости нельзя (не стоит и вид делать, будто слабостей вовсе не было).

Бумаги Николая Бахтина находились в Бирмингемском университете, филиалом этого университета был Шекспировский институт, с которым у нас установился контакт с апреля шестьдесят первого года, когда мы с Романом ездили туда на конференцию. Заручившись у Вадима и – через Вадима – разрешением Михаила Михайловича на переговоры, я написал директору Института, доктору Фоксу, и в результате нашей переписки приехала почтенного вида, ещё не очень пожилая, темноволосая дама. Она привезла с собой стопку пахнущих тленом и подернутых плесенью тетрадей в коленкоровых переплетах, и, не нуждаясь больше в моем посредничестве, они с Вадимом куда-то удалились. Увидел я эту стопку уже на столе у Михаила Михайловича, спросил Вадима, читал ли Бахтин бумаги брата. Нет, шевельнул эту стопку и отодвинул прочь. Сделал жест Дон Кихота: Дон Кихот знал, что непроверенное на прочность забрало прочно, так брат читать брата не стал, заведомо зная, что читать нечего. Он – католик, а брат – коммунист! А Николая Михайловича в поздние годы, взамен полного неверия во что бы то ни было – издалека – в эмиграции осенила надежда на наш коммунизм – ведь надо же человеку куда-то пойти. У него в кабинете висели фотопортреты Сталина и Маяковского. Так рассказывала еврейка российского происхождения (имени этой дамы я так и не узнал), рассказывала Вадиму, а он – мне, как бы в порядке вознаграждения за усилия по организации этого визита.

Братья Бахтины были учениками Фаддея Зелинского, и когда воскрешённый Вадимом младший брат стал знаменит, поляки захотели старшего брата присвоить, назвав его «учеником великого польского филолога», которого они, вместо Фаддея, называли Тадеушем. Выдающийся русский античник, поляк Зелинский, знал так много, что не знал, что и думать. Чехов изображал таких учёных безыдейного времени, отвечавших на основные вопросы: «По совести, не знаю». Незнанию Зелинский учил: смелости признавать свое бессилие перед проблемой. Жизнь развела братьев Бахтиных, но в годы своего становления черпали они из одного умственного резервуара, росли от одного культурного корня, поэтому странно, что до сих пор нет (не попадалось мне) развернутого сравнения двух братьев, которые, несомненно, воздействовали друг на друга подобно тому, как взаимовоздействали Генри и Брукс Адамсы. При чтении «Писем о слове» Николая то и дело вспоминаешь суждения Михаила из «Слова в романе». Перечитывая статьи Н. М. Бахтина, нахожу в них прежде всего те же проблемы, о которых писал М. М. Бахтин. Истинный ученик Зелинского, старший из братьев в молодости успел изувериться во всем, узнав на собственном опыте, что такое белые, красные, зеленые, народ, интеллигенция, Россия, Европа, революция, контрреволюция, религия, наука… Поэтому мемуары его, написанные по-английски и переведенные по моей просьбе Екатериной Сквайрс[94], напечатать не удалось. Даже Вадим не смог преодолеть сопротивления по всей издательской цепи. Каждый, от кого зависела публикация, одобрял текст в целом, но по частностям требовал сократить какое-нибудь одно неверие, какое не устраивало данное ответственное лицо – в монархию или демократию, науку или веру, космополитизм или патриотизм. И в результате снятия частностей воспоминаний в целом не осталось, печатать оказалось нечего. Так из-за прихоти имевших власть замалчивали Аполлона Григорьева, а почему кому-то в голову пришла такая прихоть, и не доищешься.

Пристли… Пристли… «Опасный поворот»… «Визит инспектора». Нежелательность правды, которая не укладывалась ни в какую из допустимых концепуций, а сейчас сами не хотят правды – «Швобода», как у Валентина Катаева говорит персонаж-старик, у которого зубы выбиты блюстителем порядка. Николай Михайлович Бахтин, исходя из той же школы мысли, что и его младший брат, делал другие выводы и, в отличие от брата, верил в факты. Если факты говорили «Нет!», не искал выхода из безвыходного положения. А младший, по-моему, предпочитал уходить от полемики и признания тупика. В советских условиях положение Михаила Михайловича Бахтина осложнялось тем, что не мог он прямо объявить, кому и чему он следует, а следовал Бахтин, по мнению Л. Е. Пинского, феноменологии Гуссерля.

«Театр Шекспира – театр времени».

Л. Е. Пинский. Шекспир (1971).

О Бахтине как последователе Гуссерля Леонид Ефимович сказал, выступая с лекцией в Центральном Доме работников искусств (ЦДРИ), и эта фраза была единственным высказыванием, какое удалось мне понять из целой лекции, хотя лекция была о Шекспире.

Пинского необычайно ценил мой отец и говорил, что, читая его книги, он лучше понимает собственную жизнь. Ещё бы! Писал Леонид Ефимович о литературе Возрождения, но так, словно все это происходило в наше время. В своих шекспирологических трудах он, по его собственным словам, следовал из всех шекспироведов Уилсону Найту (Wilson Knight), которого английские шекспирове-ды (это я слышал на конференции в Стрэтфорде) за шекспироведа не принимали – он парил над текстом, выдавая отрыв от текста за углубление в текст[95]. Пинский это прекрасно знал, но именно поэтому и следовал, рассуждая о Шекспире как нашем современнике, прямо он того не объявлял, но всякому жившему в том же веке было понятно.

Леонид Ефимыч был в пору борьбы с космополитизмом удален из Университета, и с тех пор его лекции оказались овеяны легендами как блестящие и захватывающие. Однако мне рассказывал слушавший университетский курс Леонида Ефимовича: «Часто делал паузы… о чем-то на виду у нас думал… говорил непонятно… лекции скучные…». Кого-то из студентов лекции, возможно, захватывали, но блестящими, безусловно, не были, умный и знающий лектор не был оратором. Манера размышлять на людях, не думая о том, интересно им это или нет, у Леонида Ефимыча действительно была, об этом мне рассказывал отец, но он был непрочь послушать вслух размышляющего мыслящего человека. Родные Пинского полагали, что читать лекции ему положено, так и говорили: «Ему нужно читать лекции». Нужны ли его лекции слушателям, вопросом не задавались. И слушатели не жаловались, они наслаждаясь коллективным присутствием на лекциях того, кому положено выступать с лекциями.

Моя несообразительность мучила меня, и о своем «Не понимаю» я сообщил сидевшему рядом театроведу Б. И. Зингерману. «Это вам не о лошадях», – услышал в ответ. Почему Борис Исакович решил обидеть лошадей, не знаю, меня он печатал, когда был редактором в журнале «Театр», и не только печатал, мы в одном строю с ним и с Копелевым выступали в уже дышавшем на ладан после кончины Морозова Шекспировском кабинете. Высказывались мы о «Кориолане», стенограммы наших выступлений были приобщены к научно-консультативным материалам, которые в случае надобности рассылались в театры. Возможно, с тех пор Борис Исакович сделался раздражен и недоволен тем, что я говорю или пишу. Мог он стороной узнать, что Володя Рогов, в то время студент моего отца, написал отрицательную рецензию на его брошюру «Шекспир на советской сцене», обнаружив немало ошибок. Рецензия была курсовой работой, не для печати, но из своих мнений Володя не делал секретов, и ему тут же приписали антисемитизм за проявленное им знание шекспировских текстов. Рогова не оспаривали, вопрос заключался не в расхождении мнений, а в нарушении группового единодушия. Считая Бориса Исаковича старшим по возрасту и по ученому статусу, я на его слова в мой адрес отвечать не стал, однако вскоре услышал: Зингерман подрался с преподавателем марксизма (!). Стычку вызвало замечание вроде того, что услышал я – в том конфликте роль мирового посредника пришлось играть моему отцу.

«Смысловые явления могут существовать в скрытом виде, потенциально, и раскрываться только в благоприятных для этого раскрытия смысловых культурных контекстах последующих эпох».

М. М. Бахтин, Ответ на вопросредакции «Нового мира» (1970).

Из Саранска Бахтина вызволили благодаря Ире Андроповой. Ирина Юрьевна работала редактором в «Молодой Гвардии», в редакции «Жизнь замечательных людей», и некоторое время считалась редактором моей книги о Дефо, в чём нельзя было не видеть совпадения символического: дочь главы нашего ведомства правдыобна-ружения должна была редактировать биографию того, кто, помимо «Приключений Робинзона Крузо», увековечен как создатель британской секретной службы. Моя редакторша, работая в комсомольском издательстве, попала под влияние молодых ленинцев, впавших в настроения ретроградные, и напоминавшая цветок, выращенный в тюремной теплице, упросила всесильного родителя перевести ссыльного мыслителя в Москву.

Как же это вдруг Ленинский Комсомол встал за феноменолога, да ещё католика? Вадим, всё Вадим! При большом желании и неистребимой энергии у нас можно было выдать что-угодно с марксизмом несовместимое за что-угодно с тем же марксизмом очень даже совместимое, тем более если ни то ни другое не являлось в нашем расхожем употреблении тем, чем оно являлось на самом деле. Под напором Вадима молодогвардейцы дружно взялись за Иру, Ира – за отца, а отец… Чего не сделаешь ради родного дитяти? Убрав дочь от греха подальше, из издательства, где за неё стали браться уже не ради Бахтина, глава КГБ и его карательное ведомство, некогда убравшее Бахтина с поля идеологической битвы и загнавшее его за Волгу, извлекли выдающегося истолкователя «Преступления и наказания» с берегов великой реки и перенесли на берега реки поуже, но политически поважнее, в клинику Четвертого Управления.

Внял ли Андропов просьбам дочери, сказались ли результаты усилий Вадима, но ссыльный из Саранска уже заслонял горизонт международный, о чем Андропов, понятно, должен был знать. А Бахтин, оказавшись в Кремлевке, правительственной больнице, всё с ним случившееся толковал как практическое подтверждение его теории о том, что верх иногда становится низом и наоборот. Словом, карнавализация. До Кунцева нам было рукой подать: от Института на нынешней Поварской (быв. Воровского), не больше двадцати минут на такси, а то приходилось путешествовать за тридевять земель ради того, чтобы припасть к источнику интеллектуального обновления.

Когда Вадим с Генкой и Сергеем в первый раз отправились к Бахтину, они ехали оживлять живой труп, так они представляли себе ситуацию. Ехали поддержать уже далеко немолодую и немало натерпевшуюся развалину. «Через несколько минут после приезда к Бахтину, – рассказывал Вадим, – мы у него стали выспрашивать, как жить». Ныне заговорили о том, что в Бахтине не содержалось живительной энергии. Мало чего понаслушаешься от тех, кто некогда припадал к его строкам словно кастальскому источнику, но, видно, с тех пор не только вышел, но и вырос из бахтинской шинели.

Рано утром в рабочий день раздается звонок, и властный, говорящий от имени судьбы, вадимов голос требует, чтобы я тут же бросил всё и ехал за сорок километров от Москвы по Курской железной дороге помогать устраивать Бахтина в доме для престарелых под Подольском в Климовске. Это был промежуточный этап передвижения центра нашей умственной жизни из Саранска в Кунцево (где Кремлевка), из Кунцева в Переделкино и далее через Подольск и его окрестности, наконец, в Москву на Аэропортовскую. Об этой поездке, как и о паломничестве в Саранск, у меня были записи, но сейчас они для меня недоступны. Как бы там ни было, всё брошено – еду. И Сашку, брата, с собой увлёк. Добравшись до подмосковной станции «Климовск», нашли дом для престарелых, там уже был Сергей Бочаров. Оказалось, ехать и не требовалось, всё и без нас было сделано «как распорядились (sic!) Вадим Валерьянович».

Вознаграждением за потерю дня был ещё раз, пусть мельком, увиденный Бахтин посреди библейско-гоголевской мерзости запустения. Даже рассказ об этом пробовал я написать под названием «Шахтин». В Климовске место действия, краски, типы и сюжет напрашивались сами собой как подтверждение теории и практики сме-ховой культуры. Вышли мы с братом из дома для престарелых, возле станции – базар, где продают, покупают, пьют и дерутся. «Уходите, – завсегдатаи базара сказали нам, – если жизнь ещё не надоела!» Чем не карнавал? Мениппея да и только, но всего лишь пробовал написать, парализовала бесперспективность, предчувствие – в очередной раз услышу, что уже слышал в «Юности», в «Молодой Гвардии» или в «Новом мире»: «Этого нам совсем ненужно». Завернут, как заворачивали, без замечаний – просто за ненужностью точки зрения, не имевшей групповой поддержки. Рассказ зарезали бы на корню уже сгруппировавшиеся бахтинисты.

Сейчас, вспоминая отказы и запрещения, пишут «цензура и власть… власть и цензура», а у меня материал лишь однажды вызвал вопрос цензуры, и какой? Специальной! На закате советской системы всякое сочинение, где упоминалось какое-либо государственное учреждение, посылали на просмотр в тот самый департамент, чтобы потом не возникло у них претензий. Вызвали меня в Министерство Внутренних дел и попросили, очень вежливо, по-человечески попросили убрать абзац в повести «Похищение белого коня». Всего один абзац, а я дрожал, думая, полтекста отхватят. Нет, всего один абзац.

Вежливую просьбу я уважил, с облегчением вздохнул, осмелел и спрашиваю: «Разве у меня неправильно было написано?» Отвечают: «Совершенно правильно, потому и просим вас сократить». Это был произвол от имени государства и во имя государственных интересов. А сейчас? Если некие окопавшиеся не приемлют написанного, то перепиши всё наоборот, иначе – «Заберите вашу рукопись».

Вскоре Вадим перевел Михаила Михайловича в переделкинский Дом творчества, его комната оказалась рядом с комнатой моей матери, а она, как и Бахтин, больна была уже предсмертно. Вадим настаивал, чтобы, навещая мать, я заходил к Бахтину. Если к нему приезжали паломники, мы отдавали им стулья.

Однажды вместе с нами к Михаилу Михайловичу заглянул мой шестилетний сын и впился в Бахтина глазами: тот курил сигарету за сигаретой, та самая, непреодолимая потребность в никотине, которая, по рассказам Вадима, со слов Бахтина, стоила Михаилу Михайловичу ноги и рукописи. Ногу потерял из-за закупорки вен: ссылка и война, не до лечения было, а рукопись о немецком просветительском романе XVIII столетия пошла на самокрутки: другой бумаги не было. И вот Бахтин дымил, а мальчишка, глядя на заправского курильщика и сгорая от зависти, выговорил: «Курить вредно». В ответ Бахтин бросил на малыша амбивалентный взгляд, в котором серьезность сочеталась с лукавством, и произнёс: «Ты ведь сам куришь». Ребёнок онемел от проницательности мудреца. Курить – не курил, но мечтал, мечтал! А Бахтин добавил, как бы принимая маленького мечтателя в свой окутанный дымом орден: «Конечно, куришь». Из кельи мудреца мой сынишка вышел словно после исповеди – оглушённым.

«В 1938 году Переверзев был арестован и провёл следующие восемнадцать лет в тюремном лагере».

Справочник по русской литературе под ред. Виктора Терраса.

Шёл я в Университет (старый Новый) на обсуждение книги Бахтина, в силу моей постоянной занятости опаздывая. «Шестьдесят шестая» – битком, пристроился возле трибуны. В студенческие времена мимо той же трибуны, опаздывая на лекцию, проскользнешь, где-нибудь присядешь и начнёшь увлекательную беседу с соседом, а тут пришлось стоять, опершись о трибуну. Мой локоть почти касался локтя оратора, тоже опиравшегося на трибуну, и я мельком взглянул на него: старый, с темноватой, неровной, сморщенной кожей на лице. Говорил обросший мохом гном, вроде профессора Ржиги, тихо и невнятно, словно обращался лишь к самому себе. Никто ворчуна и не слушал. Стоял глухой шум. Превозносили переизданные усилиями Вадима, под редакцией Сереги, «Проблемы творчества Достоевского». А старикашка, словно исполняя роль Фирса, бурчал против. Мог я разобрать обрывки произносимых ядовитым грибом фраз: «Бахтин отрывает… У Бахтина не хватает…. Подход Бахтина не дает…».

Пробурчал старичишка и сполз с трибуны. В коридоре попался мне профессор Поспелов. «Кто это был?» – требую у него. Геннадий Николаевич посмотрел на меня взглядом, в котором мерцало сострадание к моему неведению, и, отчеканивая каждый слог, произнес: «Ва-ле-ри-ан-Фе-до-ро-вич-Пе-ре-вер-зев». Старая пластинка забытого вальса! Вернувшийся с того Света литературоведческий Лазарь продолжил полемику с того пункта, где его спор с Бахтиным прервался три десятка лет назад.

Надо мной властвовала инерция настроений. Что Чехов называл не интересно, суть неинтересна, но этих чеховских слов я ещё не знал, да и самого Чехова читал инерционно. Короче, уж раз мы дорвались и получили запретный плод, не мешайте вкушать и наслаждаться. Серега Бочаров мне сказал, что зря потратил деньги на переизданную книгу статей Переверзева. Речь Переверзева, хотя его никто не слушал, в том числе и я сам, всё же хотя бы в полслуха уловленное настойчиво напоминало о себе. Читая Бахтина, слышу я тот же голос, будто Фирса, бурчащего: «Отрывает… Не хватает… Не даёт…».

«Переверзев собрал вокруг себя многочисленных сторонников, они выпустили сборник “Изучение литературы” (1929), который, вызвав ожесточённую полемику, повлёк за собой обвинения в вульгарном социологизме».

Справочник по русской литературе под ред. Виктора Терраса.

Среди сторонников Переверзева, кроме Поспелова, я знал, и очень хорошо знал, с детства, Ульриха Рихардовича Фохта. Оба, Поспелов и Фохт, занимали во времена моего студенчества видное положение, пользовались авторитетом крупных ученых и считались порядочными людьми. Почему же не попали под удар? Ведь громили «систему взглядов, вытекающую из догматического истолкования марксистского положения о классовой обусловленности идеологии и приводящую к упрощению и схематизации историко-литературного процесса»[96]. Что же, громили и не догромили? А Переверзева за что взяли? Если за упрощение историко-литературного процесса, то ведь они всё вместе упрощали да ещё и схематизировали. Ульрих Рихардович рассказывал, как ему доставалось, но сильнее слов говорило выражение испуга, которое у него с тех пор так и застыло в глазах.

Ульриха Рихардовича Фохта попросили побеседовать с нами, аспирантами и молодыми сотрудниками ИМЛИ, я попадал под эту категорию. Беседа проходила после рабочего дня в директорском кабинете. К такой чести Ульрих Рихардович отнесся иронически, он между прочим заметил, что будь наша беседа устроена в менее официальной обстановке, и доктор Фохт сделал картинный жест над директорским столом, как бы предполагая стол накрытым скатертью-самобранкой, тогда бы он побеседовал! Побеседовал бы? Открыл бы нам непострадавший Фохт, что ни вульгарный социологизм, ни какой-либо ещё изм к ужасной судьбе лидера социологической школы отношения по существу не имели? Причины и следствия происходившего не открываются, а придумываются свидетелями в меру их причастности к происходившему. Скатерть-самобранка в лучшем случае могла бы вдохновить на очередную пристрастную версию происходившего. Истинная причина репрессий, обрушившихся на Переверзева, Губера, Гутнера, Любавского, Мирского, Романовича, Шпета (называю тех, чья судьба меня коснулась и заинтересовала), остается неизвестной и будет оставаться таковой до омертвения, подобно мумиям и камням пирамид, не раньше. Впрочем, и пирамиды остыли ещё не совсем – почившие тысячу лет назад фараоны по-прежнему вызывают полемику неакадемическую. Что же до упрощения и схематизации, то в моё время от каких бы то ни было «упрощённо-схематических» представлений избавились до полнейшей асистемности, вместо схематизации мы получили методологическую и терминологическую кашу. А я ради наведения терминологического порядка ударился в социологию самую вульгарную, но, к счастью, не попал в поле зрения Лифшица. Таково было наше положение: при попытке уточнить, обсудить и поспорить слышали мы от старших: «Не уточняйте, не обсуждайте и не спорьте, до добра не доведет!» Всё же уточняли, обсуждали, спорили, но всё как бы вроде наших манёвров на занятиях по военному делу. Теперь вместо системы в суждениях – «базар житейской суеты».

«Стилистическое изучение романа началось очень давно».

М. М. Бахтин. Из предыстории романного слова (1940).

Рукопись, которую Вадим обнаружил у Бахтина в саранском сарае, включается едва ли не в каждую международную антологию по литературоведению. А у нас с Вадимом, начиная с той рукописи, образовался раскол – не раскол, а всё же расхождение.

Чтобы опубликовать найденный в сарае текст, Вадиму пришлось уговаривать Бахтина и чуть ли не вырывать у него из рук эту главу, не вошедшую в книгу о Достоевском. Глава – обзор развития повествовательных приемов, Бахтин в свое время исключил обзор из книги, иначе нельзя было бы книгу печатать. Запретили бы? Нет, рухнула бы концепция, вычитанная из немецких работ о морфологии романа и примененная к романам Достоевского[97].

Если сходство и отличие между старшим и младшим братьями Бахтиными подробно не рассматривалось, то зависимость М. М. Бахтина от предшественников и вовсе остается в бахтиниане целиной. Рассуждают о «Бахтине под маской», разумея разные имена на обложках книг о формализме, о фрейдизме, прикрывающие авторство Бахтина. Причины маскировки являлись практическими, как говорил сам Михаил Михайлович, – побыстрее опубликовать, и соавтор Бахтина брал на себя выполнение задачи. Были и соображения тактические – замаскированные книги были полемическими, и Бахтину ссориться с объектами критики было опасно, в особенности если дело касалось марксизма. Бахтин не претендовал на полное авторство замаскированных книг, не отрицал соавторства, например, Волошинова, под именем которого книги выходили, но в основном были книгами Бахтина, оставшегося под маской.

Однако не снята маска с Бахтина, скрывающая не чужое авторство, а источники идей, какие стало принятым связывать с именем Михаила Михайловича. Основной источник – Вальтер Дибелиус, две его книги «Искусство английского романа» и «Чарльз Диккенс», обе вышли в 1910 г. Дибелиус, раскавыченный Бахтиным:

«В романе представлена художественная система языков, или, выражаясь точнее, система образов языков, а истинная задача стилистического анализа заключается в обнаружении всех доступных, используемых в оркестровке, языков, которые создают роман»[98].

У Дибелиуса в этом заключалось изучение «морфологии романа Диккенса», осуществленное Бахтиным в приложении к Достоевскому. Сносок на источники Бахтин не сделал в духе времени: должных сносок не делали ни Фрейд, ни Эйнштейн, ни тем более Т. С. Элиот. Почему же немецкие авторы, Вальцель или тот же Дибелиус, сами не пришли к тем же выводам? Почему они, описывая «морфологию романа», не заговорили о многоголосии, неслиянно-сти голосов и «незавершенности»? А по тому самому, о чём сказал Яусс, имея в виду книгу Бахтина о Рабле: следуя фактам, ни тех открытий, ни выводов сделать нельзя и о Достоевском.

Не задним числом мной замечание придумано, я всегда так думал и по мере возможности в том же духе высказывался[99]. В споре с Бахтиным на мою сторону встал один Ю. М. Фридлендер. Одновременно с книгой Бахтина в свое время вышла «Поэтика Достоевского» Леонида Гроссмана. Обратил я на это внимание благодаря Симмонсу, который в книге о Достоевском упомянул того и другого. С тех пор Михаил Михайлович Бахтин и Леонид Петрович Гроссман служат в моем представлении отправными пунктами двух современных подходов – выдумывания и думания, измышления и мышления.

У Гроссмана когда-то работал мой отец, я же слышал его публичную лекцию. Это одно из тех воспоминаний, которые греют душу, свидетельствуя, что ты не лишен живого восприятия, не совсем баран, бредущий в общем, хорошо организованном и настойчиво погоняемом стаде восторгающихся признанными именами. В Театральной библиотеке сидим, уткнувшись в своё чтение. Вдруг объявляют: «Сейчас состоится лекция». Этого ещё не хватало! Лектор, высокий худощавый старик, начинает бубнить, продолжаю читать, но через некоторое время чувствую, как в мое сознание проникает некий смысл. Лектор говорит гладко, слаженно, содержательно говорит. Оказалось, это говорил Гроссман.

Ютившаяся, словно захороненное сокровище, в ужасных условиях, Библиотека ИМЛИ позволила мне подойти к полкам, чтобы без промедления взять и раскрыть две давние книги о Достоевском, вышедшие некогда одна за другой. Книга Гроссмана «Поэтика Достоевского» и бахтинские «Проблемы творчества», переизданные

Вадимом как «Проблемы поэтики» напрашивались на сопоставление. Сходство заглавий сблизило книги, на самом деле совершенно различные. Факты Михаилу Михайловичу мешали, факты ему были не нужны, а Леонид Петрович с помощью фактов старался нечто выяснить, и оказался труд его забыт. О нет, вовсе не хочу сказать, будто мысль Гроссмана была сильнее и привлекательнее бахтинской. Но сильная своей привлекательностью мысль развивалась в обход проблем – мысль измышленная. Стоит измыслить нечто, чего нет, и дальше – свобода для умоверчения.

Не ко времени стало рассуждать о том, о чем писал Леонид Петрович: почему после первого успеха Достоевский решил стать совсем другим писателем, и вообще – писательство ли то, в чём оказался он велик? Задаваться такими вопросами означало вернуться ко временам, когда мы и не должны были читать Достоевского. Ну, а какими же вопросами задаваться, если наш предмет – литература и её литературность? «Это не мои проблемы», – отвечал Михаил Михайлович. Мне же казалось, что он, благодаря усилиям Вадима, и пережил ренессанс потому, что доказывал недоказуемое, и даже не доказывал – провозглашал. То было одно из проявлений антиномизма, характерного для времен его молодости, когда никто не мог свести концы с концами, и, как Джойс, повторяли за Эмерсоном: «Я, кажется, противоречу себе? Что ж, пусть я противоречу себе!» и – поперли.

«Им (героям до Достоевского) ещё доступны кусочки (уголки) земного рая, из которого герои Достоевского изгнаны раз и навсегда».

М. М. Бахтин. Заметки (1970–1971).

Сказать, как сказал Бахтин, что разноголосие в истолковании романов Достоевского оставляет впечатление словно эти романы написаны несколькими авторами, а затем выявить, что же это все-таки за автор, означало произнести новое слово, которое и произнесено на первой же странице «Проблем творчества» (или «поэтики»), но утверждать, как говорится дальше на двух сотнях страниц, что автор допустил разноголосие и предоставил полную свободу персонажам высказываться, значит играть словами (что и отметил Рэне Уэллек)[100].

Какая свобода, если сколь угодно живые по видимости персонажи – это всего лишь «петушки», куколки, марионетки, водимые

кукольником – автором? Такова ненарушимая граница между искусством и жизнью, иначе это не искусство, а happening, публичное действо, и производит оно впечатление измышленное, это и не реальность, и не изображение реальности, ни то ни сё, а в пределах книги или картины всё должно быть управляемо, определено, изображено, представлять собой хорошо написанный предмет. Поводом для размышления может послужить любой предмет, но не сам по себе предмет может быть источником эстетического впечатления. Пусть этим предметом станет ни то, ни сё, скажем, персонаж вроде Раскольникова, то ли психически больной, то ли завравшийся, но это неизвестно что тоже должно быть продуманно, сознательно сделано. «Падаль» Бодлера гнилью не пахнет, но принесенная на художественную выставку куча слоновьего навоза благоухала так, что нельзя было к ней приблизиться, чтобы насладиться её эстетической прелестью. Можно создать впечатление независимости персонажа от автора, но предоставить персонажу свободу высказываться, значит то же самое, о чём говорил Чехов: в портрет просунуть нос, то есть выйти за пределы творческой условности и оказаться в реальной безусловности. Правда, Чехов говорил о писательстве одно, а сам писал иначе, в пьесах допускал просто скуку, и Художественному театру пришлось доигрывать им не написанное.

Прямолинейность – суть постмодернизма, оправдание антитворчества. Это не другое творчество, ибо основано на неспособности и неумении творить. Такая «свобода» ничем в принципе не отличается от безобразий поп-звезд, которые вместо того, чтобы играть на музыкальных инструментах, ломают рояли на глазах у публики, восторженной публики, их публики, орущей и приплясывающей под наркотическими парами. Конечно, в мудрейших умах декаданса гнездилось ничевочество, образованнейшие люди как вандалы были врагами культуры, которой были насыщены до пресыщения и отвращения, это по себе знал Александр Блок. Но в пределах здравого смысла публика, пришедшая слушать музыку, ожидает, чтобы на музыкальных инструментах играли и хорошо играли. И если на сцене скука создана, то зрители «скучают» с захватывающим интересом, а просто скучают на пьесах Беккета (и не сознаются, притворяясь помирающими от восторга).

О «полной свободе» творческий человек может говорить в шутку, как трагик Сальвини успокаивал своих партнерш, опасавшихся с ним играть Дездемону: того гляди задушит! Тоном по видимости серьезным трагик их успокаивал: «Не меньше тысячи раз я исполнял роль Отелло и удушил всего трех Дездемон, и лишь одну зарезал». Разумеется, и трех не удушил, даже волоса ни у одной с головы не упало, но зерно истины заключается в потрясающем впечатлении, какое оставлял Сальвини, когда он будто бы умертвлял партнершу и вроде бы убивал себя. «Шекспировская трагедия и Сальвини захватывали под свою власть душу, как правда жизни… Странная, непостижимая вещь природа гениального артиста – странное, непостижимое слияние постоянного огненного вдохновения с расчетливым умением не пропустить ни одного полутона, полуштриха…» (Ап. Григорьев, «Великий трагик»)[101].

Достоевский состоит из пропущенных полутонов и штрихов, у него самого есть немало признаний, что он расчетливым умением живописать словами либо пренебрегал, либо не обладал. Им владела любимая мысль, захватывающая сама по себе, чтобы (как он и говорил) заботиться о приемах её выражения.

Дело между нами, у меня с Вадимом, доходило до крика, когда Вадим принижал рядом с Достоевским Тургенева. Конечно, когда в полемике начинается крик, значит, предмет спора утерян и каждый кричит о своем. Кричать нечего, если договориться, кому больше нравится Тургенев и кому – Достоевский, но главное – хорошо бы установить, без крика, что речь идёт о фигурах с разными способностями. Когда Джозеф Конрад говорил Гарнетту, что Тургеневу ещё не воздано должное как писателю, он же говорил: «Не каждый же из нас Тургенев», то есть, как говорится, художник par exellence. И своих границ Тургенев не нарушал, чего ему не прощали лево-радикальные критики, они снисходительно признавали за ним художнические достоинства, однако давая понять, что на некоторые темы ему бы следовало и прямее и смелее высказываться. Но в беседах на улице Святого Гонория Тургенев находил вполне сочувственный отклик: истина выражается в пределах искусства. Поднимать руку на Тургенева, значит, поднимать руку на само искусство. Пожалуйста, поднимайте, но сознавайте, на что вы руку поднимаете. Вадим считал Тургенева беллетристом. Что ж, беллетрист, если les belles lettres понимать буквально: изящная словесность. Талант певца – красота голоса, композитор – мелодия, будто рожденная самой природой, писатель – музыка речи, и по этому признаку Тургенева считали наследником Пушкина, хотя Аполлон Григорьев говорил: «Ненужный наследник», – не до гармонии языка! Задолженность Тургеневу следующего волшебника русского слова Чехова, неимоверна – вплоть до оборотов речи, что исследовал Саша Чудаков. Тургеневский «Дневник лишнего человека» – объемно, рельефно всё, что у Достоевского в «Записках из подполья» лишь обозначено. Художественных средств для выражения «подпольщины» Достоевский не нашел. Об этом писали в своё время, а написанное вопреки этому у Бахтина мне кажется игрой в слова: ещё один пункт моего с Вадимом расхождения. Тургенев выразил возможное в границах словесного искусства, Достоевский, ради своих проблем, за пределы искусства вышел. Тургенев художественно воплотил те же психические состояния, которые Достоевский описывал без того, чтобы их изображать с правдоподобной убедительностью. Объемности словесного изображения у него нет, а ведь только доведенная до трехмерности выразительность описания, пусть всего-навсего взмаха лошадиным хвостом, делает литературу рупором истины.

Признавал это и Бахтин, однако следуя Бахтину, необходимо допустить, что существует и другая художественность[102]. Но говорить о «другой художественности», по-моему, всё равно, что говорить о другой жизни. Жизнь проявляется по-разному, но всё та же жизнь. Биохимический состав всего живого уже достаточно изучен, умственно-духовная деятельность далеко не познана. Кто не верит в существование души? Все верим, но верить не означает знать. Однако, о том, как духовная деятельность проявляется, накоплено множество наблюдений, начиная с условных рефлексов и до порождения абстрактных идей. Чего-то другого в жизни до сих пор не обнаружено.

Всё, что говорит Бахтин о свободе личности, мне кажется игрой в слова. Бахтин в сущности принимает за изъявления свободы рассуждения анонимного автора «Записок из подполья», как будто у записок нет первой части – не рассуждения, а поступки ни к чему не способного субъекта, вторая же часть подразумевает оправдание его несостоятельности и никчемности, но связь между двумя частями не создана. Отчего ему, видите ли, не нравится дважды-два – четыре? Потому что – упорядоченность, а при порядке ему места не найдется.

Есть в текущей критике мнение: Достоевский больше, чем великий писатель. «В тени Достоевского уместится пять таких, как Конрад», – говорил Томас Манн, называя Конрада первым современным писателем. Современная литература и не вышла из тени Достоевского, она же в своих самых значительных проявлениях перестала быть литературой. И Достоевскому оценка должна быть дана по другой шкале. Почувствовал же Хемингуэй, читавший Достоевского в переводах Констанс Гарнетт: «Удивительно, как можно писать так плохо и столь сильно брать за душу»[103]. «Плохо» – не изобразительно. Однако у Констанс Гарнетт переводы получались в некотором смысле лучше оригиналов – легко читались. Создавая по-английски художественный эквивалент русского оригинала, она жертвовала оттенками, но повествовательные особенности, способные вызвать впечатление «так плохо» остались: затянутость разговоров, рыхлость сюжета… А во времена Хемингуэя считалось: хочешь брать за душу – пиши хорошо, изобразительно-картинно, как писали Флобер и Мопассан, или Тургенев и Чехов. Достоевский же берет читателя за душу обнажением своего нутра, будто с него содрана кожа. С таким самоощущением Достоевский, судя по признанию из его писем, жил, это самоощущение приписывал своим персонажам, они, персонажи, не становились живее, но чувством уязвленности Достоевский заражал читателей, искавших оправдания своей несостоятельности.

Пока не были словесными уловками заболтаны критические суждения о Достоевском, то Тургенев и Толстой, Михайловский и Констатин Леонтьев, Чехов и Лев Шестов, едва ли чего-то не понимавшие, тогда же признавали: говорит Достоевский о сложных психических состояниях и ситуациях, но изобразить их ему не удается. Что значит изображение словами? То же самое, что красками или в камне, объективизация, можно обойти кругом и рассмотреть со всем сторон: по мере чтения пред очами нашей души возникает некий «хорошо написанный предмет». В чем заключаются свойства такого описательно-изобразительного эффекта определил сам же Достоевский, рассуждая об Эдгаре По (Поэ): «Он почти всегда берет самую исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающею верностью рассказывает он о состоянии души этого человека!» Суждение относится в первую очередь к рассказу «Сердце-обличитель», из которого вырос роман «Преступление и наказание», о чем наши комментаторы Достоевского даже не упоминают, выкручиваясь и выдумывая, что же хотел сказать Достоевский, когда абсолютно ясно, что он говорит: «В повестях По вы до такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа или события, что наконец как будто убеждаетесь в его возможности, действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно или еще никогда не случалось на свете».

Возможность невозможного, правдоподобие неправдоподобного – в этом заключается уникальная сила творческого воображения – слово, на котором настаивал Достоевский. По Кольриджу, есть воображение – фантазия, в том числе неправдоподобная, и есть воображение – способность представить себе как вполне возможную причинно-следственную связь невероятных явлений и мыслимость немыслимых переживаний. Именно эту способность имеет в виду Достоевский, говоря об Эдгаре По: «Он описал в одной американской газете полет шара, перелетевшего из Европы через океан в Америку. Это описание было сделано так подробно, так точно, наполнено такими неожиданными, случайными фактами, имело такой вид действительности, что все этому путешествию поверили, разумеется только на несколько часов; тогда же по справкам оказалось, что никакого путешествия не было и что рассказ Эдгара По – газетная утка. Такая же сила воображения, или, точнее, соображения, выказывается в рассказах о потерянном письме, об убийстве, сделанном в Париже орангутангом, в рассказе о найденном кладе и проч.».

Комментаторы находят отношение Достоевского к Эдгару По неоднозначным, и они правы, однако торопятся возвеличить Достоевского по шкале, где это критически несправедливо. Отношение было-таки неоднозначным, потому что таким воображением Достоевский не обладал. Он же говорил, что готов «жертвовать художественностью» ради выражения владевшей им мысли. Но иначе выраженная и мысль будет другая! Отсюда, из прямо высказанных мыслей, вышел тот «скверный» Достоевский, о котором говорил Ленин. Прошу прощения за ссылку на свой семейный опыт, но среди тех собраний сочинений, какие видел я в шкафах за стеклом, из сочинений Достоевского оказались только два тома с «Дневником писателя», книги, читанные Марией Максимовной (она пережила описанное в «Зимних заметках о летних впечатлениях»), то есть статьи, публицистика, какие, я знал, в собраниях должны следовать за художественными произведениями, прозой, а этого под именем Достоевский я в наших шкафах не нашел, романов не было, не входили в читательский канон согласно вкусам и такого типично интеллигентного читателя, каким был юрист Владимир Ильич Ульянов, с которым был знаком мой Дед Борис и о судебном деле которого Мария Максимовна расспрашивала.

На упреки в неправдоподобии им описываемых характеров и ситуаций Достоевский отвечал, что неправдоподобна сама действительность, если заглянуть в те же газеты, где о невероятных, но действительных происшествиях писал не Эдгар По, а журналисты, от которых воображения не требовалось. Газетные репортажи – не романы, не рассказы и не повести, газеты сообщают, допустим, о человеке, изуродованном копрачикосами, или о ребенке, найденном в джунглях. А Виктору Гюго потребовалось повествование в триста страниц, чтобы убедить в существовании несчастного калеки. «Уставившись на воду, Гомо жалобно выл», – помню дрожь от заключительной фразы романа «Человек, который смеется», прочитанного лет в двенадцать.

В газетах Калькутты, Дели и Бомбея, когда посылали меня в Индию, читал о детях, живших среди обезьян, и читал потому, что вырос на рассказах о Маугли. Слушал бы я те рассказы, читанные мне несчетное число раз, не будь в них созданы неотразимо правдоподобные звери? В чем же, если не в умении небывалое сделать убедительным, заключается писательство как искусство? Не обязательно – правдоподобно мыслящая лошадь, но хотя бы не по-человечески поступающий человек, убедительно поступающий, а то ведь у Достоевского не убедительность, а надуманность, состояние не созданное. Читать его художественные произведения заставлял себя и продолжаю заставлять.

Опрашивал я окружающих, помнят ли они, как бросается под поезд Анна Каренина, и получал ответ: «Конечно!» – с добавлением моментов и деталей из толстовского романа, врезавшихся в их сознание раз и навсегда. Но те же читатели не помнили, как Смердяков убил старика Карамазова, хотя говорили, что чтение романа Достоевского произвело удар по их сознанию. Мне посчастливилось запомнить, как и даже чем Смердяков убил Федора Павловича, но случилось это лишь благодаря тому, что невыразительное описание убийства оказалось дополнено необычайной выразительности творческим усилием из области другого искусства – театрального.

Инсценировку «Братьев Карамазовых» ставил Борис Николаевич Ливанов, он разрешил мне присутствовать на репетициях. Роль Смердякова готовил Владимир Грибков. Множество раз, снова и снова, словно чудесную музыку, я слушал смердяковский ответ на вопрос Ивана (Борис Смирнов): «Как же ты его убил?» Лежавший на постели Смердяков вставал прямо на постели, впивался в Ивана глазами и, делая где-то у живота указательный жест рукой, тихим, но твердым голосом произносил: «А пресс-папье чугунное у них на столе, помните-с?». Сначала мне показалось, что это отсебятина, краска придумана, у Достоевского вроде бы того и нет. Пришёл домой, перечитал – есть! Но у великого писателя не выражено, а одаренный актер довыразил.

На генеральной Грибков был потрясающ. Ждали, что мизансцена войдёт в театральную легенду, но за день до премьеры жизнь взялась подражать искусству. . Иду вниз по улице Горького, по Тверской, спускаюсь к театру, навстречу мне художник Андрей Дмитриевич Гончаров, оформитель спектакля. Лицо у него угнетенное, будто непосильный груз на себе тащит. «В чем дело, Андрей Дмитриевич?» – спрашиваю. Гончаров, сослуживец моего отца по Полиграфическому Институту, пытается приветствовать меня как знакомого. На его скованном гримасой уныния лице из-под мрака выползает улыбка и тут же вырываются слова: «Умер Грибков». И не осознали воочию зрители, как был убит старик Карамазов.

«Длинно», – сказал Чехов о «Преступлении и наказании», потому, что Достоевский не может изобразить того, о чем говорит, и позволяет персонажам всего навсего высказываться. И не думаю я руку поднять на явление великое – Достоевский. Стараюсь определить, в чём величие? Сквозников нас вопрошал: что собственно всё наш Пушкин? Ведь для нас, в Отделе теории литературы, это была проблема специальная, пусть даже не существующая на взгляд читателей, как для пациентов не существует специальных проблем медицины, для них важно решение проблем – излечение.

Чехов краткими речами персонажей добивался впечатления, будто персонажи высказываются много и долго. Рассуждение о жене из «Трех сестер» на Станиславского при чтении произвело впечатление монолога. Руководитель МХАТа думал, будто Чехов впоследствии сократил «хороший монолог» до одной строки. А монолога и не было, «сокращенный монолог» был и остался всего лишь пространной репликой, которая даже у искушенного читателя оставила впечатление «монолога», как обладавший отличной фигурой Борис Николаевич некогда поразил свою будущую жену обликом коротконогого хама. «Искусство!» – говорил мне мастер призовой езды Ратомский, объясняя, что заставляет его верить в неправдоподобную гибель Фру-Фру. Достоевский наоборот, по мнению Толстого, «размазывает», его персонажи произносят монологи, оставляющие впечатление неправдоподобно-длинных рассуждений, умных, однако рассуждений, изображения рассуждающих нет. Постоянно сказывается придуманность, которую Тургенев назвал «обратными общими местами», а Михайловский и Кропоткин говорили о неестественности и неправдоподобности. Отвечая на критику, Достоевский настаивал, что реальность фантастичнее фантазии. Как будто критики того не знали! Достоевский не давал фантастическому причинно-следственной убедительной мотивировки, что, по его собственным словам, удавалось Эдгару По.

В рассказе «Сердце-обличитель» убийцу терзает голос совести, и слышимость этого голоса создана не разговорами об угрызениях совести, а безумством объяснения самого убийцы, которому кажется, что он слышит стук сердца мертвеца. У Достоевского: «Как она-то могла!… Почему же он?…» – ситуации называются – не воплощаются: слабее отсебятины, допускаемой Пастернаком в переводах Шекспира.

Несомненная правда, но не воссозданная, всего лишь обозначенная. А что из этого следует? Нет художественной истины. А уж о различении истины и правды Вадим написал немало и убедительно, но, к сожалению, не касаясь Достоевского.

Любое состояние и ситуация как факт ничего не значат. Значение факту придает способ осмысления, в искусстве – изображения. Изображая ситуацию или состояние, которые «ещё что-то значат», искусство позволяет факт понять. А мы не знаем, что за люди герои Достоевского, Раскольников или князь Мышкин, то ли больные, страдающие задержкой психического развития, то ли энтузиасты, одержимые идеей. То и другое? Но ни то, ни то ли не созданы. Что за головные боли у Раскольникова? Нельзя читателю предлагать «ни то, ни сё», надо создать четкое впечатление неопределенности, нелепости, непонятности, делая нечто определенно-неопределенным, лепо-нелепым и понятно-непонятным. Если определенного впечатления нет, стало быть, номер не удался, нет искусства. До мелочей убедительная выразительность созданного впечатления есть мера осознанности описываемого явления.

Задача непосильная для большинства берущихся писать. У выдающихся писателей тоже не все получается. Звери Киплинга выразительнее его людей. О людях, читая Киплинга, Толстой спросил: «Это – серьезно, или мистификация?». Самарин, а наш учитель был почитателем Барда Империализма, говорил: «Киплинг мечтал написать роман и не смог написать». «Свет погас» – и спорить, я думаю, нечего. Легендарно-хваленный «Ким» – занудство, сквозь которое я тащился по долгу службы. «Это для отставных полковников», – говорил о рассказах Киплинга Владимир Рогов. Рассказы, которые я отобрал для «Библиотеки всемирной литературы», по мнению редактора, компрометировали Киплинга. Но что я мог поделать? Эти рассказы считаются лучшими. Меня грызли кошки, пока не попалась мне английская книжка «Наилучший Киплинг» – полкнижки это «Просто сказки», в самом деле наилучшее. Из двухтомной «Книги джунглей» живы рассказы о Маугли. Что поделаешь? У каждого писателя, что есть – есть, чего нет – нет.

Достоевский нам сообщает о персонажах и то, и другое, и третье, но единства живых личностей у него не создано. Невозможно создать? Так и скажем. У Толстого лишь упомянуто, что Анна Каренина – наркоманка, в образ не уложилось, и на это сообщение даже не обращают внимания. А Достоевский весь (кроме «Бедных людей») состоит из не созданных фигур. У Достоевского есть прозрения, но его сознание, как перемещающийся мольберт, не вмещает картины. Это не означает, что он не великий и даже больше чем великий писатель. Означает лишь: чего нет, того нет. Того-другого не было и у Шекспира, и у Дефо, и у Пушкина, и у Толстого, и у Чехова, кого ни назови. На великих примерах отсутствие заметнее. Отсутствие пытаются возместить истолкованием, вчитыванием в текст отсутствующего. Либо доигрывают за автора, как пьесы Чехова доиграл Художественный театр, и артист того же театра внес выразительную краску в спектакле по «Братьям Карамазовым».

В письме Победоносцеву Достоевский сделал удивительное признание, жалуясь, что ему приходится брать на себя «вдобавок ещё обязанности художественности»[104]. Получается, художественность «вдобавок» – привесок, вроде гарнира к хорошему кушанью, что, по-моему, и развил в целую теорию многоголосия Бахтин. У Достоевского, мне кажется, постепенное отклонение от художественного освоения жизни к рассуждениям о жизни (что и старался показать Леонид Гроссман). Рассуждения – озарения, открывающие глаза, но это не другой жанр, а другой способ освоения жизни. Достоевский хотел изобразить «положительно прекрасного человека», но где же у него изображение? Тургеневские «Живые мощи» – изображение земной святости, у Достоевского – рассуждения о святости. Создать образ Иисуса Христа? На то есть Новый Завет. Pieta Микеланджело изображает разницу небесного и земного: земная мать моложе небесного сына. А показать современную христо-подобную фигуру, значит, идти против заветов Христа, чьё Царство не от мира сего. Достоевский, думаю, впал в общий грех омирщения надмирного. ДимДимыч Григорьев считал, что к Христову идеалу приблизился Сергий Радонежский[105]. Но приближение – не воплощение. Нельзя воплотить – и пытаться нечего. От начала и до конца, с душевного состояния молодого Достоевского и во всю его жизнь дрожавшего за свое достоинство, до персонажей, готовых через преступление доказывать свое присутствие в мире, это восстание отверженных, обделенных, тем не менее остервенело утверждающих, будто они способны на то, на что они не способны.

Суждения Бахтина открывают глаза, например, когда он говорит о том, что человек из подполья торопится плюнуть себе в лицо ради самообороны, прежде чем успеют плюнуть другие. Поэтому, как разъяснил Бахтин, герой подполья готов сказать о себе наихудшую гадость и признать за собой подлейшую низость лишь бы не услышать этого со стороны. Но сам же Бахтин признавал, что у Достоевского это не выражено с той картинностью, то есть истинностью, какая в описании каждого движения чувств достигается Толстым. Достоевскому не до художественной истинности, и тут лишь один шаг до отрицания вообще всего на свете, с чего и начался постмодернизм, ничевочество ХХ века. А картинность – объективность, «петушок» отделяется от бумаги и предстает перед читателем объемно, обходите его кругом и обдумывайте, как вам угодно, не считаясь с авторской тенденцией: лошадь машет хвостом, жует сено – это зримо, поэтому, и только поэтому полно смысла. Толстой тенденциозен, представляя на страницах «Войны и мира» традиционную барскую забаву, когда по ходу травли и холоп может послать старого барина по-матушке, и молодой барин наслаждается видом крови и грязи схватки его любимых борзых с волком, барынька, забыв приличия, в диком восторге визжит совсем не comme il faut, и даже пойманный волк, кажется, покорен своей участи, дескать, чего трепыхаться, если все чин-чином, мирком да ладком в крепостной Аркадии, как веками было положено, стало быть, от Бога. Именно эту, от начала и до конца непротивленческую, по-толстовски примиренческую сцену выделил вождь революции. В Толстом Ленин видел зеркало, объективное отображение, истину о том, что представляла собой неизбежно стремящаяся к взрыву и развалу более чем полу-патриархальная и вполне полуфеодальная Россия. Не всё сказанное Толстым художественно, что он и признал, а где нет художественности, нет и истинности, но сказанное Толстым художественно содержит истину, наше право откликаться на ту истину по-своему.

Много ли озаряющих замечаний и наблюдений у Бахтина? «Великолепно обставленные диалоги», – рецензируя книгу Бахтина, Луначарский определил романы Достоевского. Диалоги – жанр риторический, диалоги могут быть изощрены и глубоки по мысли, но участники диалогов остаются плоски и безлики как фигуры. Это же не изображение диалога, а в самом деле диалог, тематическая, подчас ненужно затянутая, беседа. Бахтин видел в этом повествовательное открытие, коперниковский переворот. Пусть переворот, однако с разрывом, без восстановления традиции. Бахтин прямо не говорит, что художественного решения поднятых им проблем Достоевский не дает. Если и говорит, то нечто около того. Мысль Бахтина, который всё это объяснял и оправдывал, чересчур напряженная, искусственная, как бы выдуманная: измышление вместо мысли – черта интеллектуализма теперь уже прошлого века[106].

На критику сам Михаил Михайлович отвечал: «А это уже не моя проблема», ибо его проблема заключалась в том, чтобы под маской литературоведа протаскивать феноменологию в духе Гуссерля, чего у нас открыто сделать, конечно же, не позволили бы, хотя почему не позволили бы, на это, как и на прочие «почему», основательных ответов пока не имеется, кроме отговорочных ссылок на вероломство властей. Густава Шпета наши крупнейшие философы и психологи не хотели терпеть в своей среде, поскольку он о них высказывался не так, как они сами со себе думали. Из Института философии знающего философа насильственно отправили на пенсию философы, не желавшие слышать его критику Витгенштейна. На знатока рысистой породы Бутовича конники, не согласные с ним во взглядах на ведение породы, натравили ОГПУ. И ещё предстоит выяснить, как ОГПУ узнало о существовании у Булгакова рукописи не изданной повести «Собачье сердца» и сочло нужным изъять это ироническое произведение, осуждающее зазнайство науки в лице крупных ученых. Почему во МХАТе не пошёл «Гамлет», точнее, кто подстроил манипуляцию будто бы сталинского запрета, тоже неплохо бы выяснить. Много-много таких «почему» не имеют ответов, вместо ответов блуждают неподтверждённые ссылки на власть.

Что же что касается полифонии у Достоевского и карнавализа-ции у Рабле – Бахтину в поддержку своих же идей ответить было нечего. Он и не собирался отвечать, ограничиваясь замечанием о своих оппонентах: «У них всё другое».

Очутившись у нас в разгар бахтинизма, раздутого как пожар Кожиновым, Симмонс остался безучастен к повальности, хотя у нас, говоря о многоголосии, подразумевали разногласие уж известно с кем и чем! Полифонии у нас придавался политический смысл, освобождение мысли от диктата, однако Симмонс, выяснявший у таксистов особенности нашего миропонимания, подобными подтекстами не заинтересовался. Он, подобно Гроссману, был склонен к подходу исследовательскому, а Бахтин – интерпретационному. На фронте холодной войны, как на войне, дрались с фактами в руках, манипулируемыми, но все же фактами, и когда Симмонс уселся за стол Достоевского, чтобы свою речь зачитывать, и увидел перед собой на расстоянии протянутой руки достойного противника, он выдохнул словно перед большой дракой: «Ермилов!» Он знал, что за любую фактическую неточность его будут бить так, что и костей не соберёшь: бить будут с фактами в руках, а это больно и даже убийственно, когда – фактами. Между тем замечание Яусса по адресу несостоятельности суждений Бахтина о Рабле осталось без последствий. Яусс мне сказал, что не было той «смеховой культуры», на которой строил свою теорию карнавала Бахтин, но в её существование хотели верить. Ветер времени дул в сторону от фактов к выкрутасам и вывертам мысли. Как и сказал один полемист, имея в виду насильственно-надуманные истолкования: старались на виду у публики показать умение интерпретационные подковы гнуть.

У Михаила Михайловича были оговорки, что, дескать, не ждите от Достоевского чего привыкли ждать от Толстого. Иными словами, нет у него «петушков» – живых фигурок. А что же есть? Если же проход Раскольникова по лестнице это по-вашему тоже, в своём роде, «петушок», тогда говорить не о чем, нет общей почвы даже для разногласий. В поисках флорентийского дома, где Достоевский вымучивал «Идиота», я перечитал различные писательские признания, стремившихся к тому же дому ради того, чтобы причаститься. Казалось, они искали в тех стенах благословления собственной неспособности воплотить свой замысел. Это прием из арсенала так называемого «творческого поведения» – оправдание творческого бессилия. «Творческое» до безобразия поведение, становясь известным из молвы и биографий, оказывается настолько занимательным, что поведение не отличают от произведения. Жертвы, будто бы приносимые Достоевским за счет художественности, на самом деле – недостаток художественности, тем, что великий писатель «писал так плохо», пользуются как лицензией на вторжение в литературу просто неспособные писать.

Нечего Бахтину было ответить и на прежнюю самаринскую критику его рассуждений по поводу Рабле и карнавала. Бахтин – не признающий необходимости свести концы с концами, но все-таки настаивающий на своём, антиномианец, характерное явление своего времени, когда человеческая мысль как бы выбилась из сил, и все пустились на измышления, следуя Бозанкету. Бернард Бозанкет, философ из Оксфорда, оказал одно из тех вездесущих влияний, которые, если их не испытать, то невозможно запротоколировать. Не находя в книжных источниках соответствующих указаний, я спросил у английского философа: «Откуда идёт эта нелюбовь к фактам и прихотливая непоследовательность?». «Это всё Бозанкет», – не без яда ответил мыслитель из Кембриджа[107].

Стремление вопреки фактам провести некую идею, чтобы доказать недоказуемое, выдумывание вместо думанья, измышления, а не мысли стало повальным после того, как под бременем фактов пришли к идейному бессилию. Следуя фактам, ничего нельзя было доказать. И пошли ломить напролом поверх фактов, иногда сталкиваясь друг с другом, как это произошло между Бахтиным и формалистами, те были в обиде на самих себя за так и не разработанную, в силу её несостоятельности, теорию литературной эволюции, и на Бахтина, который считал их в отношении к творчеству чужими. На основании своих бесед с Бахтиным Сергей Бочаров утверждает: «Он полностью сознавал, в какое время жил». Дальше Сергей выражает несогласие с нашим университетским преподавателем из младшего поколения профессуры, Владимиром Николаевичем Турбиным, который тоже на основании разговоров с Бахтиным полагал, будто тот «простил системе» и повёл «диалог с ОГПУ, а позднее с КГБ». Сергей находит, что В. Н. «неточен» и добавляет от себя: «В своих суждениях об этих инстанциях Бахтин был безжалостен. Безжалостен он был в суждениях об эпохе и о своём месте в эпохе». Турбина, как и Вадима, уже нет, не стало Сергея, некому разъяснить, что значит «безжалостен [в суждениях] о своём собственном месте в пределах эпохи?».

Время в устах и трудах Бахтина произвело на меня магическое впечатление, тем более сильное, что источников суждений Бахтина я не знал, и мне казалось – это тонко подметил и точно сказал – кто же ещё? Бахтин! Теперь я мог бы указать источники: он использовал и развивал идеи предшественников, всё того же Бозанкета, но ни один из его предшественников не пережил такого времени и в такой мере, как он, что придавало суждениям Бахтина особый вес и окраску. Как ни были хороши некоторые наши профессора, энциклопедически образованный Самарин или же пламенный Турбин, но слушая и читая Бахтина, стал я понимать и даже не понимать – чувствовать: время, в которое мы живём, есть та же самая история, о которой мы читаем в учебниках, и, стало быть, о своём времени надо стараться судить как хотели бы мы судить о любой другой эпохе из прошлого. А как хотели бы мы судить о прошлом? С наивозможной полнотой. И вот полнота представлений о времени, в которое ему выпало жить, привела Бахтина к безжалостному суду над собой.

«Последние годы жизни Бахтина – время его возрождения и растущей славы».

Энциклопедия современной литературной теории. Под ред. Ирены Макарик, Издательство Университета Торонто, 1993.

Итоги влияния Бахтина собирались подвести в Америке. Инициатива исходила от Общества по изучению проблем повествования, членом которого я стал, получив в Адельфи стипендию Олина и курс «Поэтика повествования». Но Вадим в то время уже начал вздымать святоотеческую хоругвь, делая это с вулканической энергией, безграничным энтузиазмом и талантливостью, которую не отрицали даже его оппоненты.

«Как там Кожинов?» – первым делом спросил у меня Френсис Фукуяма, провозгласивший с подсказки Александра Кожева воцарение западного миропорядка концом истории. А Уолтер Лакиер, выводивший гитлеризм из черносотенства, говоря со мной о Вадиме, признал: «Осведомленный противник». Он же рассказал: корпорация БиБиСи решила не показывать кожиновское интервью. Видимо, потому что Вадим действительно не выглядел не знающим о чём говорит. Многие его зарубежные друзья в страхе за себя отшатнулись от него. Не упрекаю их, знаю, что это за страх, какой силы и чем грозит. Однако Повествовательное Общество было не против моего предложения пригласить на юбилейный бахтинский съезд всю троицу – виновников торжества – Серегу (официально Сергея), Генку (официально Георгия) и Вадима. Американцы, правда, выражали сомнение, что Бочаров согласится выступать в вместе с Кожиновым, но Сергей сказал «Приеду». Согласие дал и Гачев. Дальше, как в анекдоте про слона и колхозника: «Съесть он съест[стог сена], тольки хтож яму дась?». И нам денег не дали. Таков незримый рычаг управления. Управляет, разумеется, не правительство. У кого просят, те пристрастно интересуются, на что и для кого просят. Нельзя и думать, что дадут вам деньги, а вы приглашайте, кого вам вздумается, а те станут выражать мнения, неприемлемые для тех, кто деньги дал. На исходе холодной войны Советник по культуре Американского посольства в Москве был отстранён от своей должности, допустив политическую оплошность: по его инициативе в США оказались приглашены не диссиденты, а те, кого называли патриотами. Кто же взбунтовался? Налогоплательщики, которых патриоты не устраивали. Это я знаю из первоисточника, ко мне, координатору советско-американских проектов, советник обратился с просьбой подсказать имена патриотов. Не помогла и ссылка на самого Бахтина. Когда мы были у него в Саранске, Бахтин, улыбаясь без амбивалентности, сказал: «Не-ет, без них нельзя. Без евреев нельзя. Ничего не получится!» За отсутствием средств замысел Бахтинского юбилея не осуществился, хотя успели выпустить афишу:

Специальное заседание, посвященное «Проблемам поэтики Достоевского» Михаила Бахтина с участием Сергея Бочарова, Георгия Гачева и Вадима Кожинова.

«Вы не знаете Кожинова!… Он человек совершенно бесстрашный… А его отношение ко мне?… Ведь если бы не он…».

М. М. Бахтин: Беседы с В. Д. Дувакиным, Москва: «Согласие», 2002.

Вадим загонял нас в Бахтина, требуя, чтобы мы сжигали всё, чему поклонялись. «Некогда я считал…, – говорил он, низвергая своих прежних кумиров в литературоведении, – но сегодня я понимаю, что Бахтин…». Вадим! Вадим! А если придёт очередь Бахтина? Отвечал он мелодией Моцарта:

Та-ра-рам, та-ра-рам, та-ра-ра-ра…

Кто это видел и слышал, у того, я думаю, сохранились в памяти – перед очами души – голос и лицо, способное поспорить по богатству контрастных оттенков с гоголевским портретом Ноздрева в исполнении Бориса Ливанова, добродушное с хитрецой, вдохновенное и лукавое, лицо энтузиаста без удержу: ради захватившей его идеи увлечет за собой и, быть может, вознесет высоко, а то вдруг, пожалуй, бросит в бездну без следа. Подобно персонажу из «Мертвых душ», фигура историческая, наделенный историческим чутьем и способностью творить историю, о которой потомки будет читать в учебниках, Вадим мог попасть и в любую из историй того сорта, о которых составляют милицейско-полицейские протоколы и, главное, никто, в том числе он сам, не способен был предугадать, где одна история перетечёт в другую. Не этому ли учил Бахтин?

«Вернём, всё вернём!» – выкрикнул Вадим, обращаясь к нашему немецкому спутнику Эдварду Ковальскому, владевшему русским. Это – 60-е годы, ехали мы Охотным рядом, на такси, мимо Университета, старого Старого. Эдвард вслух и не без иронии прочитал новое название улицы: «Прос-пект-Мар-кса». Целую эпоху спустя, в телефонном разговоре уже через океан, спросил я Вадима: «Помнишь, ты Ковальскому сказал “Вернём”? Вот вернули. Так ты это себе представлял?» Пауза. Потом: «Сразу не ответишь. Это долгий разговор». А разговор оказался последним.

Положение Лифшица

«Имя Лифшица мало что скажет читателю…».

Из Оксфордского журнала по искусству.

Из ИМЛИ мне факсом сообщили, что проводится конференция, посвященная Михаилу Лифшицу, и я тоже по факсу послал в Институт накопившиеся у меня соображения о том, почему за океаном отсутствие Лифшица в литературном обороте особенно заметно по сравнению с репутацией его венгерского единомышленника Георга Лукача. Лукач – торговая марка на продуктах промышленности, выпускающей его труды и столь же многочисленные труды о нем, не говоря уже о море сносок и упоминаний. Из работ же Лифшица в свое время, больше семидесяти лет тому назад, была на английский переведена и выпущена брошюрой его обширная статья об эстетических взглядах Маркса, написанная, когда считалось, что у Маркса эстетических взглядов не было. Брошюру через тридцать лет переиздали, и всё-таки этой фундаментальной работы как бы не существует. Сносок на Лифшица – раз-два и обчелся, сделаны сноски покровительственным тоном, словно Лифшиц не первый публикатор и не комментатор высказываний Маркса о «всемирной литературе», а лишь один из многих, изучавших тот же вопрос. Между тем понятие о создаваемой капитализмом «всемирности» и литературы и промышленности, и торговли было введено Марксом и вошло в «Коммунистический манифест», Лифшиц объяснял марксистские оттенки в этом понятии. Есть несколько антологий «Современный марксизм», и ни в одной нет Лифшица. Нет его в «Путеводителе по современной марксистской литературной критике», издан путеводитель в то время, когда Лифшиц вел полемику о модернизме. Словом, Лифшица не упоминают, не знают и, насколько могу судить, не хотят знать[108].

Тому, я думаю, есть три основные причины. Первая – одиночество. Лифшиц был и остался в изоляции, никому ненужен и некому создать ему успех, а ничего стихийного в нашем обширном мире не бывает: культура организуется и согласуется взаимной групповой апологетикой, как это осознал и определил Ливис. Он сам до поры до времени походил на Лифшица: протест против предвзятой сплоченности обрек его на изоляцию. Но в конце концов Ливис, видимо, решил, что без организации не обойтись, и как только его нонконформизм поддался включению в круговорот взаимосвязанных мнений, ему была выделена квота признания. Определив организованную культуру и осознав её могущество, Ливис сделался её частью. То же произошло с Лукачем, с его участием или, как говорится, без – этого я не знаю. То же сделано с Бахтиным его истолкователями, сам Михаил Михайлович к организации не подключался, но и не сопротивлялся подключению. А Лифшиц был и остался одинок.

Вторая причина, мешающая воскресить Лифшица, своего рода месть. Ему не прощают сопротивления троцкизму. Американская интеллигенция, даже та, что пошла вправо, продолжает сочувствовать Троцкому, который остался её героем, перманентную революцию его последователи, ставшие частью истеблишмента и правящих сил, заменили непрекращающейся, перемещающейся войной – мнение не мое, повторяю высказанное в американской печати[109].

Третья причина непопулярности Лифшица – методологическая. Подход его тиражировать нелегко, и это особенно заметно по сравнению с его популярными современниками, если они поддаются организации и годны для массового потребления. Литературоведение наших дней напоминает армию, берущую свой предмет натиском и приступом, при натиске главное – скорость, словно в нашей песне о Гражданской войне: «И с налета, с поворота, по цепи врагов густой застрочил из пулемета…» Или как у Рэя Бредбери в дистопическом повествовании, изображающем согласно с запросами современной культуры уничтожение книг: «Скорость даешь! Шик-чик! Трах-крах! Верти человеческим сознанием руками издателей, насильников, телекомментаторов, верти, как можно быстрее, чтобы сделать ненужным время для размышления». И правда, жизнь в самом деле такая, что – некогда. Поэтому всякая оперативная отмычка «пристальное чтение», «интерпретация», «целостный анализ» и, наконец, «деконструкция» получает распространение как аналитический прием. При окружающем единодушии эти приемы кому угодно и на каком угодно материале позволяют быстро, дешево, удобно создавать видимость исследования и анализа, к тому же, помимо экономии времени и усилий, не требует обширных специальных знаний. Долго ли, где угодно, отыскать верх и низ? Разве нельзя, при желании, в любом тексте услышать различные голоса и отыскать какие угодно значения? А Лифшиц, по-марксистски, предлагал конкретность изучения, тщательное рассмотрение предмета в историческом контексте – кому и когда этим заниматься?

«Ископаемый» Лифшиц был единственным в своем роде марксистом, знал Маркса от и до, причем, по рукописям, которые попали к нам, как он мне рассказывал, вместе с архивом Меринга. Знал и Гегеля, знал в оригинале. Вступавшие с Лифшицем в спор не представляли себе его уровня знаний о предмете полемики. Отвечавший в ЦК за литературу Игорь Сергеевич Черноуцан рассказывал: в коридоре Большого Дома на Старой площади сцепился с Лифшицем в лицо его не знавший наш кадровый марксист, ему показалось, что незнакомец излагает антимарксистские взгляды. Михаил Александрович повернулся спиной к неосторожному диспутанту и ушел. «А я спорщику говорю, – продолжал Черноуцан, – знал бы ты, с кем связался, иди домой и молись, чтобы не оказаться тебе в печати разорванным на куски!» Одинокий волк, как Лифшиц сам себя называл, обнажал зубы, когда ему удавалось нанести контрудар тем, кто пытался учить его марксизму, и летели клочки по закоулочкам. Жалкое зрелище представляли собой наскоки на Лифшица со стороны тех, чей марксизм ограничивался знанием цитат, выхваченных из марксистских антологий, им же составленных.

Когда умер Гейне, жена одного посредственного поэта, говорят, обрадовалась: «Вот хорошо! А то я боялась, что он напишет пародию на моего мужа». Многие жены, я думаю, вздохнули с облегчением, когда не стало Мих. Лифшица. Не сносить, пожалуй, и мне головы, если бы на глаза Михаилу Александровичу попались мои суждения в духе «вульгарных социологов», с которыми он сражался в 30-х годах. От сказанного я не отрекаюсь, однако вижу – сказано мной было так, что М. А., я думаю, изрубил бы меня в лапшу, но сборник вышел уже после его кончины.

Хотя я был знаком с ним, но о жизни его представления у меня фрагментарные. Из двух-трех упоминаний заключаю, что он воевал, под Воронежем попал в окружение, из которого удалось ему выбраться. Не могу сказать, за счёт чего он уцелел политически, однако мне, как и всякому, читавшему им написанное, очевидно: человек огромной, взрывоопасной учёности выжил чудом. Сам он говорил, что спас его Луначарский, но ведь Луначарский оказался неспособным спасти самого себя – отставили. Что же Лифшица удержало на плаву? Думаю, пасли его про черный день, на всякий пожарный случай, если вдруг потребуется, без болтовни, отличить марксизм от ленинизма, а ленинизм от троцкизма. Думаю так по аналогии с участью моего деда-воздухоплавателя, которого, при том что ходил он в космополитах и до преклонных лет числился младшим научным сотрудником, вызывали наверх и задавали вопросы, ответы на которые знал один он, ещё живая история летания. В подобном положении, по-моему, находился и Лифшиц: к нему за разъяснениями марксистских положений обращалось партийно-государственное руководство. Однако при том, что слушать его слушали, но печатать не печатали.

Перечитывая не вышедшие в свое время статьи Михаила Александровича, мне кажется, я понимаю, почему журналы «Коммунист» или «Вопросы философии», а так же «Литературная газета» не решались эти статьи напечатать: изложение Лифшицем взглядов Маркса и Ленина делало очевидным, до чего же у нас Маркс не Маркс и Ленин не Ленин.

Числился Лифшиц… в Институте марксизма-ленинизма? Нет, туда его близко не подпускали. В Институте философии? Не угадали! Так где же? С его слов известно, он одно время «прятался» в запаснике Третьяковской галереи, где занимался копированием подлинников. В мое время числился в Институте эстетического воспитания детей. Откуда мне это известно? При Институте действовала театральная студия режиссера Алексея Александровича Шипова, и под его руководством мы с Димкой Стариковым, Левой Шиловым и Аликом Фере играли в постановке по роману «Как закалялась сталь». Позднее мой старший соученик по Университету, Александр Парфенов, сокровенный православный начетчик, тоже числился в «детском» Институте сотрудником и мне рассказывал, как Лифшиц, устремляя взор свой к небесам, объясняет, почему он не выполнил годовой план работы по воспитанию детей: писал для инстанций настолько взрослых, что лишь взглядом в небо можно было намекнуть, как высоки те инстанции. Это не означает, будто в инстанциях его слушали, ведь мы, сотрудники ИМЛИ, тоже подавали наверх свои справки, и чаще всего – что? А ничего. Но похоже, в «детском» Институте, возле Театра Юного зрителя, в бывшей гимназии Потоцкой, где некогда училась моя требовательная покровительница Елистратова, училась дочь Густава Шпета, мать Лешки Шторха, училась и моя мать, там нашла приют когорта знатоков, несовместимых по взглядам, но одинаково по-взрослому занятых интересами взрослыми, чересчур взрослыми[110].

Впервые Лифшица увидел я и слышал в редакции журнала «Иностранная литература», выступал он с лекцией на тему о возможности и невозможности искусства при коммунизме. Начал в обратном порядке – с невозможности, и от предполагаемого коммунистического искусства не оставил камня на камне, досталось и коммунизму, который был обрисован со свифтеанской хлесткостью. Понятно, то была не антикоммунистическая речь, а отповедь пустовзонству о коммунизме. Мы хохотали над примерами, которые приводил лектор: нелепость на нелепости в представлениях о том, что такое коммунизм и что такое коммунистическое искусство.

Лекция была полнометражной, с перерывом. Возможность искусства при коммунизме лектор предполагал утвердить во второй части своего выступления. Но этого я уже не слышал: торопился, неотложные дела, что за дела, сейчас уже не помню, но помню состояние занятости чем-то необычайно важным. И уходить жаль, и не уйти я не мог. Во время перерыва подошёл к Михаилу Александровичу извиниться: слушателей было раз-два и обчелся, сидел я через стол напротив от лектора, улизнуть было бы невежливо и, кроме того, в самом деле жаль не услышать, что же он скажет дальше. «Не жалейте, – отвечал с легкой улыбкой Лифшиц, – дальше уже ничего занимательного не будет». Слушало эту речь в четырех стенах всего несколько человек, и, я думаю, каждый, кто ещё обременяет эту землю, хранит, вроде меня, воспоминание о той лекции, но большой арены тому же знатоку не предоставляли.

До чего противоестественным было обращение со взглядами, возведёнными у нас в ранг непогрешимой истины, сужу по признанию, какое услышал однажды. Мне доверился немец-редактор, работавший в издательстве «Прогресс». Там выпускали сочинения Маркса и Энгельса на иностранных языках, а он, владевший многими языками, сверял переводы. «С немецким оригиналом сверяете?» – спрашиваю, полагая, что ответ очевиден. «Нет, – говорит, – с русским! Чтобы не было расхождений с русским Марксом». Из той же песни предложения влиятельных идеологов не издавать том сочинений, включавший произведения молодого Маркса, который будто бы расходится с Марксом уже вполне марксистским, как у нас это понимали, причем, если немцы поместили раннего Маркса хронологически в том первый, то у нас он попал в последний.

За советские годы учению Маркса был нанесен огромный, в сущности непоправимый ущерб, ведь наша практика считалась и считается осуществлением марксистской теории, поэтому крушением Советского Союза несостоятельность марксизма как бы «доказана». Между тем уже у Ленина и тем более у Сталина называемое «развитием» марксистских положений являлось ничем иным, как фальсификацией – на это в Советском Союзе указывали во времена партийной борьбы, до сознательного вступления в мир нашего поколения, а в наше время – указывали со стороны, но до нас сквозь железный занавес указания не долетали. Наши отцы-основатели, и Ленин и Сталин, знали, что и как фальсифицировали. Вносимые к Марксу «поправки» они оправдывали на том основании, что Маркс имел возможность изучать и наблюдать лишь ранний, промышленный капитализм. Так «поправляли» и основной методологический источник Маркса – дарвиновский эволюционизм, словно эволюция стала совершаться уже не так с тех пор, как развитие всего живого понял Дарвин, а он понял, что это развитие – не акт творения! Одним из главных аргументов в опровержение марксизма служила живучесть капитализма, будто Маркс, подобно апостолу, не богословия, а исторического материализма, установил и назначил сроки Судного Дня и конца капиталистического света[111]. С этим Лифшиц вполне открыто и достаточно доказательно полемизировал, но ленинские суждения и для него оставались неприкосновенны, он толковал марксизм-ленинизм через черточку, как единую систему взглядов. Вот почему, я думаю, даже у серьезно-знающего и достаточно объективного Джорджа Лихтейма не упомянут Лифшиц в труде о марксизме. У Лифшица возможности не было сделать, что сделал англо-германский автор, в подробностях сопоставив ленинизм с марксизмом, чего сделать не было возможности у Лифшица, как нельзя было в царской России оспаривать официальную церковь. Поэтому всё, на что мог решиться единственный в своем роде советский знаток марксизма, это опровергать ошибки, неосведомленность и просто безграмотность рядовых служителей культа, а чтобы взять и сравнительно рассмотреть марксизм и ленинизм… нет, только через черточку.

Когда в 60-х годах к нам приехал стажироваться Симмонс, а меня, начавшего работать в ИМЛИ, определили к нему в ассистенты, я притащил ему из институтской библиотеки «Новую науку» Вико с поразившей меня вступительной статьей Лифшица. «Это слишком серьезно», – отозвался, возвращая книгу, советолог. Он не отрицал, что опубликованное в 1937 году предисловие к «Новой науке» содержало критику происходившего у нас, грюндерства, попросту говоря, проходимства, низменного воплощения возвышенных идеалов. «Но кто это читал?» – так судил Симмонс, имея в виду, что и «грюндерство» надо искать в словаре[112] – круг посвященных узок. Для себя советолог открыл, но у себя в стране промолчал, что была у нас мысль серьезная, взрывчатая и не антисоветская[113].

«А сколько было йенских романтиков?» – откликнулся Михаил Александрович, когда я написал ему об этом разговоре и восклицании американца «Кто это читал?» Но в наших условиях положение истинных марксистов было сложнее положения йенских романтиков. Гете с Шиллером, находившиеся под патронажем властей, принимали романтизм за явление болезненное, но противодействия романтикам не оказывали. А Лифшиц – не представлял я себе, насколько отчужденным оказался марксист в государстве, будто бы воздвигнутом на марксистских основаниях. Занимаясь изданием перевода книги английского литератора-коммуниста, погибшего в Испании, Кристофера Кодуэлла, пришёл я к Михаилу Александровичу посоветоваться, а когда книга вышла, принёс ему экземпляр[114]. Начал он перелистывать мое предисловие, увидел ссылку на свою старую статью, усмехнулся и говорит: «Вот и я попал в подстрочные примечания!». Разве для него это новость? Не коммунистические власти, а советские марксисты исторгли его из официального марксизма.

Лифшица выставляли антимарксистом и… антисемитом. «Не надо было этого писать!» – услышал я от гуманитарно образованного ученого-естественника после появления лифшицианского памфлета «Почему я не модернист». Возразить Лифшицу ученый не имел ничего. Человек начитанный, сын драматурга и театроведа, признанный биофизик прекрасно понимал: Лифшиц знает, что говорит, в открытом полемическом бою его не оспоришь, и если сам себя уважаешь и не хочешь хитрить, играя словами, то сказать ему «Неверно!» не удастся. Некоторые лица, облеченные учеными онерами, пробовали с ним спорить, но одинокий волк их изничтожал как недостаточно ученых. У знающих диспутантов не было Лифшицу возражений по существу, и всё же они осуждали его, зная, в отличие от коридорного спорщика, с кем имеют дело. Но раз неверно сказать нельзя, оставалось сказать «Не надо», а «не надо», вне зависимости от «верно» или «неверно», вычеркивает человека, будь он тысячу раз прав.

«Написанное им звучит как антисемитизм», – назвал повод для осуждения Лифшица мой уважаемый собеседник. Лифшиц не отождествлял авангардизм с еврейством, но объекты его убийственной критики имели еврейские фамилии. Знакомо! «Федора Абрамова критиковать можете, а Бориса Пастернака – нельзя». Автоматически выставляли Лифшица противником прогресса в искусстве, не желая слышать, что сам Маркс и Ленин, в таком случае, были консерваторами, и речь шла не о личных вкусах, а о неравномерности развития в разных сферах человеческой деятельности.

Лифшиц начинал полемику с истолкования слов Маркса: «Если это марксизм, то в таком случае я не марксист». «Что собственно значат эти слова?» – спросил меня зарубежный немарксист. Прежде всего, не совсем «слова Маркса», а слова Маркса в передаче Энгельса. Источник, конечно, надежный, однако Энгельс упоминает высказывание Маркса в письме адресату, который находился в курсе внутрипартийной полемики и не нуждался в разъяснениях. Нам разъяснения необходимы. Лифшица я понял так: некоторые социал-демократы считали принадлежность к марксистской партии достаточной, чтобы считаться марксистами. Но марксист – не чин и не должность, подчеркивал Михаил Александрович, а система взглядов, чего и не оказывалось у называвших себя марксистами.

Как исповедовал систему сам Лифшиц? Понимание всякой исторической ситуации в её конкретности. Нет «передового» вообще, не всякое «новое» хорошо только потому, что – ново. Но конкретность требует знаний. Понимание диалектики исторического процесса на основе больших знаний – в этом заключался марксизм Лифшица. Он писал, споря с вульгарной социологией: «В отличие от дюжинного социолога, марксист обязан провести через всю историю мировой культуры общую перспективу движения к пролетарской революции и социалистической теории, выделить в каждую эпоху прогрессивный максимум общественной жизни»[115]. Таков марксистский взгляд на историю, причем, прогрессивность не прямая и не всякая. Шекспировский «крот», «славный минёр», во тьме кромешной пробирающийся к выходу на поверхность, к истине, излюбленный Марксом символ. Лифшиц цитировал Энгельса: «Надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем пытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские и т. п. воззрения. Сделано в этом отношении до сих пор немного, потому что очень немногие люди этим занимались». Согласно марксистскому пониманию, какое исповедовал Лифшиц, в силу противоречий развития Гомер и Шекспир, Вальтер Скотт и Байрон, Бальзак и Толстой значительнее позднейших творцов. Кому из современных творцов, а также и критиков, которые творцов обслуживали, это могло понравиться? По Лифшицу получалось, что дело не в прогрессивности, когда речь идет о развитии, а в объективной, да, объективной истине отражения реальности в зеркале великого искусства. Слово объективная, понятно, приводило в злобную истерику сторонников социального, значит, классового, субъективного прогресса.

До чего истерика была злобной и небезболезненной, Лифшиц писал в эссе «Воспоминания о мыслях», писал и подчеркивал: уже не почувствовать, до чего злобной была та злоба[116]. «Воспоминания о мыслях» вошли в трехтомное собрание сочинений Лифшица частично и опосредованно, как предисловия к различным изданиям его работы о взглядах Маркса на искусство, однако не вошло в трехтомник нашумевшее эссе «Почему я не модернист» и, главное, не вошли статьи о фашизме/нацизме и современном искусстве. Задавался и задаюсь вопросом, почему не вошли? Собрание сочинений печаталось спустя два года после кончины Лифшица, ещё достаточно было крикливых авторов, которым досталось от Михаила Александровича за внедрение мифа о несовместимости авангарда с режимом Муссолини и Гитлера, и взбаламутилась бы противостоявшая Лифшицу среда, пробрались бы в инстанции, нашептали, сверху накинули бы петлю и удавили всё издание. Неужели была возможна такая уголовщина среди интеллектуалов? Так ведь говорил Мейлах Строчкову, говорили друг другу академики: «Через мой труп!» Говорили и не шутили. Сделать это было несложно при централизованной системе и связях. Не дали же нам с Алешей Шишкиным и Катей Гениевой выпустить Джойса в «Литературных памятниках», директива поступила сверху, из Госкомиздата, а поднялась снизу – от незаинтересованных в Джойсе. И доктора наук, убежденные, что авангардизм и нацизм (диктатура), несовместимы, составляли армию. Интернациональную!

«С приходом Гитлера к власти пришел конец поразительному расцвету немецкого искусства… После 1933-го года при жесточайшем за всю историю режиме немецкое искусство стало безжизненным, серым, приторно-слащавым».

The New York Review of Books, September 27, 2018.

Восторгаться немецким авангардизмом 20-х годов можно, отказавшись от разграничения красоты и уродства. Но искусство Третьего Рейха, несомненно, было неблестящим. Всё же что это было за искусство, если определять в терминах искусствознания? Мог бы определить автор (он же редактор) «Книжного Обозрения Нью-Йорка», по-моему, самого содержательного американского критического издания на сегодня. Не пропускаю ни одной статьи в каждом очередном выпуске. Издание выдержано в стиле тех английских обозрений, о необходимости которых у нас ещё Пушкин говорил. Любая статья трактует проблему по поводу новой книги или двух-трех книг. Прочтешь – поумнеешь. «Больше ничего и читать ненужно», – говорил Хольцман, читатель ненасытный. Много ли книг успеешь проглотить? А тут за месяц, не торопясь, от корки до корки, охватишь десяток названий по разной тематике.

К сожалению, автор обзора изданий о немецком искусстве между двумя мировыми войнами отвел всего полстолбца живописи Третьего Рейха и от определений уклонился. Игорь Голомшток в книге «Тоталитарное искусство» упрекал Лифшица в том, будто он «связывал модернизм с фашизмом». Утверждать это можно разве что не зная, что в самом деле написано у Лифшица. У меня сложилось впечатление, что Голомшток не читал статей Лифшица о положении авангарда при итальянском фашизме и при немецком нацизме. Не читал и статьи о Винкельмане, где рассматривается тот же вопрос. Почему я так думаю? Потому что прочитавший эти работы не может упрекать Лифшица в том, в чем упрекает Голомшток. Лифшиц не связывал, а указывал на общие корни. Общие корни «цветов зла», произраставших на Западе со времен декаданса, «не более» – говорил, повторял и подчеркивал. Вотще – его упрекали в отождествлении модернизма и фашизма, хотя, например, в очерке нацистского искусства Питера Эдама сказано то, что неоднократно говорил Лифшиц: искусство Третьего Райха было эклектикой на основе новаторства «времен наших бабушек». Но Питера Эдама не упрекали. Голомштоку я отправил на его имя письмо в английское издательство: зачем он пишет то, что пишет? Однако ответа не получил – в который раз: как попрятались!

Попробую изложить высказанное Михаилом Лифшицем в опровержение догмы о несовместимости искусства авангарда и фашизма/нацизма. Два близких политических течения – фашизм и нацизм – придется различить, освещая позицию Лифшица. В Италии ситуация ясна: «футуризм сыграл свою роль в формировании фашистской идеологии, футуризм занял официальное, именно официальное положение в итальянском искусстве послевоенного времени (после Первой Мировой войны – Д. У)». Вывод сделан Михаилом Александровичем со ссылками на итальянские источники, в том числе, на самого Муссолини, дуче объединил «национализм, футуризм, фашизм» (Enciclopedia Italiana, vol. XIV, p. 850). Ситуация сложнее в гитлеровской Германии, где импрессионисты и экспрессионисты подверглись преследованиям, а их произведения – поношению и даже уничтожению.

В свою очередь, со ссылкой на немецкие источники, в том числе времен Третьего Рейха, Лифшиц уточнял, какие импрессионисты и какие экспрессионисты преследованиям подверглись, а какие – нет. Сезанист Юлиус Гесс был Профессором Мюнхенской Академии художеств. Там же, в Мюнхене, работал Юлиус Хютер, подражатель Ван Гога. Образцом художника в Третьей империи, несмотря на его принадлежность к экспрессионизму, считался Вайсгербер. Канонизирован нацистским искусствоведением был экспрессионист, основатель «Синего всадника» Франц Марк. При осуждении импрессионизма и экспрессионизма, указывает Лифшиц, роль играли не художественные признаки, а происхождение и политические связи с противниками нацизма. Импрессионист Либерман подвергся грубому третированию как видный деятель Веймарской республики и расово чуждый элемент. Подробно и в терминах отвечает Лифшиц на вопрос «Какое искусство господствовало в Германии примерно с 1935 по 1945 год, то есть в последние десять лет существования нацизма?». Ответ в его книге «Искусство и современный мир» (изд. 2-е, 1978) занимает в общей сложности больше ста пятидесяти страниц с иллюстрациями. Приведу, выделяя шрифтом, основные положения со страниц 87-109 и 223–373, без кавычек, чтобы знаки препинания не пестрили в глазах и не отвлекали внимание читателя.

… Утвердившаяся в Советском Союзе и на Западе точка зрения сводится к тому, что при Гитлере наступил период, когда господствовало откровенно натуралистическое искусство, изображавшее в фальшивом приукрашенном виде Третью Империю, восхвалявшую гитлеровских сверхлюдей. Причем, понятие натурализм отечественными и зарубежными искусствоведами отождествляется с реальными формами изображения жизни, превращая их в нечто дурное и связывая их с нацистской реакцией. Правильнее было бы сказать, что в гитлеровской империи господствовала карикатура на реалистическое изображение, с другой стороны, нельзя согласиться с мнением, будто нацистская политика исключала всякие измы, кроме вышеозначенного натурализма, и вроде бы слышно не было о новой живописи. Но если выяснять, какие формы изображения считались возможными в гитлеровские времена и взять средний разрез, то прежде всего бросается в глаза, что массовая продукция натюрмортов, портретов и жанровых сцен немецкого импрессионизма и постимпрессионизма не прекратилась под властью министерства пропаганды. Новая система изображения была допущена в пределах нормы, основанной на словах самого Гитлера о том, что современная живопись не должна быть тупым, бездушным подражанием прошлому. Нацистским идеологам Геббельсу и Розенбергу не были чужды новаторские фразы. Они выросли из этой риторики и могли бы научить ей каждого. Взгляд Розенберга на искусство авангарда состоял в том, что намерения новаторов были хороши, но у них ничего не вышло вследствие недостатка расовой силы, только национал-социализм может осуществить требования современности и обновить искусство до конца. Новые фюреры – авангардисты высшей расовой марки, вот что гласила нацистская риторика.

Авангардистские фразы можно найти у многих представителей интеллигенции ХХ века, например, у Адорно, который считается заклятым врагом фашизма и действительно относился к его постоянным противникам, но его собственная мысль имеет отношение к умственной атмосфере, в которой неизбежно и с логической последовательностью реставрировались темные идеи. В книге «Эстетическая теория» Адорно утверждал, что всякое искусство, воспроизводящее реальные формы мира, примиряет нас посредством пленительной иллюзии с общественным злом и поэтому является репрессивным и тоталитарным.

Фашистская идеология вышла из идей, развившихся в европейской общественной мысли по мере её отказа от демократического наследства эпохи подъема буржуазного общества. В истории буржуазного мышления совершился сдвиг от демократии к реакции, декадентствующая интеллигенция от анархического бунта перешла направо, обращаясь к заветам предков, к расе и почве. Этот слой явился создателем идейной эклектики, которая в двадцатых-тридцатых годах служила мировоззрением итальянского фашизма и немецкого нацизма.

Что же являлось главным направлением вкуса гитлеровской Германии? Академизм? Реализм? Вовсе нет. Главное направление – поиски искусственного стиля, передающее величие Третьей империи, её превосходство над миром. Выдвигаемый в качестве общей платформы немецкого искусства северный стиль, стиль расы, выражался в таких словесных формулах, как героический, монументальный. Его называли стальной романтикой и другими именами в этом роде. На деле подобные фразы означали возвращение к вульгаризованным до последней крайности формальным рецептам более ранней волны модернизма. Это так называемый стиль модерн в специфически немецких его выражениях – юнгенстиль, сецессион, неуклюжая местная параллель к французскому искусству возрожденного католицизма и классицизма XVII века в духе Пюви де Шавана или Мориса Дени, стилизации у английских прерафаэлитов и т. п. Сильное влияние на среднего немецкого живописца тридцатых годов имела монументализация жанра у таких художников конца XIX века, как Лейбль и Тома. Весьма почитаем был даровитый символист Фердинанд Ходлер, однако тонкое, временами даже болезненно тонкое, символическое искусство Ходлера нельзя, конечно, сравнить с поделками его эпигонов.

Особое место в подобных претензиях на монументальное обобщение зрительного образа, выражающих идею нового порядка, занимала мюнхенская новая вещественность начала двадцатых годов. После страшных потрясений конца Первой мировой войны и соответствующих им неистовых анархических форм отрицания культуры, как дадаизм, абстрактная живопись или экспрессионизм (это признаки «поразительного расцвета» – Д. У.), хотели вернуться к чему-то прочному и организованному. В Германии против истерии экспрессионистов и выступила новая вещественность. Представители этого течения – Александр Канольдт, Макс Унольд, Георг Шримпф – были подняты гитлеровской пропагандой. Александр Канольдт, при Гитлере директор Государственного художественного училища и профессор прусской Академии художеств, примыкал сначала к постимпрессионизму, затем принял участие в общем повороте к мнимо реальным формам – изобразительный парадокс, не имеющий отношения к действительной картине реального мира. Пейзажи Шримпфа с внешней стороны кажутся простым возвращением от формализма к природе, но первое впечатление обманчиво. Художник подчеркивает свою принадлежность к одному из течений модернистской современности, и это достигается при помощи парадокса формы – намеренно иронического подражания, в данном случае, подражания псевдонародной олеографии.

Другим элементом официально признанной живописи гитлеровского времени была грубая бутафория в духе провинциального неоклассицизма эпохи модерн. Всё это повторялось везде, где нужно было представить бравурную алегорию на государственные темы – живописное переложение граммофонной пластинки с музыкой Вагнера. Здесь налицо ассортимент современного стиля – опускание деталей, обобщение, ритм, лаконизм, условная линия.

В живописи, подчиненной политическим целям гитлеровской Третьей империи, царствовал не натурализм, как принято утверждать, а вчерашний день новаторства, уже достаточно одичавшего и ставящего на первый план не изучение реальных форм природы, а условный стиль художника. Вчерашний день ещё сохранил связь с традицией, и поэтому его легко было представить в виде натурализма по сравнению с искусственно-детской живописью экспрессионистов из «Синего всадника» и группы «Мост». Официальный вкус гитлеровской Германии склонялся к старой мещанской пошлости, этот мнимый натурализм имел свой подтекст: умиление перед примитивной психикой и могучей сексуальностью штурмовика, которому должны были импонировать полотна неоклассициста Циглера. Темное настроение широким потоком разлилось ещё до взятия власти нацистами. Стать буйволом, стать свиньей – такие рецепты очищения от скверны интеллекта были известны немецкой литературе двадцатых-тридцатых годов, только в более европейских формах. В эклектике гитлеровских времен общее состоит в превращении низшего слоя современной пошлости в высший – круговорот обычный для лаборатории современной культуры (находившийся у её истоков, в Париже Второй Империи, Герцен писал о круговороте Щепкину – Д. У). Живопись как таковая здесь не имеет самостоятельного значения. Она весьма условно соответствует термину неоклассика и пользуется набором символических знаков для подкрепления своей программы, излагаемой словесно в самых торжественных, но поразительно обтекаемых и формальных фразах. Родиной таких образцов элоквенции является литература модернизма, она первая показала, что можно с наглым видом твердить нечто совсем непохожее на предмет выспренних словесных излияний, например, называть красотой омерзительное безобразие, лирикой – издевательство над чувством, классической формой – какую-нибудь новую рапсодию на модернистский лад.

Пример – статья Гадамера, приложенная к изданию книги Хайдеггера «Происхождение художественного произведения». Для автора статьи период между двумя войнами является эпохой критики культурной набожности. Во имя чего же совершается эта критика? Во имя иррациональности жизни и существования, отвечает автор. Книга Шпенглера, ренессанс Кьеркегора, деятельность самого Хайдеггера – все эти признаки заката Европы кажутся Гадамеру зарницами новой эры. Он пишет, что предтечи будущего были заметны ещё до великой катастрофы Первой Мировой войны особенно в живописи и архитектуре.

Это факт: многие явления живописи ХХ века, сами по себе ничтожные, купаются в лучах прожектора огромной силы. Тысячи книг, имеющих отношение к искусству, скажут вам, что кубизм – это начало великой революции в художественном творчестве. Нет ничего более выгодного, стихийно целесообразного для выживания прежних форм духовного рабства, чем возможная иллюзия, будто всякая критика либеральной набожности ХГХ века есть обновление культуры. Эстрадно-философские сочинения, вроде книг Маклюэна или Фуко вбивают в головы людей тезис, будто реалистический принцип в искусстве безнадежно застрял в прошлом и является выражением отсталости и консерватизма.

Сочувствуя этому направлению, Ортега-и-Гассет определил его как негативное настроение издевающейся агрессивности, превращенное в фактор эстетического удовольствия. Отсюда яростная полемика модернистов против наивного реализма обыкновенного человеческого глаза и против традиции Ренессанса как символа реальной изобразительности вообще. Но если бы Ренессанса не было, чем жили бы отрицатели? Модернизм оперирует рядом готовых форм, его отношение к миру уже вторично и по преимуществу негативно. Суть так называемого современного искусства в том, что художник уходит во второй этаж сознания и запирается в нем, убирая за собою лестницу.

Мой реферат, разумеется, несравним по содержательности с текстом Лифшица. Убийственно-четкие формулировки мной по возможности воспроизведены, прослежена линия мысли, но опущена обширная аргументация, ускользают смысловые оттенки, ослабевает доказательность, отсутствует конкретизация, особенно необходимая, когда речь идёт о почве и реализме.

К счастью, книга Михаила Александровича доступна через Интернет, а некоторые её разделы помещены полностью.

«Работы Лифшица – поворотный пункт в советском мышлении об искусстве и культуре».

Стэнли Митчел.

Английский профессор эстетики Стэнли Митчел[117] писал о Лифшице по просьбе его вдовы. Лидия Яковлевна надеялась, что статья привлечет внимание к трудам её покойного мужа. Мне как редактору «Вопросов литературы» она вежливо и внятно выражала претензию, что Михаила Александровича продолжают «лягать» на страницах журнала, а сколько-нибудь серьезно о нем не пишут. А кто напишет? Были предложения написать, но такие, что лучше не надо.

Поворот, по сравнению с вульгарной социологией, которая главенствовала в 20-30-х годах, заключался в оценке классики. Лифшиц исходил не из социальной принадлежности писателей, а из содержания их творчества. Вот как он восстанавливал ход своей мысли многолетней давности, которой с тех пор не изменил: «Революционная диалектика не сводится к отрицанию старого. Она включает в себя и сохранение его безусловного содержания, победу положительного ядра над силой распада…Я был счастлив тем, что свободен от “уничтожающего Ничто”, от насыщенного едким релятивизмом двадцатого века, от обязанности хранить в своем сознании некую кривизну, отвечающую условиям современности (по расчетам специалистов), от убеждения в том, что музыка индустриальной эпохи должна шуметь и скрежетать, а портрет не должен быть похож на оригинал под страхом превращения в фотографию. Все эти призраки расстроенного воображения больше не угрожали мне. Постепенно возникла привычка рассматривать каждый предмет простыми глазами, в его действительном существе, не заботясь о том, как будет выглядеть эта позиция в зеркале рефлексии. Покажется ли она старой или новой, оригинальной или подражательной. Впервые для себя я понял, что избыток художественных форм, угнетающих современного художника, есть относительный, а не абсолютный избыток» (из Предисловия 1960 г. к «Философии искусства Карла Маркса»).

Стэнли писал о Лифшице для почтенного оксфордского журнала и написал основательно, однако с чувством обреченности: пиши, не пиши, с мертвой точки не сдвинешь. Стэнли объяснял: крах Советского Союза, будто бы стоявшего на марксистских основаниях, окончательно оттолкнул от марксизма. Кроме того, марксизм, существующий на Западе, это не советский марксизм, о чем ещё в бытность мою референтом я докладывал дирекции ИМЛИ, а сейчас добавлю: и не лифшецианский, о чем пишет Стэнли. Однако он считает, что на Западе марксизм – изощреннее (more sophisticated). Словесно, быть может, даже слишком изощрён, а по существу – это недостаточно марксизм просто потому, что там мало марксизма – одни и те же цитаты, толкуемые на разные лады, среди прочего, обсуждение, так сказать, с марксистских позиций разницы или сходства между шекспировской строкой и табличкой «Без доклада не входить».

Современный марксизм – словесно изощрен, но как целостное учение – выхолощен. Лифшиц мне говорил, что современный западный марксизм – это наша вульгарнейшая социология, с чем Стэнли не спорил. Он видел: упоминая Лифшица, его перетолковывают. Терри Иглтон, признаваемый за главного марксиста в западном литературоведении, обошелся в книге «Марксизм и литературоведение» без Лифшица, но в библиографии всё же упомянул его. Терри Иглтон начинал преподавать в тех же демократических университетах, что и Стэнли Митчел, но постепенно поднялся в наипочтеннейшие академические сферы. Видеть его никогда я не видел, хотя получил от него письмо, но кто видели, те выражали изумление причудливым зрелищем: профессор, маскарадно одетый под рабочего, однако получающий за исполнение роли присяжного марксиста максимальную зарплату в элитном консервативном университете.

Указав в библиографии «Философию искусства Карла Маркса», Терри Иглтон говорит, что это – «богатейший источник материала». Всего лишь материал? Содержание небольшой книжки, отчетливо излагающей эстетические воззрения Маркса, ещё подлежит обработке? Эту задачу Терри Иглтон взял на себя, словно Лифшицем ничего не было истолковано. Как Терри Иглтон задачу выполнил, можно судить по его книге «Идеология». Он обращается к мысли Маркса о неравномерном развитии искусства, при этом признает, что благодаря разъяснениям Лифшица, в оборот вошло озадачившее марксистов это высказывание Маркса: «… Определенные периоды расцвета искусства не находятся в соответствии с общим развитием общества, а следовательно также и с развитием материальной основы последнего».

Для моего поколения – каноническое, пусть не всегда понимаемое, положение. Взрывной силы этих строк мы уже не ощущали, но Лифшиц объяснил: в конце 1920-х годов в архиве Меринга обнаружили «Экономические рукописи» и пытались найденное высказывание объявить подделкой, либо утаить. Почему? По этому поводу Лифшиц писал: «Место неоднократно подвергавшееся различным кривотолкованиям, кажется противоречащим материалистическому пониманию истории. Либо искусство в своем развитии следует за развитием производительных сил общества, и тогда можно говорить о марксистском понимании истории искусства, либо соответствия между ними нет, и тогда отпадает возможность применения исторического материализма к искусству. Так или почти так нередко ставится вопрос. Но ставить его так – это значит не понимать основное в теории исторического материализма».

«Не находятся в соответствии», – из слов Маркса делали вывод, делает и Терри Иглтон – о независимости искусства, а у Маркса (и Лифшица) речь идёт о характере зависимости. Речь о прогрессе в смысле гегелевском: поступательное движение ценой жертв и потерь. Лифшиц пояснил: «Вместе с ростом свободы растет и сила естественной необходимости…Историческое развитие, говорит Гегель, не похоже на гармоничное восхождение, а скорее на “жестокую невольную работу против самого себя”…Прогресс неизбежно связан с нисхождением целых областей человеческой деятельности. Такова, например, судьба искусства… Нивелирующая, безразличная ко всем индивидуальным особенностям предметов и лиц сущность капиталистического производства является прямой противоположностью общественных отношений, существовавших в эпохи подъема искусства в прошлом. На первых порах исторического развития даже угнетение человека человеком выражалось ещё в непосредственной личной зависимости. Земная власть и право распоряжаться чужим трудом были неотделимы от самой личности их носителя. Осанка и образ речи, одежда и драгоценная утварь принадлежали к атрибутам величия. Поэтому выезд Лоренцо Медичи или пир в доме греческого царька могли служить предметом живописи и поэзии. Напротив, экономия капиталистического общества уже не может быть описана в стихах, как экономия античного общества была описана Гомером и Гесиодом. На место отношений личной зависимости стала зависимость абстрактная, хотя не менее реальная и жестокая».

Можно, в самом деле, подумать, будто не марксист, а консерватор, вроде Константина Леонтьева, так рассуждает. В лекциях о русской культуре, читанных, когда Леонтьева не упоминали, Лифшиц не забыл леонтьевской критики прогресса: проницательные мыслители наблюдали один и тот же процесс, разница между ними – их выводы[118]. Леонтьевский – «подморозить» развитие. Марксистско-лифшицеанский – пройти, как можно скорее, через неизбежный этап развития, высвобождающий человеческую инициативу, да, ценой обезличивания, но это не конец, а лишь начало человеческой истории. Такова система суждений. Оспаривайте, но не выворачивайте наизнанку, а непрерывным выворачиванием занимались оппоненты Лифшица в спорах о модернизме.

Лифшиц, как и его единомышленник Лукач (в книге «Разрушение разума», которую «лукачеанцы» упоминать не любят), искал корни модернизма в повороте буржуазии вспять и вправо (что было сформулировано ещё Белинским в статье о «Парижских тайнах» Эжена Сю, о которых писал Маркс). По мере того как новый класс старел, обретая власть, господствующее положение требовалось удерживать и защищать. Способ защиты – разворот на сто восемьдесят градусов. Разум значился на буржуазном знамени времен революционного подъёма, неразумие – с началом перерождения. Новый иррационализм, неомифотворчество, неопримитивизм – эти течения времен декаданса, упадка больших идей, служили обозначением поворота. Отныне дикость пропагандировалась взамен необходимости цивилизовать «примитивные культуры», поскольку примитивные культуры уже были так сказать цивилизованны – завоеваны. Культурная антропология переживала подъем, когда колониализм стал «изучать своеобразие» туземцев: «неверных» больше не надо обращать в истинную веру, их обратили – обобрали – уже достаточно.

Стэнли избегает определений, опасаясь связывать, например, «Американскую готику» с реакцией, как это делал Лифшиц и объяснял, почему, если взять «новую вещественность» (она же «американская готика» на картинах Гранта Вуда): возврат к тем корням, патриотизму и почвеничеству, что представляются засохшими и омертвевшими[119]. Такова, разъяснял Лифшиц, эстетическая рефлексия, иронически-издевательская: старый термин с приставкой «нео» означает не то, что изначально было определено тем же термином. Это не продолжение традиции, а перерождение. Художник-модернист изображает обратное тому, что он вроде бы изображает. Полотна Гранта Вуда – насмешка, иногда добродушная, чаще горькая, а иногда издевательская насмешка над своими моделями – простыми американцами: живописное разочарование в демократической догме.

Лифшиц описывал «обратное движение умов» и «святотатство служителей культа». В чем состояло святотатство? На взгляд французского автора Жюля Бенда, который ввел это наименование, измена заключалась в политизации литературы. С этим Лифшиц согласиться не мог. Литература не может и не должна сторониться политики. Но если Лифшиц (или сам Маркс) учел консервативную критику буржуазного прогресса, точно так же не отвергал он идею «святотатства», однако понимал святотатство как измену искусства своей природе, а искусство, если это великое искусство, открывает истину.

В работе о Вольтере Мих. Лифшиц рассматривал подход влиятельнейшего ума к описанию и оценке крупных государственных деятелей: «Так как великая личность воплощает фатальный ход истории, хотя и в лучших его чертах, образующих содержание прогресса сверху, она сама имеет роковой характер. Нельзя слишком присматриваться к ней, иначе в этой смеси хорошего и плохого мы увидим что-нибудь такое, что заслонит от нас объективное значение её деятельности. Отсюда обычное у Вольтера нежелание углубляться в частную жизнь государей, историю которых он пишет, например, Людовика Х1У или Петра I. Он видит свою задачу в том, чтобы нарисовать блестящие итоги их царствований, успехи национального сплочения, экономической жизни, искусства и просвещения, но хорошо понимает, что движущие силы, толкавшие этих монархов на их великие дела, были, возможно, не так идеальны. Резкая светотень в личном облике великого человека есть неизбежное следствие его положения как лучшего из породы узурпаторов в нашем мире, где прогресс чаще осуществляется непрогрессивными средствами, силой и расчетом, чем гуманностью». Актуально, не правда ли, на фоне возобновившихся споров о Сталине.

В той же работе рассматривается статья Пушкина о Вольтере, написанная поэтом, как считает Лифшиц, с оглядкой на самого себя, незадолго до «дуэли-самоубийства». Пушкин расплатился своей жизнью за миросозерцание, сложившееся у него с наступлением зрелости. «Гармоничная резиньяция», по словам Лифшица, обрекла поэта на одиночество среди современников, будь то враги или друзья. Пушкин оказался в изоляции без какой бы то ни было поддержки: легкая мишень для интриг и конфликтов[120].

«Спорить о вкусах и убеждениях, когда за ними стоят автоматически действующие пружины, занятие бесплодное».

Из предисловия Мих. Лифшица к его книге «В мире эстетики».

Будут изучать наше время – не обойдутся без Лифшица. Его оппонентам, трём «п» – пустозвонству, пустоутробию и приспособленчеству – придется потесниться. Молодые умы начнут переоценку и сделано это будет со ссылкой на Мих. Лифшица. Они договорят за него, чего он никак, в силу условий, не мог сказать.

«Невыносимость мировой казармы создала в наши дни громадную массовую силу, пугающую обывателя и действительно чреватую большими бедами, если она не получит свободного выхода», – писал Лифшиц. Что за «мировая казарма»? После того как Юрий Карякин в «Проблемах социализма», зарубежном журнале, написал о казарменном коммунизме всё, что нужно, Лифшиц печатать свою статью не считал нужным, впоследствии он свою статью опубликовал. Там не было слов «казарменный коммунизм», но из опубликованных посмертно заметок ясно: Михаил Александрович в сущности признавал, что иного коммунизма, кроме казарменного, у нас и быть не могло. Он же говорил: «Но эта сила является также великой надеждой человечества». Марксистский взгляд на историю: другого пути нет, даже если путь пролегает через казарму.

Стэнли справедливо написал: защищая традицию от вульгарного прогрессизма и разрушительного новаторства, Лифшиц не мог не принять участия в повороте, совершенном Сталиным от мировой революции к «отдельной стране», национальной основе. Над той же страной и над её национальной основой сталинисты измывались, используя её. У думающих иначе, видно, не саднят раны, ещё не зажившие со сталинских времен. Возможно, они думают о сталинских временах так, как думают, поскольку не жили в сталинские времена, разве что чуть захватили на излете. Лифшицу защита традиции и национальной основы стоила отстранения от дел и вытеснения на обочину.

Обид от него я не слышал. Своих противников он называл «гудошниками» – хор из «Князя Игоря», поют приспособленцы, умеющие вовремя подпеть начальству и в награду за это остаться сытыми, то есть справить именины и на Антона и на Онуфрия. Кроме противников, с которыми Михаил Александрович спорил в печати, в разговорах не называл имен, кроме двух, особый случай, когда пара почтенных и знающих литературоведов воспользовались его идеями без сноски на источник. Остается неведомо, как попал он в подвал Третьяковки, а затем в Институт эстетического воспитания детей. Сталин его туда запрятал? Кто же ещё? Не считая, конечно, марксистов-ленинцев, споривших с ним как антимарксистом.

По-моему, даже отрицавший марксизм Карл Поппер не сдал бы Лифшицу зачета по марксизму.

«Почему же теперь не происходит эволюция?» – спрашивают отрицающие дарвинизм и, как видно, не знающие современных представлений об эволюции. Так отрицают и марксизм, не зная, в чем заключается марксизм. Эволюция совершается не скорее, чем движется часовая стрелка. А вы видите, как она движется? Нет, вы видите, как стрелка показывает, который час. И мировая революция наступает по Марксу. Всё выйдет по Марксу, как оно выходит по его образцу – Дарвину, с поправками, внесенными Менделем, Морганом и Добжанским, но на той же эволюционной основе. Добжанский так и говорил: либо эволюция, либо не будет биологии как науки. Сказал же мне глава нашей биохимии Владимир Александрович Энгельгардт о столетней давности понимании химических процессов в человеческом организме: «Не так и не там, как тогда думали, но окисляется».

«Линник, поддержи!» – умирая на пути к полюсу, Седов просил сопровождавшего его матроса. Седов так и не дошел, дошли другие – следом за ним. Мой друг Игорь Полуектов, объяснивший полупроводниковую индукцию, лег головой в правильную сторону. С мировой революцией, как её предсказывал марксизм (которую не отрицал Тойнби), возникнет потребность получить надежную информацию о том, что же такое марксизм, как его понимал Мих. Лифшиц. «Наконец-то я обрел отца», – заявил Джон Леннон, прочитав Джойса. Молодые сотрудники ИМЛИ, мои сотоварищи, открыли для себя заживо похороненного Бахтина. Так, мне кажется, будет и с Лифшицем. Обостряется необходимость в самом деле понять происходящее, возникнет и потребность в «ископаемом», то есть истинном марксисте. Почему я так думаю? Смотрю, к чему идет. Читаю в политическом американском журнале обзор новых книг о современном экономическом положении. Рецензируются три книги. Две первые рецензент оценивает как старательное описание текущего кризиса, однако, по мнению рецензента, недостаточно глубокое, без вскрытия причин. Зато третья книга, говорит рецензент, дает анализ упадка, объясняется, почему бывают кризисы. Что же это за книга? Новое, попавшее в список бестселлеров издание «Капитала».

Из времен холодной войны

Памяти профессора Симмонса, или На противоположной прямой

«Занимая руководящие должности в Русском Институте и на Кафедре Славистики в Колумбийском Университете, Эрнест Симмонс оказался, пожалуй, наиболее влиятельным организатором славистических исследований в Америке».

Дэвид Энгерман, Знай врага своего. Расцвет и увядание американской советологии, Нью-Йорк, 2009.

Кто же еще, если не Симмонс, должен был приехать к нам первым? Начался научный обмен, и основатель первого центра по изучению СССР прибыл в Институт мировой литературы. Симмонс и в наших глазах был первым: враг номер один, важнейший идеологический противник. «Вы видите во мне врага, – говорил он, – а мне приходилось за вас бороться».

Старшее поколение специалистов по России, эмигранты, покинули страну после Октябрьской революции, для них русская литература осталась в прошлом, выехала вместе с ними или находилась, по их словам, в эмиграции внутренней, если иметь в виду такие фигуры, как Ахматова, Булгаков и Пастернак. Советского для них не существовало. Симмонс же создавал советологию, утверждая нашу литературу как предмет изучения. Значение литературы не эмигрантской – советской отстаивал ради профессионального существования. Как за себя самого вёл за нас борьбу.

Раньше Симмонса о советской литературе стал писать Слоним, родственник жены Набокова. Творец «Лолиты» сторонился свойственника, принимая его за нашего шпиона. Читая Марка Слонима, нельзя не видеть, до чего просоветски был он настроен. Симмонс рассуждал иначе. Да, говорил он, в Советском Союзе есть значительные писатели, достаточно назвать Федина, Леонова и Шолохова, и такую постановку вопроса надо оценить на фоне похоронного звона, звучавшего на Западе над нашей как бы мертвой литературой. Но, продолжал Симмонс, вчитайтесь, что пишут эти лауреаты режима, и станет ясна их враждебность ко всему советскому. Эту мысль, развитую в книге «Русская литература и советская идеология», Симмонс и довёл до сознания своих соотечественников. «Некоторые советские писатели, – указывал Симмонс, – в традициях девятнадцатого века с его духом свободомыслия вносят по мере сил оттенок несогласия с партийным нажимом, калечащим литературу»[121]. И советология взялась выяснять, кто из наших писателей – против, кто и насколько отклоняется от государственно-партийной ортодоксии. Нелояльность стала служить резон-детр’ом – обоснованием изучения советской литературы.

«Я не ставлю своей целью дать законченное определение реализма по мере освещения истории русской художественной литературы. Мои намерения гораздо скромнее – рассмотреть и разобрать формирование и развитие особенностей реализма в наиболее значительных произведениях шести крупнейших русских писателей».

Эрнест Симмонс. Введение в русский реализм. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, Шолохов. Издательство Университета Индианы, 1965.

Увидевший свет в начале двадцатого века Симмонс стал руссистом в духе своего времени, на излёте того помешательства на русских, что началось на Западе ещё в девятнадцатом столетии и захватило годы его молодости. Русские в терминах того времени это Тургенев, Толстой, Достоевский и Чехов. К списку добавляли и другие имена, чаще всего Гоголя и Горького, но собственно русскими считались четверо, как в изобразительном искусстве было трое итальянцев: Леонардо, Микеланджело и Рафаэль. За французами в таблице литературных элементов, начиная с Флобера, числился образцовый стиль, как надо писать, за русскими – «руссан», выпадающий из установленных жанров роман, населенный множеством лиц, которые, по словам зарубежной читательницы, «вслух рассуждают о таких вещах, какие мы не доверяем даже себе». Короче, изобилие переживаний, философствование с дидактикой в объеме души, и все воплощено в трехмерных, оживших характерах. «Чудесный мир, который тебе дарили русские», – вспоминал Хемингуэй читательские впечатления своей молодости.

Если Эрнест Хемингуэй поехал в Париж, чтобы читать русских (дома книги были слишком дороги), то и Эрнест Симмонс поехал туда же изучать наш язык и литературу. Из Парижа, в силу внутренней потребности, желая узнать на месте, что же такое смирение, русист-американец отправился в Россию. Посетил Ясную Поляну, повидал толстовскую усадьбу в состоянии ещё прежнем, почти нетронутом, застал в живых Валерия Брюсова, был на прогоне булгаковского «Багрового острова», снятого со сцены вскоре после премьеры. Словом, видел у нас нечто такое, чего нашему поколению уже не довелось увидать. Снимая жилье в Москве «на Трубе» у фарцовщицы, Симмонс днями сидел в библиотеке, которая ещё не стала Ленинской, продолжая по-прежнему называться Румянцевской по имени основателя, и на всю жизнь осталась у него благоговейная память о наших библиографах. «Книжные черви», вроде Теодора Марковича Левита, чье имя Симмонс поминал словно в святцах, подняв очи горе, служили для него живым примером той беззаветной жертвенности, о которой он только читал. «Люди! Какие люди!» – стало с тех пор его присказкой. Американский литературовед, взявшийся нас изучать, лицезрел самоотдачу совершенно бескорыстную, нигде больше им не виданную. Он столкнулся лицом к лицу с людьми, не преследующими своего интереса.

От тех же людей в то время бежала выпускница ленинградского университета Анна-Алиса Розенбаум, ставшая на Западе известной под именем Айн Рэнд[122]. «Что Айн Рэнд внесла в наш духовный мир, – подводит итоги рецензент, – и что делает её у нас столь популярной, столь американской, так это её способность проповедовать избранность в расчете на массовое потребление. Она сумела убедить множество людей, особенно среди молодежи, что можно сойти за гения, вовсе не являясь в каком-либо особом отношении личностью выдающейся»[123]. «Разумный эгоизм» Чернышевского, вывернутый наизнанку как осатанелое самоутверждение под именем объективизма (целенаправленное стремление к объекту), эмоциональной напряженностью напоминал иностранцам всё ту же славянскую душу, но Симмонс в наших с ним разговорах не упоминал жрицу себялюбия, хотя именно в то время её проповедь эгоистической самодостаточности сумела привлечь множество его соотечественников. Считал ли Симмонс романы Айн Рэнд ниже критики или же не хотел выглядеть протаскивающим пропаганду в духе капиталистического реализма, поскольку прибыл он в страну реализма социалистического, одно могу сказать: родоначальник советологии обладал системой представлений, он, ученик Гудзия, словами не играл.

Разграничивать деловые и душевные мотивы, руководившие Симмонсом, не берусь, но свидетельствую: кроме специальной заинтересованности в русской литературе, была у него и привязанность. Чем занимался он всю жизнь, к тому отношение у него было душевное. Пушкин, Толстой, Достоевский и Чехов, чьи биографии он написал, значили для него больше любых писателей, что оценить надо на фоне холодной войны. Нашим противником Симмонс был без неприязни к нам, свойственной многим зарубежным специалистам по России, неприязни и ненависти, составлявшей стимул их деятельности. В спецхране я смог прочитать бюллетень Подкомитета по расследованию и многие другие материалы. Стало понятно, насколько мы преувеличивали, принимая Симмонса за опаснейшего врага. У сенатора Маккарти Симмонс считался скрытым врагом Америки лишь потому, что посвятил себя изучению советской литературы. Когда, казалось, и думать о том было нечего, «задачу необходимого расчленения СССР» выдвигал консультант Конгресса по борьбе с коммунизмом Лев Добрянский[124]. Поэтому поразился я словам нашего консульского работника: «А что – Бжезинский? Сидит себе в баре ООН и всё». Сидит себе и всё! Такие фигуры, как советник правительства Збигнев Бжезинский и политолог Ричард Пайпс, родом из Польши, мечтая «видеть Россию процветающей», стали влиятельны со встречным движением по другую сторону железного занавеса. Нас принялись изучать на уничтожение. Симмонс не стремился сражаться с нами до победного конца, понимая, что оборотной стороной торжества будет гибель самой области, служившей ему полем деятельности, у реакционеров он считался просоветским.

Двойственность положения просоветски и даже прорусски настроенных американцев, как Симмонс, заключалась в том, что они вели борьбу все-таки на подрыв, а борьба с российским псевдокоммунизмом без борьбы с Россией невозможна. Ильин, пока на родине подвергался арестам, того не понимал, но, оказавшись за границей, – понял.

«Творческая честность, равную которой можно отыскать разве что среди русских».

Вирджиния Вулф[125].

«Сейчас мало, я думаю, найдется писателей, которые отказались бы признать, что по части существенных особенностей нашего искусства великие русские являются для нас теми, кем Генри Джеймс некогда назвал Бальзака: нашими общими учителями».

Эдит Уортон[126].

Расположение к русским, как называли на Западе тех четверых, Симмонс унаследовал с молодости, когда был осознан закат Запада. Таково было ощущение, каким жили в его аспирантские годы. «Было страшно», – случалось мне слышать от американцев того же поколения, которые не читали Шпенглера, напечатавшего как раз в то время двухтомный «Закат Запада», но своим умом дошли до тех же выводов: закат!

О европейском пессимизме мы с Александром Викторовичем Михайловым слышали из первоисточника, от Гадамера. Философ вспоминал, как в молодости, вместе с Хайдеггером, они, читая «Обломова», смеялись над главным персонажем романа, но и на Штольца не делали ставки. Тогда появился «Улисс» – псевдоэпос всемирного триумфа посредственности (сейчас перетолкованный как утверждение и торжество жизни). «Вот как кончается мир» – финал поэмы «Пустырь». Со страниц книг тех лет веет отчаянием и тленом. Ждали конца: идея индивидуализма, с тех пор как об этом заговорили Белинский, Герцен и Достоевский, выродилась до своекорыстной предприимчивости. Роль буржуа, во всех оттенках обрисованная Бальзаком и Золя, казалась исчерпанной, мир индивидуализма подошел к последней черте. «Доблесть» и «слава», понятия из наполеоновского кодекса величия, потеряли смысл, согласно повидавшему войну Хемингуэю. Людская гордыня получала удар за ударом, словно история хотела сказать: «Вот вам, вот, если вы думаете, будто решили человеческие проблемы!».

Запад устоял. Выстоять, в числе других факторов, помогла вдруг открывшаяся, по выражению Вирджинии Вулф, русская точка зрения. «Люди не хороши и не плохи, – преподал им князь-коммунист Святополк-Мирский уроки русского реализма, – они всего лишь слабы, несчастны и заслуживают сочувствия»[127]. Тогда внесли поправку в теорию социального дарвинизма: не выживают даже приспособленные. Соревновательность взяли под контроль, «дикому» капитализму сделали укрощающую и укрепляющую государственную прививку, согласились с женатым на русской балерине Мейнардом Кейнсом: «свободный» рынок бессилен без государственной поддержки[128].

Сейчас в Америке пошли разговоры о том, как спасать свободную рыночную экономику, и от пожилого финансиста услышали: «У нас давно не существует свободной рыночной экономики». У них не существует, а мы, обратно, взялись вводить: изобретаем отживший своё велосипед, надеясь на нем доехать не туда, куда уже приехали другие.

«Советская литература отражает реальные проблемы советского образа жизни, делает она это, тщательно обрисовывая фон – сельскую или городскую жизнь, заводской труд или гигантские строительства, и всё это дает богатый социальный материал для исследователя».

«В зеркале советской литературы. Наблюдения над советским обществом». Под ред. Эрнеста Симмонса, Издательство Колумбийского университета, 1946.

Законченный специалист в своей области, русский язык Симмонс знал лучше филолога скороспелой выучки, вроде меня, знал в большем объёме, читая и по-древнеславянски, а к моим услугам как переводчика прибегал лишь потому, что нашим языком владел слишком хорошо, чтобы коверкать его своим произношением. Сочувственная оценка русских как нации и цивилизации, академически упорядоченное знание русской истории, культуры и особенно литературы, – таким в моих глазах за всё время нашего достаточно длительного общения предстал крупнейший русист-советолог. Симмонс защитил диссертацию об англо-российских связях со времен Ивана Грозного, опубликовал биографии наших классиков и краткую историю советской литературы, уж не говоря о монографии «Русская литература и советская идеология». В укреплении советологии и русистики на американской почве книги эти, а также вышедший под редакцией Симмонса коллективный сборник статей «В зеркале советской литературы» сыграли роль практическую[129]. Чтобы представить себе, чем, по примеру таких учёных, как Симмонс, стало у американцев изучение русского языка и русской литературы, надо начать, так сказать, с конца, с результатов их деятельности.

На исходе холодной войны руководитель курсов русского языка, наш оппонент-партнер из поколения аспирантов Симмонса, был принят Рональдом Рейганом. Преподаватель у Президента! А начался подъем специалистов по русскому языку на политическую вершину в результате усилий Симмонса, именно его подход оказался, как говорят американцы, инструментальным, действенным. Вот кто понял значение литературы в нашей стране! Выдвинутый Симмонсом тезис о расхождении нашей литературы с нашей же идеологией приводил в движение целую научно-учебно-критическую промышленность. Расхождение это свойственно всякой литературе и любой идеологии, в расхождении (по Марксу) заключается содержательный источник литературы, но когда речь шла о советской литературе, мы утверждали обратное: никакого расхождения у нас нет, поэтому нас взялись изучать sui generis, как нечто особенное. Выпуск за выпуском выходили из американских университетов дипломированные специалисты-слависты-советологи, не иссякал поток щедро субсидируемых изданий, в том числе на русском языке, обеспечивалась деятельность исследовательских центров, вроде того, который основал и возглавил Симмонс. Создание так называемого Русского Института – его важнейший вклад в советологию. На первой же странице сборника «В зеркале советской литературы», который Симмонс выпустил под эгидой Института, говорилось: «Русский Институт был основан при Колумбийском университете в 1946 году для достижения двух основных целей: подготовки высококвалифицированных американцев, способных посвятить себя научно-профессиональной деятельности в области руссистики, а также для развития социологических и прочих гуманитарных исследований, связанных с Россией и Советским Союзом». Что значит в 1946-м? С началом холодной войны стали тратиться деньги на подготовку желающих изучать Советский Союз.

Кто начал холодную войну, мы или американцы, не решено до сих пор. У нас была послевоенная разруха, экономически конфронтация была нам ненужна. Однако помощь, предложенная нам по Плану Маршалла, не была чистой благотворительностью – об этом теперь пишут сами американцы. Во всяком случае, речь шла не о паритетном американо-советском сотрудничестве, но о включении

Советского Союза в блок стран, готовых получать централизованно распределяемые американские кредиты, а бесплатных угощений не бывает. С этим, задним числом, станут спорить референты Горбачева, – о них я прочитал в книге своего брата Андрея, работавшего с ними бок о бок[130]. О том, что помощь чревата долговой кабалой, в свое время советскому руководству сообщил наш человек из Вашингтона, и политическое подчинение было нами отвергнуто.

В Америке демонтировать военную промышленность, созданную за время войны и решившую предвоенную проблему безработицы, было невозможно. Уменьшение военных заказов и сокращение числа военнослужащих грозили новой безработицей. Оправдание наращивания военной мощи и дало начало войне ограниченной – идейной[131].

Армия людей, в том числе, и аз грешный, нашли себе в политической борьбе применение, и я могу засвидетельствовать: мои противники, вроде Симмонса и его аспирантов, были настроены просоветски, поскольку идейная конфронтация служила для них полем деятельности. Эффективны в холодной войне они оказались, помогая подорвать Советский Союз на основе знания страны и уважения к её народу в отличие от постсоветских экспертов, о которых газета «Нью-Йорк Таймс» недавно поставила вопрос: почему их рекомендации не дают желаемого результата? Спросили бы меня, я бы сказал: эти эксперты ненавидят страну и презирают её народ, они опираются внутри страны на поклонников Айн Рэнд, расплодившихся в постсоветское время снобов, у которых любимое слово – элита, эти выскочки не вызывают доверия у большинства своих соотечественников. Мой старший друг, русист и советолог, профессор Симмонс знал, за что мы заслуживаем сочувствия. Изучалась им русская классика и советская литература ради решения стратегических задач политического противоборства, однако изучалась сочувственно, изучалась ради того, чтобы понять, а не только ради того, чтобы пропагандистски использовать.[132]

Зеркало нашей литературы, обращённое Симмонсом к нашей действительности, это опыт реальной критики. «Русский человек на randez-vouz», «Что такое обломовщина?», «Реалисты» и «Лев Толстой как зеркало русской революции» – у американцев не было такого творчества на материале литературы, которое бы до конца договаривало уже выраженное художественно. Развивалась у них разоблачительная журналистика, так называемое «разгребание грязи», но о чём же в самом деле говорит их литература, предпочитали не задумываться. О том в своей Нобелевской речи сказал первый американский лауреат премии Синклер Льюис. У нас литература – зеркало революции, у них – хеппи-енд, оптимизм. У нас «Бей своих – чужие бояться будут», у них «Собака лает – ветер носит», по-ихнему, «Пускай себе лает на луну».

Хемингуэй, записавшись в парижскую библиотеку «Шекспир и компания», стал читать русских ради того, что Некрасов в письме к Толстому, принимая к печати его первую повесть, назвал действительностью содержания. Симмонс засел в Чертковскую библиотеку и начитался художественно выраженного содержания, в котором действительность проступает во всей истинности. «Если перед нами действительно великий художник…» – мы, цитируя, посмеивались, они нас подначивали, тоже посмеиваясь «Вали, ребята!», и пользовались тем, что у нас плохо лежит. Облегчая советологам задачу, мы не следовали нашей традиции критического понимания, зато им открылось нетронутое поле деятельности. «Внимательное прочтение, – например, подчеркивал Симмонс, – показывает, что Леонов стремится, силой искусства, преодолеть классовый подход и партийный диктат во имя того, чтобы найти более глубокое объяснение изображаемых им конфликтов»[133]. Они – вчитывались, у нас всякая попытка обратить реальный взгляд на текущую литературу, то есть через литературу на советскую реальность, пресекалась. Кем? Писателями, которые действовали руками властей. Писателям хотелось получить свободу от критики. Плевали бы они на критику, но в издательский план не попадешь! Во имя возможности печататься, чтобы никто не смел упрекнуть их в бездарности, они натравливали власть на своих оппонентов, со временем они же станут выдавать адресованную им критику за преследование (властью) свободы их творчества.

Русская критика девятнадцатого века, читая литературные произведения, поднимала осознание и обсуждение проблем русской жизни до больших обобщений, советские критики подобную операцию тоже проделывали, только с другими выводами. Если Чернышевский, Добролюбов и Писарев через литературу обличали действительность, то советские критики защищали советскую действительность от искажений, будто бы допускаемых писателями не их стана, они прорабатывали им неугодных писателей, если те отражали действительность не так, как им требовалось. Вопрос был в том, кто станет кого прорабатывать, это зависело от причастности к группировкам, по этой границе шла литературная борьба, завершавшаяся оргвыводами и решительными мерами, что проделывалось уже волей властей. Проработав несвоего писателя, соратники одного стана разоблачали и затем клеймили несвоего писателя. Разбирая маловысокохужественное (по выражению участника схватки) или в самом деле художественное творение, говорили: «Что же ты, с… с…, провести нас думаешь? Советским, так твою так, прикидываешься? Ты же на самом-то деле в чуждую нам сторону гнешь! Вредную идею, вражина, протаскиваешь!» В том заключалась борьба вокруг отображения нашей действительности, а зарубежные эксперты взялись вычитывать нашу действительность из нашей литературы.

Не о чём говорит советская литература, нет, – что же в советской литературе сказывается, как сказывалась в литературе XIX века неизбежность революции и краха, было предметом наблюдений. «Россия, кровью умытая», «Хождение по мукам», «Железный поток», «Тихий Дон», «Баня» и «Клоп», «Собачье сердце», «Происхождение мастера», «Впрок», «Василий Теркин» и «Теркин на том Свете», «Рычаги», «Убиты под Москвой», «Колымские рассказы» и, наконец, «Дело Тулаева» – не всё нам было доступно, чтобы прочитать, в особенности прочитать вовремя, но теперь, когда история расставила на одной книжной полке разрешенное и запрещенное, можем прочитать и убедиться: всё сказано. Русская литература советских лет выполнила миссию литературы – деидеологизации, что и доказывал Симмонс. Следуя ему, советологи через нашу литературу наблюдали состояние советского общества, читая «вымыслы» советских писателей, как donneеs – данные действительности.

Когда мы, референты, докладывали в Институте о том, что зарубежное литературоведение через нашу литературу высматривает происходящее в нашей стране, нас не хотели слушать, – надо было сообщать, как советологи клевещут. Один сотрудник, мой сверстник, меня упрекнул: «Уж очень у тебя загробный голос!». Стало быть, следовало весело, с юмором, болтать о том, что из-за рубежа видят в «деревенской прозе», (представьте себе, ха-ха!) картину бедственного положения колхозной деревни, когда на самом-то деле эта талантливая проза ярко показывает исконные черты нашего национального характера. Нельзя было рассуждать иначе?

Ограничения и запреты существуют всюду, но в глазах у тех, кто нас, референтов, слушали, точнее, пропускали нами сказанное мимо ушей, не светился огонек заинтересованности. Слушали, как чеховские персонажи, слушали, не слушая: русская жизнь подражала русской литературе.

Симмонс судил согласно с формулировкой Добролюбова: «Для нас не столько важно то, что хотел сказать автор, сколько то, что сказалось им, хотя бы и ненамеренно, просто вследствие правдивого воспроизведения фактов жизни» (из статей о «темном царстве»). Этому методу и предлагал следовать советолог-русист. В «зеркальном» сборнике, под его редакцией и с его предисловием, говорилось: «В научном смысле, может показаться сомнительной попытка обратиться к изящной словесности за фактическими сведениями, что, однако, и предпринято в данной книге ради того, чтобы пролить свет на стиль поведения, а также на политические, общественные и идеологические стороны жизни в Советском Союзе». Зазор между нашей идеологией и нашей же литературой, особая роль литературы в нашем обществе, исконно несущей, по выражению Писарева, «дополнительную нагрузку», – лейтмотив работ Симмонса. Общественное значение русской литературы понял он с тех пор, как был аспирантом в Гарварде. При университете, в Институте общегуманитарного направления, некогда выступали с лекциями князь Волконский, вдохновитель моего друга-индуса князь Кропоткин и граф Панин, в Королевском колледже Лондонского Университета выступал князь-коммунист Святополк-Мирский, итого, три князя и один граф определили восприятие русской литуературы за рубежом. Симмонс не мог слышать аристократических лекторов, но читал их книги, написанные на основе лекций[134]. По примеру Гарварда, он при Колумбийском Университете создаст институт с российской спецификой.

Развивая сказанное Белинским, Герценом, Чернышевским и, наконец, Писаревым, Кропоткин говорил: «Ни в одной стране литература не играет столь же влиятельной роли, как в России. Нигде не оказывает она того же глубокого и прямого воздействия на умственное развитие растущих поколений». Князь-анархист подчеркивал: «Особенность русской литературы в том, что в сферу искусства – поэзию, прозу и драму – вносит она все те социальные и политические вопросы, которые в Западной Европе и Америке, по крайне мере в настоящее время, обсуждаются преимущественно политической прессой, а не художественной литературой»[135]. Содержательная насыщенность нашей литературы – следствие притеснений: «Суровое Николаевское царствование задержало преобразования и, усилив цензуру, загнало все русское политическое брожение в художественную литературу. О русской жизни рассуждать можно было только в стихах, повестях, романах, или в критических заметках “по поводу” беллетристики»[136]. Не было бы руссана, появись у нас в результате восстания декабристов конституция. Герцен, разъясняя Западу, что такое Россия, говорил: «Издание романа у нас важнее назначения министра». Смысл герценского высказывания старался я растолковать, выступая на литературной кафедре в Университете Миннесоты. После заседания – небольшой сабантуй, один профессор, расчувствовавшись, стал кричать: «Западная литература худосочна по сравнению с русской!». Его спросили: «Вы русский?» – «Нет, еврей». – «Чего же вы так орете?»[137].

То была живая иллюстрация, чего от советологов добивался Симмонс. Он понял, что в России поэты не просто стихи пишут, имея дело с Россией, нельзя недооценивать литературу, у них (у нас), за недостатком свободной печати мышление в образах – сила, если обратить силу себе на пользу, литература – кладезь сведений, если уметь нужные сведения вычитать. Чтобы оценить радикальность этой идеи, нужно учитывать положение литературы в Америке. «У нас писатели, – сказал Стейнбек Караганову-отцу, – поставлены чуть пониже акробатов и чуть выше морских котиков»[138]. По Фолкнеру, писатель, чтобы на него обратили внимание, должен помимо создания книг ещё чем-нибудь заниматься, скажем, разводить догов, причем не датских (этими уже давно не удивишь), а далматских. Сообщение же о том, что наши писатели близки к государственному руководству и даже входят в правительство, у американской пишущей братии вызывало завистливый смех. Поэтому идея изучения художественных образов вместо статистической цыфири была не сразу признана достойной денежных затрат.

Нам школа отбила вкус к поэтической гражданственности Некрасова, мы твердили следом за Евтушенко: «Поэт в России больше чем поэт». А Симмонс уточнял: в России поэт может быть и меньше, чем поэт, но всё равно ему как мыслящему образами цены нет, стихотворец, хотя бы окольным путём, метафорически, прого-воривается о том, чего никто не скажет прямо. В русле этой идеи советская литература была подвергнута пристальному прочтению, которое Ницше назвал «медленным», в известном смысле, разрушительным. Так Гулливер, ползая по грудям великанских красавиц, смотрел на их вроде бы гладкую кожу словно через увеличительное стекло и видел язвы, незаметные при взгляде издалека. Под пристальным взглядом зарубежных профессиональных вычитывателей общественные и политические проблемы, которые советская литература вносила в свою сферу, были из этой сферы вынесены и подвергнуты специальному рассмотрению, словно препараты под микроскопом: сюжеты, образы, конфликты изучались не как творения воображения, а показания самой реальности. Вроде учё-ных-лапутян, умудрявшихся извлекать солнечный свет из овощей и еду из экскрементов, советологи вычитывали ту советскую жизнь, что пошла как сырье на изготовление литературных произведений. У нас толком почти ничего не сообщали, и пришлось советологам даже сведения о нашем сельском хозяйстве черпать из «деревенской прозы»; факты, не попавшие в историю Отечественной войны, они высматривали в прозе «военной»; проза «городская» давала им материал, чтобы судить о настроениях интеллигенции, и на основе сведений, извлеченных из того, что обычно считается игрой воображения, советологи писали книги и защищали диссертации[139].

Одна из оперативно написанных книг – диссертация Веры Данем «В Сталинское время»[140]. Подзаголовок книги «Ценности среднего сословия в советской литературе» (мы те же ценности в пору перестройки стали называть общечеловеческими, ибо приняли мещанское воззрение на историю, согласно которому больше и желать человеку нечего, кроме «самовара» и «моей Маши»). Вера Данем стажировалась в Русском Институте и, хотя без ссылки на Симмонса, однако претворила его идею об извлечении фактических сведений из художественных произведений, раз уж других надёжных источников не существует. Тезис Веры, перефразируя Карлейля, Рескина и Маркса, можно выразить так: советский влюбленный, казалось бы, поет о глазах возлюбленной, а сам, словно скряга эпохи первоначального накопления, думает о своих сундуках. В советской литературе пропагандируются «собственнические ценности» – доказывала Данем. Пристально читая нашу прозу 60-70-х годов Вера обнаружила: если вчитаться, что пишут писатели, называющие себя советскими, станет ясно, что они мало чем отличаются от писателей, которые считаются буржуазными.

Оценить подобное утверждение надо опять-таки в обстановке момента. У нас книга Веры была заключена в спецхран как антисоветская, американцы же называли Веру «матушкой советской литературы». У них «советское» означало враждебное и даже античеловеческое, а добрая литературоведческая «матушка» представляла советских писателей и советских людей, ими изображаемых, как таких же людей. Книга Веры Данем говорила: советские люди это всё те же люди, положим, не одним хлебом живут, но не могут обойтись и без хлеба (понимая «хлеб» расширительно).

Мы-то обещали, что у нас люди будут новыми, настолько упразднившими представления старого мира, что и воспроизведение рода человеческого окажется переосмыслено. Об этом Борис Пильняк написал «Рождение человека», а биолог Николай Кольцов публиковал статьи о выведении специально советских людей (тема была пародирована в «Собачьем сердце», рукопись которого оказалась конфискована ОГПУ и повесть осталась неопубликованной). Насколько материальные интересы не должны занимать строителей Нового мира, писала советская классика: «Товарищ Кисляков, или Три пары шелковых чулок» Пантелеймона Романова, «Шоколад» Тарасова-Родионова. Быт как тема из нашей литературы постепенно исчезал, нельзя было вычитать, сколько советские люди зарабатывают. Но с начала 60-х и до конца режима возрастание аппетитов «земных» показывал драматург Виктор Розов, в его комедии «Шумный день» внук дедовой саблей крушит обывательский мирок родителей, в его же драме «Гнездо глухаря» представлено нисхождение в маль-мстрем эгоистического благополучия. Вера Данем, не ссылаясь за прецеденты, своими силами старалась показать, что тема благополучия разрабатывается, хотя, казалось бы, о том и говорить нельзя. Данем вычитывала в произведениях советских писателей близкие американцам интересы: «В послевоенных романах объекты изображения, обстановка квартиры или парфюмерия, обретают особое значение. Бытовые вещи служат материализованным свидетельством обуржуазивания, затрагивая щекотливую проблему частной собственности. Официально, конечно, продолжается все то же правоверное осуждение самого принципа частного накопительства»[141]. Тезис Веры, со введением у нас рыночной экономики, подтвердили ленинградские поэты и композиторы. Александр Кушнер и Андрей Петров вместе с другими творцами высказались на страницах печати в том смысле, что обладание частной собственностью им помогает творить. Собственность как основа индивидуальности – что Маркс иронически называл двоедушной «романтической культурой»: «Вопреки утверждению тех писателей-фантазеров, которые хотят видеть в представительстве частных интересов идеальную романтику, неизмеримую глубину чувства и богатейший источник индивидуальных и своеобразных норм нравственности, такое представительство, напротив, уничтожает все естественные и духовные различия, ставя вместо них на пьедестал безнравственную, неразумную и бездушную абстракцию определенного материального предмета и определенного, рабски подчиненного ему сознания».

Увертюрой к декларации творцов служил фильм с музыкой Андрея Петрова «Жестокий романс» по «Бесприданнице». Ирония истории на этот раз сказалась в том, что фильм снимал кинооператор Вадим Алисов, сын Нины Ульяновны Алисовой, исполнительницы главной роли в «Бесприданнице» режиссера Протазанова. Тогда была драма, теперь – мелодрама. Вместо циника-социопата, каким, по Островскому, играл Паратова мхатовец Кторов, тот же персонаж был творчески вольноопределяющимся Никитой Михалковым представлен как обаятельный обольститель, которому все можно простить. Прочитав мою рецензию на «Жестокий романс», мой отец покачал головой. «Разве неверно?» – спрашиваю. «В том и беда, что верно», – ответил отец, и опыт сталинских времен ему не изменил. Постановщик фильма, режиссер Эльдар Рязанов записал меня в антисемиты[142]. При сталинизме, я с детства знал, лепили ярлык «космополита», в пору антисталинизма – «антисемита».

Не бездарности клеймили, люди творческие клеветали, навешивая ярлыки. Эти талантливые люди мне напоминают очаровательную особу, из художниц, в оны годы кружившую нам головы. Жили мы коммуной на необитаемом острове, в ведре кипятили воду, делили сахар по кускам, а она, не дожидаясь чая, возьми и сгрызи свой кусок. Когда питье разлили по кружкам и каждый стал прикусывать свой сахар, очаровательная особа обиженно вопрошает: «А мне пить чай несладкий?» Талантливые люди, навешивая ярлыки, кажется, спрашивали: «А что же мне, не клеветать, если надо защититься?»

С Эльдаром Рязановым я не был знаком, но, случайно оказавшись в Доме литератора лицом к лицу с ним, представился. Кинорежиссер приветливо заулыбался. Тогда я напомнил, кто я такой, тот самый, автор рецензии. Приветливая улыбка не исчезла, и мы расстались, каждый доволен собой. Чем я был доволен, знаю, но чем был доволен Эльдар Рязанов, сказать не могу, однако он был доволен – говорила его улыбка.

«Такое яркое явление, как Эрнест Дж. Симмонс…».

Альберт Парри (Парецкий), «Америка изучает русский.

История преподавания русского языка и русской литературы в Соединенных Штатах». Нью-Йорк: Изд-во Университета Сиракуз, 1967.

По примеру Русского Института, созданного Симмонсом, центры, где пристально читали нашу литературу, росли, как грибы. Один из советологических очагов возник даже в пустынях Аризоны; интерес к изучению советской литературы вспыхнул в штате Айова, славном своей кукурузой; прибежище пенсионеров Флорида взялась за выпуск многотомной энциклопедии наших писателей. Не находившая большого спроса «История России» Николая Рязановского стала бестселлером и до окончания холодной войны выдержала семь дополняемых переизданий.

Американская молодёжь, раньше и не слышавшая о нас, пошла в руссистику постольку, поскольку возник спрос на знание России, спрос возрастал в меру напряжения, создаваемого соперничеством сверхдержав, нечего было и сомневаться, куда идти учиться при наличии служебных вакансий с русским языком. Дипломники, приезжавшие к нам работать над сочинением, скажем, о Юрии Олеше, потом пропадали из вида только потому, что, защитив диплом, находили себе работу, хорошо оплачиваемую, пусть с ограничениями, без права переписки с иностранцами.

Если прежде в системе американского образования русских кафедр было считанное число, то их открыли едва ли не во всех университетах, причем, в самых крупных было по нескольку отделений, особо для изучения российской истории и для изучения истории СССР, русской литературы и советской литературы. В те же кафедры с наплывом эмигрантов так называемой «третьей волны» влилась целая культурная среда, надвигавшаяся словно девятый вал.

У Набокова есть «Пнин», правдивый роман о положении, ему самому хорошо известном, – эмигранта в американском университете до начала холодной войны. Заглавный персонаж, преподаватель русского языка, радуется хотя бы одному студенту, точнее, студентке, записавшейся на его семинар. Зато позднее, с началом конфронтации, от алкающих знания русского не стало отбоя. Профессор одного из университетов в Нью-Йорке рассказывал: «Аудитории, где читаются курсы русистики или советологии, набиты до отказа, и если не пускаешь в дверь, лезут через окно»

У Набокова тоже прибавилось студентов, правда, не без помощи жены, которая была из тех самоотверженных спутниц жизни, что считают своих мужей достойными славы и любви самоотверженной до поклонения. Собеседники, осведомлённые о том, сколько она претерпела за супружескую жизнь с гением, у неё потом спрашивали, каково это было, и Вера Евсеевна отвечала: «Это было одно удовольствие». Соседи по Итаке рассказывали: зимой у дома она скребет совком и кидает лопатой снег, а Он, возвышаясь рядом, молвит: «Ещё и здесь, Верочка, погреби» Она, часами проводя в библиотеке, и лекции супругу готовила, и садилась на занятиях в первый ряд, чтобы задавать наводящие вопросы и возбуждать общий интерес.

Лекции, впоследствии ставшие легендарными, успехом не пользовались, предмет еще не привлекал так, как начал притягивать позднее. Набоков на лекциях рисовал схемы расположения комнат в доме Ростовых или Карениных.

Зачем нужно было это рисовать, если в сущности не раскрывалось содержание ни «Войны и мира», ни «Анны Карениной», это уже другой вопрос (особенностей образования). Если дело касалось России, гранты просили и получали под изучение русской матерщины и советских причесок.

Всё шло по Симмонсу. Поэтому значительная часть его трудов находилась у нас в спецхране. Книги, которые Симмонс присылал мне с дарственными надписями, попадали туда же, «под гайку». В спецхране держали книги даже про балет, ведь в них упоминались танцоры-дефекторы, закрывали и поваренные книги – в описании блюд попадались выдержки из антисоветских произведений.

Нас охраняли от самих себя, стараясь закрыть наши сознания извне, сверху, между тем спецхран и цензура не идут ни в какое сравнение с тем самоконтролем, какому подвергают себя люди Запада: всякий выполняет роль самоцензора, закрывая своё сознание и не дожидаясь, когда это сделают власти.

«Мы наших людей в ГУЛАГ отправляем за то, что они чересчур много чего читают, а у вас пользуются свободой, чтобы не читать».

Академик Г. А. Арбатов – американцам.

Так, находясь в США, высказался мой шеф по Двусторонней Комиссии. Хотя Георгий Аркадьевич, вернувшись домой, не повторил сказанного им о свободе не знать, однако не уменьшилась справедливость его слов. Матерый политик обозначил ключевой парадокс: нам не разрешали, и мы стремились узнать то, что нам не разрешали, там не хотят знать. Знать позволено, но, известно, знание умножает печаль и способно испортить настроение. Мы занимались литературой зарубежной, не имея возможности с той же полнотой заняться своей литературой. Был ли выбор советологии у моих американских сверстников зеркальным отражением нашей ситуации, они, возможно, расскажут, но свободы выражать своё мнение им было предоставлено несравненно больше. Один из наших партнеров оказался не только начинающим ученым, но и поэтом, мне запомнилось из его стихотворений: на скамейке в парке сидит человек и читает «Нью-Йорк Таймс», читает-читает, и читателя начинает рвать… Я тогда читать «Нью-Йорк Таймс» мог только в спецхране и не понимал чувств американского читателя: чем он недоволен, если ему позволено свободно и запросто, у всех на виду, читать прессу, критикующую правительство? Был я в Америке на стажировке, коллега, университетский профессор, пригласил меня на ужин к себе домой, и пока мы с ним соображали, чем закусить, он из ящика с грязным бельем достал портативный телевизор, включил, прослушал перечисление последних известий и убрал телевизор обратно в грязное белье. За ужином мы с ним ни слова не сказали об услышанном. Наблюдая действия американца, я по-прежнему не понимал его. Почему не послушать новости и узнать подробности политических скандалов? Теперь могу сказать: средства массовой информации обрушивают на каждого груду камней, бьющих по сознанию. Надо иметь ещё одну голову или дополнительную жизнь, чтобы сопоставить за и против. Начитаешься разоблачений и опровержений, мозги лопаются, чувствуешь себя в параллельных реальностях, череп того и гляди треснет. Американцы, оберегая целость своего рассудка, предпочитают жить в раю неведения. У себя мы жили во лжи, правда являлась нелегальной и знать её не полагалось, как бы не существовало другой, кроме официальной, точки зрения на события прошлого и настоящего. В американской прессе циркулируют официальная и неофициальная версии важнейших событий. Вообразите, будто в «Правде» одновременно со славословием Сталину опубликован хрущевский доклад о культе сталинской личности: выдержали бы наши головы? Проделал я такой эксперимент: в американских книжных магазинах открытый доступ установлен давно, прилавков нет, подходишь к полке и выбираешь книгу. Подошел я к секции политической, рядом стоят две книги по одной и той же тематике: убийство Президента Кеннеди. Одна из книг – расследование государственной Комиссии, другая – опровержение официального доклада. Магазин находился рядом с колледжем, где я преподавал, заглядывал туда почти каждый день, читал, сравнивая, эти книги и ставил на полку, одну чуть выдвинув впереди другой. Книги так и стояли… Со временем, само собой, и мы привыкли бы и притупели: бессилие правды парализует. Теперь, когда всё известно, и ничего не меняется, прежняя наивность веры в силу истины кажется неправдоподобной. У нас до малейшей правды было далеко. Казалось, позволь высказать крупицу правды, и справедливость восторжествует.

Вроде бы разоблачительство у нас началось, когда Александр Борисович Чаковский побывал в Америке и, вернувшись, преобразовал «Литературную газету» в западном формате. Советский газетный стиль стал напоминать манеру повествования в «Приключениях Робинзона Крузо»: масса подробностей, впечатление полной правды, между тем суть дела обходится. Например, обсуждали сравнительную предрасположенность мужчин и женщин к труду, вместо того, чтобы выяснить, до каких пор женщины будут заниматься тяжелым физическим трудом согласно поговорке: «Я корова, я и бык, я и баба, и мужик». Всё же выступления советской писательской газеты стали завершаться снятием министров. А первое слово правды прозвучало, когда стали обсуждать… что? Проблему очистки московских улиц от снега и льда.

Сейчас покажется смешным, но я тогда почувствовал толчок вроде того, какой испытал, когда с лошадьми на корабле мы выходили в открытое море. Качало и раньше, пока шли по Балтике, но вдруг, при выходе из Па-де-Кале, судно качнуло, как никогда не качало, и я спросил у капитана: «Что это?» Мастер ответил: «Океанская волна». Колебание нашей тверди я почувствовал, когда обсуждение льда и снега началось с вопроса: «Кто виноват?» Если популярнейшая советская газета ставит первый русский вопрос, то не иначе, хотят дойти до корня! Потом притерпелись, пошла манипуляция словами, а теперь понимаем: «Мели Емеля…» Ирония истории не щадит острейшего политического анекдота советских времен: спор американца с русским о том, где больше свободы. «Я могу, – хвастает американец, – встать напротив Белого Дома и крикнуть: Президент Соединенных Штатов – идиот!» Русский отвечает: «Подумаешь! Я тоже могу выйти перед Кремлем на Красную площадь и заорать: «Президент Соединенных Штатов – идиот!» А что введённые у нас демократические свободы разрешают крикнуть теперь и с каким заметным результатом?

То ли дело холодная война: из одного крамольного источника каждая из противоборствующих сторон извлекала свою выгоду. Борьба с буржуазной идеологией, сделавшись у нас профессией, велась так, что чем больше велась, тем больше буржуазная идеология к нам проникала, а за рубеж, как газ, нефть или сплавной лес, во всю меру наших запретов бесперебойно шло «сырье» для процветавшей там советологии. Чем упорнее мы сдерживали самоочевидную критическую мысль, тем большую, направленную против нас самих разрушительную силу она обретала, и тем проще, поймав ветер времени в свои паруса, удавалось взлететь на запретительной волне.

«Если вас в Советском Союзе не печатают, это ещё не значит, что вы – гений».

Выехавший Василий Аксенов – соотечественникам.

«Вы же сами делаете из них мучеников!» – говорил мне Симмонс тоном упрёка. Он меня упрекал за то, в чем я упрекал его – в несоблюдении критической требовательности. Всякая писанина называемых и называющих себя советскими писателями превозноситься на Западе, если в ней есть оттенок антисоветизма, у нас за это мнимое или намеренное бунтарство автора поносят, преследуют и отправляют в тюрьму, а на Западе его (или её) замечают и защищают как значительное литературное явление. Обмен упреками у нас начался с «Доктора Живаго», на Западе уже зачисленного в один ряд с «Войной и миром». С такой уравниловкой Симмонс был несогласен, но, в принципе, как иначе прикажете поступать советологам? Мы, запрещая и преследуя, приговаривали к бессмертию, а нашим противникам оставалось лишь подписываться под нашим приговором, меняя минус на плюс и возводя запрещенных в гении, таланты или хотя бы просто в писатели. Непочатый край работы (всё оплачивалось): переправлять за кордон, переводить, публиковать, обсуждать, наконец, изучать осужденные и отвергнутые нами шедевры, хотя и несовершенные, зато запрещенные.

Наши запреты, дырявая плотина, не приостановили, а перенаправили поток самиздата, на Запад хлынуло сырье для литературоведческой промышленности. Уж что там сыграло роль само по себе, как литература, это ещё посмотрим, но волна написанного об антисоветской литературе, какой бы та литература ни была, вздыбилась до небес. «Её книжку издает Нопф!» – на излете режима услышал я от американского специалиста по советской литературе. В глазах его восхищение сочеталось с изумлением: подумать – Нопф! Виднейшее из американских издательств, выпускающее Библиотеку современной классики, печатает книжку члена Союза советских писателей. Публикация у Нопфа означала зачисление туда же, в классику. Перечитать бы ту книжку, чтобы убедиться в классических достоинствах прозы, когда условием успеха служила готовность внести вклад в доказательство расхождения советской идеологии и русской литературы, и наш пишущий люд валом валил, чтобы инако (мысли-ем не обязательно) стяжать славу бунтарей и талантов.

«Поиск правды Шолохов превращает в потрясающую душевную драму человека, терзаемого выбором между мучительными крайностями».

Эрнест Симмонс. Введение в русский реализм.

Многолетние усилия Симмонса принесли плоды, когда он уже собрался уходить на пенсию. Мы, видя в нём опаснейшего врага, борьбу с ним считали первоочередной задачей, а в Америке на него как источник исходной идеи не считали нужным ссылаться. «Какой Симмонс?» – не веря ушам своим, слышал я от бывших его аспирантов, которые сделались профессорами на какой-либо из четырехсот кафедр русской и советской литературы, открывшихся в американских университетах согласно идее Симмонса. Даже Вера Данем, шедшая по стопам Симмонса, и та, упомянув основанный им Институт, не сослалась на его книгу, зато сослалась на его завистников и соперников, перед которыми ей предстояло защищать диссертацию (с ними я был знаком и слышал от них неблагоприятные отзывы о Симмонсе: они его упрекали в заимствованиях у них!) Сноски перестали служить родословной идеи, сделавшись сигналами союзничества и взаимоподдержки: личная связь вместо обязательной научной преемственности. У нас на памяти зал Ленинки, набитый наспех составляющими библиографии к диссертациям уже написанным: не забыть бы нужных людей!

Символ сложившейся ситуации: учёнейший сотрудник ИМЛИ старшего поколения, не мне чета, выпустив свою книгу, даже в библиографии не назвал предшественника. Положим, памятны были времена, когда нельзя было некоторых имен назвать, но в пору относительной мягкости ничто, кроме личной прихоти, не мешало назвать, и меня этот поступок поразил до боли: тот же сотрудник относился ко мне по-дружески, но разве так поступают? Приведу ещё пример из своего опыта: сотрудник ИМЛИ моего поколения, с которым мы находились не в близких, но благополучных деловых отношениях, опубликовал статью и не упомянул моей статьи на ту же тему. При встрече спрашиваю: «Ты мою статью читал?» Да, отвечает, читал, и смотрят на меня глаза человека, как бы проснувшегося, ему, видно, в голову не приходило ссылаться, раз со мной его служебные интересы не связаны. Это было веяние нового времени, вместо преемственности верх брал пристрастный выбор ради организации мнений (по Ливису).

Хребет мне, как верблюду, переломил разговор не с критиком, не с писателем, а с певцом, моим тезкой Дмитрием Хворостовским. Дождался я его после спектакля у служебной двери в Метрополитен Опере и говорю: «Отметить бы столетнюю годовщину выступления Шаляпина на этой сцене». И что же я услышал от нашего выдающегося баритона? «С этим надо обращаться не ко мне», – ответил русский певец-премьер американского оперного театра и поспешил к толпе ожидавших его поклонников. Допустим, артист во власти своих агентов не имеет права обсуждать никаких деловых предложений. Поразило меня безразличие к имени, которое было мной произнесено. Безразличие добровольное, не наше советских времен подневольное неведение, когда, скажем, не признал я родоначальника моей профессии: нам в Университете Пражской лингвистической школы не преподавали, а если упоминали, то критически. А тут, подумать, какой концерт в честь великого соотечественника могли бы в 2001 году составить прославившиеся за постсоветское время наши изумительные сопрано, первостепенный баритон и неплохие тенора, которым уже поручают ведущие партии на мировой сцене!

О том, как и когда изменились научные нравы, беседовали на телевидении Сергей Капица и Владимир Арнольд. Передача есть в Интернете, можно посмотреть. Димка рассказывает, как Эйнштейн забыл упомянуть Пуанкаре и не признал свой долг перед ним. Собеседники, качая головами, напоминают друг другу, как Пуанкаре по профессорской рассеяности приписывал свои открытия другим. Обойтись без сносок – это склонность новейшего времени, когда, как говорил Лифшиц об авангардизме, каждый дрожит за свою оригинальность.

Симмонс навытяжку, будто рядовой перед командирами, стоял перед авторитетами ранга М. П. Алексеева, Гудзия или Гастона Париса. Он ездил к Алексееву на поклон в Санкт-Петербург, тогда Ленинград. Он на похоронах Гудзия хотел было слово сказать, но ему не разрешили, и надо было видеть гримасу огорчения на его лице. Он говорил: «Гастон Парис!» И ему казалось, что он слушал его лекции, хотя умер французский компаративист в год его рождения, но эта ошибка памяти свидетельствовала, что значил для него забытый Гастон Парис.

У Симмонса сохранялось представление об иерархии, ему было свойственно мышление систематическое, не выборочно-организационное. Мы с ним могли расходиться в оценках, но концептуально профессор Колумбийского Университета, обращаясь ко мне, изъяснялся в той системе же терминов и понятий, какой учили меня в Московском Университете.

Подосновой интереса к русской литературе Симмонсу служил опыт живого общения. «Люди! Какие люди!» – каждый раз, когда американский профессор это произносил, он давал понять, что слова его не пустые.

Если в академической среде заслуги Симмонса не находили признания, о нем помнили те, кто послал его к нам, хотя им основанный Институт стал носить имя Гарримана. Экономический способ обретения бессмертия: платишь – получаешь, а финансировала Институт вдова Посла в СССР. Но деньги пошли на осуществление идеи основателя: вчитываться в советскую литературу.

«Речь о Европе, Советском Союзе, России, политологии, социологии, теории политических реформ, этике международных отношений, революции, цивилизации».

Аннотация Гарримановской лекции А. Н. Яковлева.

Ещё в симмонсовы времена наш главный блюститель чистоты коммунистических воззрений, Александр Николаевич Яковлев, стажировался в Колумбийском университете, а годы спустя, в ноябре 1991-го, наведавшись в Гарримановский Институт, пропел отходную коммунизму.

Александр Николаевич, по рекомендации Директора ИМЛИ Феликса Феодосьевича Кузнецова, назначил меня Главным редактором «Вопросов литературы», и я не смел бы высказываться о нем post mortem, если бы моя точка зрения не была ему известна. Во времена его идейного командования я выступил на общем собрании сотрудников ИМЛИ с критикой перестроечных планов, и суть моего выступления была сообщена в Киевский Райком. Затем в присутствии Александра Николаевича я выступил на совещании в Академии политических наук. Проходило Совещание в разгар гласности, участие принимали представители всех идейно-культурнонаучных сил: историки, философы, директора издательств, редакторы и писатели. Александр Николаевич председательствовал, в зале находилась Раиса Максимовна Горбачева.

Мой тезис был: «Вместо одной псевдоверсии марксистско-ленинских воззрений нам теперь предлагают другую псевдоверсию тех же воззрений». Как иллюстрацию я использовал только что поставленную политическую пьесу Михаила Шатрова «Дальше, дальше, дальше…». Автор пьесы сидел рядом с Р. М. Горбачевой, тут же неподалеку находились, составляя кортеж нашей Первой Дамы, и другие идеологи перестройки. После меня Шатров взял слово: «Все, что говорил предшествующий оратор, конечно, чепуха». Этим утверждением мой оппонент и ограничился.

Подлоги, какими ради перестройки устилался путь к Храму Правды, были грубее и ниже уровнем фальсификаций сталинской школы. Сторонники горбачевских реформ, не столь знающие, как философы сталинские, не утруждали себя ни доводами, ни доказательствами. (Воскресить бы Деборина, он философствующих словоблудов раздел бы так, что им на себя было бы противно посмотреть.) Совещание было столь же проработочным, какими являлись прежние сборища того же типа, только прорабатывали наоборот: марксизм не защищали и не развивали, а разоблачали и уничтожали. И кто? Авторы книг о марксистско-ленинской философии, они продавали за очередную чечивичную похлебку своё первородство. Да было ли у них первородство?

Убежденный, что история повторяется, я сужу по прецедентам: происходящее – повторение происходившего, однако на том совещании, казалось, происходило нечто небывалое. Читать я читал, как на Сессии ВАСХНИИЛ державшиеся до последнего генетики чуть было не преодолели Лысенко, однако потом стали клясться в верности ему. Но то был страх: они услышали, что на стороне Лысенко – сам Сталин. А тут опасались упустить празднование именин и на Онуфрия. Кто лицемерием преуспевал в условиях сталинизма, те и стали разрушать сталинскую державу с помощью передержек и лжи. Среди тех, с кем нео-антимарксисты боролись как с консерваторами, попадались люди хотя бы с остатками убеждений, а бал правил арривизм, хищное домогательство. «Наша команда переиграла вашу команду», – Иосиф Бродский скажет Сергею Чаковскому[143]. Это – так, но кто в команду-победительницу входил и каким путем попал в ту команду? Историкам придется выяснить, как подбиралась команда. И ведь выяснят!

После совещания Кузнецов мне сообщил, что Александр Николаевич высказался на мой счет. «Мы, кажется, поторопились с его назначением», – проворчал Яковлев на ухо Феликсу Феодосьевичу. Прошу полагающих, будто я прислуживал номенклатуре, учесть эти слова прораба перестройки и архитектора гласности. Не задним умом соображаю и высказываюсь не задним числом: в журнале «Нассау Ревью» и в газете «Слово» та же моя критика появилась при жизни нашего верховного идеолога.

«Благодаря пребыванию Яковлева в Колумбийском университете оказалось возможным сопоставить наши взгляды», – на страницах американского сборника статей о «культурной дипломатии» сказано о стажировке Александра Николаевича[144]. С редактором сборника я был знаком, и мы не раз беседовали, но о политике не говорили, сферой его интересов были басни Лафонтена. Однако если учесть, что сборник посвящен успехам американской культурной дипломатии, то сопоставление взглядов совершилось в нужную нашим партнерам сторону: рухнул подпиленный Яковлевым сук, на котором во древе нашей системы он сам же и сидел, но колумбийский «стажер» не упал и не ушибся.

С Яковлевым был близко знаком профессор Леонид Григорьевич Андреев, читавший нам курс зарубежной литературы ХХ века и сменивший Романа в заведывании кафедрой. С Андреевым мы однажды ехали оппонировать, в дороге, как водится, откровенничали на всевозможные темы. Времена перестроечные, происходящее вызывает тревогу, Андреев рассказывает и тут же повторяет свой рассказ, словно себя проверяет: слышал ли он то, что слышал? Слышал же он от самого Александра Николаевича, которого уже стали называть прорабом и (бери выше) архитектором реформ. Леонид Григорьевич рассказывал: вместе с Яковлевым он состоял в аспирантуре Академии Общественных Наук или же они были на стажировке в Партийной школе, точно уже не помню. Помню: высоких постов они ещё не занимали и помещались вместе в одном гостиничном номере. Собираясь отойти ко сну, Леонид Григорьевич обратился к Александру Николаевичу: «Такой ученый, как вы…». И услышал в ответ: «Да какой я ученый!». С этими словами Яковлев, согласно рассказу Андреева, поплотнее накрылся одеялом и повернулся к стене. Когда Леонид Григорьевич рассказывал, у него на лице держалось выражение, с каким пересказывают сны: было или пригрезилось? Ведь к тому времени, как мы ехали на защиту, знавший себе цену как «ученому» руководил ревизией советской истории, пересматривая итоги Второй Мировой войны.

Нам, редакторам, на совещаниях в ЦК Яковлев не говорил ничего самокритического, за полгода до краха Александр Николаевич только и делал, что держал нас и не пущал. На закате режима, когда наш партийный кардинал уже приближался к тому, чтобы сказать коммунизму конец – туда и дорога, даже тогда он настойчиво нас просил не позорить Коммунистическую партию и при обличении коммуни-стов-проходимцев ограничиться словом «преступник» без указания на партийную принадлежность закононарушителя. Вызывая нас, редакторов, на Старую площадь, товарищ Яковлев с укоризной во взоре из-под пушистых бровей через толстые очки, и с нотами упрека в сдобном голосе и легким волжским оканием вопрошал: «Зачем упоминать, что преступник коммунист? Зачем?». Это допытывался человек, который вскоре членство в КПСС назовет цинизмом, о крахе воззрений, которые он же «развивал и обогащал», скажет такое, о чем обычно говорят «Как только язык поворачивается!». Ученым Александр Николаевич взялся сам себя называть после того, как задача, возложенная на него передовой международной общественностью, была им выполнена, и он, выступая с лекциями в университетах – Колумбийском, Гарвардском, в Принстоне, а также Ватикане, поучал общественность, рассказывая о том, как ему это удалось. В Институте Гарримана, обращаясь к радушно, как своего, встретившим его сотрудникам, Яковлев сказал: «Сегодня мир прощается с коммунизмом, системой теоретических воззрений и практических действий, о которой было бы глупо жалеть»[145].

Слова служителя системы! Думаю, и римские кардиналы не смогли бы припомнить прецедента, чтобы Секретарь Ватикана, второе лицо после Папы, выступил с опровержением символа веры. А если бы основатель Института, профессор Симмонс, услышал ту речь, то, ценя свой вклад в создание учреждения ради подрывного изучения СССР, он счёл бы себя вознагражденным, пожалуй, сверх меры. Со времен евангельского Савла мир едва ли видел столь же радикальное обращение. Но апостол Павел пошел на муки, а могильщик коммунизма за разработку, то есть оглупление, погребаемых им воззрений был назначен в академики и как недремлющий идеологический надсмотрщик осуществлял надзор за приложением к практике им искаженных воззрений, по которым отслужил заупокойную.

«О чем он думает?» – слышал я разговор двух собеседников об одном из первых лиц в нашем государстве нынешнего времени. Ответ без паузы: «О своем месте в истории». Если бы я принял участие в разговоре, спросил бы, представляет ли себе это лицо, как при нынешней технологии, которая ещё разовьется и усовершенствуется, история будет выносить свой приговор, имея источники и располагая данными о нашем времени, какие в прежние времена историкам и не снились? Отечества отцы грабительством богаты оживут.

Про бостонского деда Генри Адамса историк крупнейших состояний не мог сказать, нанимал ли Дед Брукс морских разбойников или же всего лишь рисковал жизнями отпетой матросни, отправляя их в море ради экономии на худых посудинах.

Потомки опричников из пушкинского поколения могли не краснеть, выслушивая сплетни о «подвигах» прадедов, но отпрыски олигархов получат прошлое в наглядной, неопровергаемой картинности. При современных технологиях уже сейчас слова не скажешь и не скроешь, а если от суда ускользнёшь, то в биографиях документированных обо всем пропишут, а на экранах всё увидят и услышат живьем, услышат не какие-то противоречивые слухи, а вот он человек, каков он был, как и когда высказывался.

«Прямо сейчас», как выражаются телеведущие на англизированном новорусском языке, совершается разоблачение, всё сразу становится и останется зримо: попавшемуся или попавшейся на противоречиях самому или самой себе показывают и будут «как сейчас» смотреть в записи. Да?

«Вас изгонят из общества, вы бесследно исчезнете».

«Идеальный муж» (1895).

Разоблачение грозило смертью заживо – так было во времена Викторианства, эпохи ханжества. А теперь всё открыто, весь мир смотрит и видит по телевидению, как лгут высшего уровня деятели, как выкручиваются, опровергая ими некогда же сказанное, вроде бы терпят моральный крах и… получают прощение, им всё сходит с рук. Да? Безнаказанность повсеместна, – не ново, а он или она не краснеют. Меняют кожу у всех на виду, словно переодеваются на миру. Ныне всякому дается «второй шанс»: украл, наврал, переметнулся, предал, оскандалился, провалил, но после покаяния остается на плаву, в чести и уважении, в окружении поклонников, тех, что связаны с однажды согрешившим. Это – универсально. «Всеми отвергнутый и всюду принятый» – пушкинское определение перевертышей. Всегда всё было, различие в пропорции. Сейчас морально павшие поднимаются и поднимаются с триумфом, они нужны новым арривистам как образец для оправдания собственного оборотничества.

На всю историю на мировой сцене был лишь один заметный хамелеон – Талейран. Других не разоблачали, доставалось разоблачителям, попадало Томасу Пейну за доказательные, однако неуместные и несвоевременные разоблачения государственных лиц. Но Талейран, служивший при любых прижимах, как служил? С умом. С большим умом! Порочным, циничным, но большим. А сейчас, чтобы удержаться наверху, достаточно воровской сообразительности.

Вышедшая в Америке книга А. Н. Яковлева «Судьба марксизма в России» рассчитана… трудно сказать, на кого – есть же на Западе труды с грамотным изложением марксизма[146]. Американский советолог, в предисловии представляющий книгу своим соотечественникам, кажется, испытывает некоторую неловкость, оправдывая невероятное перерождение автора, находившегося на вершине коммунистической иерархии. Эта книга архитектора катастрофической перестройки отличается от книг, появившихся при советской власти под именем Александра Николаевича, но в тех книгах есть буквальные и раскавыченные заимствования у известного американиста Николая Николаевича Яковлева, видна и работа референтов. О, если бы, в соответствии с названием своей книги Александр Николаевич действительно рассказал о том, что он знает лучше кого бы то ни было: какая участь постигла учение, на словах положенное в основу советского строя, во что превратили продуманную доктрину фальсификаторы, вроде самого прораба-архитектора, первого по положению идеолога. Автор книги признается, что 40 лет (сорок!), значит, с начала своего подъема на вершину идейной власти, он сомневался в марксизме. И все эти годы он твердил марксизм, марксизм, однако, судя по книге, не отличал взглядов Маркса от «комикса марксизма» (выражение Лифшица), состряпанного такими, как он, Александр Николаевич, партократами. Псевдомарксист-отступник упрекает Маркса в разжигании классовой ненависти и рассуждает о том, что в западных странах противоречия гармонично дополняли друг друга, а у нас, по вине Маркса, вели к взаимоуничтожению[147]. И этого человека называли умным, очень умным, называли получившие от щедрот его, а он просто чувствовал свою безнаказанность, что ни ляпнет.

«А как насчет «нового человека»? – садясь в такси, спросил я у водителя.

– Это ещё кто такой? – удивился таксист».

Эрнест Дж. Симмонс. «”Новый человек” советского нового образца», в сб. «Советский Союз меняется». Изд-во Университета Сев. Каролины, 1966.

На тему, затронутую Симмонсом в разговоре с водителем такси, у меня было что ему рассказать. Спрашивал он о том, что служило лейтмотивом советологии: «Обещали построить новый мир, населенный новыми люди, где же ваши обещания?». Спросил бы Симмонс меня, как спрашивал о многом другом, я бы ему рассказал.

«Новый человек и его воспитание» – толстенный труд, который на вынужденном досуге писал мой Дед Вася, учитель. Ему бы мемуары писать! Вспомнить бы о том, как перед Октябрьским переворотом приезжал к нему Прокопович. Даже я о том чуть было не вспомнил, когда мы в школе проходили Маяковского. «Где Прокопович? – Нет Прокоповича!» – стали мы вслух читать эти строки из поэмы «Хорошо!», и я едва не сболтнул: «Прокопович был у моего деда в Моссовете!». Но сдержался: стали бы спрашивать, почему был, а я и сам не знал, и взялись бы доискиваться, кто у меня дед.

Было деду что вспомнить, однако несвоевременно. Считая безумием, опасным безумием доверять бумаге пережитое, вместо воспоминаний писал замоскворецкий дед о воспитании. Направление и название труда ему подсказало Ново-Заветное обещание и новой земли, и нового неба, и новых людей. Атеистически толковалось как предсказание революции, но тут же заключался корень и Дедовой неудачи. Педагогическим опусом недобитый эсер хотел доказать, что недаром проедает хлеб под властью большевиков, хотя всё никак не может им простить узурпацию эсеровской программы по крестьянскому вопросу. Понёс он рукопись за угол, в Академию Педнаук, недалеко от дома на Якиманке, где мой дедушка жил, и совсем рядом с психиатрической лечебницей, куда в свое время поместили Сергея Есенина. Мне в детские годы казалось, что близость научного учреждения и побудила деда обратиться в Педакадемию, не надо было особенно «высовываться». Однако внутренние рецензенты, видимо, учитывая его непростительный выбор не той партии, возразили: «Какой еще новый человек?».

Я не вслушивался, но слышал, как дед с отцом, обсуждая отрицательный отзыв, спорили до крика, имел ли дед основания и право писать о новом человеке. Кричали они так долго и так громко, что «новый человек» застрял в моем пробуждающемся сознании словно что-то опасно-недопустимое. Задним числом полагаю, что «новый человек» как идея евангельская показался Педагогической Академии неуместным в труде о воспитании атеистическом, хотя сам Энгельс истоки коммунистического общежития усматривал в христианстве. О том мы знали, но что позволено Энгельсу, то не прощается всем и каждому. Зато в «оттепель» о «новом человеке» стали говорить вовсе-услышанье, и рецензенты из Академии Педнаук, «зарезавшие» рукопись, сами, уже после смерти деда, выпустили толстый том под ими же отвергнутым названием «Воспитание нового человека». Что сказал бы мой дедушка, доживи он до выхода такой книги! Разве не поучительная история? Но советолог предпочёл обратиться к таксисту.

«История русского народа верно отражена в его литературе».

Преемственность и перемены в русской и советской мысли. Под редакцией и с предисловием профессора Эрнеста Симмонса. Нью-Йорк: Издательство «Расселл», 1955.

«Это разведшик, идеологичешкий разведшик», – определил Щербина, пришептывая и назначая меня в помощники Симмонсу. Директоры приходили и уходили, а Родионыч, донской казак и балтийский моряк, ставший доктором филологических наук, исполняя иногда по нескольку лет директорские обязанности, оставался заместителем. Директорский пост мог занимать академик, в крайнем случае – член-корреспондент, а Щербину всё не избирали в Академию Наук. «Сил больше нет даже обсуждать таких кандидатов», – услышал я от Н. И. Конрада, возглавлявшего оппозицию Родионычу. С высшим образованием без низшего, какой он, в самом-то деле, академик? Однако Николай Иосифович тогда же в «Литературных памятниках», которыми руководил, вел, себя не щадя, борьбу за Эрнста Неизвестного и его иллюстрации к «Преступлению и наказанию». «Положите мне в гроб, – говорил, – если иллюстрации Неизвестного не опубликуют». Но если Неизвестный – художник, чем Щербина не академик или хотя бы член-корр?

Родионыч, если упоминали личность легендарную, вошедшую в советскую историю, говорил, как говорили мои деды: «Я его знал». Родионыч добавлял: «Мы с ним жили в одном доме» или «Я с ним работал». Замечание означало, что о том же легендарном деятеле ему известно нечто с легендой не согласующееся. Всех он видел, кого только мог повидать на своём веку наш человек, начавший путь матросом и поднявшийся на мостик государственного корабля. О Симмонсе сказал Родионыч то, что сказал, спокойно, как если бы напоминал, какой сегодня день недели и который час. Говорил ровно и негромко, без раздражения и даже без какого бы то ни было выражения, будто говорил он это самому себе. Наш Родионыч руководствовался житейской мудростью, первая заповедь которой учила жить с людьми по-людски. Подобно врачу, который не может вылечить, но старается по крайней мере не навредить, он руководил без ража, без крайностей. У меня на глазах иностранец пробовал сказать ему «Ви сажьяли лудей…» – «В жизни никого не погубил!» – раненым быком взревел Родионыч. Это было не только правдой, но нуждалось в оценке по достоинству, ведь не в стороне от кровавой мясорубки находился человек. Слышал я стороной: в Институте говорят, будто о Родионыче и вспомнить нечего. Очевидно, говорят люди помоложе, не представляя себе, велика ли доблесть не донести и что была за эпоха обязательности: или – или.

Не испытавшим диктата нашей эпохи надо бы на машине времени слетать в ту эпоху, и если в пределах им отпущенных сумеют никого не подвести под монастырь и сами туда же не попадут, то когда вернутся, интересно было бы услышать, как им это удалось. От моего отца, когда стал он отверженным, не отвернулись трое: Секретарь Райкома Коваль, профессор Коммунистической Академии Новиков и ветеран войны Миронова из Госиздата – для остальных он перестал существовать. От матери при встрече бежали хорошие люди.

Родионыч, иностранными языками не владея, понимал без перевода, чего хотят приезжавшие к нам из-за рубежа. Он хотел уяснить прежде всего для себя, что же означает начавшееся сближение с Западом, в первую очередь с Америкой. «Ставку они делают на молодежь вроде тебя», – сказал он тем же тоном, безучастным, и не в упрек мне. То была дефиниция, вроде той, что дал он Симмонсу. Вот разведчик, а вот. Я в отчете о работе с профессором Симмонсом написал, каким знатоком является профессор-русист-советолог, и над моим отчетом в Иностранном отделе Академии Наук посмеялись.

Наши отчеты через Дирекцию уходили в инстанции. Однажды мы стали артачиться: что мы – справочное бюро? Наукой надо заниматься! Нам объяснили, зачем существуют исследовательские институты гуманитарных наук: давать справки руководству, если же необходимости нет, никто не мешает изучать, что положено изучать. Словом, всё наоборот. Мы думали, справки между прочим, главное, история или теория литературы. Нет, справки – главное.

Когда писал я отчет о Симмонсе, у меня и мысли не возникало о том, что ученый может заниматься побочной деятельностью. Ведь у нас о таких литературоведах говорили с иронией в штатском. Таких у нас презирали или по меньшей мере чурались, держась от них в стороне. А Симмонс после нашей с ним первой, на пути из Шереметево, беседы о «Докторе Живаго», с вопросами политическими обращался к таксистам, мне же рассказывал о том, как он слушал в Гарварде лекции Карповича, в Париже встретился с Бальмонтом, у нас видел «Багровый остров», о котором мы даже не слыхали, а Симмонс попал на прогон, и если учесть, что вновь он приехал в пору булгаковского возрождения, можно себе представить с каким чувством американец произносил и повторял: «Я на прогоне был! На прогоне!» В Ясной Поляне он расплакался, приговаривая «Эти русские люди! Какие люди!» Выступая с лекцией, разнёс фрейдистов, формалистов и прочее немарксистское литературоведение, так разнёс, что сам Владимир Владимирович Ермилов, выискивая слабое место для контрудара, нашёл излишним выходить на ринг. «Хитер!» – сказал Ермилов о Симмонсе. Наш гость-противник, вместо того чтобы оказаться битым, сам себя побил квантум сатис, предостаточно.

«Националистическое мессианство не было исключительно русским явлением».

Ганс Кон. «Достоевский и Данилевский» в сб. «Преемственность и перемены в русской и советской мысли», под редакцией Симмонса.

Симмонсу дали возможность выступить в Московском мемориальном музее Достоевского. Мемориальный музей – ведомственная докторская квартира при больнице для неимущих и тут же кладбище для безымянных. Куда ни смотрел мальчик «Федя», он видел «заживо погребенных людей»[148]. К его отцу-лекарю приходили лечиться социально не существующие, из окна ему открывался вид на кладбище, где хоронили безымянных, словно и вовсе не жили. Со временем, как писатель, Достоевский разовьет подхваченную им у Гоголя тему нежизненности жизни обыкновенного человека, которого будто не было на свете («Шинель»). Гоголь взял эту идею у Диккенса из очерка о людях, которые живут, но их вроде бы и нет («Размышления о лондонском народонаселении»). Гоголевская «Шинель» и подворье Кровоточащих Сердец из романа Диккенса «Холодный Дом» – самоутверждение как бы не существующих, что в первой же повести Достоевского отметил Белинский, цитируя: «Как будто меня и на свете не было…» («Бедные люди»).

Диккенс шел от Дефо и третьего тома «Робинзона Крузо» – «Серьезные размышления»: вернувшись домой, Отшельник Острова Отчаяния делится нешуточными размышлениями, утверждая, что одиночество в городской толпе хуже одиночества на необитаемом острове. Существуя один, Робинзон стремился к людям, а среди людей он чувствует себя покинутым.

Ещё один источник – рассказ Эдгара По «Сердце-обличитель». Голос неумолкающей совести – таков мотив рассказа, который в переводе Михаловского был опубликован Достоевским с его предисловием.

Повторяю ли я компаративистов и формалистов? Конечно! Ими обнаружена литературная эволюция по аналогии с возникновением всего живого или развитием всевозможных технических средств. Сколько времени и сил ушло на изобретение колеса, а за колесом последовали усовершенствования способов передвижения. Звенья повествовательной цепи нанизываются постепенно и преемственно. Традиционно писатель признавал заимствования, ещё и подчеркивал, что следует за предшественниками. «Вроде байроновского Beppo», – задумывал Пушкин «роман в стихах». Сделал он сноску и на источник своего замысла «романа русского семейства»: «во вкусе Лафонтена…», некогда популярного романиста, настолько забытого, что его путают с однофамильцем-баснописцем, путают и недоумевают: при чем тут басни? С первых строк «Евгения Онегина» пушкинские ссылки на предшественников приходится пояснять, но отсылки входили в правила хорошего литературного тона, в основе которого – преемственность и традиционность. Создавая свою трагедию из времени смуты Пушкин, по его словам, следовал «законам драмы Шекспировой». Толстой признал, что способ изображения войны, воплощенный им в «Войне и мире», ему был подсказан Стендалем. Отобранные Достоевским для журнала «Время» три рассказа Эдгара По, в том числе, «Сердце-обличитель», так или иначе развивают один и тот же мотив – «возможность неестественного».

Почему у формалистов осталась не разработана литературная эволюция – другая сторона дела, осложненная привходящими обстоятельствами, прежде всего несклонностью формалистов в самом деле что-либо изучать: удовлетворялись догадками, иногда – в точку.

Всё присущее живому ещё далеко-далеко не познано, но уже познано столько, что возможны некоторые выводы, эти выводы будут уточнены, пересмотрены и подтверждены слова В. А. Энгельгардта о биохимии эмоций: окисляется, не там и не так, как думали, но окисляется. Живое – бесконечные вариации всё того же: нет двух схожих снежинок, но все снежинки – снежинки. И всякое растение – растение, и каждое растение особое. Новая жизнь выражается в уже существующих формах. Литературное произведение – не накопление приемов и не набор разных тем, однако – применение известных приемов и развитие давно найденных сюжетов ради выражения достойного воплощения жизненного содержания, которое оказалось обнаружено очередным автором. Компаративисты понимали, что «блуждающие сюжеты» и «вечные темы» в новых воплощениях преображаются, но их работа ограничилась в основном «блужданиями» и выявлением «вечного». Был я шокирован, просто потрясен, когда раскрыл «Историческую поэтику» Веселовского и на первой же странице прочел: «Взять хотя бы…» Хотя бы?! А где же систематическое изложение? До системы было далеко. Ни компаративисты, ни формалисты не смогли ответить, как был создан «Дон Кихот», ограничились указанием на мотивы и приемы, и без приемов роман не был бы создан. Создан был «Дон Кихот» не только приемами, но и это есть Рубикон, наукой о литературе не преодоленный.

Эта мысль мне втемяшилась с детства по аналогии с летанием, разговоры о котором слышал я с тех пор, как могу вспомнить самого себя. Очертания самолета уже стали ясны Леонардо, а взлетел управляемый аппарат четыреста (400) лет спустя всего на 12 (двенадцать) секунд. Приоритет технический был, как я мог убедиться, неотделим от конфликтов, скажем, тяжба Кертиса с Райтами о том, кто из них взлетел раньше (Кертисс совершил первый в мире управляемый полет, но на дирижабле, на самолете Райты его опередили, но их полет был без свидетелей, а Кертисс сразу позаботился о публичности, что и дало ему основание претендовать на доказуемое первенство). Отстаивая свое первенство, люди гибли, одни падали и разбивались, другие подвергались преследованиям по мере того, как шла борьба за способность оторваться от земли. Чертеж американского мотора Дед Борис передал земляку, тоже ленинградцу, инженеру Ковалеву, Ковалев – Туполеву, Ковалева за измену арестовали, осудили и в тот же день расстреляли, столь же незамедлительно расстреляли Бутовича, которого его конные оппоненты, что называется «загнали за Можай», подальше от центра, в Щигры, но коннозаводчик и оттуда неосторожно подавал знаки профессиональной неуживчивости, что и стоило ему жизни.

Литературно безжизненность жизни как тема разрабатывается до сих пор, причем американские писатели выстраивают литературную иерархию в обратном порядке, ссылаются не на отечественный источник, «Сердце-искуситель» Эдгара По, а на человека из подполья, ему разрешено всё и ничего не позволено, его реакция на нежизнь, восстание несуществующих. Обездоленные заявили о себе везде, всюду и во всем. Люди из бездны и люди с неудовлетворенными претензиями. Рядом с протестом против социального бесправия развилась демагогия обделенных талантом. Из бунта этих «мизерблей» выросла неудобочитаемая литература, немузыкальная музыка, исчезло актерство у называемых актерами и не требуется умения рисовать у считающихся художниками: издержки демократизации…

Уселись мы с профессором Симмонсом за рабочий стол писателя, прямо напротив в первом ряду – Ермилов. Бывалый литературный медвежатник, ходивший, пусть не в одиночку, но на крупного хищника, каким был его полный тезка, сосредотачивал свой взор на мне: речь американца переводил я. После вступительных слов, которые я перевел без труда, Симмонс вытащил из кармана машинопись и пошел зачитывать. Кому случалось работать переводчиком, знает: устную речь, даже замысловатую, переводить нетрудно, но невозможно без потерь уследить за тем, что читается, если нет перед глазами того же письменного текста. Сам Суходрев, я думаю, не перевел бы без листа читаемое с листа. Симмонс заставил меня переводить на слух длинные фразы с именами, названиями и цитатами, и я едва успевал ухватить конец им прочитанного, забывая начало. Такого от Симмонса не ожидала даже его жена. После лекции она прямо спросила мужа: «Зачем же ты его мучил?». В ответ Симмонс ухмыльнулся. Чудак, он, видно, опасался, если он даст мне текст заранее, я потащу его речь кому-то на просмотр, и ему не разрешат громить фрейдизм и формализм.

Однако кое-кому из наших слушателей в самом деле показалось мало, будто американский русист громить своих громил, а всё же не догромил. Слова попросил пожилой человек из публики и тоже вытащил текст. «Буржуазное литературоведение, – стал он бубнить, – представленное такими направлениями, как фрейдизм и формализм, в корне искажает смысл творчества Достоевского». По залу прошёл шорох, вроде как смешок. Ермилов скривился, будто хотел сказать по-гамлетовски «Уж эти мне старые дураки!»[149] Симмонс тихо крякнул от удовольствия. Положение, поистине, глупее некуда: мы то же самое услышали из первоисточника, во всех своих грехах покаялось само буржуазное литературоведение. Чувствуя, что ветер дует не в его паруса, бубнивший на мгновение замолчал и бросил на нас взгляд, виденный мной впоследствии не раз при разных обстоятельствах, но всё тот же взгляд существа безнадежно затравленного, но по-прежнему опасно агрессивного. «Чего же вы от меня ещё хотите, – читалось в глазах выступавшего, – если, кроме этой жвачки, ничего предложить не могу, а сказать мне невтерпеж?». Снова уткнув глаза в бумагу, упорный старик продолжал: «Фрейдисты и формалисты не способны вскрыть…» И поглотили мы «Симмонса» второй свежести.

Мучило меня воспоминание о неадекватности моего перевода. Годы и годы спустя я нашел доказательство своей виноватости без вины. Симмонс, оказывается, читал главу из своей книги о Достоевском «Формирование романиста», тот же текст он однажды записал на пленку, и звукозапись распространили по учебным заведениям. В библиотеке американского университета среди аудиовизуальных средств попалась мне магнитофонная плёнка с записью той самой лекции, которую Симмонс читал, а я старался перевести. Давно эту запись никто не прослушивал, пленка даже слиплась, но я перемотал её туда-обратно несколько раз и услыхал знакомый голос. Дал прослушать плёнку своим студентам. Слушая вместе с ними, пытался себе представить, смог бы я всё это с хода перевести сейчас, когда уже сам преподаю на чужом языке. Нет, не смог бы, но через какие только пропасти по молодости не перепрыгнешь: висел же я на поручнях вагона, волочили же меня наши рысаки на вожжах по американскому шоссе, и хоть бы что! Студенты сказали, что такой речи на их родном языке они в жизни не слышали. Симмонс придерживался норм, которые считали за должное его предшественники (их я тоже прослушал в звукозаписях), говорил как высокообразованный американец, не речь типичного современного преподавателя, который, стараясь завоевать доверие аудитории, усаживается на стол, болтает ногами и размахивает руками больше, чем говорит, а когда говорит, то ради воспитательных целей подпускает матерные выражения.

«В разговорах и письмах Чехов был неизменно уклончив относительно своих сердечных дел».

Эрнест Симмонс. Чехов. Биография, Издательство Университета Чикаго, 1962.

В то время как руководство подозревало в нём политического лазутчика, мне Симмонс поведал, что его заветная мечта – установить интимные подробности из жизни Чехова. «У вас же нет биографии ни одного вашего классика», – говорил американец. Имел он в виду жизнеописания, которые Джордж Бернард Шоу, ставший объектом такой инвентаризации при жизни, сравнил с телефонной книгой. Биографию того типа следует читать не с начала, страницу за страницей, а сразу заглянуть в конец, в предметно-именной указатель. Там указаны страницы и перечислено в алфавитном порядке: А… алкоголизм… антисемитизм… Б… болезни, на «П» уточняется, что пил, и с кем спал на «С». У нас же биографии не показывают писателя как человека, ибо всякий человек – это человеческие слабости, а у нас великие как бы и не люди.

Великий человек, согласно Пушкину, и слаб иначе, но как иначе? На Западе, подходя к биографии, найдут психическую травму детства и объясняют всю последующую жизнь. У нас называли множество причин за исключением той, что играла роль психической первопричины. Читая наши биографии, я получал впечатление, будто написано вопреки фактам, известным, однако в нашу биографию не уложившимся. На фоне нашего забвения или замалчивания фактов обилие интимных подробностей в зарубежных биографиях казалось мне полной правдой, но чем больше я читал зарубежных биографий, тем меньше находил в них ответа, как же житейские факты соединялись с актами творчества: разве их причинно-следственное соединение не составляет задачу биографа? Непонятные, невероятные, необъяснимые, неприятные, «неукладывающиеся» факты окружают едва ли не каждую значительную фигуру. Занимавшийся социологией литературы Робер Эскарпи, профессор и ректор Университета Бордо, мне рассказал, когда ночью на автомобиле подъехали мы с ним к могиле Монтеня. «Во время войны, – говорил Эскарпи, – здесь был дзот. Я сидел в нем радистом. Когда устраивали дзот, вскрыли склеп по неосторожности. Кости в гробу оказались женскими». Подобной информации, хотя бы под знаком вопроса, не нашел я ни в одной из биографий родоначальника автобиографий Нового времени. Вообразим, сколько в жизнеописании автора «Опытов» пришлось бы пересматривать, если принять этот факт во внимание.

Что биографии выдающихся людей! Англичане отказываются пересматривать историю своих скаковых лошадей, хотя новые факты о породе «чистокровных» говорят, что иппическую историю пересматривать надо. Королевский коновал мистер Форбс готов был познакомить меня с правнучкой Байрона, известной лошадни-цей, леди Вентворт, и я отказался, несанкционированные контакты с иностранцами были воспрещены, но читаю её книгу об арабских лошадях (которых для улучшения Красной кавалерии у неё покупал Буденный), и леди Вентворт твердит «Арабы! Арабы! Арабы!», а ведь давно стало известно, что прародителями английских скакунов были варварийцы, туркоманы и текинцы. Тиграныч говорил Форбсу (а я переводил): «Кройте английских кобыл текинцами, и получите такой инбридинг, что мир ахнет». Королевский коновал ответил: «Я бы рад, но Её Величество не позволит».

Инерция устоявшихся представлений труднопреодолима. Но если зарубежные биографии были перенасыщены подробностями, шквал которых, кажется, грозил снести все устоявшиеся представления, то, читая наши биографии, мы, пожалуй, не узнали бы никого из наших классиков, если бы съездили на машине времени в их эпоху и встретились с кем-нибудь из них. Тургенев уверял, что окажись он в присутствии Шекспира, он простерся бы перед ним ниц. А сумел бы он его распознать? Ведь не признал Пушкина при встрече лицом к лицу! Стал разглядывать поэта, когда уже знал, кого разглядывать. Гончаров увидел глубину пушкинских глаз, зная, что смотрит на поэта, но поначалу увидел ничем непримечательные черты. А мы, предположим, идем по Невскому и, встретив «рожу малообещающую» (согласно современнику), едва ли догадаемся, что «роже» принадлежит «Я помню чудное мгновение».

«Рожа», «маленький, вертлявый, неприятный», – представление о Пушкине достоверное, однако неполное. Достоверность игнорировать нельзя, нельзя ею и ограничиться. У Белинского неблагоприятное впечатление о Лермонтове изменилось после нескольких часов с ним за разговором о литературе. Упразднилось ли впечатление первоначальное? С пушкинистом Владимиром Сайтановым готовили мы переиздание вересаевского монтажа «Пушкин в жизни». Ученик Благого, Володя пушкинист профессиональный, то есть занимавшийся Пушкиным изо дня в день, как на службе, ему были известны принятые в пушкинистике ответы на всевозможные вопросы о Пушкине. Пользуясь случаем, я специалиста спросил, почему же друзья Пушкина не написали о нем подробных воспоминаний. Сайтанов сразу ответил: «Никто бы им не поверил». Настолько поэт не походил на свой облик, ставший общеизвестным!

Воссоздать пушкинский облик попытку предпринял Юрий Дружников в книге «Узник России». Мы с Юрием Львовичем познакомились через переписку, обменивались мнениями о стране, где мы оказались. По некоторым пунктам, если не пришли к согласию, то нашли общую почву для обсуждения. Отвечал Юрий Львович на мои письма аккуратно и доброжелательно, и вдруг перестал отвечать. О причине могу только догадываться. Дружников, возможно, узнал, что у американских русистов я состою в черном списке покусившихся на Пастернака. Юрий Львович был не прочь обсуждать болезненные вопросы, но если действительно ему дали знать, что я подвергнут остракизму, то этого единодушия он нарушить не мог. На Западе безопасно враждовать с властями, нарушение же цехового сговора грозит профессиональным самоубийством: исторгнут из своих рядов. У нас это было, но, пожалуй, помягче: прижмут, конечно, но не вычеркнут совсем.

Книга «Узник России» – ещё не тот волюм, который подразумевал Симмонс, говоря об отсутствии у нас документированных биографий, но всё же свод незамеченных и вовсе неизвестных фактов, не уложившихся ни в какую биографию. Правда, Дружников слишком склонен, мне кажется, протащить любимую мысль и представить Пушкина вольномыслящим интеллигентом времен сталинской диктатуры, хрущевской оттепели и брежневского застоя. Всё же изыскания Дружникова, пусть не всегда документированные, особенно, когда идёт речь о том, с кем спал и сколько пил поэт, показывают неполноту утвердившихся представлений о его личности и насколько Пушкин являл собой нечто иное, осознаваемое и его врагами, и российскими властями, не говоря, о друзьях, которым, однако, иногда казалось, говоря его же словами, что он «недостоин сам себя».

Благодаря сохранившимся у меня дружеским отношениям с нашими оставшимися без библиотеки библиотекарями ИМЛИ, я изо дня в день читаю и перечитываю трехтомную «Хронику жизни и творчества А. С. Пушкина», изданную Институтом в 2001–2009 гг.

Юрий Ильич скончался до окончания всей «Хроники», но в томах, которые он успел прочитать, обнаружил и неполноту, и неточности. В целом, благодаря автору книги «Узник России» и составителям «Хроники», могу сказать: не представлял я себе пушкинской фигуры в повседневном существовании и непосредственном окружении. Не было у меня представления о безоговорочном прижизненном признании поэта и столь же распространенном среди современников чувстве неудовлетворенности: не оправдывает гений ожиданий, достойных его исключительного дарования! Мы, следуя Аполлону Григорьеву (часто, не подозревая, что следуем ему, а не кому-нибудь другому), находим в Пушкине всё, однако нам Пушкина разъяснило время. Мы и Шекспира смотрим не того, какого смотрели в «Глобусе» (об этом говорил Бахтин), и Пушкина читаем не того, какого читали современники, они из года в год ждали очередных глав «Евгения Онегина», а «Медного всадника» и вовсе не прочли.

«Это Пушкин был нерасчётлив? Он был очень расчётлив», – Соболевский, из ближайших пушкинских друзей, огрызнулся, читая жизнеописание поэта, в котором тот был представлен существующим в мире сладких звуков. Но какая же расчётливость, если похоронить его было не на что? Пушкин набросал свой словесный автопортрет просиживающего ночами вместо письменного за карточным столом, и тот же «гуляка праздный» на самом-то деле, по мнению друга, хорошо его знавшего, был расчётлив и даже очень расчетлив. Как был расчётлив поэт? В чём проявлялась его расчётливость? Верить ли ему на слово, когда друзьям он сообщает, будто, читая собственное творение, бил в ладоши и одобрительно вскрикивал? Взыскательный художник действительно был доволен? А что если это напускной восторг, за которым скрывается недовольство собой, в чем Пушкина и подозревал Надеждин? Пушкин выдумывал истории из своей жизни – свидетельства читаю в «Хронике». Например, утверждал, будто во время прогулки верхом ему представилась сцена у фонтана, которую он успел забыть, пока добрался домой, созданное им впоследствии уступало возникшему в порыве вдохновения. В самом деле забыл или же создавал миф о себе, как поступал его английский современник Кольридж? Если создавал, то из какого расчета? Чтобы творчество дополнить мифотворчеством?

В скандально нашумевших «Прогулках с Пушкиным» Абрам Терц, он же наш Андрей Синявский, низвел Пушкина до Хлестакова, развивая без сноски мысль Юрия Тынянова о легкомыслии поэта. Легкомыслие и ветреность поэту были свойственны, на это намекал Гоголь, об этом вспоминали друзья. Юрий Дружников называет характер Пушкина вздорным – от такой характеристики может покоробить, но и «Хроника» дает множество тому свидетельств. Однако не хлестаковским же бойким пером создано «Когда для смертного умолкнет шумный день…». Стихи о том написаны: шум отлетел и «с отвращением читаю жизнь мою…». Вопрос для биографа: рука, создавшая элегию, и те же руки тасуют карты колоду за колодой – как связаны с бессмертным творческим созданием легкомыслие и житейская безответственность? Биографий, отвечающих на такой вопрос, я не читал, не отвечает на вопрос и Дружников, хотя не раз говорит о карточной игре и об элегии.

Занимаясь писательскими биографиями, пришел я к выводу: всё известное о писателе – правда, в той или иной мере, даже ложь соответствует характеру оклеветанного, крупица истины есть и в клевете, кривое зеркало искажает реальные черты. Трудно всю правду о писателе соединить в единый облик, потому что недостатки могут оказаться продолжением достоинств, а причинно-следственная связь между ними нам неведома. У Бернарда Шоу в «Докторской дилемме» творцу дают умереть, чтобы жили его творения: публике нет дела до того, что художник был человеком несносным и даже никудышным. На Западе теперь уже принимается за аксиому: «Многие великие художники, композиторы и писатели были отвратительными людьми». Однако не установлена точка отсчета, являлись ли широко известные отвратительные люди в самом деле великими художниками, композиторами и писателями.

Гений и злодейство совместны? Смотря, что за гений и какое злодейство! Ведь нередко свою гениальность доказывают в первую очередь и главным образом отвратительностью, особенно – наглостью и просто подлостью, причем, публику это устраивает: есть, о чём поговорить. Некрологи полны сведений о том, сколько пил и с кем переспал, кому нахамил и кому навредил, то есть насколько отвратителен был творец. Не сообщается или же сообщается походя, чем он собственно был велик, помимо количества выпитого, а также наделанных гадостей. Средства рекламы и всяческих коммуникаций позволяют сделать житейские подробности из жизни писателя интереснее его произведений, общеизвестный облик художника, композитора и писателя действует на воображение публики сильнее его творчества. А если это действительно великие творцы, то в чём проявлялась их отвратительность: был неопрятен, не отдавал денежные долги или невинных совращал?

Пушкинский быт, воспроизведенный Дружниковым, ужасает неустроенностью. Большинство фактов известны по воспоминаниям современников, а также из писем самого Пушкина, но в книге Дружникова, как полагается в документированной биографии, житейские подробности в большинстве случаев проверены, собраны, дополнены и складываются в картину беспорядка, нужды и непрестанной тревоги о завтрашнем дне. «Я могу творить», – пишет Пушкин Вяземскому, создавая «Бориса Годунова», и наше воображение рисует… Мое воображение неспособно нарисовать убогость обстановки и повседневной неразберихи, в условиях которой творил поэт, создавая свою драматическую поэму, которую назвал трагедией: одно из самых сознательных пушкинских созданий, как определили старые пушкинисты, то есть воплощение тщательно обдуманного замысла, все от начала до конца уравновешено. Но пушкинское признание «силы мои достигли развития, я могу творить» стало меня настораживать с тех пор, как стал я интересоваться пушкинскими самооценками, не совпадающими с нашим отношением к тем же его творениям. Зрелость в развитии – коварный момент, итог и начало, итог созревания, начало спуска с вершины.

Пушкин, согласно воспоминаниям, бывало, вёл себя оскорбительно с людьми, которые того не заслуживали, но, по свидетельству Соболевского, поэт успокаивался, испытывая чувство умиротворения, не был раздражителен, когда творил. Это и есть иначе, инобытие гения. Если талант творит, он, мне кажется, становится хорошим человеком, а если пытается творить при исчерпанности таланта, превращается в чудовище.

В каких же пределах проявляется отвратительность: с утра до вечера и каждый день? «За всю жизнь вдохновения наберется, может быть, на пятнадцать минут», – самокритически подсчитал Федор Гладков, небольшой, но – профессиональный прозаик. Значит, хорошим был пятнадцать минут, в остальное время – лучше не подходи. Действительно, почитайте, какими письмами донимал он Горького.

Творческий человек, по моим биографическим наблюдениям, становится мерзавцем, когда чувствует, что дарование его исчерпано. Отказать вдохновение может временно при «писательском блоке» – это бывает приступами, периодами, бывает и состояние уже безвыходное, тогда писатель превращается в «осеннюю муху», кусает кого попало, вымещая чувство исчерпанности. Кто ищет смерти, кто делает гадости, а у нас и доносы писали. Кто оставались отвратительны всю жизнь, были неталантливы, но за счёт непосредственного окружения им удавалось организовать себе славу, поклонники падки принимать участие в творчестве, на них в общем улье капля меда приходится, сказано в чеховском рассказе. Сколько отвратительных людей не попало бы в композиторы («великие композиторы»), если бы музыкальность считалась признаком музыки! Но поклонники с неистовством сектантов твердят о гениальности и создают славу бездарности.

«Как поэт, как человек минуты Пушкин не отличался полнотою определенных убеждений», – свидетельствовал современник. Но даже заслуживающему доверия современнику нельзя простить разграничения всего лишь через запятую двух ипостасей – человек и поэт. Человек свои убеждения высказывал, и, например, когда высказывался Толстой, он казался «среднего ума толстовцем». Но никакие высказывания графа Толстого не выражали полностью убеждений Толстого-писателя, творчески те же убеждения он выражал иначе. Пушкин высказался об этом различии, говоря о Байроне, который, согласно пушкинским словам, «в поэзии исповедовался невольно», а высказываясь в мемуарах, «он бы лгал». Это не значит, говорил бы неправду, он бы не выражал себя с полнотой в меру дарования. Слова поэта и являются его делами, поступками поэта, о чем сказал именно Байрон, – только творения полностью выражают поэта. В поэзии Пушкин добивался полноты выражения своей мысли, между тем его же мысль, любимая мысль, могла быть предвзята, и рассуждает Пушкин об этой разнице в набросках предисловия к «Борису Годунову» – произведению драматическому, призванному показать истину без видимого вмешательства автора.

Набросанный Пушкиным титульный лист «маленьких трагедий» содержит жанровое определение – «драматические изучения», то есть штудии, les etudes, studies, однако не научные, не риторические, не изложение воззрений на страсти роковые, а сценическое представление страстей без примеси «любимой мысли» автора. Автор «драматических изучений», не высказываясь (под влиянием «Шекспировских характеров» Хэзлитта) выводит на воображаемые подмостки разные человеческие характеры, действующие, как и положено в театре, без предварительных рекомендаций, мы сами должны, увидев, распознать гения и отличить его от находящегося рядом с ним ремесленника. В очередном этюде появляется одержимый жаждой обогащения богач и тут же его сын-мот, лишенный родственных привязанностей. Вот честолюбец, утверждающий себя победами над женщинами и погибающий от пожатия мужественной «каменной десницы»… Все эти проблемы касались и занимали человека, но что тот же человек этой демонстрацией хотел сказать как поэт? Хотел не сказать – показать, а наша участь смотреть, делая самостоятельные выводы[150].

Так совместны ли гений и злодейство? В поисках пушкинского ответа следует посмотреть показанное в драматическом этюде «Моцарт и Сальери». Представлено без комментариев драматически, иного выражения той же мысли нет. Это всё, что мог высказать поэт как поэт, это и есть иначе, о чем и Толстой говорил: объяснить роман, значит, повторить роман от начала и до конца. У писателя как писателя не должно быть полноты выражения помимо его творений. Если же Толстой свои убеждения высказывал, то сам признавал неполноту такого выражения.

Что же выходит, человек – сам по себе, а поэт или прозаик сам по себе? Нет, человек и творец едины, а выявить их единство – задача, какую пока что никто из биографов не решил. Джордж Генри Льюис, биограф Гете, думал добиться полноты, но ему и двух томов на это не хватило. Не обилие фактов и не объем творчества выходят за рамки – не найден способ соединить то и другое. Однажды мы с профессором Симмонсом продолжили разговор о биографическом жанре в присутствии его жены. Перебирали немощи и грехи пишущих. Сколько пил? С кем жил? Слушая нас, жена возмущалась: «Почему писатель должен вести порочный образ жизни?». «Это нормально», – пояснил супруг. Надо было видеть взгляд, брошенный на мужа женой, жившей в местах, которые послужили обстановкой пьесы Торнтона Уайльдера «Наш городок» – драма бессобытийно-сти благополучной жизни.

Викторианство, время ханжества, когда «очищали» Шекспира, оставило последующим поколениям в наследство уравнение хорошего писателя с хорошим человеком. Затем наступила пора демистификаций: от мифотворчества через умолчания к разрушению. Началось с небес, с «Жизни Иисуса» Штрауса, читая которую, Толстой спрашивал: «Зачем мне знать, что и Христос ходил на час?». Такой партикулярности в том сочинении нет. «Ел и пил, как человек», – не далее того, можно, разумеется, предположить, что и в остальном – как всякий человек. Движение авторской мысли направлено к омирщению священного лика. Толстой с помощью житейских подробностей демистифицировал ореол великого человека – Наполеона. Выходит, проблема нешуточная, если писатель осудил приём, столкнувшись с ним у других авторов, затем, впадая в противоречие с самим собой, использовал в своём творении, ответив на вопрос, им же поставленный: «Зачем знать?» Когда Джордж Генри Льюис как позитивист представил личность Гете со всеми биографическими фактами, включая недостатки, он недостатки уравновешивал неоспоримыми достоинствами, приговаривая: «Не всякий с такими недостатками обладает теми же достоинствами». У проницательного биографа недостатки и достоинства всё-таки остались не связанными между собой причинно-следственно. Однако Льюису стали подражать, представляя писателей «в халате», как называлась книга об Анатоле Франсе. Начиная с эссеиста Литтона Стрэчи и популярного у нас его подражателя Андре Моруа, великих стали всячески снижать житейски, подглядывая за ними в замочную скважину и выкладывая всю подноготную, в итоге разрушая одну за другой легенды. Подглядывание – взгляд лакейский, но не всякий лакей – Смердяков. Служивший Байрону верный Флетчер, имея, как никто другой, представление о слабостях своего господина, однако понимал, кому служит. Слуга доподлинно знал своего неустойчивого по характеру хозяина. Его Светлостью, по свидетельству лакея, «могла вертеть любая баба», но, согласно тому же лакею, его барин был человеком, каких больше не было и нет. Не читал я более уравновешенного представления о Толстом, чем воспоминания слуги, с барином ходившего по святым местам, а барин, по свидетельству слуги, старался отречься от удобств и не мог без них обойтись. «Герой для своего лакея», – воспоминания слуги Джека Лондона. Кореец Наката не разоблачал хозяина, когда рассказывал, как тот писал, насвистывая и прихлебывая каждые двадцать минут виски: ведь писал! Создавал ли его хозяин в это время шедевры или дежурную продукцию, слуга не судил. В отношении слуги к хозяину сказывалась народное чутье: такие люди, как Джек Лондон (Марк Твен, Синклер Льюис), выражают органические проблемы своей страны и своего народа, как у нас выразителями явились Островский и Гончаров.

Из записной книжки Вяземского: «Мало ли что исходит от человека! Но неужели сохранять и плевки его во веки веков в золотых и фарфоровых сосудах». Незначительные события в жизни творца могут иметь значение, если их удается связать с творчеством. Бытовые подробности называют «счетами за стирку», но сколько извлекли из судебных протоколов, в которых как свидетель упомянут «Шекспир из Стрэтфорда»! Не будь легальных бумаг, продолжали бы сомневаться, существовал ли Шекспир. Счет за стирку и любая сама по себе малозначительная справка обретает значение в ряду прочих биографических фактов, вроде фрагмента загадочной картинки, позволяющего уточнить, где и когда, сдавая белье (или всего лишь сплевывая), находился писатель. Нет лишних или ненужных фактов, если факты необходимы для того, чтобы представить себе, что там и тогда создавал творец.

Перебирая грязное белье, можно ли бросить тень на великого писателя бытовыми подробностями, сплетнями и слухами? Потускнеет ли вечное слово, оставшееся нетленным после всех оценочных колебаний? Недавно мне попался, по моему, убедительный, хотя, быть может, непреднамеренный, ответ на этот вопрос. Вышла книжка о Чехове, написана преподавательницей из Иерусалима, издана в Москве[151]. Того рода биографическое сочинение, каких у нас, по мнению Симмонса, не было: с пониманием и на основе хорошего знания материала рассматривается жизнь писателя как всякого человека. Никто ещё, насколько мне известно, так пристально не всматривался в житейский облик последнего из русских классиков. «Святой Антоний» интеллигентских святцев оказался омирщен, Чехов стал похож на свои фотографии без ретуши. Если под такой фотографией убрать подпись, не угадаешь, кто это. Зато с исчезновением ореола, при ярком свете, проступило литературное явление: докторский, смягчаемый улыбкой, но в сущности безжалостный, диагностический взгляд на людей, выраженный изумительным русским языком. Не уверен, что автор книги преследовала именно эту цель, но показала: каким бы ни был Чехов-человек, тень на Чехова-писателя бросить невозможно.

А почему мне кажется, будто ответ, хотя и верный, однако непреднамеренный? Написал я автору, Елене Толстой, комплиментарное письмо и, судя по ответу, очень сочувственному, у неё не возникло мысли о таком же подходе к другим писателям. Чехов выдержал её пристрастную проверку, но пробери она многих, в том числе ею любимых, прославляемых писателей, какие остались бы от них косточки! Если бросить столь же требовательный взгляд на фигуры, ныне называемые культовыми или знаковыми, стало бы видно, что это – слава самомнения, раздутая единомышленниками, преследующими свои интересы – согласованно-организуемая культура, обозначенная Ливисом. На ярмарке литературного тщеславия поклонники, они же политические спекулянты, сбывают одурманенной публике «непризнанных гениев» в упаковке преследований с этикеткой затравленный. А прославленные были паршивыми людьми, они же были и плохими писателями.

После Пушкина и Лермонтова о любви, мне кажется, не писали у нас, как Ахматова, и неважно, что за любовь, лесбийская или киприйская. Безразлично поэтически, что означает позднее ахматовское признание в привязанности к мужчине, молодому, кажется, рыжему, который для неё «женщиною был»[152]. Неважно, кому адресованы сонеты Шекспира и романсы Чайковского, не играет роли наше знание или незнание адресатов «Отворил я окно» и «День ли царит». Это – творчество. А биография? Что за биография без подробностей? Не Ахматова ли писала о мусоре, на котором всходят стихотворные цветы? «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи», – небрезгливость искусства, о которой говорил Герцен. В биографии без бытового «сора» не обойтись. Что угодно, без ограничений, подлежит искусству настолько, насколько искусство, по словам Герцена, «всё может изобразить», возвышая всякую случайность, как Офелия своими песнями «печальные мысли, горе, страданье, самый ад превращает в прелесть и красоту» (подстрочник М. М. Морозова)[153]. Чем ниже предмет, тем выше должно быть искусство!

Так надо или не надо знать биографию писателя? Знание биографии, мне кажется, должно быть наивозможно полным, либо к литературным жизнеописаниям не стоит и обращаться. «Стихотворение живет само по себе», – вторя Реми де Гурмону, но без сноски, говорил Элиот. Следом за Элиотом, который прятался, как нимфа, от биографов, отрицали биографический подход. Но чем ослепительнее красота произведения, тем сильнее наше желание узнать, кто же это создал, каким был человек, творение которого мы читаем? Если даже не знают биографии, все равно рисуют себе облик сочинителя. Иногда, вопреки фактам, верят мифам и даже строят на этих шатких основаниях творческие теории. Не лучше ли знать, что за человек был писатель, и зачем поэтессе понадобился мужчина как ещё одна женщина? Нежелание знать биографию мне кажется жеманной игрой в безразличие. Просто безосновательна экстраполяция по-старинке: поэт хороший, значит, хороший человек, причем, кто так полагает, тот и не знает, каким же на самом деле был человек. Один знаток романов Фолкнера, ещё до появления фундаментальной биографии, составленной Блотнером, уверял меня, будто Фолкнер в рот не брал хмельного. Это безнадежный алкоголик!

Из разговоров с Паперным, изучавшим записные книжки Чехова, мне стало ясно, насколько по мере погружения в материал меняются давно принятые понятия о писателе. Зиновий Самойлович рассказывал, что для него утратило смысл общепринятое представление о переломе в чеховском творчестве: начал юмористом, стал пессимистом. На самом же деле безнадежность, которую современники увидели у позднего Чехова, изначально гнездилась в его ранних, особенно драматических произведениях. В двадцать пять лет Чеховым была написана одноактная пьеса «На большой дороге» – густоту непроницаемого мрака этого произведения трудно себе представить в пересказе, надо прочитать. Пьеса, вовсе не касавшаяся политики, была запрещена, но даже когда запрета уже не было, Станиславский отказался её репетировать. «Этого нельзя показывать нашему зрителю», – сказал создатель театра, который считался Театром Чехова. Глава театра имел в виду зрителей, приходивших в созданный им театр проникнуться сознанием неустроенности жизни и в то же время уйти с надеждой увидеть небо в алмазах и намерением посадить новый сад. У Чехова это называлось комическими сценами, а Станиславский видел в том тяжелую драму: его зрители не стали бы смеяться над собой.

На неполноте наших биографических сочинений мы с американским биографом русских классиков сошлись. Воспоминания Лидии Авиловой, влюбленной в Чехова (не без взаимности) опубликованы с купюрами. «Если бы удалось мне увидеть рукопись Авиловой, я бы включил новые сведения во второе издание моей чеховской биографии», – говорил Симмонс, полагая, что сближению Чехова с женщинами, а также замужеству его сестры мешало нечто, что в указателе к новому изданию чеховской биографии, написанной американским русистом, следовало поместить на «и», прямо говоря, инцест.

Прежде чем помогать Симмонсу в его изысканиях, я стал расспрашивать специалистов. Наши институтские чеховеды на такой вопрос ответа не имели. Когда к нам приехал Симмонс, они ещё не касались некоторых житейских обстоятельств, хотя, например, знали, почему Чехов, объехав чуть ли не полсвета и думая ехать ещё дальше, вдруг повернул домой: не хватило средств следовать по намеченному маршруту или… Сотрудники Чеховской группы даже лечебные рецепты найдут, но ничего такого не пожелает слышать Михаил Борисович Храпченко. Сколько бы ни предъявляли ему медицинских справок, академик-секретарь Отделения языка и литературы не разрешит доискиваться причин преждевременного возвращения и своей рукой вычеркнет ночь любви, проведенную Чеховым на берегу Индийского океана, а затем запечатленную со всей живостью чеховским пером. Члены редколлегии будут его молить, упрашивая оставить снятый текст в томе чеховской переписки, однако останется неприступен глава советского литературоведения.

А что сказал бы наш шеф, который сам излишествам не придавался, курева не выносил, хмельного не терпел, и раз в жизни, занимая пост Председателя Комитета по делам искусств, запьянел в присутствии Сталина по требованию Берии, после чего тут же отключился, потеряв сознание, а когда пришёл в себя, его бережно поддерживал Ворошилов. Что бы Михаил Борисович сказал, услыхав, в чем состоят истинные интересы нашего первейшего идеологического врага?

Озадачил меня ответ сотрудников чеховского музея-усадьбы в Мелихово, когда я им задал вопрос, есть ли основания думать, как думает Симмонс. «Вас отсюда выдворят, если вы будете об этом спрашивать. Наш директор платонически влюблен в Марию Павловну», – такой я получил ответ. Иначе говоря, не правда или неправда, а не надо и доискиваться. А ведь надо бы задуматься (уж если думать) и над пушкинским отношением к сестре. Была ли l’amour de son soeur ещё одним «подражанием Байрону», как было, по словам нашего поэта, его намерение заняться верховой ездой.

Ныне не выдворят и даже ещё порасскажут, но как? Раньше нельзя было узнать, чем же классик болел, теперь, что ни биография, то обвал клинических сведений. Первым делом, говоря о Толстом, вместо «зеркала революции», упоминают венерическую заразу, подхваченную великим писателем в молодости. Упомянуть – почему не упомянуть, но зачем? Телефонная книга нужна, чтобы узнать номер телефона, однако из телефонной книги нельзя узнать характер человека, который телефоном пользуется. Биографии, представляющие собой скопище фактов, нужны наряду с академическими полными собраниями сочинений для специалистов.

Подобием такой хроники представляет собой труд секретаря Толстого Н. Н. Гусева, продолженный Л. Д. Громовой-Опульской. «Материалы к биографии» – так называется двухтомник, незаменимый для справок, но с читательской точки зрения – пропедевтика, обещание биографического описания. Жизнеописания Толстого Николай Николаевич на себя не брал.

Если Юрий Дружников назвал пушкинский характер «вздорным», то такова summa summarum впечатлений друзей и недругов, мужчин и женщин, лиц официальных и случайных, отзывы отвечают такому впечатлению, ханжеством было бы это отрицать. Но впечатление – не определение. Однако Юрий Дружников дал определение, назвав Пушкина холериком, а новейший биограф называет невротиком.

Разве дело литератора ставить диагноз? У меня было намерение назвать графоманом Дефо: объем им написанного не поддается охвату и, кажется, Дефо продолжает писать, скрываясь за анонимами, секреты которых раскрывают уже в наше время. Меня уберегла от ошибки друг нашей семьи, врач-психиатр Людмила Николаевна Валуева, причем не сама внесла исправление, а переадресовала к своим сотрудникам, специалистам по разным одержимостям. В беседе со специалистами привел я известное о том, сколько настрочил создатель «Необычайных приключений Робинзона Крузо», которые в списке его сочинений числятся под номером 413-м. И я услышал: «Нет, это не графомания. Таких людей мы называем акцентуирова-ными личностями». Для тех, кто так судил, то был вопрос практический: кого поместить в лечебницу, а кого оставить в покое – пусть пишет, сколько душе угодно. Что дало основание Юрию Дружникову считать Пушкина холериком, я не знаю. Новейший биограф, занимаясь самодельной диагностикой, ссылается на авторитеты, но что за авторитеты? Автор «психической» биографии поэта апеллирует к фрейдизму, однако у нынешних психиатров фрейдизм считается чем-то вроде беллетристики на психиатрические темы[154]. Но даже если психоаналитики подтвердят, что либидо стимулирует творчество, это их вывод. Мы вправе спросить «Ну и что?». Из бытового сора растет поэзия – как растет? Если сексуальная агрессия диктует, она же не составляет смысла строк:

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц…

Всё, что о желании бежать из России Пушкин писал как поэт, выражает нечто иное, а не всего лишь (безусловно!) установленную Юрием Дружниковым цель поэта как жителя Российской Империи получить разрешение на выезд, и ещё неизвестно, с какими намерениями. В письме к другу Пушкиным сказано с несомненной искренностью: «Если царь даст мне свободу, то я и месяца не останусь». Но в родившихся тогда же поэтических строках, адресованных тому же другу, те же переживания выражены иначе, с полнотой, превосходящей досаду из-за неполучения загранпаспорта:

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун земли союзник.

На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник.

Дружников показывает подоплеку произведений Пушкина, он пытается события из жизни поэта связать с его творчеством, но сказанное биографом о творчестве действительно напоминает, простите, школьные учебники литературы советских времен. Биограф не перестает поносить советские времена, иногда, впрочем, признавая, что такое бывало и в другие времена, и даже в других странах, но для

Дружникова «Так море, древний душегубец» ещё одно доказательство пушкинского желания эмигрировать. А это лишь повод создания стихов, выражают же стихи нечто иное, по-другому невыразимое.

Стихотворение «Пророк», Пушкинское творение того же времени, отражает, по обоснованному допущению Юрия Дружникова, изменение общественного положения поэта после встречи с царем. Однако биограф идёт дальше. «Нам представляется, – пишет Юрий Дружников, – что стихотворение “Пророк” и верховная аудиенция связаны не только временем написания, но и внутренне». Как же связаны? «Автор услышал голос свыше: ступай и – “глаголом жги сердца людей”» – Дружников думает, что имеется в виду верховная власть. Что же, поэт решил вещать по царскому указанию? В таком же прикладном духе истолкован и «Медный всадник»: цель Петра оправдывала его средства, и надо быть сумасшедшим, чтобы выступить против царя. Когда я это прочитал, пришли на память наши школьные годы, когда мы писали сочинение «Пьеса “На дне” как обвинение самодержавия», и один из нас обнаружил в горьковской пьесе обвинение поистине ужасное: «Самодержавие притесняло обитателя ночлежки Актера до того жестоко, что он даже забыл свое любимое стихотворение». А у знающего биографа получилось, будто самодержавие, держа поэта «на цепи», его же вдохновило:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Нет, прав был Ричардс: стихи – не о чем-то, стихи есть что-то, выражение иначе невыразимого, и такие стихи живут собственной жизнью (слова Т. С. Элиота без сноски на источник – Реми де Гурмона). Читатель вправе интересоваться биографией создавшего «Что в имени тебе моем», и читатель найдет у Юрия Дружникова не уложившиеся ни в какие биографии сведения о человеческом чудовище – отвратительной особе, послужившей адресатом волшебных строк. Насколько рассказ о непохвальных эпизодах в жизни поэта объяснит нам возникновение пленительных стихов? Ничто иное, кроме поэтических слов, в делах поэта как поэта не имеет значения.

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

Поводом для создания волшебных строк послужило поэту чудовище в человеческом обличье – не читавшим книги Дружникова нельзя себе представить, что за чудовище. Но пока биографам удается установить поводы творчества, а выражение иного станет понятным в будущем, по мере разгадывания ещё не разгаданных загадок жизни.

Советолога и русиста Симмонса занимали интимные подробности, и я приложил усилия, чтобы помочь ему узнать нужное. Авиловская рукопись, которая интересовала американского биографа Чехова, хранилась не в ЦГАЛИ, а в ЦГОАР, не в литературном, а в государственном архиве, что придавало ей таинственности. О чем признания «чайки»? По каким причинам писатель отверг даму, без собачки, зато с детьми? Бумаги на официальных бланках, просьбы, заверенные внушительными подписями, – всё было сделано, чтобы, наконец, в порядке исключения, наш идейный враг был допущен к нашим интимным литературным тайнам. В ожидании Симмонса я стоял на Пироговской против угрюмого здания с узкими продолговатыми оконцами, ибо и свет должен был проникать в это капище в строго ограниченных пределах. Сиял веселый солнечный день, и по контрасту с полуденной яркостью исследователь, когда он появился в дверях на выходе, выглядел особенно мрачным. «Ничего там нет», – буркнул Симмонс. Изъятия, сделанные для печати и прочитанные им в рукописи Авиловой, не содержали для него интересного, и пошли мы с ним солнцем палимы. Вдруг, вспомнив что-то, американец спросил: «Куда вы предлагали пойти? В жизни на бегах не бывал».

Когда Симмонс приехал и определили меня к нему в помощники, получил я в езду гнедого «Трагика» Тульской племконюши, так и сказал гостю, что мне доверен племенной рысак, которого надо готовить на приз, и не лучше ли наши беседы и встречи перенести поближе к лошадям. «Герцен, – добавил я, стараясь воздействовать на заокеанского специалиста по России, – бывал на бегах».

Макашин не позволил мне осветить эту тему, которая ему показалась неуместной, но и в разговоре с профессором Симмонсом я не учел, что, говоря о Герцене, пришлось бы затронуть его разочарование в Западе. Друг Симмонса Исайя Берлин писал о Герцене, всё написал, кроме разочарования, не упомянул разочарования в своей пьесе о Герцене и драматург Том Стоппард, он исходил из книги Берлина.

Симмонс от фактов не уклонялся, но предпочитал не поднимать вопросов о Герцене в средоточии изучения-издания его сочинений. Так или иначе образовалась пауза, её и требовалось заполнить.

«…Повесть “Холстомер” это история лошади. Идея такого произведения владела им с давних пор».

Эрнест Симмонс. Лев Толстой. Лондон: Издательство Хейнемана, 1949.

Не мог я предвидеть впечатления, какое ипподром произведет на советолога. Не лошади поразили его, а социально-экономическая подоплека бегов. Пришлось нарушить индульгенцию, выданную мне Тигранычем. В любое время мог я ездить на класснейших лошадях, возле которых и постоять рядом доводится не каждому, но условием круглосуточного доступа в святая святых, на призовую конюшню, была непричастность к азартной игре. Ради Симмонса я сделал исключение. Прямо перед началом бегов явились мы к наезднику, с которым меня конюхом собирались отправить в Англию, и я попросил его пометить в программе, на кого ставить. «Прибыл, понимаешь, в последнюю минуту! Разве так серьезные дела делают?» – ворчал Константин Кочиашвили, но все-таки задал вопрос: «Деньги твой американец принесет?». Я поручился за Симмонса. Тогда Костя сказал: «Ставь на меня».

Мы поспешили в трибуны. Симмонс сделал ставку. Раздался звонок на старт. Пошли! Друг не подвел. Симмонс получил в кассе выигрыш, и едва я сказал ему, что надо поделиться с наездником, он воспринял это как само собой разумеющееся, лишь спросил: «Какой процент?» Процент его не удивил и даже вполне устроил. На социалистической земле советолог своими глазами увидел буржуазные отношения. «Как у нас», – сказал он. Вот это понравилось ему больше всего. «Просто Питирим Сорокин», – усмехнулся Симмонс, ссылаясь на источник идеи конвергенции. И в самом деле в 90-х ипподром оказался готов к внедрению рыночной экономики, ресторан «Бега» стал казино. «Какие люди играют?» – при встрече спрашиваю знакомого официанта. Отвечает: «С деньгами».

Правда, конвергенцию приписали Сахарову, но давным-давно, когда допустили меня в спецхран, я, отклоняясь от разрешенной мне тематики, прочел сорокинскую статью. В свое время Кропоткин, споря со Спенсером, вопреки борьбе за выживание выдвинул кооперацию, а Сорокин конфронтации противополагал конвергенцию. «Отец» примирительного направления в социологии предсказывал, что социализм будет превращаться в капитализм, а капитализм обретет социалистические черты, и борцы, как у Данте, будут врастать друг в друга. В Америке на предсказание не обратили внимания, у нас статью Сорокина закрыли как клевету, а потом идею приписали Сахарову.

Зазвучал «Марш победителей», Костя триумфатором явился перед трибунами, публика возликовала, а сверху на беговую дорожку из гостевой ложи пала тень уникального уса. Ни с каким другим усом спутать было нельзя. Стоило только поднять голову и взглянуть на гостевую ложу: «С неба полуденного жара не подступи. Конница…» И тут же азартная игра, как при буржуях. Радости Симмонса не было границ. Он даже пропел: «Эй, ямщик, гони-ка к…» Полагая, что время пошло-таки вспять и пора гнать туда, куда гнали в сходных обстоятельствах, советолог спросил: «Есть куда поехать к цыганам?» Прежде надо было отдать наезднику должную долю нашего выигрыша.

Закат пылал, беговой круг остывал от кипевших на нем страстей, посреди высокой травы, у противоположной прямой, словно черти на болоте (так они выглядели на фоне горящего небосвода) советолог с наездником делили выручку – смешные деньги по нынешним временам. Цыган мы не нашли, но публика в ресторане рванула такой рок-энд-ролл, что у советолога, желавшего выяснить, готовы ли мы плясать под их музыку, нижняя челюсть отвалилась от изумления, и чуть не выпала из открывшегося рта дымящаяся трубка.

Со временем Симмонс мне прислал все свои книги. Биографии Пушкина, Толстого и Чехова в силу их вынужденной безвредности я получил беспрепятственно. Труды, вроде «Введения в русский реализм» и «В зеркале советской литературы», осели в спецхране. Однако сборник со статьей о беседе с таксистом, не Главлит, а Симмонс не счёл нужным мне посылать. Подверг себя собственной цензуре, сам себя «закрыл», словно мне знать не полагалось, что биограф русских писателей печатает работы, написанные на основе разговоров с московскими таксистами. Много лет спустя услышал я от американца моих лет и такую историю. Моего американского сверстника, тогда аспиранта, Симмонс вызывал в Посольство США на проработку. В обязанности учёного-русиста и советолога входила не только полевая работа среди нашего населения, но и надзор за американскими стажёрами. Стажер получил от Симмонса выволочку: занимался не тем, чем нужно. Пушкиным занимался, а не тематикой, какой в то время, вступая в контакт с таксистами, занимался американский биограф Пушкина. Когда же сборник со статьей Симмонса попал мне в руки, всплыл в моей памяти Родионыч, пришептывающий «разведшик», вспомнились бега и ресторан с рок-энд-роллом, – один из сигналов, насколько мы, по мнению экспертов и прежде всего составителя и редактора сборника «В зеркале советской литературы», созрели для компромисса с Западом.

«Если мы покончили со старым,

Так и ночи эти отошли».

Слова Подревского, музыка Фомина.

После бегов и ресторана Симмонс чувствовал себя окунувшимся в нашу жизнь. Какие бы разговоры он прежде ни вел без моего посредничества, советолог оставался на обочине. Запросы у него были скромные. Интимные подробности! Новый человек! Сравнить ли со скандальной ситуацией перестроечных времен? Не старомодный, благорасположенный к русским, занятый тайнами из частной жизни наших классиков и взглядами московских таксистов на человека коммунистической эры, находившийся на подозрении у сенатора

Маккарти профессор, нет, движимый идеей уничтожения СССР ненавистник будет допущен к секретным политическим документам. Открыли чужим, что скрывали от своих. Допуск противника, куда мы и не мечтали заглянуть, – угрожающий треск почвы, разверзающейся при землетрясении. Трещины, начиная с той, что между идеологией и литературой обнаружил Симмонс, бежали по всей нашей земле. Их не хотели видеть, и не было, кроме подкручивания гаек, других скреп, были послабления, они только разлагали и расслабляли.

К закрытым материалам ненавистника допустила заведующая архивом. Её на общем собрании в Институте стали прорабатывать, и она вымолвила со слезами: «Разве допустила бы я по своей воле?» Чья была воля, спросить не решились, но как же так, велят и прорабатывают? Левая рука не знала, что делала правая? Очевидно, левая и правая тянули в разные стороны. Глава американского проекта по изданию советских партийных документов, допущенный, когда нас придерживали, не только издал наши секретнейшие архивы, но выпустил воспоминания о том, как ему это удалось. Мемуарист поёт хвалу Александру Николаевичу Яковлеву, «истинному интеллектуалу», своей властной поддержкой он обеспечил успех проекта[155]. Держать своих и пущать чужих – чтобы безнаказанно давать жандармско-либеральные директивы, безусловно, требовался, интеллект самого высокого уровня. Симмонс пожимал плечами, наблюдая, как с помощью дырявых словно решето запретительных мер создавали мы прославляемых на Западе мучеников, но чтобы коммунистическая власть подрывала саму себя – такая ситуация поставила бы отца советологии в тупик.

На последнем Конгрессе советологов директор Гуверовского института революций, гражданских войн и мира, Александр Далин, сын известного меньшевика[156], не лучше завархивом, попал в проработку, отвечая на вопрос, почему проглядел он Горбачева. На том же Конгрессе с докладом о советской экономике выступал сотрудник Центрального Разведывательного Управления, он сообщил, что Михаил Горбачев получил устойчивую экономику. Маршалл Голдман говорит, что ЦРУ завышало наши промышленные успехи, чтобы оправдать расходы на свою деятельность, допущение советолога историки проверят, но участники конгресса, подобно персонажам «Вишневого сада», будто и не слышали. Им было не до нашей экономики, они решали, кто будет нами управлять после Горбачёва. «А как же Горбачев?» – спросил я сидевшего рядом. Он махнул рукой: «Горбачев – это свингмен». Я проверил: жаргон баскетбола, игрок, не имеющий позиции, играет, где потребуется. Тут стали допрашивать Далина, взялись с пристрастием у него добиваться, как мог глава учреждения, где изучают социальные катаклизмы, не предвидеть грядущего краха СССР, и директор Института войн и революций воскликнул тоном нашей без вины виноватой заведующей: «Кто же мог себе представить, что во главе Коммунистической партии окажется пошедший против своей собственной партии?!» Называемое перестройкой было проектом приватным, в интересах узкого круга.

«Россия, пожалуй, более чем какая-либо из великих европейских держав, в течение многих веков была открыта для всепроникающего влияния со стороны своих многочисленных соседей».

Эрнест Симмонс. Английская литература и культура в России. Гарвардский университет, 1935.

Симмонс рассказывал, как, работая над диссертацией об англорусских связях, он вчитывался в дневник нашего посла при дворе королевы Елизаветы I. Российский посланник мог видеть Шекспира! Для Григория Микулина и Виргинио Орсини, легата итальянского, была Шекспиром поставлена «Двенадцатая ночь». «Как же я надеялся, – вздыхал Симмонс, – найти в дневнике имя Шекспира. Но русские ушли со спектакля!» Английские и американские шекспироведы полагали, что Микулину посоветовали не оставаться на представлении будто бы потому, что в комедии содержатся колкие намеки на него. Пригласили и собирались оскорбить? У Симмонса я спросил: ведь в шекспировской комедии на потеху выставлен не русский посол, а дворецкий Мальволио, лицемер и дурак набитый, которого сообразительная и предприимчивая, прикинувшаяся послом, Виола обводит вокруг пальца. Симмонс не возражал: выдуманные объяснения – выходка, характерная для застарелой англосаксонской неприязни к русским. А уход Микулина со спектакля объяснили совместными усилиями Алексеев с Лесли Хотсоном: русский посол со свитой удалился до начала представления, потому что православным было негоже развлекаться в канун светлого праздника, в ночь перед Рождеством. Значит, англичане прием назначили не вовремя? Тоже шла холодная война и наперекор разрядке действовали силы сдерживания. Королева, как любые правители, окружена враждующими между собой придворными, среди них были и русофобы.

А Шекспир? С приходом к власти короля Джеймса Стюарта его труппа приблизится ко двору, король будет Шекспиру благоволить, а когда в России начнется смута, Джеймсу, ради наведения порядка, будет предложено занять Московский престол. Историкам ещё предстоит разобраться в противоборствах и кознях Смутного времени, а шекспироведам – в театральной обстановке при дворе шекспировской поры. Во всяком случае Шекспир в политике оставался государственником и, очевидно, связь с Россией считал выгодной для своей страны. Семь раз у него в пьесах упоминаются московиты, иногда иронически, но без неприязни. Всё больше наших соотечественников появлялось в Лондоне, открытие Московии деловые англичане приравнивали к освоению Америки. Из России в Англию «по балтическим волнам» шел вывоз леса и сала. Как предмет российского экспорта Шекспир упоминает черную икру, «закуску для генералов», которую он сделал метафорой образцовой пьесы («Гамлет», II, 2, 441). Английские купцы добились запрещения антироссийского сочинения Джайлса Флетчера «О Московии», не желая из-за книги портить наладившейся негоции. Российские постсоветские историки, поддаваясь патриотическому чувству, третируют как «книжонку» скопище разнообразных сведений, доклад английского дипломата в триста страниц убористого текста, какого в самой России не составили. Так ли надо обращаться с источниками, даже если они анти? Флетчер был озлоблен и пристрастен, почему-то считая, будто православная Россия клонится к папизму, но любознательностью и острым глазом обладал. Шекспиру книга Флетчера могла быть известна ещё в рукописи: автор книги – дядя Джона Флетчера, драматурга, с которым Шекспир сотрудничал. Особенности социального положения Шекспира в елизаветинском обществе до сих по не выяснены достаточно определенно, а положение было переменчивым, промежуточным, что вообще характерно для людей «свободных профессий», так называемой творческой богемы. Шекспир, по свидетельству современника, совратить себя не дал, не распутничал, но среди распутных вращался, однако некоторых его связей, как сыск, предпочитают не касаться, не рассматривают особенно пристально бисексуальных отношений с женщинами и мужчинами. Шекспир – промышленность, общедоступный облик величайшего писателя должен выглядеть приемлемо для самых разных его соотечественников. По крайней мере установлено, что он читал ещё неопубликованное и ходившее в определенных кругах по рукам, куда, стало быть, он имел доступ.

О книге Флетчера Симмонс не раз заводил разговор. Английский посланник, восхищаясь природными ресурсами нашей страны и поражаясь выносливости её народа, возмущался российскими учреждениями. Англичане в своих торговых интересах книгу сначала запретили, потом, когда торговля разладилась, опубликовали. В России книгу продержали под гайкой триста лет, в конце концов перевели и отпечатали в ограниченном числе экземпляров для распространения по списку для царя, великих князей и высших церковных лиц. Однако, поразмыслив, решили, что ни царю, ни братьям, ни дядьям его, ни митрополиту с причтом, портить настроение разоблачительной книгой не стоит, и все экземпляры перевода были уничтожены. Знакомо? У деда-воздухоплавателя имелся оттиск старого и единственного реферата по той книге, сделанного Юрьевым, но историк говорит о злоключениях перевода больше, чем о содержании оригинала. Дед же надеялся найти в нем отголосок истории «Русского Икара», рязанца Крякутного, а также сведения о строительстве заезжим немцем Шварцем воздушного шара, чтобы с воздуха забрасывать и сжигать ракетами польских интервентов. Затея не удалась, но, как рассказывал дед, остатки шара долго сохранялись в подмосковном селе Троицком.

Зная помимо услышанного от деда, что значит Флетчер помимо летания, я, переводя разговор на другое, делился с Симмонсом замыслом повести «от лица» русского медведя, которого вывезли в Англию для травли бульдогами, а медвежий садок дверь в дверь с «Глобусом», рев «свирепых космачей» заглушал монологи. Шекспир собирался использовать медведя на сцене живьем, кроме медведя-персонажа, который в «Зимней сказке» сжирает несчастного путника. О подобных нападениях были полны сообщения англичан, им, чтобы добраться из Архангельска до Москвы, приходилось проделывать длинное и опасное путешествие по диким лесам. Там же, в «Зимней сказке», главное женское лицо – дочь Российского Императора, жертва ничем не заслуженного поругания, однако она говорит: «Я рождена сочувствовать – не мстить». Откуда взял Шекспир это всемирное сочувствие?

Симмонс допускал, что наши люди могли быть знакомы Шекспиру: у него упоминаются сведения о России, полученные, как видно, из первых рук, поскольку тех же фактов в печатных источниках не нашлось. В комедии «Напрасные усилия любви» появляются «замороженные московиты». Что значит замороженные? Держался я традиционного истолкования, исходившего из связи морозов с Россией, но меня заставила изменить мнение фраза Миши Задорнова. Нет, не морозы! Шекспир мог своими глазами видеть на русских лицах, согласно Мишиным словам, «выражение озадаченности с озабоченностью», с шекспировских времени сохранившееся до наших дней. Сужу по себе: у меня на лице обычно точно такое выражение – возмущает мою жену и настораживает зарубежных собеседников. Заграницей меня с тревогой спрашивают: «У вас что-нибудь случилось?» Ничего не случилось, просто я – московит.

«Если хорошая литература способствует революции, то революция не обязательно способствует появлению хорошей литературы».

«В зеркале советской литературы» Под ред. Симмонса.

О чём только мы с ним не говорили! Симмонс постоянно вспоминал свои аспирантские годы, которые он провел в Советской России. В то далёкое время, работая над своей диссертацией, он снимал комнату рядом с Трубной площадью у спекулянтки-фарцовщицы, и была его квартирная хозяйка готовым персонажем для комедии в стиле «Зойкиной квартиры». Пьеса эта находилась под гайкой, когда Симмонс вспоминал свою квартирную хозяйку. Снимал он даже не комнату, а половину комнаты, ещё точнее – только кровать, отделенную от ложа самой хозяйки лишь пологом не выше постелей. После дневных трудов каждый на своём поприще, в поисках ложа и сна, как говорит Гомер, они тоже имели обыкновение беседовать. Укладывались и начинали делиться друг с другом впечатлениями.

Симмонс возвращался из Отдела рукописей публичной библиотеки, которая тогда еще продолжала называться Чертковской, где он вчитывался в дневник нашего посла, не пожелавшего даже взглянуть на Шекспира, а квартирная хозяйка приходила с черного рынка, находившегося в тех местах, где когда-то стояли дома с красными фонарями и где нашла приют бежавшая от долгов семья Чеховых.

«Она была неграмотна, однако без труда производила валютные операции», – рассказывал Симмонс, не уставая восхищаться простой русской женщиной, запомнившейся ему своей смышленостью. Точно так же он неизменно отдавал должное эрудиции своих русских научных наставников, вроде Гудзия, а когда говорил об архивистах из Отдела рукописей, у него тряслись губы. У него голос дрожал, когда он рассказывал, какие это были отзывчивые помощники. «Люди! Какие люди!» – восклицал Симмонс. А квартирная хозяйка, пусть спекулянтка, но – душа.

«Однажды, – говорил Симмонс, – в награду за её откровенные истории о черном рынке я решил тоже рассказать что-нибудь для неё интересное». Учитывая её валютный опыт, заговорил он о своём житье-бытье в Париже, а хозяйка: «В каком Париже?» Город, говорит Симмонс, во Франции. «Какой Франции?» Ну, как же, страна в Европе. «Ага», – услышал он с соседней кровати, но, повернув голову, благо разделявший их полог был низок, прочёл у хозяйки в глазах: «Какая ещё европа?» Эта баба переводила фунты во франки, марки в гульдены, песо в доллары, а всё это вместе взятое в рубли и наоборот и без малейшего труда. «Русские люди! Ах, эти русские люди!» – приговаривал советолог.

«На стенах обширной столовой в доме Толстого в Ясной Поляне висят многочисленные потемневшие, писанные маслом портреты его предков».

Эрнест Симмонс, Лев Толстой, Лондон, 1949.

Я тоже делился заветным с профессором Симмонсом. Вообще был откровенен, понятно, не говорил всего, что думал (совершенная искренность отчуждает людей, как сказал Ницше), но говорил лишь то, что в самом деле думал. Например, почему среди перемен, замеченных им в Ясной Поляне, вокруг могилы Толстого, вопреки собственной воле писателя, появилось ограждение? «В жизни! В жизни ничего подобного не слышала!» – восклицала супруга Симмонса. Живой персонаж из «Нашего городка», она, видно, не испытала на своём веку ничего хуже неприятности пить слишком слабый или чересчур крепкий кофе. Слушателя, столь неискушенного, удивить было нетрудно, но перед самим Симмонсом я выглядел уже не столь бывалым. Он Ясную Поляну впервые увидел еще когда снимал кровать у фарцовщицы. И стал он прижимать меня расспросами «А седло?» Он где-то читал, что толстовское седло пропало. «Я прекрасно помню это седло, – говорил Симмонс. – Где оно? Ведь это по вашей части». Непрошенные фашистские гости, прийдя в Ясную Поляну, вели себя варварски, но кто взял седло? Думать о том, что кто-то утащил толстовское седло, было тяжело. Но Симмонс сказал, что и фамильных фотографий на стенах стало меньше. Допустим, седло захватили фашисты, кто же унес фотографии?

Переводя разговор с неприятных пропаж на другое, я Симмонсу рассказал, как особым образом очутился в Ясной Поляне. На краю Куликова поля прочёл лекцию о Шекспире, пробрался в Прилепы (бывший конный завод Бутовича), там дали мне беговые дрожки, и покатил я в Ясную тем же манером, как навещал соседа Оболенский, со слов которого Толстой, в жизни не видевший барьерных скачек, создал в «Анне Карениной» эпизод, незабываемый и невероятный.

Вот чудо искусства! Сломать хребет у лошади, как описано у Толстого, невозможно, однако принимают толстовское описание за неотразимо-правдивое даже чемпионы верховой езды. Комментаторы и редакторы собрания сочинений Толстого мне возражали, будто сломать спину лошади можно. Ссылались комментаторы и редакторы на авторитет Александра Невзорова. Когда ажиотаж гласности поутих и рейтинг его популярнейшей программы «Шестьсот секунд» понизился, чемпион телевидения взялся за конную дрессуру. Но когда с предложением объясниться я обратился к нему, он отказался со мной разговаривать и через секретаря посоветовал обратиться к некоему англичанину. К англичанину обращаться я не стал, потому что спрашивать у него было не о чем. Ведь вопрос не в том, может ли лошадь сломать спину, нельзя сломать лошадиную спину там и так, как описано у Толстого.

О невозможности созданного в сцене скачек Толстым услышал я в студенческие годы от начальника конно-спортивной школы «Наука» С. И. Иванова. «Четыре сросшихся позвонка, на которых лежит седло, – объяснял Сергей Иваныч, – бейте по ним обухом топора – не перешибёте». Причем, Толстому, через судившего скачку Оболенского, стало известно, что было просто падение. Однако с каждым очередным вариантом Толстой отступал от достоверности к «волшебному вымыслу». Писатель создал вторую действительность, которая получилась убедительнее первой. У кого из пишущих такого чудесного впечатления не достигается, значит, это не писатель.

У Толстого результат: едва заметное движение, которым будто бы оказалась сломана спина лошади. Толстому нельзя не верить, верят всадники, чья жизнь прошла в седле. Мой отец в молодости брал уроки верховой езды в манеже «Осовиахима», он мне говорил, что опускался в седло с величайшей осторожностью. А когда одного из конников наивысшего класса я спросил, почему же он верит невероятному описанию, последовал ответ: «Искусство!». Так действует способность творческая, и сам Толстой советовал особую способность ни с чем не путать. Желая объясниться с читателями «Войны и мира», он признал, что в историософию он впал от неспособности то же самое выразить силой искусства.

Итак, мы помчались полями. Мы с лошадью, мне доверенной. Породной. Чистопородной. С племенным аттестатом. Ноги не сменит, чешет, как часы. Прошёл легкий дождь, оросивший окрестные луга и синевшие вдали леса. Всё по книжке. Лошадь была как лошадь, но доверенный мне старинный экипаж оказался не в комплекте без защитного фартука, и закидало меня грязью, летевшей из-под задних конских копыт и с передних колёс. Словно собираясь исполнять роль сразу двух мавров, шекспировского и шиллеровского, я сделался черен чрезвычайно и, кроме того, до нитки промок. Но всё же чтобы с почерком, как меня учили мастера, пронестись между всемирно известных бело-зеленых почтово-сторожевых столбов, я выслал лошадь, подкатил к барскому дому, и взял на себя, осадил – насколько сумел.

На террасе, словно семья, без писателя, сидели сотрудники. Дело шло к вечеру. Посетителей уже не было. Чтобы не нарушать теплого летнего благолепия, тихим голосом, но внушительным тоном я представился. Могу, вымолвил я, предъявить даже два удостоверения и как член Всесоюзного Общества «Знание», и как научно-технический сотрудник, проще говоря, референт Института Мировой литературы имени А. М. Горького Академии Наук СССР, но оба документа лежат во внутреннем кармане моего пиджака, до которого добраться едва ли возможно, потому, что нельзя мне выпустить из рук вожжей, иначе лошадь убежит: кровного рысака не привяжешь, на месте стоять не может, кровь говорит. Толстой эту поговорку любил, не правда ли, а кроме того…

Без дальнейших объяснений мне поверили. Грязью, с головы до ног, был я покрыт сплошной, как комбинезоном поверх костюма.

Тут же одежду мою, за исключением трусов, чтобы вымыть и просушить, забрала жена яснополянского пожарного, а сам он, пожарный, сказал: «Ведь надо чего-нибудь взять!».

Не только пожарный и его супруга, все сотрудники заповедника проявили ко мне, как им полагалось по службе, сострадание и сочувствие. Директор, связанный с Толстыми, пусть не семейно, но со-словно, незабвенный Н. П. П., увидев перед собой, как он выразился, «сове’гшенное чю-юдище», либо покрытое густым слоем грязи, либо ничем, кроме трусов, вовсе не прикрытое, в порядке исключения пустил меня в толстовский ватерклозет. А пока чудище пользовалось мемориальной уборной, директор постукивал в дверь и повторял барским фальцетом: «Только, п’гошу, не забывайте, где моетесь. Осознайте, где сове’гшаете свой ту-алет!»

Из священного сортира я вышел, а пожарный будто на часах: «Пошли в кучерскую!». Пришли мы в сторожку, маленький домик с большой мемориальной доской: отсюда Лев Николаевич ушёл навсегда, а из кучерской вышел я уже глубокой ночью, как был, в одних трусах, и в сопровождении сотрудника Ар-ского. Он вовсе не хотел изгнать меня из литературной Аркадии или творческого Эдема. Там был такой порядок: научный сотрудник и недремлющий пожарный всю ночь несут вахту, охраняя заповедник.

В награду за наше с пожарным гостеприимство, Ар-ский хотел мне показать вс-сю уссса-адьбу, а кроме того повествовал о том, что мало кому тогда было известно. Услышанное мной, вроде рассказа о том, в чем подозревала мужа Софья Андреевна, было настолько ошеломляющим, что я не чуял под собой ног. И вдруг – удар ниже колен. Чувствую – лечу вниз головой. А откуда-то сверху раздается: «Разве вы здесь прежде не бывали?» То есть, что ж это я, не вижу, куда ступаю? Ну, во-первых, никогда еще не бывал я в этих местах по ночам, а во-вторых, немудрено и без того шедшую кругом голову потерять после всего того, что я услышал. Полетел я через могилу в овраг, прямо под куст, где похоронен верный конь писателя. После моего падения и были приняты меры в нарушение воли Толстого, он завещал последнего покоя его ничем не ограждать.

«За всю мою жизнь такого не слыхала!» – восклицала жена Симмонса, чья жизнь проходила в краю, где бывал Торнтон Уайльдер и создал о бессобытийном благополучии «Наш городок», американский «Вишневый сад» (второй зарубежный аналог после английского – «Дом, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу).

* * *

…Директор музейной усадьбы, с тактом делая вид, будто «чудища», им некогда допущенного в мемориальную уборную, не узнает, «чудища» не отождествлял с официальным лицом, сопровождавшим иностранца. Директор подвел нас с гостем к небольшому зеленому холмику, через который я кувыркнулся, и, перешагнув через веревочное ограждение, сорвал для Симмонса веточку с околомогильного куста. Задрожали губы, слезы появились на глазах у американского биографа Толстого, он повторял: «Русские люди! Эти русские люди!».

Процесс поражения

«Мы, изучающие советские дела, – зачем скрывать? – прячем у себя некий секрет».

Адам Улам в сб. «Состояние советских исследований», Изд-во Массачусетского Технологического Института, 1965.

«Выходит, все там работали?» – задаются вопросом рецензенты одна за другой выходящих книг о вовлеченности западной интеллигенции в разведывательную деятельность. Ещё в университетские времена, в 50-х годах, на факультете собрался синклит, филологи, каких мы слушали, читали, изучали, и среди них – француз-славист Андре Мазон. «Старый Лис», – назвал его Роман. Наша профессура догадывалась: переводя «Слово о Полку Игореве» на французский, «Лис» выполнял и другие функции, по ненаучному ведомству. У американцев литературоведение и все гуманитарные науки большой политической роли не играли. Финансирование русистики и советологии ради разведывательных целей оставалось слухом. Но в 1975–1976 гг. на заседании Конгресса США был заслушан и затем опубликован доклад, в котором указывалось: «ЦРУ создало сеть секретных связей, в которую оказались вовлечены сотни университетских профессоров»[157].

Профессора литературы и раньше бедствовать не бедствовали, но всё же ютились на политических задворках. Так продолжалось до тех пор, пока, по идее Симмонса, не нашлось им места в рядах участников конфронтации сверхдержав. В пору приезда к нам Симмонса я оказался наслышан о шпионаже ещё в допотопном виде. Доверявшая нам секреты завкадрами рассказывала: зарубежным литературоведам приходится брать на себя двойную нагрузку, играть несвойственную людям науки роль, и после занятий в библиотеке или архиве лазать по заборам с целью обнаружить объекты, далеко выходящие за пределы их компетенции. Мало этого, когда с этих заборов их снимали, им приходилось уезжать, расставаясь с редкими книгами и уникальными рукописями, в результате страдали их профессиональные интересы. Симмонс с таксистами беседовал, но по заборам не лазал, зато канадского специалиста по Лескову выслали после того, как обнаружили его с фотоаппаратом в руках возле предприятия, огражденного колючей проволокой. Положим, я и сам видел уже в середине 80-х годов, как американский писатель, человек утонченный, эстет, фотографировал наши помойки, но, я уверен, художник слова стремился запечатлеть эти объекты ради живописности.

«В напряженную, полную конфликтов атмосферу 1960 – 1970-х годов вторглась ученая революция».

Дэвид Энгерман. Знай врага своего.

Научно-техническая революция преобразила разведку. В эпоху космическую не то что баллистические ракеты, а гусей, ковыляющих через дорогу, стало возможно обнаружить из межпланетного пространства. В журнале «Тайм» видел я сделанную из космоса фотографию троллейбуса, на котором я обычно добирался из дома на Большой Полянке до Института на Воровского. Нельзя сказать, пятый или восьмой троллейбус, но, точно, мой маршрут. Возможно, они там, в Америке, могли разглядеть в троллейбусе и такого гуся, как пишущий эти строки.

Стало ненужно объяснять надобность тщательного чтения русской прозы и поэзии, как это приходилось делать Симмонсу. Компьютерная техника извлекала данные для разведки из научных занятий художественной литературой. Оправданий уже не требовалось, зачем литературоведам американским и советским проводить совместные симпозиумы. Даже администраторы гостиниц сознавали, до чего необходимо изучить русско-американские литературные связи. «Вы не хотели бы остаться в нашей стране?» – каждый раз при выписке радушно спрашивали меня. («Вы когда уедете?» – с окончанием холодной войны спрашивали не только в гостиницах.)

В труде «Холодная война на культурном фронте. ЦРУ в мире искусства и литературы», вышедшем в самом конце ХХ века, я насчитал дюжину людей, с которыми имел дело по мере разработки наших совместных проектов[158]. Некоторые из них были склонны нас третировать как ставленников режима, партийных пешек и клевретов КГБ. Иных уже нет, другие отрицают свою причастность к той деятельности, за которую получали деньги. Допустим, получали, но понятия не имели, что это за деньги, откуда поступают! Положим, знали, ну и что из этого? Разве им приказывали думать или говорить так – не иначе? За те же деньги они выражали сугубо свои взгляды и убеждения!

Свои не свои, приказывали или нет, но как-то так получалось, что независимые взгляды совпадали с государственной политикой страны, оплатившей поездку свободно мыслящих писателей, критиков и литературоведов в нашу страну, где они высказывали свои независимые взгляды. «Политикой мы не занимаемся», – уверял меня американский издатель, получавший государственные субсидии для выпуска книг Троцкого, Черчилля и «Политического словаря». А мы были мучимы сознанием своей несвободы.

«По вашему советологи работают на ЦРУ?» – слышал я с началом перестройки от наших передовых людей, старавшихся превратить мою точку зрения в удобную мишень для нападок. Нет, это не «по-моему». Желавшие поссорить меня с американцами приписывали мне то же, что говорили сами американцы, говорили открыто, но не грубо и глупо. Изучать литературу? Какую? Русскую? Советскую? А… зачем? Мы занимались американской литературой «из любви», у них изучение нашей литературы мотивировалось практически. Они мало изучали нас до начала холодной войны и почти перестали изучать сразу после её окончания. Прекратилась идейная конфронтация, закрылись издательства, которые процветали, выпуская книги на русском языке. Зато времена противостояния явились золотым веком русистики и советологии.

За годы холодной войны американцы успели выпустить тридцать пять, на исходе двадцатого века выпустили шестьдесят томов энциклопедии нашей литературы. Печаталась не какая-нибудь грубая пропаганда. О, нет, зачем же? Симмонс входил в редколлегию «Русской библиотеки», и шли потоком стихи и проза, лёд и пламень. Добился этого, понятно, не один Симмонс. Он входил в мозговой трест того поколения советологов, которое сумело кому надо объяснить, что такое литература в СССР – сила, советские писатели – властители дум: найдите к ним подход, и страна будет в ваших руках. Если Симмонсу приходилось в этом убеждать, то Президент Рональд Рейган, как приехал в Москву на встречу с Горбачевым, так первым делом пошел к писателям. А куда надо пойти, ему о том было сказано и повторено семь раз. Число я узнал от Сюзанны Мэсси, она – автор очерка истории русской культуры под названием «Жар-птица» и супруга-сотрудник Роберта Мэсси, автора бестселлера о генетической трагедии Романовых. Мы с ней принимали участие в школьном мероприятии на Лонг-Айленде. Ребятам Сюзанна рассказывала серьезные вещи для взрослых: как она пробилась к Рейгану, чтобы объяснить Президенту, какие замечательные люди населяют Империю Зла. Ссылок Сюзанна не делала, но мой внутренний голос крикнул: «Симмонс!». Сколько раз приходилось слышать от него: «Люди! Какие люди!» Сюзанна, без ссылки, от себя добавила: люди замечательные, но у них режим плохой, следует вбивать клин между ними и властями, делая это через культуру. Рейган поразился рассказу. Он просил Сюзанну повторять ею сказанное и советников своих приглашал, чтобы и они послушали. Так семь раз. А в Москве Рейган сразу отправился в ЦДЛ. Перед Домом литераторов в ожидании гостя положили новый асфальт. Институт Мировой литературы, через дорогу, пытался настаивать, чтобы и перед ИМЛИ сделали новое покрытие: вдруг Президент захочет посмотреть, как у нас изучают литературу? Нет, пойдет к тем, кто литературу создает.

Мнения профессоров не убедили бы американцев заняться нашей литературой. Поверили они экспертам, как Симмонс, после того как поступил с нашей стороны далекий от литературы довод. Полетел спутник и напугал их. Напугал не спутник сам по себе, напугали носители, поднявшие пискливого малютку в космос. «Откуда у русских ракеты мощнее наших?» – стала спрашивать Америка. Тут и пришла очередь советологов торжествовать: «Что мы говорили? Образованность! Народ читателей и, несмотря на б…к, когда за ум берется, творит чудеса». Генри Купер в Доме-Музее Королева к своему изумлению услышал, что создатель спутника читал романы его предка, которых он, прямой потомок, не читал. «Надо чужих читателей наших писателей догнать!» – решили американцы, которые уже давно не читали своих классиков, каких мы читали, и был ими в 1957 году принят Оборонный Акт по Образованию. Взглянем на сочетание «оборонного» с «образованием», и станет ясно, что было так трудно объяснить в своё время без того, чтобы не оказаться обвиненным в примитивной политизации: хлынул золотой дождь на всё, что только ни было связано с нашей страной от производства ракет, которые нацеливались в нашу сторону (вокруг этих ракет я галопировал верхом, когда гостил в Северной Дакоте у Трумана), до русской литературы, которую стали изучать с той же целью, с какой строились ракеты.

«Так вы хотите сказать, что наши литературные проекты и звездные войны взаимосвязаны?» – настороженно спросил меня Бердников. Он прочитал мою часть отчета о нашей совместной командировке в США. Вот что я хотел сказать и написал, пользуясь американскими печатными источниками плюс свои наблюдения.

Между изучением русско-американских литературных отношений и военно-промышленным комплексом связь очевидна. Конференция по славистике, на которую мы были приглашены, субсидирована военно-воздушными силами США, что указано в программе. Американская авиация сыграла инициативную роль в подъеме советологии. С окончанием «горячей» и началом «холодной» войны «Проект по изучению советской системы», почему-то называемый «Гарвардским», был затеян далеко от Гарварда на летном поле авиабазы в штате Алабама. Заседания нашей Подкомиссии по литературоведению американские участники просили нас завершить поскорее, им нужно было успеть на поезд из Нью-Йорка в Вашингтон. Они спешили на площадь Лафайет, чтобы там объяснить значение науки о литературе в свете общеполитических задач. Откуда это известно? Наши идеологические противники сами сказали: «Едем на закрытое совещание о целях изучения вашей литературы». Цели требовалось объяснить, чтобы под достижение целей получить субсидии. Согласно Постановлению 57-го года принятому Конгрессом, американцы совместно с нами начинают изучать переписку Толстого с Америкой, то есть на изучение переписки отпущены деньги, и согласно тому же постановлению средства идут на космические исследования. На Толстого тратят меньше, чем на баллистические ракеты, но расходы идут по одной статье, оборонной[159]. Как распределяются средства, уж это не наше дело заглядывать в чужой карман, но целевое назначение всех затрат является военно-стратегическим. Из оборонных источников во имя оборонных целей оплачивается множество изданий, скажем, англо-русский словарь идиом, великолепный словарь. Даются гранты на биографии русских писателей и научные монографии об их творчестве. Оплачиваются переводы, и такие, что на них едва ли стоило тратить деньги: набоковская порча русской классики. Зачем платить за нашу классику? Всё наше используется нашими противниками по-своему, поэтому считают нужным оплачивать. Деньги на издание переводов, сделанных Владимиром Набоковым, если судить по титульным листам, шли от частных компаний. На перевод «Евгения Онегина» Набоков деньги получил от Боллингена: военно-химическое производство, вышло издание роскошное, трехтомное в матерчатом переплете и картонном футляре, с иллюстрациями. Как деньги доходили до переводчика, это дело биографов выяснить, чего делать они не торопятся, хотя изучают бабочек, которых он ловил. Подозреваемого им в разведывательной деятельности жениного родственника Набоков чурался[160], зато его двоюродный брат Николай, музыкант, являлся вторым по значению лицом в Комитете по делам искусств при ЦРУ, отвечал за финансы на культурно-пропагадистские нужды. Перепадало ли брату-писа-телю из тех же средств? Об этом уже с окончанием холодной войны я спросил своего американского приятеля-историка, он собирался брать интервью у отставного сотрудника ЦРУ, под началом которого работал Ник Набоков. Получал ли через брата из тех же источников Набоков Владимир? Приятель спросил, сотрудник ответил «Не помню». У американцев память прекрасная, не забывают ничего, что их когда-то коснулось. «Не помню» говорят, не желая или не имея права вспомнить.

Отчет наш с Бердниковым предназначен был, само собой, для внутреннего пользования, и я прямо написал, чего нельзя было напечатать: холодная война на культурном фронте ведется против нас нашей классикой, той, которую мы сами не печатаем. Американские биографии русских писателей касаются обстоятельств, каких мы не касаемся. Из нашего издания «Братьев Карамазовых» глава «У Тихона» исключена, там издана, отдельно и по-русски. Снабжаемые иностранными издательствами американские спецслужбы распространяют (задаром) поэзию и прозу Серебряного века. В спецди-спансере на углу Парк Авеню и 34-ой улицы ЦРУ раздают желающим американо-русские издания Ахматовой, Гумилёва, Мандельштама, Цветаевой под редакцией Бориса Михайловича Филиппова.

В своём отчете я напоминал: наш первый американский гость Симмонс был в числе членов-учредителей редколлегии «Русской библиотеки», где печатали Абрама Терца-Синявского, когда мы, создавая ему славу мученика, судили и сажали его в тюрьму. Симмонс, когда приехал к нам, положим, не слыхал об Андрее Платонове, но как только мы стали нашего забыто-замалчиваемого писателя переиздавать, однако не полностью, выпуск всего, что у нас из наследия Платонова не издавалось, на Западе выросло в платоновскую промышленность. Мы и слышать не хотим о Константине Леонтьеве, в США вышел сборник его статей в переводе, а основной его критический опус «Анализ, стиль и веяние» был издан прямо по-русски с американским аппаратом. Что им Леонтьев, презиравший торжествующую западную посредственность? Взятый им у Герцена тезис о «последнем слове» Европы, выродившейся до мещанства, они не разрабатывают[161]. Однако они печатали Леонтьева постольку, поскольку не печатаем его мы. Что им Розанов с его изворотливым антисемитизмом? А то, что он у нас замалчивается. Поэтому книги Розанова переводятся или же прямо на языке оригинала выходят в США. Список изданий, выпускаемых за рубежом по разделу русистики, свидетельствует, кого и когда там издают, того и тогда, кого и когда мы не считаем возможным и нужным издать. Едва мы о чем-нибудь умалчиваем, по «белым пятнам» начинают бить прямой наводкой. Работает культурная промышленность, выпуская валовую продукцию, как военно-промышленный комплекс, на те же средства.

«Знаешь что? – прочитав мной написанное, сказал директор, переходя на «ты», словно хотел поделиться со мной чем-то задушевным. – Давай лучше вычеркнем всё это».

Участник боёв под Ленинградом, советник правительства, смотревший в глаза смерти и знавший, что такое отвечать за каждое слово головой, ведущий участник холодной войны, принял решение не называть очевидных вещей своими именами. Консультант нашего политического руководства, он шестнадцать раз от руки переписал литературную часть директивного доклада Партийному Съезду. Рассказал мне об этом на обратном пути в самолете, а в самолете, как и в спальном купе, принято откровенничать. Бердников подчеркнул шестнадцать раз и своей рукой, рассказывая, как писал он литературную часть директивного доклада, сдавал, получал обратно без замечаний, но возврат означал не подходит, надо переписать. Переписывал, сдавал, возвращали, переписывал и так шестнадцать раз. Сами не знали, что нужно? Мой начальник слишком хорошо знал, что им нужно и ненужно, и он велел мне убрать из нашего с ним отчёта политическую суть того, что мы видели своими глазами и слышали своими ушами. Отказался Георгий Петрович осматривать книжную выставку, посвященную достижениям советологии. А там только на русском языке свою продукцию демонстрировали 17 (прописью семнадцать) иностранных издательств. Размещалась выставка в гостинице, между двумя уже не существующими башнями Центра мировой торговли. Вышли мы из залов, забитых книгами по нашей истории, экономике, политике, литературе, и глава нашего исследовательского центра, в котором высококвалифицированные специалисты с усердием монахов-затворников изучали тексты всех времен и народов, угрюмо глядя на меня, спросил: «У нас кто-нибудь имеет хоть какое-то представление обо всём этом?».

«Пошли отсюда», – дал мне приказ наш многоопытный директор, и пошли мы с книжной выставки. Участник Мировой войны выглядел так мрачно, будто на него смотрели пушечные жерла. Мощная международная книжная батарея была нацелена на ту щель, которую в нашем культурном пространстве некогда обнаружил профессор Симмонс между литературой в СССР и советской идеологией. Щель была размером с пробоину в стене того сарая, откуда у Марка Твена был украден белый слон, но слона, по мнению всевидящих сыщиков, увели не через пробоину, а сквозь другое отверстие, обнаружить которое не удалось. И мы не хотели замечать той же щели, либо прибегали к бьющим мимо цели дисциплинарно-полицейским мерам. Зато очень тщательно, под руководством специалистов от литературы в ту же щель всматривались из-за океана. Верны ли были их наблюдения? Выдумывал бы я, а не вспоминал, если бы не признал, что многое явилось для меня откровением. А сколько у нас замалчивалось? Лишь под гайкой можно было найти хоть какой-то ответ. У советологов – сведения, пусть неполные и тенденциозно истолкованные, у нас – закрыто и замолчено. О многом молчали и книги доступные. Не было статей ни о Троцком, ни о Бухарине в какой книге? В Энциклопедии Великой Октябрьской Социалистической революции, где я обнаружил даже своего деда-эсера.

«Советология объединила ниспровергателей, гениев, одиноких волков и карьеристов вокруг одной цели – подвергнуть анализу целую страну, её народ, прошлое, экономику, политику, её властителей, а также им подвластных».

Дэвид Энгерман, «Знай врага своего».

Из русистов и советологов успел я узнать чуть ли не всю профессию. Были крупные специалисты, как Симмонс, его аспирант Джордж Гибиан, редактор основательных изданий наших классиков – тексты с комментариями и сопроводительными историческими материалами, солидной филологической выучки Виктор Террас, хорошо знавший тексты Эджертон, знатоки Достоевского Белкнап и Джексон, попадались и пустопорожние, неумные и нечестные (где таких нет?), попадались подставные: сталкивался я с русистами и советологами, не знавшими того, что было опубликовано под их именами. Американский славист, которого я сам же привел на заседание Отдела теории, обнаружил незнание статьи, опубликованной под его именем. Американский автор книги о сталинизме, которому я предложил прочитать вышедший у нас текст о Сталине, отклонил предложение, сказав, что книгу написал давно и с тех пор забыл русский язык. Так у Марка Твена проходимец, назвавшийся Королем, выдает себя за наследника французского престола, но говорить по-французски отказывается: «невзгоды выбили у него из памяти родное наречие».

Самую известную книгу о репрессиях 30-х годов «Большой террор», изданную американцами и на английском, и на русском языке, я читал и по-английски и по-русски, и меня преследовала мысль, что перевод есть на самом деле оригинал. В переводе не чувствовалось швов, заметных во всяком, даже очень хорошем переводе. Более того, многие страницы американской книги были адресованы нам, будто пишущий по-русски, и хорошо пишущий, обращается к русским читателям, американским в книге было только место издания. Такова в этой книге повествовательная «точка зрения» – подделать невозможно. С американским титульным автором книги я познакомился, но виделись недолго, впечатление поверхностное не дает мне оснований задаваться вопросом, мог ли такой человек написать такую книгу. У автора, вероятно, были помощники, однако о степени зависимости от помощников судить невозможно. Для этого нужно получить доступ к документам, поэтому предлагаю типологию, пользуясь отечественным примером.

В одной и той же палате Академической больницы я оказался с участником покушения на Троцкого, Иосифом Ромуальдовичем Григулевичем. Диверсант-террорист попал в лечебное учреждение Академии Наук как крупный специалист по Мексике. Вот, думаю, повезло. В то время я писал предисловие к «Всаднику без головы», накопились у меня вопросы по Американско-Мексиканской войне. Мексиканский генерал Антонио Лопес де выиграл первое сражение с американцами и проиграл остальные. «Был ли Санта Ана агентом иностранного влияния?» – спрашивал я Иосифа Ромуальдовича. В американских биографиях генерала о негласной службе не упоминалось. Непрямой ответ обнаружился в истории… жевательной резинки. Мексиканский «Наполеон» (каким Санта Ана себя воображал) изобрел жвачку. Причем тут жвачка? Спросите, где и когда изобрел. В Нью-Йорке, на пенсии[162]. Всё это я думал уточнить и проверить у специалиста по Мексике, но о чем бы я ни спрашивал, специалист отвечал: «Читайте мои книги». Что же, сразу ответить не мог? «Книги Григулевича пишет его коллектив», – объяснила Кутейщикова, знаток Латинской Америки. А генерал Судоплатов, руководивший устранением Троцкого, рассказывает: после успешного устранения Сталин решил поручить Григулевичу устранение Тито, и пришлось вождю объяснить, что Григулевич не устранял, а на стреме стоял. Устранять и писать не мог, стоял на стреме, устраняли и писали другие.

У нас приходилось мне читать кандидатские диссертации, достойные докторской степени, однако представленные такими «диссертантами», что и курсовой работы не могли бы написать. Существовали у американцев незримые соавторы? Могу лишь сказать, что знал американцев русского происхождения, способных прекрасно написать за кого угодно нерусского. В 1980-х годах в кабинете заведующего Кафедрой Славистики Йельского Университета я вдруг услышал безупречную русскую речь. Уголком глаза взглянул на говорившего, он не смотрел в мою сторону, и я не стал его разглядывать, продолжал слышать голос, говоривший на хорошем литературном русском. Такие помощники могли «перевести» так, чтобы оригинал выглядел прекрасным «переводом».

Как и у нас среди американистов, у американцев были разные советологи, кто из них гении, не знаю, но зарубежные специалисты по России, реальные и мнимые, обладали преимуществом, которое мы сами же им предоставили, они занимались тем, к чему мы не смели прикасаться или же прикасались так, что уж лучше бы и не прикасались. Они передергивали, наши специалисты ловили их за руку, но так, будто не передергивающие, а кто ловили их за руку, те и передергивали. Наш историк не мог и коснуться того, чего, передергивая, касался американский историк. Вышла история ЦРУ, из которой следует: американское разведывательное ведомство тем только и занималось, что делало глупости. Источником американских глупостей, была недостаточная осведомленность и просто-напросто невежество[163], но раз «наша команда» проиграла, значит, мы наделали ещё больше глупостей. Наша наибольшая глупость, насколько могу судить в пределах своего служебного кругозора, заключалась в том, что мы не могли использовать в полную меру собственных знаний. Зарубежные специалисты учили наших специалистов тому, что наши специалисты знали лучше кого бы то ни было, понимали глубже и тоньше любую из обсуждаемых проблем, но их осведомленность и понимание оставались втуне, на дискуссионную арену они выходили, как бы поглупев.

Спорил Бердников с Джексоном. Спорили о чеховском рассказе «Невеста». Джексон доказывал: Чехов предупреждал, не думайте, будто совершив революцию, вы и людей измените, тех русских, что плохо понимают, когда с ними говорят русским языком, и чем яснее говорят, тем хуже понимают. «Чехов не Горький», – все, что мог возразить Бердников, знавший не только каждую страницу, знавший каждую строку в чеховских сочинениях, в том числе, знавший, что Чехову смешно было слушать рассуждения людей типа Пети Трофимова, не говоря о прочих обитателях дома с вишневым садом. Вырастить новый сад, пустив с молотка старый? Отдохнут и увидят небо в алмазах. Дойдут до цели? Именно это играли (замечательно!) в постановках Художественного театра, но не то, что Чехов написал. Как будто того не знал автор двух им написанных томов, посвященных Чехову! Знал больше зарубежного оппонента, а использовать наш специалист мог меньше ему прекрасно известное. Бердников знал, насколько прав был Лев Шестов, говоря, что Чехов убивал всякие надежды, но когда я эту цитату поставил в свой доклад, с которым ехал на симпозиум, Бердников сказал: «Давай не будем». Раскавычил я цитату, вместо «надежды» поставил иллюзии, и мы поехали.

Советологи искали, находили, всматривались и видели у нас, что им было нужно усмотреть. Путем избирательного внимания к нашим писателям всматривались они в ту самую, замеченную Симмонсом щель, и, как ломиком, орудовала армия русистов, славистов, советологов, постепенно щель увеличивая, пока не рухнула вся постройка. Огромные силы и средства были вовлечены в этот подкоп. Открывшимися по ходу холодной войны финансово-практическими возможностями наши противники пользовались и охотно брали на себя исполнение миссии, литературоведам не свойственной, но эта миссия камуфлировалась под занятия сугубо академические.

С каким удовольствием наш американский противник-партнер, автор книг о теории литературы рассказывал, что за чудесное время они с женой провели в Италии у Лаго Маджоре, где он закончил свою очередную книгу о поэтике повествования! И там же проходил политический семинар. Но вместо пугающего слова «шпион», ученые, чьими консультациями пользовались разведывательные органы, назывались политическими стратегами, чтобы им чувствовать себя комфортно. Симмонс до этого звания не дослужился, зато (согласно книге «Холодная война на культурном фронте») стратегом стал его друг Исайя Берлин. А мои литературные начальники требовали вычеркивать малейшее подобие того, что могло выглядеть не нашим делом.

В речах на литературоведческие темы американские партнеры (даже Уэллек!) вдруг между прочим вставляли замечания об отсутствии у нас свободы. С нашей стороны участвовали политические матерые зубры, которых спусти с цепи, будут зубами рвать и на рога подымут, однако никто из них (свидетельствую!) не позволял себе отклоняться от научной тематики и делать пропагандистские выпады. Такова была нам дана установка – найти общую почву там, где её можно найти. Бердников, оказавшийся последним сопредседателем нашей литературной подкомиссии, настоял на исключении из Толстовского проекта религиозного сектантства, чтобы не начинать дискуссий о свободе вероисповеданий. Наш полемический прием заключался в уходе от проблем, каких мы просто не могли обсуждать, разве что могли настаивать на принятой у нас точке зрения.

Мотивы вычеркиваний, предложенных директором в моем варианте нашего доклада, открыл мне его заместитель, как сказочный верный Личарда всех директоров. «Вы ше толкаете нас в объятия КГБ», – упрекнул меня Родионыч, перейдя на обращение официальное, но, как всегда, спокойно и миролюбиво. Значит, записали бы нас в шпионы?! Пока приходил я в себя после ошеломляющего упрека, Щербина, пришёптывая, продиктовал, что написать вместо моего абзаца, и звучит в моей памяти незабываемый голос: «Воорушшенные передовой маркшиштко-лениншкой методологией, советшкие литературоведы в ходе оштрой дискуссии ш нашими идеологичешкими противниками неуклонно проводили линию на укрепление мешду-народной разрядки во имя мирного сосушшествования между нашими штранами и торшшества коммуништичешких идей».

Моим начальникам изменило политическое чутье? Чутье подсказало им избегать определений. Люди с огромным опытом воздерживались называть вещи своими именами даже в документах для внутреннего пользования. Ветераны Отечественной не струсили, убедившись, что зарубежная славистика находится под крылом у военно-воздушных сил. Не заокеанская опасность их пугала. Страшила необходимость сообщать, куда следует, там спасибо скажут, но из объятий своих не выпустят, и будешь ходить в штатском. Однако ведь есть и другие инстанции! Не станем бросаться в цепкие объятия Лубянки, но разве лишь на Лубянской (бывш. Дзержинского) площади интересуются называнием вещей своими именами? Ведь на Старой площади… Включился Бердников. Бывший консультант Брежнева, чтобы дать мне представление о том, что происходит на Старой площади, придал своему лицу выражение морды Молоха, сделав наглядным, как злое божество пожирает свои жертвы живьем.

Вдруг вскоре он же, Бердников, вызвал меня и велел: «Восстанови! Сотрудник у соседей арестован как шпион». Соседями нашими был ещё один исследовательский институт. Восстановить вычеркнутое было недолго, но поздно. Сотрудник, американист, сопровождавший Ельцина в США, успел стать героем дня и, давая телевизионное интервью, ответил на вопрос, зачем же будущий глава нашего правительства уже успел съездить на поклон в Белый Дом.

С Ельциным столкнулся я лицом к лицу в Американском Посольстве: походил на человеческих размеров надувную куклу.

Ответ его сопровождающего я запомнил: «Соединенные Штаты сейчас координируют процесс демократизации в мире». А мы-то? Мы! Мы координировали издание переписки Толстого с американцами, которые доискивались у русского писателя, как жить по-божески.

Международный скандал как полемический прием

«Роман “Доктор Живаго” был Дмитрием Урновым низко оценен на страницах “Правды”, скорее, по мотивам политическим чем литературным. […] Ему и досталось от других критиков на страницах той же “Правды”».

Уолтер Лакиер. Долгий путь к свободе. Россия и гласность. Нью– Йорк, Издательство сыновей Чарльза Скрибнера, 1989.

Мне действительно досталось от поклонников Бориса Пастернака, но, упомянув мою рецензию, Уолтер Лакиер, по его словам, мне сказанным, рецензии не читал, судил по откликам и вынес впечатление, о котором и сообщил – мотивы политические[164]. Мотивы у меня были какие угодно, только не политические, хотя бы потому, что отжили прежние приемы политического осуждения под видом литературной критики, я же к таким приемам никогда не прибегал и дождался времени, когда стало возможно написать, следуя своему читательскому впечатлению: просто слабый роман. Рецензии моей старались приписать политический смысл и даже характер политического доноса. Приписывали мне и карьеристские мотивы: обругал “Доктора Живаго” – стал главным редактором. Так писали в свободолюбивом журнале, не зная или не желая знать хронологии: сначала решение о моем назначении – моя рецензия потом. Делая из меня пособника официоза, не учитывали или не хотели учитывать, что назначал меня официоз, горой стоявший за Пастернака, и тот же официоз со временем засомневался, стоило ли меня назначать.

Когда-то от Симмонса я услышал: «Я не говорю, что “Доктор Живаго” – это вторая “Война и мир”». Действительно, как ни дорожил Симмонс дружбой с экс-рижским философом Исайей Берлиным, он разошелся с ним по поводу «Доктора Живаго», не считая нужным политически использовать роман, который не был произведением, достойным стоять рядом с «Войной и миром». В печати Симмонс своего мнения, по-моему, не выражал, но слишком он был ученым, чтобы валять дурака, играя в политические игры. О романе мы с ним не спорили, однако он меня настойчиво спрашивал: «Зачем вы из Пастернака делаете мученика?». Ответа я не знал, но статью писал, мысленно продолжая беседовать с профессором Симмонсом.

Судьба «Доктора Живаго» изображается в черно-белых тонах: у нас запретили, за рубежом превознесли. Но ведь ещё до отечественного запрещения и зарубежного триумфа «Доктор Живаго» не вызвал восхищения у ближайшего окружения Пастернака. Те, кому он доверял, осудили роман. Осудили! Когда я увидел в примечаниях к роману в собрании сочинений Пастернака это слово, то, признаюсь, не сразу поверил своим глазам. Слово выбрал сын Пастернака, преданный редактор своего отца. С Евгением Борисовичем мы вместе работали в ИМЛИ. Как ответственный за секцию «Знания», я направлял его с лекциями об отце. Представляю себе, насколько же это был сын своего отца, и он поставил «осудили». Можно было поставить любое слово, сын-редактор сделал свой продуманный выбор. Узкий круг друзей, слышавших «Доктора Живаго» в чтении автора, осудил роман, понятно, не так, как осуждали по ходу развязанной политической кампании: «Хотя я романа не читал, но…». Слушателями были Анна Ахматова, философ Валентин Фердинандович Асмус, Борис Николаевич и Евгения Казимировна Ливановы, эти слушатели прослушали и осудили, не политически, осудили творчески.

Уже после кончины Ливанова, когда Евгения Казимировна предложила мне стать редактором сборника материалов о нем, она вспомнила, как, прослушав главы из романа в чтении автора, сказала, как только она могла сказать Пастернаку: «Боря, ты не Толстой!». Это означало – не романист. А я знал, до чего разборчиво в ливановском доме оценивали особенности всякого дарования. Борис Николаевич – ближайший друг Пастернака, Евгения Казимировна – вдохновительница стихов Пастернака. Несчетное число раз, приходя к ним, я слышал: «Только что у нас был Пастернак» или «Ты сидишь на стуле, где сидел Борис Леонидович». Слышал, конечно, восторженные отзывы о его стихах и самые стихи, в том числе из «Доктора Живаго», их читал наизусть Васька, читал так, что я и не замечал натужной, рассудочной искусственности, манерного косноязычия, привитого Марбургской школой и «Центирифугой». Мне нравились ранние стихи Пастернака: «Мигая, моргая…» – не совсем понятно, зато звучно. Но о «Докторе Живаго» в доме друзей Пастернака я не услышал ни слова. И не спрашивал, зная, что даже о врагах Ливановы не злословят, не высказываются отрицательно, и если не могут сказать «хорошо», значит, не хотят сказать «плохо».

Когда о романе лишь носились слухи, к нам домой заглянул Копелев. Со мной Лев Зиновьевич держался по-дружески, я был предельно откровенен с ним, мог как старшего спросить, рассчитывая на искренний ответ, о «Докторе Живаго»: «Ну, как?» Копелев только что прочитал роман, и в ответ на мой вопрос вместо само собой ожидаемого панегирика сказал с очевидной сдержанностью: «Хорошо о поэзии и природе», и больше не произнес ни слова.

Молчание Ливановых и сдержанность Копелева я понял, когда мне удалось наконец прочитать «Доктора Живаго», в Англии. Роман написан гомеопатически, подобное передано подобным: путаница представлена путанно, скучное оказывается скучным, интересным не сделано. Ни один эпизод, ни одна сцена из романа не запечатлелась у меня в памяти как яркое читательское переживание. Бездушие не воссоздано, вот в чем проблема. Постмодернизм? Апологеты уже записали роман по этому ведомству, но было ли творческое бездушие в намерениях Пастернака? Он задумал роман, когда и слова «постмодернизм» ещё не существовало, однако впал в прямолинейность, свойственную постмодернизму столь же неотъемлемо, как триединство отличало классицизм. Герой романа говорит о чувствах, не испытывая никаких чувств или в лучшем случае испытывая чувства всего лишь мелодраматические в моменты трагические. Это не изображено, а получается само собой: передать чувство автор неспособен. Кто полагает, что способен, пусть укажет сцену или страницу, где чувства выражены так, как понимается выражение чувств в литературе – прецедентов предостаточно. Средства выражения пусть будут какие угодно, но должно быть словесно создано осязаемое чувство. Где же это? Юрий Живаго то и дело выдает свою мелкость, и опять же это не сказано, это сказывается само собой без видимой авторской воли, даже вопреки авторским намерениям. У Пастернака – личность незаурядная, но, читая, будто Живаго талантлив, не видим его таланта.

Андрей Вознесенский, споря со мной на страницах той же «Правды», утверждал, что цель романа – стихи. С Андреем мы были знакомы по-приятельски ещё до его всесветной славы, и при встрече он мне сказал: «Больше против тебя я писать не буду». Натянутость своих возражений, возможно, сам же чувствовал, выполняя групповое поручение. Но если согласиться с Вознесенским, что же получается? Шестьсот прозаических, не очень выразительных, страниц следует читать как предисловие к дюжине, допустим, гениальных стихотворений? Странная пропорция, и стихи разные по достоинству, есть «Встреча» и «Гамлет» – стихи Пастернака, есть словесная трескотня «Ты на курсах, ты родом из Курска», строчкогонство самовлюбленного стихоплета, некоего Юрия Живаго.

Один пылкий почитатель Пастернака сказал нашему общему знакомому о моей статье: «Мы ему этого не простим». Из поднадзорного положения поэта была сделана оберегающая от критики зона, но что же такое непростительное я совершил, когда «Доктор Живаго» опубликован и репутации автора романа ничто не угрожает? Если не нашел я в романе запоминающегося эпизода, то было бы достаточно прихлопнуть меня одной незабываемой страницей. Меня подвергли остракизму, не оспаривая, а охаивая. Устранение противника организованным сговором – критический прием, раз других средств с ним разделаться нет.

Когда в 1965 г. прочитал я роман, выражать испытанное мной невероятное разочарование, само собой, и не думал. Как можно критиковать текст у нас неопубликованный? Испытывал я приступы гневного удушья с тех пор, как читал и слышал о том, что творилось вокруг романа и его автора, тем более что творилось рядом, в Союзе писателей, через дорогу от Института.

Пастернака били чем попало. Критиковали его за роман, за стихи и даже за переводы, причем, не как он переводил, а кого переводил. Ему ставили в упрек, что взялся он за австрийского романтика Ленау. Чем же вреден Ленау? Не чем, а кому, и не сам Ленау, а переводы его стихов Пастернаком. Переводы плохие? Плохие или хорошие, не в том суть. Пастернак, взявшись за Ленау, мешал тем, кто сам желал переводить Ленау. Зарубежные литературные фигуры были между переводчиками поделены, и Пастернаку давали понять, что не в свою епархию забрел, нарушение корпоративных границ подавалось как политическая ошибка.

Скандал с Ленау вызвал у меня рвотные спазмы. Чтобы разрядиться, я, сидя в институтской библиотеке, настрочил реплику и прочитал вслух другим референтам, моей университетской соученице Инне Тертерян и давней дачной знакомой Лидии Михайловне Земляновой. Они удивились: «Где это напечатано?». А это был непечатный крик души.

«Многочисленные испытания учат ценить голос фактов, действительное познание, содержательное и нешуточное искусство реализма».

Борис Пастернак. Заметки о переводе.

Мы с Бенарсидас Чатурведи едва не встретили Пастернака возле переделкинского Дома творчества. «Он только что отошел от телефона», – говорили обитатели Дома. У Пастернака, видимо, отключили телефон, и он с дачи ходил в Дом Творчества, чтобы позвонить, но мы его не застали – к счастью. Попал бы я в переплет! У Чатурведи, после Крупаткина и Бабукши русской революции, третьим пунктом было намерение при встрече с автором «Доктора Живаго» спросить, почему не отражены в романе светлые стороны социализма. Два его желания исполнились, и чуть было не исполнилось третье, явись мы в Переделкино на минуту раньше, и завязалась бы свара индусского непротивленца с (формально) советским поэтом, находящимся под наблюдением и подозрением.

Отключение телефона – акт произвола. Чего ещё ждать от властей? Но братья-писатели поразили меня советом пойти к даче Пастернака. Для чего? Через изгородь посмотреть на него, будто в самом деле затравленного зверя. «Посмотрите, как он живет, как копается там у себя в огороде» – с издевательской интонацией и ухмылкой подначивали меня обитатели Дома творчества. Кто же из них?

Индийский гость был представлен Ольге Бергольц, Петру Вершигоре и Павлу Нилину – не они, конечно, давали подстрекательские советы, и мне хотелось этих писателей послушать. Бергольц вспоминала Луговского, а его «Песню о ветре» я заучил с детства, с голоса моей матери, читавшей эти стихи наизусть. На встречу с индусом привели философа Асмуса, можно сказать, вытащили его с дачи, находившейся неподалеку, и Валентин Фердинандович, выражаясь ипподромным жаргоном, принял с места, поехал в резвую, повел речь об индийской философии. Говорил по-русски, сыпал именами, специальными понятиями и ударился в сложные рассуждения, мне грозил позор, какой я испытал, пытаясь перевести беседу двух математиков о математике. Кажется, даже индус, не знавший о своей философии столько, сколько знал Асмус, рад был заговорить на другую тему. Меня спас Павел Нилин, он вдруг заговорил… обо мне, сочувствуя тяготам моего положения. А тех, кто советы давал, в лицо я не знал и не спрашивал, смотреть на Пастернака «за забором», разумеется, не пошёл, но писательское ревнивое науськивание утвердило меня во мнении, которое я нашел в зарубежной русской печати: «Инициатива в травле Бориса Пастернака принадлежит его собратьям по перу»[165].

Положим, когда инициатива не исходила от собратьев по перу? От кого исходила инициатива, когда травили Булгакова или Платонова? Травля вызывает результат обратный, если жертве сочувствуют, а сочувствующие в своих мнениях солидарны и хорошо организованы. У Булгакова с Платоновым не нашлось достаточно сочувствующих, за Пастернака поднялась целая среда. Уж почему у нашего руководства в случае с «Доктором Живаго» не хватило ума опубликовать роман своевременно, чтобы вскоре он оказался благополучно забыт, того постичь пока невозможно. Опубликованный роман, я думаю, был бы убит первой же рецензией, стоило заказать её, скажем, Владимиру Алексадровичу Архипову, блеснувшему статьей о книге Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Читатели и без подсказки испытали бы разочарование. Но сдали нервы – Шолохов признал, имея в виду принимавших оргмеры. Не уточнил, у кого именно сдали.

Известно, судьбу романа решало высшее руководство страны, и не нашлось наверху никого способного понять: не запрещение, а разрешение принесло бы «Доктору Живаго» незамедлительную и безболезненную смерть. Опубликованные, хотя бы и «секретные», документы о многом умалчивают. Не знаем, что без бумажки часами говорил Хрущев после или по поводу своего доклада о культе личности, точно также, возможно, не узнаем, что творилось в коридорах советской власти, когда там обсуждался вопрос о «Докторе Живаго». Там велись разговоры, раздавались телефонные звонки, неофициальные разговоры и доверительные звонки, их нет в секретных бумагах, а играли они в судьбе романа роль не менее значительную, чем все, что попало в секретные бумаги, и в секретные бумаги, насколько я могу судить, реальные причины строгих проработок и постановлений обычно в печать не попадали. Так было с романом Хемингуэя «По ком звонит колокол», так могло быть и с «Доктором Живаго».

Некоторых участников антипастернаковской кампании я знал. Прежде всего основного из них, Алексея Суркова (его «Землянка» как песня, я думаю, переживет времена, когда умрут целые творчества; петь будут, разумеется, на свой лад, как уже сто лет, не зная автора, поют «Гори, гори, моя звезда…», а какие стихи Пастернака, помимо корпоративного союзничества, в будущем станут заучивать и читать наизусть, не берусь угадывать). В истории травли Пастернака Суркова изображают не то что инициатором, а прямо-таки сорвавшимся с цепи зверем, жаждавшим пастернаковой крови. На самом же деле ни кровопийцей, ни держимордой по складу своему Алексей Александрович не являлся. Конечно, он был групповым борцом, это он некогда на учредительном писательском съезде первым задиристо выступил против Бухарина. С годами он выдвинулся в лидеры СП и возглавлял антипастернаковскую кампанию по принципу «Назвался груздем – полезай в кузов». Против романа и его автора выступал, положим, тоже с пылом, но прежде всего по положению. Положение обязывало: глава Союза писателей. Почему Сурков не объяснил кому следует, что в самом деле думал о романе, который с его точки зрения был относительно безвреден? Уж он-то лучше кого бы то ни было понимал, что карательные меры принесут больше вреда, чем пользы. Но кому руководитель СП мог и должен был это объяснять?

Однажды Алексей Александрович имел доверительный разговор с моим отцом, он хотел привлечь его к работе в Иностранной Комиссии Союза. Это не состоялось, но поговорить по душам – поговорили о возможности политических послаблений, надобность которых была, казалось бы, очевидна. Однако в назидание отцу Сурков рассказал ему историю из своего опыта. Выступал он с высокой трибуны, за спиной у него сидел правительственный президиум. «Попробовал я о послаблениях заикнуться, – говорил Сурков, – и хребтом почувствовал подувший на меня леденящий холод». Больше об этом он уже не заговаривал публично и отцу советовал не делать попыток в том же направлении. Таков на моей памяти еще один пример того, как неглупый, понимающий обстановку человек сложил оружие, ощутив неосуществимость благих намерений.

Почему же власти упорствовали? Воля властей венчает напор общих настроений. К властям, туда и обратно, в обе стороны, ведёт муравьиная тропа, цепочка интересов и мнений. Всякая власть, даже диктаторская, – ставленница. Сила Сталина проявилась в том, что он создал свои кадры. А кто, как один человек, поднялись в ответ на здравицу Хрущеву в том же зале, где Хрущев поносил здравицы Сталину? Хрущевцы! Консультант Брежнева, наш четвертый директор Бердников, мне говорил, что от каждого члена Политбюро ведёт на места цепочка личной взаимозависимости. В годы перестройки из-за кулис маршем демократии дирижировали горбачевцы, затем приступила к большому грабежу ельцинская разветвленная «семья». Что при Сталине, что после Сталина, в хрущевские и последующие времена, высшее руководство руководило голосами и прислушивалось к идущим снизу голосам. С романом Пастернака творилось то же самое, и Сурков оказался в положении бродяги Чарли. Помните попытку смешного человечка влезть в переполненный трамвай? Неудержимая толпа вносит, а затем, хочет того человечек или не хочет, выносит его из битком набитого вагона. Главу писательской массы несла волна завистливой ненависти к получившему наипрестижнейшую премию.

Со временем стало известно, что принявший решение о запрещении «Доктора Живаго» Хрущев романа не читал, как не читал и Альбер Камю, выдвинувший Пастернака на премию. Но и Никита Сергеевич, и Альбер Камю прислушивались к тем, кто читал. В хрущевском окружении читал не один Сурков. Это не оправдывает ни Суркова, ни Хрущева, однако дает представление о том, что происходило: каждый из причастных преследовал свой интерес под знаком охраны нашего отечества от идеологических врагов.

«Всей этой кутерьмы не случилось бы, если бы у советских редакторов хватило разума опубликовать эту книгу», – слова самого Пастернака поставил эпиграфом к своей книге «Отмытый роман Пастернака» Иван Толстой. У него же показано, по-моему, вполне убедительно: автор романа, действуя стратегически, и провоцировал кутерьму. Не будь кутерьмы, получил бы он Нобелевскую премию? Разве что не читавшие Достоевского могут исключать такое допущение. Преследуемый поэт – вариант Верховенского-старшего, которому льстила репутация гонимого. Скандал, возбужденный «Доктором Живаго», стал политическим событием мирового масштаба. В раздувании скандала нашло себе применение несметное число людей.

Изредка говорили contra, как Георгий Адамович. В зарубежной русской печати, в альманахе «Ковчег» мне попалось его письмо, если не ошибаюсь, Игорю Чиннову, в котором по существу сказано, что слабый роман превознесли по политическим причинам. Это письмо старательно обходят молчанием, но знаток жизни и творчества Пастернака, профессор Стэнфорда Лазарь Флейшман, того не отрицал, он подтвердил, что Адамович критиковал роман не раз. Скептически высказался и Набоков, возможно, завидуя, что не ему перепало. Зато могучий хор пел pro, делая из Пастернака мученика. Кто же это? Кто понимал, что без мученического ореола и политического скандала ни славы, ни премии не видать. И те, кто попался на эту удочку, не оставив Западу иного выхода, как очередной нашей глупостью воспользоваться.

Полагать, будто роман перевезли за границу и западная публика стала им зачитываться, это всё равно, что верить, будто супружеские браки совершаются на небесах, а детей находят в капусте. Сейчас у нас звучат голоса, провозглашающие, что «Доктор Живаго» – значительнейший роман двадцатого века, что эта книга произвела переворот в литературе. К тем, кто это провозглашает, я обращался с письменными запросами: каковы источники и основания их суждений? Однако не получил ни одного ответа. А мне известно общеизвестное: зарубежная популярность «Доктора Живаго» началась с присуждения Борису Пастернаку в 1958 году Нобелевской премии и значительно возросла с выходом на экран в 1965 году сделанного по роману американского фильма. На роман и особенно фильм откликнулась публика, понятия не имевшая не только о русской литературе, но о России и русской революции. Для абсолютного большинства зарубежных читателей «Доктор Живаго» явился первой книгой о стране, написанной гражданином этой страны, той самой, с которой велась холодная война. Кто за рубежом читал в переводе «Доктора Живаго», как правило, не читал не только «Тихий Дон» и «Хождение по мукам». Не читал ни «Войны и мира», ни «Анны Карениной», ни «Братьев Карамазовых». Для этих читателей «Доктор Живаго» был первый прочитанный «руссан». В глазах неначитанных в русской литературе роман Бориса Пастернака представительствовал за всю русскую литературу, и всё, чем наша литературная традиция сказывается в романе Пастернака, нашло у зарубежной публики отклик. Запомнила же широкая аудитория роман главным образом по фильму, а фильм – по одной музыкальной мелодии. Уже более полувека живёт так называемый «Мотив Лары» и, я думаю, будет жить этот вальс французского композитора Мориса Жарра. И когда-нибудь, когда скандал вокруг романа и, быть может, самый роман забудется, любители, вслушиваясь в приятную мелодию, отыщут в справочниках, что это из музыкального сопровождения к фильму по «Доктору Живаго». В запоминающейся мелодии, мне кажется, залог относительного долгожительства, если не бессмертия, романа Пастернака, остальное пока ещё держится на подпорках пристрастий. Читатели-профессионалы, литературоведы и критики, специалисты, вовлеченные в критическую промышленность, которая перерабатывала литературу как сырье, в первую очередь руссисты и советологи сделали роман объектом «пристального прочтения»: в дело шло всё, лишь бы материал мог служить поводом для различных, подчас изощренных и весьма замысловатых истолкований. «Доктор Живаго» тут же был поставлен на поток: один за другим стали появляться «критические» разборы романа. «Критические» – в кавычках, в оценочном смысле критическими эти опусы не являлись, это было аналитическое вычитывание из романа, а иногда многоумное вчитывание в роман всевозможных символических значений.

Обширная, возникшая с тех пор, литература о «Докторе Живаго» представляет картину под названием «Чего и следовало ожидать»: погромная кампания вызвала антикампанию, столь же организованную. Если картинно представить происходившее, получится панорама величиной с творение Рубо, воспроизводящее картину Бородинского боя: толпа по всему полю на первом плане и в перспективе. Что касается собирательного «мы», грозившего мне вечной карой, то среди почитателей Пастернака повезло мне с одним исключением.

«Д. Урнову. См. IV – там вы. Радостное, радостное, радостное и Счастья, счастья, счастья. Тоби»

(“For D. Urnov. See IV. It’s you. Merry, Merry, Merry, & Happy, Happy. Happy. Toby.”)

Так письменно изъяснялся Ирвин Т. Хольцман, который требовал называть его Тоби. Записочки Тоби на листках из миниатюрного блокнотика вызывали у меня в памяти фразу Стейнбека из описания техасских нефтяных магнатов: внешне, по одежде и домашней обстановке, «короли рогатого царства» напоминали простых скотоводов, но если присмотреться, какие у них истрепанные джинсы, изношенные ковбойские сапоги, выгоревшие от солнца рубахи и на каких грубо сколоченных лавках они восседают, то становится ясно: такая хорошо сработанная неброскость по карману только очень богатым. Тоби, заплативший при мне букинисту больше десяти тысяч долларов за верстку очередной неудобочитаемой книги Пинчона (и сам же сказал мне: «Читать этого нельзя»), компьютером не пользовался, не имел автоответчика, писал от руки, не посылал писем, а только записки, похожие на срочные депеши. Что значит радостное, радостное? Рождество Христово – сионист был нерелигиозен. А пожелание счастья – на Новый год. Что же я должен был обнаружить в разделе под римской цифрой IV? Машинопись моей статьи, которую не хотят мне простить, а Тоби поместил машинописный черновик среди экспонатов им организованной (и оплаченной) выставки в честь пятидесятилетия издания «Доктора Живаго». Он субсидировал выставку в Университете Мичигана (его Alma Mater), и никто не смел возразить против антипастернаковского экспоната, а то бы не только статьи, меня бы самого на порог не пустили.

С противниками не спорят, спорят с единомышленниками, изображая дискуссию, в самом деле иная точка зрения в системе организованной культуры существовать не может. Но Тоби признавал altera pars. Не читая по-русски, он получил представление о моей статье из международного реферативного журнала. Сотрудничая с Хольцманом, я оказался погружен в историю издания и пропаганды «Доктора Живаго», и уж если Тоби с чем не спорил, так это, с чем спорит Бенедикт Сарнов, иронизируя над книгой Ивана Толстого о роли ЦРУ в издании «Доктора Живаго».

Не знаю, исходя из каких источников, Бен узнал, что роль ЦРУ в судьбе романа есть всего лишь злостный вымысел Ивана Толстого, Тоби знал – так было, а недавно в Америке вышли две книги о роли ЦРУ в издании «Доктора Живаго». В рецензии на эти книги советолог и биограф Солженицына, Майкл Скаммель, рассказывает, что в Музее ЦРУ среди экспонатов выставлен экземпляр того издания романа, «послужившего орудием в холодной войне»[166].

На Западе есть исследователи, которые полагают, будто писатели, чьи творения использовались в холодной войне, и не подозревали, по своей непорочной простоте, что их творениями манипулируют политически. Один исследователь выпустил книгу о том, «как ЦРУ обманным путем заманило в свои сети лучших писателей мира»[167]. Коварное ЦРУ и невинные писатели! В книге излагается история изданий на средства рупора ЦРУ, так называемого Конгресса по борьбе за культуру. Генеральным секретарем Конгресса служил кузен Владимира Набокова, Николай Набоков, тоже писатель, а ещё и композитор, как видно, в штатском. О Конгрессе по борьбе за культуру есть целая литература и не осталось секретов. Однако в книге исследователя, названной «Доносчики», не назван главный редактор наиболее известного из субсидируемых Конгрессом изданий, где печатались и Борис Пастернак, и Грэм Грин. У меня была возможность встретиться с главным редактором того издания, и я услышал от него в самом деле нечто, обличавшее в нем человека неправдоподобно наивного: ему не приходило в голову узнать, откуда поступают средства на его издание. Если не приходило в голову редактору журнала (когда в литературном мире о том уже было известно из печати), то лишь не зная разницы между простодушием и притворством автор «Доносчиков» мог сделать свои выводы. Редактор не догадывался, на чьи деньги выпускает он журнал, несправедливо спрашивать и с авторов, в том же журнале получавших гонорары за их публикации, пусть источник существования журнала широко известен.

Хольцман называл вещи своими именами, он толковал их по-своему, но – называл. Тоби вызывал меня для библиографической помощи, например, каталогизации его новых приобретений на русском языке, которого он не знал. В пристрастиях мы расходились, но, не споря, занимались делом. «Я бы чаще вас приглашал, – говорил Тоби, – но вы дорого берёте». Я ничего не брал, но дорого ему обходился, считая дорогу и гостиницу, и только удивлялся: едва ли можно было найти пример такой терпимости за свои же деньги. На мероприятии, посвященном Пастернаку в Университете Мичигана мы с Тоби сидели рядом и выступали дуэтом. Когда я сказал, что мы с ним в литературных вкусах расходимся, Тоби произнес: «Приятно слышать» (“It’s nice to hear”).

Тоби не отворачивался от неприятной правды про своих кумиров, и кумиры были у него свои, а если были и общие кумиры, он почитал их по-своему. Тоби за всё платил сам и советов ни у кого не спрашивал.

Всю жизнь, с ранних лет, собирал книги, особую коллекцию у него составляли книги писателей-евреев, его правила коллекционирования вызывали сопротивление у евреев, не согласных с тем, кого он включал в свою коллекцию. Тоби был убежден: евреем родившись, евреем и останешься. С ним не соглашались даже члены израильского правительства, которых он знал по-свойски через своего отца и приятельские отношения с ними поддерживал, хотя одного из них назвал. .

«Головорез», – ответил Тоби на вопрос о деятеле, возглавившем правительство Израиля. «Тоби, это правда, что миром управляют евреи?» – спросил у него неутомимый правдоискатель Виталий Шенталинский. Тоби выписал Виталия в Америку, принимаясь за поиски утраченного романа Бабеля о чекистах. Шенталинский спросил, и мы услышали: «О чём вы говорите?! Банки же ещё не в наших руках!» Кто думает иначе, пусть думает, но так ответил Ирвин Т. Хольцман, человек с убеждениями, а не с конъюнктурной покорностью групповым мнениям.

Сохранение памяти о «Докторе Живаго» и поиски рукописи романа Бабеля о чекистах Тоби считал делом своей жизни. Когда Виталий Шенталинский ещё имел доступ к архивам КГБ, мы с ним могли, но не успели поговорить с сотрудником, который, согласно установленным срокам хранения, уничтожил бумаги Бабеля, сотрудник умирал от рака.

Существовала ли вообще рукопись романа или же то был один из тех случаев, о которых вспоминает Полянский: авансы, полученные под шедевры несозданные и даже несоздаваемые. Бабелю он доверял и в Бабеле он сомневался.

Тоби надеялся найти бабелевскую рукопись и ради того, чтобы обнаружить её след, оплатил хлопоты тех, кто организовал ему встречу с Александром Николаевичем Яковлевым, державшим советские архивы в своих руках. Романа о чекистах там не было. Из года в год Хольцман субсидировал конференции, посвященные Пастернаку.

Приезжавшие на конференции мои соотечественники шарахались от меня, американцы, раскланявшись, держались поодаль, посмелее подходили, чтобы вежливо выразить недоумение, как же оказался я среди апологетов Пастернака. Им я напоминал, что господин Хольцман, оплативший конференцию, обрисован в книгах о библиомании, и заглавия говорят, о ком написаны эти книги: «Возвышенное умопомешательство» и «Среди благородных безумцев»[168].

Тоби настоял, чтобы я присутствовал при его разговоре с родственником Пастернака, приехавшим на конференцию из Англии. Хольцмана интересовал вопрос, нельзя ли занести Пастернака в еврейские поэты. Перед этим конфиденциальным разговором я ему с глазу на глаз сказал: если Пастернака признать еврейским поэтом, то кафедру русской литературы (которую Тоби поддерживал) придется упразднить. Мне показалось, что мистер Хольцман то ли не слышал, то ли не понял моего ответа, и я стал повторять сказанное. На самом деле Тоби всё схватывал на лету. Он взглянул на меня прищуренными глазами стрелка и выпалил: «Мне все ясно».

Преданность Бабелю и Пастернаку не мешала Хольцману относиться без иллюзий к оборотной стороне их литературной славы. Да, соглашался Тоби, Бабель смотрел расстрелы, это – сбор творческого материала. Хольцману была свойственна вера в факты, их невозможно замалчивать и надо называть своими именами. Раз уж есть среди литературных явлений неудобочитаемые писатели, Тоби их коллекционировал, но признавал: «Читать их нельзя». Тоби отправляется на Дон или разыскивает утраченный роман о чекистах, поскольку существует симметрия писательских величин: Шолохов

– Фолкнер, Хемингуэй – Бабель. Он не признавал самоопределений, его герой Пастернак не был ни русским, ни советским, ни антисоветским, он для него был еврейским писателем. Столь же своеобычной была у него оценка событий на Ближнем Востоке: выиграна война – и всё, однако победителей он называл, как они того заслуживали.

На конференции в Стэнфорде, посвященной Пастернаку, которую Хольцман субсидировал, Иван Толстой делал доклад о том, что слава «Доктора Живаго» – достижение ЦРУ. На той же конференции Иван зачитал доклад Бориса Парамонова (тот не смог приехать). После парамоновского разгрома моя речь звучала панегириком.

Издания докладов Тоби уже не контролировал. В опубликованный сборник, куда вошли доклады, заслушанные на конференции, мы, трое антиномистов, не попали. Это напомнило мне отбор материалов для печати у нас согласно принципу партийности при наличии только одной партии, и я послал составителю сборника поздравительное письмо: «С коммунистическим приветом!»

После лекции об Анне Ахматовой

«Ахматова опубликовала лирические стихи, искренние и стилистически отточенные… Наиболее популярным юмористом являлся Михаил Зощенко… верный сторонник советского строя».

Эрнест Симмонс. Современная русская литература. Изд-во Корнельского университета, 1944.

«14-го августа 1946 года в своём Постановлении ЦК Коммунистической Партии сурово осудил журналы «Звезда» и «Ленинград» за публикацию произведений Зощенко и Ахматовой».

В зеркале советской литературы. Наблюдения за советским обществом. Под ред. и с предисловием Эрнеста Симмонса, Нью-Йорк, Изд-во Колумбийского университета, 1953.

Зимой 1992 г. вел я два курса в Американском Университете под Вашингтоном. Из Американско-Российского фонда культурного сотрудничества ко мне обратились с просьбой прочесть общедоступную лекцию об Анне Ахматовой. Ахматовские чтения устраивала Библиотека Конгресса, руководил ими Иосиф Бродский, занимавший при государственной библиотеке место Поэта Лауреата, туда нас не приглашали. Филиал чтений организовало Посольство Швейцарии, там я и выступил.

Пока готовил лекцию, вспоминал упрек Симмонса: «Сами же делаете из них мучеников». Припомнил многое из того, что позволяло понять механику нашего самосокрушения, о чем когда-то читал в спецхране, теперь все находилось под рукой. Ахматова и её судьба заставила меня в который раз поразмыслить о ситуации Поэт и Царь. Кто окажется способным в самом деле исследовать ахматовский эпизод, ставший локус классикус, образцовым случаем, упомянутым чуть ли ни в каждой летописи развала советского режима, тот проникнет в сердцевину наших поражений.

Наш публикатор, углубившийся в архивы и изучивший эпизод в то время, когда я был главным редактором «Вопросов литературы», установил, что дело изначально было не в Ахматовой, а… авиации, точнее, авиационной промышленности, и даже столь важная отрасль нашего хозяйства была лишь поводом в конфликте, имевшем к самолётам такое же отношение, как и к стихам[169].

Стимул для размышлений дал мне американский разносторонний литератор Гаррисон Солсбери. Мы с ним сопредседательствовали на последней встрече советских и американских писателей, и он подарил мне свою книгу о Ленинградской блокаде, несколько страниц в книге отведено Постановлению 1946 года[170]. Связи у Солсбери в наших литературных кругах были давние и обширные, многоопытный американский журналист во время войны вел репортажи из Одессы, в 1949–1954 гг. был аккредитован в Москве, знал всех, кого нужно было знать: сужу по именам тех, кому он просил передать приветы и просьбы, в первую очередь Константину Симонову. Гаррисон Солсбери был из числа наших благожелательных противников, благожелательность относительная – на общем фоне советологии его небольшая книга «Россия» (1965) выглядела прорусской.

Признанный первостепенный журналист Солсбери пробовал себя и в беллетристике, источником ему служило непосредственное знание нашей страны. Насколько он чувствовал себя в материале уверенно, можно судить по действующим лицам его романа «Врата ада», роман явление некрупное, всё же не наляпан соком развесистой клюквы, критики отмечали убедительность обстановки. Под своими именами в романе фигурируют Андропов, Брежнев, Громыко, Суслов, Хрущев, и это не карикатуры. Александр Солженицын выведен под именем «Андрей Соколов», журнал «Новый мир» назван «Новой жизнью», по существу всё не выдумано.

Разбирая Постановление 1946 года, в принятии которого инициативную роль играл Жданов, опирался Солсбери на источники близкие к первоисточникам. Это была, как обычно у советологов, версия наших влиятельных лиц, близких к высшим руководящим кругам. Тем виднее в этой версии пробелы и недоговоренности, но пробелы и недоговоренности есть в книге не потому, что автор был недостаточно осведомлен. Солсбери излагал историю директивного Постановления так, как следовало излагать в соответствии с настроениями наших свободомыслящих, отвечавших и воззрениям советологов, другой точки зрения как бы не существует и существовать не должно. Общая идея сводится к диктату, подавляющему свободу творчества. Разве этого не было? Было, но были обстоятельства, которые в эту версию не укладываются.

На самом верху в борьбе за политическую власть открылся «новый цикл», а до литераторов подобно толчкам от далекого землетрясения докатились последствия очередной схватки партийных титанов, – так определяет Солсбери послевоенную ситуацию. Центральным лицом его повествования является Жданов. «Оружие Жданова, – продолжает Солсбери, – обычно поражало в двух направлениях». Одно – политические соперники, другое – «влиятельные лица в искусстве и культуре». «Механизм манипулирования людьми по двум направлениям был очень сложен», – подчеркивает Солсбери. Он не отвлекается к подробному описанию, как действовал этот механизм, но во всяком случае из его изложения становится ясно: удар по ленинградским журналам и писателям пришелся рикошетом по ленинградским руководителям и по их покровителям, ждановским супостатам в Кремле. Но если в Кремле, согласно Солсбери, существовала «отвратительная сфера сталинской политики», то, судя по его же описанию, «влиятельные лица в искусстве и литературе» составляли круг мирно сосуществующих.

О чем Солсбери не написал и о чем, очевидно, писать считалось ненужным: в творческой среде шла своя борьба – за власть в литературе. В борьбе не на стороне тех, кто подвергся критике сверху, участвовали заметные фигуры из ленинградцев, например, литературовед Александр Григорьевич Дементьев и ставший писателем литературовед Федор Абрамов. У нас мало что издавалось без закулисной, внутрилитературной борьбы, известно мне из семейного опыта двух поколений печатавшихся, и книги Федора Абрамова оказались изданы не без борьбы – с кем? Не знаю, но хотел бы узнать, конечно, не домыслы – документы.

«Что деревня! Деревня значения не имеет», – в разговоре с моим отцом сказал руководитель центрального издательства. Свой рассказ об этом разговоре отец повторял снова и снова, не в силах поверить, что слышал сказанное решающим, кого печатать и не печатать. «Он едва ли не первым нанес удар по сталинской лживой литературе о деревне», – пишет ленинградский литератор, которому Федор Абрамов стал известен в конце 50-х годов[171]. Литератор не знал, кто у нас противился правдивой литературе о деревне, не знал и того, что писатель, который нанес удар по «лживой сталинской литературе о деревне», выступал одно время в духе сталинской литературной политики.

Выступавший против «самых талантливых» Александр Григорьевич Дементьев стал с перемещением из Ленинграда в Москву сотрудником Института мировой литературы. Мы с ним числились в разных отделах, но заседали нередко вместе. Ленинградских разгромных «подвигов» ему не припоминали, хотя было известно, что в литературном Ленинграде вел он себя не самым мирным образом. У фронтовика-добровольца были подвиги без кавычек, отмеченные наградами за войну, но сразу после войны что-то заставило его поступать конъюнктурно. В биографии Дементьева послевоенная критическая деятельность, проходившая в Ленинграде, не упоминается, лишь говорится, что он «переехал в Москву». Переехал не без ленинградской драматической интермедии, на протяжении которой и при его участии развертывалась кампания, направленная против «талантливых и влиятельных», и увенчавшаяся неудовольствием со стороны властей в отношении тех же талантливых и влиятельных. В столице Дементьев продолжал служить участником разгромов. В Ленинграде по ходу кампании против журналов «Звезда» и «Ленинград» Александр Григорьевич громил космополитов, в Москве – националистов из журнала «Молодая Гвардия», в ИМЛИ разносил ярую правдоискательницу Галину Белую.

С Галей мы не были единомышленниками, и мое сочувствие ей беспристрастно. Не за то Дементьев Галю разносил, за что надо бы разносить: за доморощенное обращение с терминами. Александр Григорьевич придирался к Белой, вопрошая, зачем она пишет ветвисто-иносказательно вместо того, чтобы выражаться напрямую. Что спрашивать, когда прямо написать невозможно? Дементьев требовал от Галины Белой признания, что она – против, чуть ли не диссидентка. В то время Александр Григорьевич был, кроме сотрудничества в ИМЛИ, замглавного в «Новом мире». Значит, саморазоблачиться Галине Белой предлагал практический руководитель печатного флагмана свободомыслия. Уж на что я не терпел Галиной литературно-критической манеры, но тут стал ей сочувствовать. Нас всех, сотрудников ИМЛИ, в те поры вызывали в академическое издательство и требовали, чтобы мы из наших работ убрали неконтролируемый подтекст: за руку поймать не удалось, чисто сработано, так что уж вы сами удалите подразумеваемый и недопустимый смысл вами высказанного.

Требуя от Галины Белой откровенных признаний, Александр Григорьевич показывал себя мастером околичностей. К нему как Заместителю Главного редактора «Нового мира» отправился я с воспоминаниями Ричарда Олдингтона о Д. Г. Лоуренсе. «Нет, голубка сизокрылая, мы этого печатать не будем», – высоким бабьим голосом пропел А. Г. Говоря о «голубке» бывалый литературный оператор, видимо, имел в виду поистине голубиную наивность предлагать материал, не достойный такого журнала, как «Новый мир». «Зря во вступительной заметке вы упомянули, что Лоуренс был любимым писателем Гитлера!» – сказала мне Тамара Лазаревна Мотылева, член Редколлегии. А что было делать – умалчивать? Но кто же у нас станет печатать апологетику писателя, имевшего несчастье стать любимцем нацистов как говоривший, что писать надо кровью? Однако в чести у нацистов были Гёте и Шиллер, их юбилеи мы справляли даже во время войны. Воспоминания Олдингтона были направлены на рецензию авторитету из авторитетов, Анне Аркадьевне Елистратовой, а уж ей, конечно, было известно решительно всё и об Олдингтоне, и о Лоуренсе, и даже Елистратова, не способная совершить какой-либо ошибки, материал одобрила и рекомендовала к публикации. Но в разговоре со мной Александр Григорьевич умолчал о реальной причине отказа. Он завернул материал, не стоивший помещения в «Новом мире»[172].

«В моем сердце дожди и дожди за окном…»

Верлен.

Рассуждая о неудовольствии наших властей по отношению к писателям, забывают застрельшиков Невского побоища. Ведь ни одна идеологическая операция у нас не начиналась без артиллерийской подготовки. Сверху запрашивалась информация – подавалась снизу. Мой сокорытник со школьных лет, экономист и романист Коля Шмелёв, рассказывал, как его справка по экономике пылилась «наверху», пока его предложения не сочли своевременными, и закрытая справка стала статьей, ошеломившей многих призывом не опасаться возможного последствия реформ – безработицы.

Сотрудникам ИМЛИ, в том числе, и мне, приходилось составлять справки, которые уходили туда же, наверх, куда в своё время поступила информация с именами Зощенко и Ахматовой. На какой бы верх справки ни уходили, это единственный жанр, в пределах которого, касаясь неприкасаемых проблем, можно было высказаться начистоту. Писал я откровенно, что думал. Уж отводил душу! Справки давали возможность описать и определить литературное явление, а там – как хотят. Однажды референтам было велено дать сведения о современном марксизме на Западе, и я сообщил, что марксизма в нашем смысле за рубежом почти нет, там под марксизмом понимается либо экономический детерминизм, самим Марксом отвергнутый, либо ранние марксовы рукописи, иначе говоря, марксизм, который Маркс со временем преодолел, поэтому у нас и сомневались, нужно ли публиковать эти материалы, противопоставляя раннего Маркса – Марксу зрелому. Родионыч вернул мне реферат и, как всегда спокойно, прибавил, пришептывая: «Кому нушны подобные шведения?» Уже с началом перестройки, просили ответить, признавать ли существование у нас цензуры или не признавать. Тут мою справку приняли, через пару дней позвонили и сказали: читайте газеты! В интервью Горбачёва зарубежной прессе содержалась раскавыченная выдержка из моего реферата. Лидер перестройки признал, что, мол, цензуруем, что там говорить. А велика ли была тайна? Секрет Полишенеля. Скрывать наличие у нас орвел-лианского Правдопроизводственного ведомства было невозможно. Монографии опубликованы, в основном в США, о том, как мы цензуруем, со всеми подробностями, и некоторые детали для своей «закрытой» справки я почерпнул из этих известных всему учёному миру публикаций. Отвечал я на вопрос, поставленный примерно так: «У нас ведь есть цензура, не правда ли?». Отвечал я и на вопрос, не порнография ли переведенный на Западе, а у нас ещё неопубликованный роман «Русская красавица». И я написал: это картина нашего внутреннего разложения. Начальство покачало головой, было мне сказано в тоне упрека: «Написал бы порнография – можно бы арестовать автора». Невозможно было написать по той же причине, по которой некогда судья Вулси не осудил «Улисса». Повествование Джойса со всевозможными человеческими отправлениями (что тогда приняли за порнографию) преследует серьезную цель – такой приговор вынес Вулси. И роман «Русская красавица» не был порнографией, секс и мат служили серьезной цели, центральный персонаж – потаскуха, обслуживая партийный верх и преступный низ, как бы делала срез советского общества. Стилистические средства использованы в «Русской красавице» умело и уместно. Скажем, заборное уравнение из трех неизестных XYZ, приведенное на страницах романа в общепонятном варианте, обрело значение символическое. Жаль, в зарубежном издании автор вычеркнул выразительный кусок. У красавицы – подруга, тоже потаскуха, она, попав на Запад, оказалась невысокого мнения о тамошнем сексе, о чем сообщила в письме. Эту лучшую страницу в романе автор снял в переводе, очевидно, чтобы не обижать Запад[173]. Наконец, если американский судья отметил, что «Улисс» книга не для читателя, то «Русская красавица» увлекательна[174].

Всё зависело от того, кто составлял такие бумаги и что там наверху хотели в них прочесть. Кого для примера проработать? Спрашивают – отвечай. И если кто-то был кому-то по личным мотивам неугоден, почему не воспользоваться случаем? В накалённой страстями обстановке кто-то и подбросил имя Ахматовой, вычитав у Виктора Максимовича Жирмунского и у Бориса Михайловича Эйхенбаума давние отзывы о ней с употреблением слова «блудница». Сверху могли вернуть справку да ещё и наказать за такие с позволения сказать изыскания, но, видно, нашли, что годится. Если нам нужен ответ на вопрос, а не очередной самообман, необходимо добраться до изначальных науськиваний. Кто хотел досадить Ахматовой или Зощенко, кто подсунул выдержки из старых высказываний о её стихах?

Называть имена не обязательно. Решили же ирландцы не упоминать виновников междоусобной Бойни 1969 года после того, как выяснили, что кровопролитие было делом подстрекателей, а не стихийной вспышкой страстей. Не надо называть имен – важна суть случившегося. Не надо и на власть сваливать, когда поступила наверх информация о лирике Анны Ахматовой, а так же о сатире Михаила Зощенко в ответ на задание выяснить, не подгнило ли что-нибудь в нашем коммунистическом королевстве, поскольку есть мнение, что пора кому-то всыпать. Как же, давно пора! Кому было нужно, тот и навел. Кто? Пока ответить можно лишь в общем виде, типологически. Кто завидовал ахматовской славе, кто считал, что значение Ахматовой завышено. Димка Жуков играл на бильярде с поэтом, который приписал себе ахматовские строки. Поэт просто по забывчивости принял стихи Ахматовой за свои: разница показалась ему незаметной.

Кому-то из составлявших справку, возможно, претила ахматовская склонность, о которой знали, но публично не говорили. Отец поразился, когда Копелев, живший интересами литературной среды, сказал ему об этом. Приезжая в Москву, Ахматова останавливалась в Замоскворечье, пять минут ходу от нашего дома на Димитрова, где мы тогда помещались вместе с отцом[175]. И вот как-то вечером отец вышел пройтись и встретил Льва Зиновьевича. «Ты откуда?» – «От королевы» – «???» – «У нас одна королева – Анна Андреевна». И слово за словом, выяснилось, что королева нашей поэзии – наша «Сафо с Лесбоса». Склонность, караемая по советским законам, у кого-то считалась преступной и наказывалась, а у кого-то не считалась и не наказывалась. «Бросьте вашу бздительность!» – в пору борьбы за бдительность во всеуслышанье говорил академик Леонтович. В Издательстве Иностранной литературы он курировал научную редакцию, и ничего – не трогали, а заведующего редакцией художественной литературы, моего отца, тронули за утрату той же «бздительности». Власти были непоследовательны? Властям подсказали, кого тронуть, и я знаю, кто подсказал.

Кто-то из переживших блокаду не прощал Ахматовой эвакуации, и даже не ей, а тем из её неумеренных поклонников, которые чересчур превозносили написанное ею во время войны трогательное, но краткое и несколько книжное стихотворение. Нашли «мужество»! Так могли думать раздраженные ахматовским «мужеством» издалека. Твори Ахматова те же самые стихи, за которые её проработали, твори и ничего больше, она, возможно, не попала бы под удар, но, пожалуй, и не прославилась так, как прославилась. Её возвели в Королевы поэзии – дело рук непосредственного окружения, ахматовской котерии, и сама она была склонна королевиться (слова её сына, которого она, я думаю, от себя отдалила, как отдаляла одного за другим мужей). Котерия, канонизируя поэтессу, перестаралась, другая партия ахматовскому превознесению воспротивилась. Состав той партии ещё нужно выяснить, но фигурально можно сказать «всем стало обидно», как говорится у Михаила Булгакова о конфликтах в писательской среде.

А Зощенко за что пострадал? Наш старательный изыскатель добрался до авиационной (!) первоосновы конфликта, который в конечном счете разрешился постановлением о писателях. Читая подготовленную к печати публикацию ещё в машинописи, говорю первопроходцу: «Копайте дальше! Постарайтесь выяснить, кого травил Зощенко». «Кого же мог травить тишайший Михаил Михайлович?!» – публикатор поражается. Не знаю, но надо выяснить, когда и как Зощенко, Секретарь Правления Ленинградского Отделения Союза писателей, участвовал в литературной борьбе и для кого был тишайший, а кому ненавистный. Однако первопроходец-правдоискатель, очевидно, чувствовал себя не в силах двинуться против потока организованно-согласованных мнений: разом снесет с ног!

«Даже если Берлин и чувствовал отвращение к многосложному обману, который сам же описал, то своих чувств он не выдал».

Ф. С. Сондерс. Холодная война в культуре. ЦРУ и мир искусств. Нью-Йорк: Изд-во «Нью-Пресс», 1999.

Немало написано о предыстории ленинградского разгрома, а началось, как известно, с визита к Ахматовой атташе Британского Посольства, он же – философ, который будет за свои философские заслуги удостоен сословного звания – Сэр Исайя Берлин. Однако оттенки и обстоятельства дипломатического демарша в обширной литературе о важном международном инциденте высвечены с недостаточной яркостью и даже вовсе не отмечены, написанное до сих пор об ахматовском случае не имеет отношения к смыслу совершившегося. Последний попавший в поле моего зрения пример – биография Берлина. Автор – американо-канадский поэт c русской фамилией, Михаил Игнатьев, для него казус Ахматова-Берлин – «история любви»[176]. Спросил я русского по происхождению американского историка, что он думает о походе Берлина, и получил ответ: «Сэр Исайя поступил неосторожно». И необдуманно?

Общепринятая версия такова: интересующийся поэзией английский дипломат и наш преданный поэзии литературовед посетили поэтессу. Но дипломат-философ по должности был едва ли не в штатском, а наш литературовед проявил смелость неправдоподобную. Был или не был и он в штатском, без санкции подобный шаг мог совершить только безумец. Берлин спутника не назвал. «К Ахматовой Берлина привёл Наум Яковлевич Берковский», – слышал я в Институте Мировой литературы. Берковского я встречал, он не производил впечатление человека неуравновешенного. Теперь считается, что спутником Берлина был Владимир Николаевич Орлов. С ним я знаком не был, но от Сергея Небольсина, который работал над архивом Блока, слышал, что Владимир Николаевич не по указке цензуры, а самовольно, не государственную политику проводя, групповую, делал купюры в записных книжках Блока. Кто бы ни был спутник Берлина, пострадал ли он? Сэр Исайя подчеркивает – нет[177]. Ходил ли наш литературовед в штатском? Пока выясняют, бросим на ситуацию ретроспективный взгляд.

Послевоенный, послеблокадный Ленинград. Иностранец и советский гражданин пришли в гости к советской гражданке, засиделись далеко за полночь. Затем произошло ещё нечто, мельком упоминаемое, а иногда и не упомянутое в описаниях исторического визита: вдруг под утро со двора раздался крик на иностранном языке. Вспоминая о визите Берлина и его последствиях, не обращали специального внимания на пьяного иностранца, кричавшего под окнами Ахматовой, хотя Берлин назвал его – сын Черчилля.

Неосторожным назвал ночной визит Берлина мой американский собеседник-историк. Было ли хулиганство Черчилля-фиса необдуманной выходкой? Если Черчилль-младший стал разыскивать своего атташе по ночному Ленинграду, то как же он догадался, где в три часа ночи в чужом городе находится его служивый соотечественник? Берлин этого не объясняет, уподобляя Рэндольфа Черчилля «подвыпившему студенту»: дескать, загулял молодой человек. Однако биограф сына нашего бывшего союзника освещает поведение правительственного отпрыска иначе. Вел себя Рэндольф во время поездки в Советский Союз нагловато-развязно, нарочито-оскорбительно, и то был пролог к выступлению Черчилля-старшего: в горячей войне роль свою русские союзники выполнили и начинается с ними как идеологическими противниками война холодная[178].

Было или нет ночное явление сюрпризом для Берлина, вопль оказался неожиданностью для русского свидетеля. Когда раздался крик, пишет Берлин, его спутник замер. Ещё бы! Даже если участие нашего литературоведа в посещении Ахматовой являлось санкционированным.

Вместо Постановления, которое вызвало результат обратный, как вызывало на моей памяти каждое подкручивание гаек, сообщили бы факты, рассказали бы народу, как было, не больше того, что изложил в своих мемуарах Берлин: пришли, побеседовали, ночная беседа затянулась далеко за полночь и под утро оказалась прервана воплем пьяного иностранца. Как отозвался бы едва оживший Ленинград и вся изуродованная войной страна? Спросил я об этом сотрудницу ИМЛИ, биографа Ахматовой. В ответ – молчание, в глазах – растерянность. Не показалось бы Постановление похвалой по сравнению со всенародным осуждением? Но повели себя, как дураки, а были ведь совсем не дураки. Что же мешало поступить как умным людям?

«Берлин чувствовал себя как дома среди русских интеллигентов девятнадцатого века, на лекциях говорил о них в настоящем времени, придавая своим суждениям о них оттенок светских сплетен»[179].

Из кн. Дэвида Энгермана «Знай врага своего».

Зато с точки зрения британского атташе поход к Ахматовой удался на славу. Берлин тут же сообщил о своём успехе в Форин Оффис. «Я писал, – говорит он, однако, не цитируя, а реферируя самого себя, – что каковы бы ни были причины, врождённая ли неиспорченность вкуса или же насильственное отторжение пошлятины и дешёвки в литературе, каковые могли бы испортить этот вкус, но факт остается фактом, что в наше время, возможно, ни в одной другой стране классическая и современная поэзия не расходится в таких количествах и не читается с такой жадностью, как в Советском Союзе, и это обстоятельство не может не являться побудительным стимулом как для критиков, так и для поэтов. Далее я писал, что созданная силой указанных обстоятельств читательская среда способна вызвать лишь зависть у западных прозаиков, поэтов и драматургов. И если бы силой некоего чуда политический контроль сверху оказался ослаблен и была предоставлена большая свобода творческого выражения, то не было бы причин, в силу которых в обществе, столь ценящем творческую активность, в стране столь желающей воспринять как можно больше, столь юной и столь легко поддающейся очарованию всем, что кажется неведомым и даже истинным, и сверх того, в обществе, одарённом энергией, способном сорвать любые повязки с глаз, отвергнуть глупости, преступления и несчастья, способные погубить менее богатую культуру, великолепное истинно-творческое искусство не могло бы не быть вновь вызвано к жизни; что контраст между жадным интересом ко всему, что содержит какие-то признаки жизнеспособности по сравнению с мертвящей продукцией, производимой официально-одобренными писателями и композиторами, есть, возможно, самая поразительная черта советской культуры наших дней»[180].

Суждения Берлина, согласитесь, трогательны, особенно в сравнении с политическим хулиганством Черчилля-младшего. Атташе-философ проявляет заботу о расцвете у нас искусства и литературы, докладывая по службе, что возможности на нашей почве безграничны. Если творческие силы пробиваются из-под гнёта, что же будет с приходом свободы? Излишне говорить, ни в чем, кроме роста наших творческих сил, не были заинтересованы наши бывшие союзники, мечтавшие увидеть Россию могучей и процветающей, о чем они и сейчас мечтают.

Составленную им бумагу Берлин не приводит целиком и даже не цитирует, но указывает шифр, по которому в дипломатических архивах важный документ можно найти, чтобы убедиться, насколько пересказ соответствует букве самого документа. Исследователи этого ещё не сделали. Не сделал даже Роман Тименчик, автор фундаментальных трудов об Ахматовой. По Тименчику, вокруг Ахматовой с одной (советской) стороны крутились соглядатаи, а с другой (зарубежной) окружали любители поэзии. Так, рецензируя книгу Михаила Игнатьева, в своем эссе ситуацию описал и Дэвид Брукс: поэзия и любовь с одной стороны, полицейские меры – с другой[181].

Но Берлин, сообщает Тименчик, не только посетил Ахматову, он опубликовал её стихи в международном журнале, который курировал. Думал ли куратор, зачем после политического скандала, вызванного его посещением Ахматовой, он печатает её стихи? Или так просто, из чистой любви и без малейшей задней мысли, тиснул по неосторожности? Хорошо бы посмотреть, что же у Берлина в досье сказано и что осталось между строк, всего лишь подразумевается, но само собой следует из сказанного. На мой референтский взгляд, там должна следовать рекомендация: после инцидента с Ахматовой учесть роль литературы в СССР.

«Как указал Сэр Исайя Берлин…»

В зеркале советской литературы. Под ред. Эрнеста Дж. Симмонса.

«…и Эрнест Дж. Симмонс, уж не говоря о фигурах меньшего масштаба».

Исайя Берлин. Русские мыслители. Нью-Йорк, Издательство Викинг, 1978.

Благодаря усилиям советологов на Западе поняли, о чем когда-то говорил Кропоткин: кроме художественных образов, другого средства оказать сопротивление идеологическому промыванию мозгов у русской публики нет. Чего прямо сказать нельзя, поэты выражают образами. И стали зарубежные эксперты в наше образное мышление всматриваться, выискивая, что сказывается в образах даже маловысокохудожественных, по выражению Зощенко. А наши власти тоже проявляли большое внимание к образному языку и оказывали поэтам неусыпную заботу: больше или меньше, чем поэт, а всё же умами владеет, так что за ним нужен глаз да глаз. И чтобы поэты окольным путем, метафорически, не проговаривались чересчур, за ними присматривали литературные операторы на все случаи. А высокообразованному зарубежному любителю поэзии трудно было такого внимания не заметить. Оставалось проверить: если советскому поэту оказать фавор извне, последует ли реакция на высшем уровне? Проверили, посетив Ахматову, – получилось. Сэр Исайя экспериментально подтвердил важнейшее открытие советологии, он на деле своим неосторожным визитом показал, какую огромную роль в нашей стране играет литература и насколько у нас даже большой поэт ещё больше чем поэт. Надо бы этому феномену дать имя его открывшего – эффект Берлина. С тех пор тот же трюк будет удаваться безотказно, как поворот рукоятки хорошо отлаженного механизма: внимание Запада – неудовольствие советских властей. Снова и снова, похоже на менуэт, исполняемый заводными фигурками, у каждой своя заученная роль. Если я увижусь с профессором Симмонсом на том свете, а ждать встречи осталось недолго, то на его вопрос о производстве мучеников я дам ему ответ, сложившийся у меня с тех пор, как мы с ним беседовали на эту жгучую тему: мученики у нас делались как по заказу, автоматически, в силу действия механизма, пущенного в ход, оставалось подбрасывать горючий материал, и возгорался костер, поглощавший ещё одного мученика или мученицу, а вокруг костра ходил по свету хоровод, защищая или оплакивая жертву произвола и насилия.

«…Шли телеграммы зарубежных издательств из Лондона, Парижа, Стокгольма, Токио. Всем хотелось получить права на роман “Тайшет 303”».

Из романа Гаррисона Солсберри «Врата ада». Нью-Йорк: Издательство «Рэндом Хауз», 1975.

От общих знакомых я узнал, что Сэр Исайя Берлин хотел бы ознакомиться с моим выступлением об Ахматовой в Швейцарском Посольстве. До него, видно, дошли сведения неполные и противоречивые. На лекции присутствовала сотрудница Библиотеки Конгресса, изложенную мной точку зрения «Что без страданий жизнь поэта!» нашла неубедительной, «типично русской» и вместе с тем возразила: «А как же Элизабет Браунинг?» Жизнь Элизабет Браунинг можно сравнительно считать идиллической, но и она страдала, у неё были болезненные отношения с отцом, питавшем к ней чувства любовника, об этом даже снят фильм, серьезный, смелый фильм с хорошими актерами. Однако страшных страданий Элизабет Браунинг действительно не испытывала, но и стихов, как Ахматова, не писала.

Пришедшие меня послушать американцы жаловались, будто я говорил чересчур громко, и у них, привыкших к полутонам, заболели барабанные перепонки, тем более, что услышали они не совсем то, что желали услышать. Читая лекцию, я высказал свои, приведенные выше, соображения о визите Берлина к Ахматовой. «Так говорить о Берлине может разве что объятый бериевской шпиономанией», – упрекнул меня американский историк, слышавший мое выступление. А Берлину, вероятно, захотелось узнать, что же было сказано. Он мог полагать, что в любом суждении о судьбе Ахматовой не окажется пропущен связанный с ним ленинградский эпизод, и не ошибся.

Жил Берлин в Оксфорде. Несмотря на возданные ему официальные почести, академическая среда его не принимала. Учёные сморчки! Оторванные от современности консерваторы! Зато вокруг него сложилась своя клика, с одним из его почитателей мы вместе работали в университете Адельфи. С ним мой текст и был послан в Англию. Прошлое время, когда вспоминаешь, сжимается. Пока искал я оказии, миновало два-три года, но, мне казалось, чуть ли не на другой день открываю газету: скончался Исайя Берлин! Меня взяло раскаяние: был ли я недостаточно или чересчур отзывчив?

Наша Glorious Revolution («Славная революция»)

«”Славная революция” поставила у власти наживал из землевладельцев и капиталистов».

Маркс.

«Они делают ставку на молодёжь вроде тебя», – Родионыч, говоря они, имел в виду противоположную силу, что явилась перед нами в лице советолога Симмонса. Фраза застряла у меня в сознании, помню, как было сказано: видавший виды советский администратор определил им наблюдаемое, не делая намека на мою неблагонадежность, иначе я не оказался бы с ним в Принстоне. Мы приехали разрабатывать наши планы в рамках Двусторонней Комиссии. Виделись с биографом Сталина Робертом Такером и биографом Бухарина Стивеном Коэном. Стивен, будущий Вергилий Горбачева, спрашивает: «Что у вас происходит?». Отвечаю: «Славная революция». «О!» – воскликнул Стивен, понимая смысл термина. Позднее через общих знакомых Стивен мне передал, что разговора не помнит. У меня в сознании отпечатался тот день, когда в иноземную «ямку», я, как Марсий, закопал свою заповедную мысль. Исторической аналогии я бы не провел, если бы с детства не видел своего отца, который с мыслью о коллективизации у него на родине писал об огораживаниях в Англии, и если бы не споры в Отделе зарубежной литературы, ввинтившие в мое сознание понятие процесса. Революцию в Англии семнадцатого века, завершившуюся казнью короля и учреждением республики, английские историки называют «бунтом», а «Славной революцией» у них считается перемирие, заключённое между аристократией и буржуазией, старыми и новыми классами, поделившими власть – классовый компромисс. Старых классов у нас не было уже давно, зато «новый класс», как определял парторкратию раздружившийся с нами Джилас, захотел жить по-старому, дореволюционно.[182] Колесо истории подняло и поставило «новый класс» в положение, благодаря которому принадлежавшие к тому классу стали всем. Что же им, от своего счастья отказываться?

Потребность поворачивать оглобли в сторону прошлого у людей моего поколения возникла на исходе нашего студенчества. Наша (по крайней мере, моя) ностальгия была культурной, не политической, источник ретроградных устремлений – общий, однако разнонаправленный. Когда-нибудь напишут: «Советским социализмом недовольны были все, кто только при социализме существовал, но недовольны по-разному: одни мечтали установить, наконец, социализм без дураков, на основе равенства, другие даже ублюдочный социализм хотели упразднить, объявив себя заслуживающими привилегий. Одни мечтали отменить то, что другие желали узаконить – неравенство». Об этом и написал Хедрик Смит, его книга «Русские» вышла в середине 70-х годов. К тому времени среди советологов преобладало мнение о неизбежности радикальных перемен в Советском Союзе, но что за перемены и как они произойдут, никто не решался определить. В отличие от советологов, хваткий американский журналист, вместо политических расхождений между советскими лоялистами и антисоветскими диссидентами, начал с нашего имущественного неравенства и описал в различных проявлениях намечающийся у нас социальный раскол.

«Сумеем ли мы пережить эту книгу?» – прочитав «Русских», я сказал жене. Единственное политическое суждение, за какое она не упрекает меня в недомыслии. С Хедриком Смитом я познакомился уже после того, как он выпустил «Новых русских», книгу злободневную, однако не столь основательную, как «Русские». Предложил ему написать для «Вопросов литературы» о Союзе писателей, которого он касался в той и другой книге, Хедрик Смит отказался, сказавши, что тему перестройки и гласности он уже оставил. У нас не заинтересовались его третьей нашумевшей книгой «Кто похитил американскую мечту?» Его ответ – корпорации, к учреждению которых у себя в стране стремились новые русские. Направление мысли умного американского журналиста – утопическое, будто Америку можно вернуть на полвека и даже на сто пятьдесят лет назад. Ведь с тех пор изменились не только условия жизни, изменились сами американцы, склонившиеся к получению вместо достижения. Однако новые русские, подражая Америке, и не думали учитывать уроков американской истории. Книга «Русские» была у нас запрятана за семью замками, скрыта теми, кто в книге фигурировал и сделал свои выводы из старательно сработанной книги.

Первая глава с описанием разъезда черных лимузинов у Кремлевского распределителя на улице Грановского – точная локализация истоков разобщения внутри общества, будто бы социалистического, где такого раскола быть не должно. «Поехали слуги народа!» – говорили москвичи, злыми глазами провожавшие черные лимузины. «Вони ж давно житлуют при кхомунизме», – ещё в хрущевские времена иронизировал Саввич, и надо было слышать, до чего горька была ирония наездника. «Я тебе разобъясню, как вони управляют», – говорил мастер призовой езды, когда мы с ним «шагали». Шагать лошадей – давать отдых рысакам между резвыми прикидками, шагают на ипподромному кругу под открытым небом. С ревом идут над нами на посадку тяжелые самолеты, но привыкшие к соседству с аэродромом рысаки и ушами не поводят. Саввич разобъясняет: «Сидят вечером Хрущев с Аджубеем, п’ють чарку…» Разобъяснял наездник семейный принцип государственного управления, какой расцветет в постсоветское время. Устами наездника, рабочего человека, говорила верная в основе народная мифология: всё решается своими, меж своих, ради своих интересов. Такое представление сложилось в массовом сознании жителей Советского Союза. Афористическая строка Маяковского «Очень правильная эта наша советская власть» окончательно перестала выражать общее убеждение. С перестройкой выплеснулось недоверие к власти, давно и глубоко таившееся в народном сознании с тех пор, как обещали и не дали землю. Всеобщего благоденствия не бывает, однако люди всё же мирятся с нехватками, если есть у них надежда на улучшение, а мы от наших властей слышали макбетовское «Завтра, завтра, завтра…»

Удивляюсь моим сверстникам, идеализирующим брежневский застой как время устойчивого благополучия. «Система, основанная на привилегиях элиты», – таково определение авторитетного советолога[183]. Добром поминающие Бровеносца словно и не помнят: «слуги народа» – символ того времени, «Русские» Смита – хроника тех времен: в стране распространилось острое чувство устоявшегося неравенства, повылазило профитерство, деньги, блат, взятки стали решать всё. При Брежневе сложилась теневая экономика, которую в перестройку оставалось легализовать.

«Можно ли считать случайностью, что буквально каждый, сверху донизу, из находившихся на руководящих должностях являлся преступником, прямо или опосредованно связанным с целой разветвленной и властной сетью», – это перевод выписки, сделанной мной из американского издания книги юрисконсультанта Союза писателей Аркадия Ваксберга «Советская мафия», книга вышла в Америке в 1991-м году, раньше чем в России и в основном посвящена Брежневскому времени[184].

Горбачевские реформы совершались по ходу внутренней борьбы наверху. Лидеры перестройки, обладавшие всей полнотой власти, сумели проделать маневр, какой, судя по прецедентам, обычно (за исключением революций) удается властям: канализировать, перенаправить, отвести от себя народное недовольство. Реформационная фракция в коммунистических верхах ещё и провоцировала протест, обращая всеобщий яростный гнев против нерасторопных коммунистических консерваторов, а те, как быки, шли на заклание. Провокацию могло бы обезвредить КГБ, но и там не нашлось энергии, называемой политической волей, мешало и заблаговременно принятое партийное решение о неприкосновенности ЦК КПСС.

Ныне, задним числом, обнаруживают, что советским людям нечего было жаловаться. Все жили, оказывается, чудесно, пусть ещё не при коммунизме, но уже на уровне капиталистических стран, пусть не самых богатых. Как поворачивается язык говорить такое, себе не представляю. Думаю – свобода слова, и городят чепуху, за которую, знают, с них не спросят. В будущем, когда остынут пристрастия, в учебниках истории, быть может, напишут: «В брежневские годы образовался мир теневых связей, и воротилы этого мира в союзе с партийно-государственным руководством по ходу псевдореформ, названных перестройкой, используя в своих интересах неуклонно нараставшую массовую неудовлетворенность, осуществили колоссальный обман трудящихся – грабительское присвоение государственной собственности». Привилегии советской элиты сохранились, элита перегруппировалась и, пользуясь отговоркой «Я – не я, и лошадь не моя», возложила ответственность за развал на ту партию, к которой раньше принадлежала.

Политика – не специальность, политика – дело любительское, в политику толкает честолюбие, корыстолюбие и прочие похвальные чувства. Но выдумки и вранье случается слышать не от манипуляторов, работающих на богатого хозяина, те лгут, даже если в фактах не ошибаются, они всего лишь подтасовывают и замалчивают факты или просто не знают фактов, противоречащих тому, что они утверждают. Неведение политикам помогает – их безосновательные утверждения невозможно опровергнуть – им нельзя возразить, своего рода людная улица с односторонним движением. Но как воспринимать фантастические суждения специалистов или, как их теперь называют, экспертов?

Уважаемый экономист, советник государственного руководства, предлагает рецепты оздоровления российской экономики и, желая убедить в праведности предпринимательства на примере стародавнего российского купечества, с экрана телевизора спрашивает: «Помните у Островского: “Купецкое слово крепко”?» В экономике я не смыслю, но реплику помню – из «Бесприданницы». Помнит ли эксперт? Ведь у Островского торгуются за содержанку, и один потаскун другому обещает не нарушить условий сделки. Нашел же экономист праведников! Если этому, так сказать, крепкому слову мне предлагают верить, то я не поверю ни одному слову рассуждающего об экономике и подкрепляющего свою мысль не сказанным у Островского а, кроме того, очевидно, забывшего сказанное у Гоголя по адресу купечества, а ведь эти строки знал каждый из нас со школьной скамьи: «Архиплуты, протобестии, надувайлы морские! Обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь её, поставивши гнилого сукна».

Слушаю финансиста – авторитетно, складно, понятно излагает, объясняя, кто такие хозяева денег, у меня в голове яснеет, мозги мои прочищаются, кажется, понимать начинаю происходящее в мире финансов. И вдруг вижу и слышу, как финансовый просветитель, словно в него вселился Дух Святой, призывает уповать на волю Божию и почаще читать Новый Завет, особенно Откровение Иоанна Богослова. Тем же авторитетным тоном, каким разоблачал разрушительную политику Российского Центрального Банка, финансист готовит нас к Апокалипсису, причем, подчеркивает, что евангельские предсказания следует понимать буквально – принять как неотвратимую достоверность грядущие последние дни существования земного. Попутно, с утверждением веры в слово евангельское о конце света, финансист ниспровергает эволюционизм, хочет дело Дарвина назад повернуть. Моя вроде бы прояснившаяся голова опять затемняется, уж я и не знаю, стоит ли слушать суждения финансиста о финансах.

Во всяком случае, этого финансиста, обратившегося в телевизионного проповедника веры, слушать больше не стану, как перестал слушать американских телевизионных пророков, потому что они безграмотно и бессовестно обращаются с тем, что проповедуют. И финансист, взявшийся за библейскую экзегетику, это пирожник, тачающий сапоги. Я не истолкователь, а читатель тех же текстов – следую комментариям библеистов[185]. Апокалипсисы (откровения), посылаемые Всевышним через Пророков людям, есть божьи увещевания готовиться к грядущим бедствиям. В Библии апокалипсисы повторяются не меньше шести раз. Пять из них входят в Старый, или Ветхий Завет. Новый Завет, или Евангелие Иисуса Христа, следует старозаветной традиции с тем отличием, что от Всевышнего представительствует Сын (или Агнец) Божий, а он – через Апостола – призывает раз и навсегда отречься от существования Земного и готовиться ко встрече и пребыванию с Творцом в мире Небесном, переждать армагеддон до полного обновления на новой Земле и под новым Небом. Исторически достоверной подосновой пророчеств являются непрерывные межплеменные конфликты на территории Палестины и внешняя агрессия ближневосточных империй, а также – имперского Рима. Старо- и Новозаветные пророчества – это воспоминания о прошлых бедствиях, обращенные в будущее. Откровение Иоанна явилось, предположительно, откликом на гонения христиан в правление Доминиана. Идея смены благополучных и бедственных времен перешла в круговорот Вико, определена в «Коммунистическом манифесте» как периодические промышленные кризисы, переименованные на современном Западе в финансовые циклы. Тут бы эксперту и высказаться, не выходя за пределы своей специальности.

Библейские пророчества, в том числе, Откровение Иоанна, призывали людей взяться за ум, а эксперт вместо этого так, между прочим, ниспровергает Дарвина, пытаясь подорвать один из научных принципов современных представлений о мире, причем, пользуется устарелыми, давно опровергнутыми доводами. Эволюционизм давно перестал быть теорией и является признанным фактом развития вместо творения. Но эксперт держится контрдоводов столетней давности. Веровать ученому не запрещается, однако публично ученый не должен совмещать научное объяснение с религиозной проповедью. Это – путаница знаний и верований, поэтому путаника полагалось бы отлучить от просветительской трибуны. Правда, даже российское правительство приплетает хилиазм к политическим заявлениям, но финансисту ведь, наверное, известно, что после таких гибридных деклараций правительство заметно теряет в доверии избирателей.

Два эксперта, экономист и финансист, пока они держались своей специальной тематики, – лучшее, что мне удалось услышать через youtube. Достоинство их выступлений – постоянство позиций. Но, к сожалению, попадаются эксперты тоже знающие, но вдруг вступающие в противоречие с собой.

Постоянно фигурирующий на телевизионном экране политолог прочел в МГИМО замечательную лекцию о хаотизации в текущей международной политике. Лекция по достоинству была помещена на Интернет, и я полуторачасовую речь прослушал дважды, а также рекомендовал друзьям послушать, но друзья сказали с возмущением: «Кого ты слушаешь?!» Оказалось, тот же политолог пропел дифирамб… кому? Чтобы иметь собственное мнение, я и дифирамб прослушал. Да-а-а, скажу вам, чего не бывает… Это – о Железной Леди, хотя от неё отреклись земляки, соотечественники её называли «ручной блохой Рейгана» – Президент приказывал «Прыгай!», она же только вопрошала: «Как высоко?» А политолог, анализирующий намеренное внедрение непокоя, преподнес её как пример государственной мудрости. У меня в голове пошла хаотизация.

В пору гласности, когда стало позволено ляпать что угодно, Брат Сашка дал мне книгу, которую издал его хороший знакомый, потомок купеческого рода. «Напиши о книге», – Сашка говорит. Это – представленная в мемуарах и документах история семейства новгородских предпринимателей. Хотел бы я прочесть такую книгу, когда в поисках ответа на вопрос, что такое коммунизм, ехал в Нижний Новгород, который тогда был городом Горьким! Книга о купцах насыщена интереснейшими материалами, и всё же написать я не написал, чувствую себя виноватым и перед братом, и перед его приятелем. Но если просят поддержать, не станешь же писать, что нынешняя апология былого не лучше прежнего охаивания прошлого! Издатель подавал книгу как опровержение Максима Горького, будто бы не сумевшего правдиво изобразить купечество. Но книга опровергала самого издателя. В книгу была включена исповедь сына купеческого семейства, покаяние российского предпринимателя: «Нередко приходится тяжело вздохнуть и поплакать… За мной осталось право дельца бездушного, когда-то нравившееся мне, но теперь опротивевшее вконец»[186]. Это же живой Фома Гордеев! У того же Максима Горького – Бугров. Из своего Сормовского, отвергнутого «Октябрем», травелога я был вынужден убрать пропетую «пролетарским писателем» апологию купчины и фабриканта, заботившегося о чаяниях рабочих. Это Горький унижал купечество? Он знал купечество, он вышел из среды предпринимателей.

Островского и Аполлон Григорьев не смог перетолковать как не-обличителя «темного царства». Надежные исторические материалы и литературная классика подтверждают одну и ту же правду, но эта правда, выходит, никого не устраивает, если держаться всей правды.

Уровень советской жизни – я помню времена, когда привезенная из-за границы шариковая авторучка считалась драгоценным сувениром. Однако дело не в том, как жили, не голодали и не холодали, имея кусок хлеба и крышу над головой, – чувствовали себя обманутыми посулами власти, которая называла себя народной: тот предел терпения, когда, судя по историческим прецедентам, раздается глас: «Не могу терпеть!» А мы – могли. «Как вы могли терпеть?» – спросил меня индус, не Чатурведи-непротивленец, а просоветски настроенный Чохан, ему я, выполняя поручение дирекции, ассистировал в намерении написать историю нашей литературы. «Хотя бы забастовку устроили, что ли…» – удивлялся индус. Что ж, в конце концов устроили себе же на голову!

Подначивать толпы можно при попутном ветре истории. Вот почему в одних и тех же рядах перестроечных демонстраций зашагали люди разных убеждений, объединенные гневом против социального обмана. Символом всеобщей политической путаницы, объединившей протестующих и провокаторов, для меня явился плакат, который я видел в руках у женщины средних лет, скромной, серьезной, сосредоточенной, шла она вместе со всеми и одновременно против всех. Шла с теми, кто перестройку поддерживал, однако шла против них. В руках у неё был небольшой транспарант, величиной со школьную тетрадку, она и была похожа на учительницу или библиотекаря, выдвигала требование:

ГОРБАЧЕВ ПЕРЕСТАНЬ ОБМАНЫВАТЬ НАРОД

Именно так, без восклицательного знака и запятой, участница проперестроечной демонстрации телеграфно выражала свой протест против болтовни о реформах. Её призыв походил на срочную депешу, требующую безотлагательного действия в меру чувства, объединявшего всех: так дальше жить нельзя, надо что-то делать, но что? Под знаменем второго русского вопроса шли за и против, но всем был ясен ответ на первый русский вопрос «Кто виноват?» Житлующие при кхомунизьме, какой вони устроили для себя. Однако мало кому приходило в голову, что те же «житлующие» подстроили восстание масс, чтобы устроить капитализм опять же для себя.

От парня, который приходил к нам на квартиру с листовками, мы узнали: тридцать пять центов за распространение одной листовки – такова была одноразовая мзда за платно-добровольное участие в демократическом движении, а цены в пересчете были не рублями – сторублёвками. Парень нас не агитировал, он лишь дал понять, что ему хотелось за распространение листовок получить валютой.

Та революция не имела цвета, но тем, кто её устраивал, обошлась недорого, дорого обошлась тем, кто участвовал в ней.

«Основная особенность этой элиты состоит в том, что она не представляет ни народа в целом, ни какого-либо класса, она представляет только себя».

Программа Демократического Движения Советского Союза, Амстердам, Фонд имени Герцена, 1970.

«Я стал задумываться раньше других», – пишет Андрон Михалков-Кончаловский Кто знает – кто раньше? Но в печати никому, кроме Андрона, не удалось отчетливо выразить точку зрения нашей элиты. Так жить дальше нельзя стало ясно в первую очередь тем, кто преуспел достаточно и понял: больше не преуспеешь.

Тяжела была жизнь стоявших в очередях за вещами первой необходимости, однако испытывали трудности и те, кому в очередях стоять не приходилось. Получали они всё без очереди, у них всё было. Быть было, однако временно – положение и благосостояние служебное. Отставного главу государства, как только ушли его на пенсию, тут же и выселили вместе со всей семьей из псевдосредневекового замка, сам он не протестовал, но внучка его воскликнула: «Какая несправедливость!» «Не знаем, что делать, – жаловалась мне семья дипломатов, работавших в Индии, где у них родился сын, – мальчик наш вырос со слугами, как здесь положено. Отправились мы в отпуск в Москву, сели на троллейбус, поехали в Детский Мир, на остановке сын и говорит: “Мама, скажи водителю, пусть подождет, пока мы будем покупать игрушки” Когда вернемся, как жить?». В самом деле, как? Мальчик хороший, не капризуля, не избалованный, но у него нет сознания социалистического, привык жить со слугами, подобно людям того круга, в котором он вырос: в Индии слуг нанимать обязательно, надо дать местным жителям работу, чтобы завоевать симпатии населения. Родители работящие, по должности вросшие в условия, которые исчезнут, едва изменится их работа, с работой и – положение. До каких пор им жить в страхе за свое будущее?

Среда, при квазисоциализме процветавшая, была разнородной, но одинаково зависимой от системы, называемой социалистической, а система была кастовой. Не мне это в голову пришло. «У вас же кастовая система!» – Анна Балакян сразу, как только приехала к нам, поняла, как понимал всякий опытный человек с Запада. В привилегированную касту входила партийно-правительственная верхушка, высшие слои бюрократии, руководители крупнейших предприятий, часть интеллигенции, технической и творческой, и воротилы черного рынка. Теневую экономику создавали такие, как Секретарь Краснодарского Крайкома Сергей Медунов, а таким, как Секретарь соседнего Ставропольского Крайкома Михаил Горбачев, осталось её легализовать. Свою сбивчивую речь Горбачев вел о реформах. Кто же против преобразований? На самом же деле готовилось присвоение государственной собственности узким кругом живших во внутренней эмиграции и принадлежавших к верхам советского общества. Они синхронно справляли именины и на Антона, и на Онуфрия. Для отвода глаз бросали подачки прочим. Мы с женой и сыном, как миллионы москвичей, приватизировали двухкомнатную квартиру – за двадцать долларов, а приобщенные прибирали к рукам вовсе задаром фабрики, заводы и целые промышленности. На стороне воровства и обмана стояли все, кто сумел преуспеть. Другого способа не было. Так дед Генри Адамса разбогател, рискуя жизнями отправляемых в плавание на худых посудинах. У нас разбогатели, присвоив себе национальное достояние (выделяю, надеясь, это прочтут в школьных учебниках будущего) Мне как главному редактору предлагали приватизировать весь этаж, где помещались «Вопросы литературы», но я понятия не имел о том, как приватизировать и что делать с огромным пространством. Мне в голову не приходило, что это возможно, но сами собой в голове возникали известные мне названия происходившего когда-то и повторяющегося у нас на глазах: Славная Революция, компрадоры, мексиканизация Москвы, личное обогащение за счетраспродажи страны на вынос…

Рауль Мир-Хайдаров, писатель из Средней Азии, где приватизация, законом не прикрытая, пошла ещё раньше, подарил мне «Пешие прогулки», свой первый роман. Рауль стал жертвой мстительных покушений, попал в больницу, стал инвалидом, и всё потому, что изобразил частную фабрику рубашек. Мстили ему узнавшие себя в его повествовании. А я не мог найти экономически сведущего литератора, который бы написал по поводу этой книжки в духереальной критики. Было что сказать, договаривая, о новом, ещё присоветском «темном царстве», и уже можно было это сделать, квалифицированно обобщить за Рауля, однако не находилось автора, мозги должным образом не работали. По телевидению шла серия «Следствие ведут знатоки», в которой Народный артист Якут показал тип проходимца нового типа, неотличимого от интеллигента, ответственного работника, театрального администратора, литератора, а на самом деле бандита. Роль, сыгранная Якутом, оказалась пророческой: у реформаторов с образованием, с высшим образованием и с учеными степенями, обнаружилось прошлое криминальное. «Брютальность ужасает», – поделился со мной один из Братьев Вайнеров, наших Конан-Дойлей. Он слегка исказил слово брутальность, я думаю, чтобы я лучше понял, о чем он говорит – беспредельная жестокость в погоне за наживой.

Тогда впервые, мельком, у меня проскочила мысль, на которой теперь настаиваю, поскольку я регулярно читал зарубежную прессу: везде одно и то же, лишь формы разные, но процессы не признают границ. Когда Александр Николаевич Яковлев толковал об «иждивенческом социализме», Маргарет Тэтчер призывала прекратить «дармовые подачки» при капитализме. Завершилось одним и тем же у нас и у них. Кто подачек получал мало, стал получать ещё меньше, кто роскошествовал на иждивении у социализма, те широко зажили при капитализме, обратив содержание государственное в частную собственность. В послевоенное время англичанам, чтобы жить со слугами, приходилось ехать в Южную Африку. При Железной Леди колесо истории сделало оборот, и в Англии опять зажили со слугами[187]. Зажили со слугами и у нас.

Критика самоочевидных пороков нашей системы объявлялась клеветой, как это делается всюду теми, против кого критика направлена. На Западе разоблачений не запрещают, за ними следят как за красочными представлениями, кто разоблачает, тот адвокатов нанимает и в суд подает, а разоблачаемые тоже наймут адвокатов, и еще неизвестно, чья правда возьмёт. У нас же, без суда и адвокатов, критику упрятывали и держали в глубокой тайне: ни в каком спецхране не читал я красной книжицы Герценского фонда. Краснокожую книжицу, обличавшую государственно-партийную элиту, обнаружил я среди книг в кабинете у Медиша, называлась «Программой Демократического движения Советского Союза», анонимна. Спросил у Медиша о происхождении документа. «Из са-харовского окружения», – ответил Вадим Маркович. Сахаровское окружение принадлежало к элите: унтер-советская «вдова» сама себя высекла. Чтобы уйти и остаться, нельзя было обойтись без жертв, и вроде моей ящерицы, оторвавшей собственный хвост, объекты критики слово в слово повторили ту же критику, направив её против себе подобных. Ради того, чтобы выжить, им пришлось отдать на расправу гласности немало своих. Они раскритиковали свою среду до основания, а затем себя же реформировали, чтобы остаться теми, кем разоблачительная «Программа» их представила – элитой. Обособившаяся каста, не представлявшая никого, кроме самой себя, всего лишь перестроилась – перераспределила власть среди своих, житлующих.

В учебниках об отдаленных временах читали мы, как правящие круги, проводя реформы, обманывали народ, вот испытали на себе. Стоявшая перед нашим старым «новым классом» задача облегчалась тем, что принадлежавшим к этому классу хозяевам жизни предстояло заключить компромисс не с кем-нибудь, а всего лишь промеж себя. Конечно, каждому из сделавших карьеру с другой красной книжицей в кармане, партийным билетом, надо было совершить сделку и с самим собой. Старшему поколению, находившемуся на верхах с незапамятных пор, должно быть, трудновато было себе представить такую шитую белыми нитками смену кожи. Не потому, как полагали советологи, будто старики у власти сильно верили в коммунизм. Во что старики верили, осталось при них, и что они потом вспоминали и рассказывали, тому верить могут простодушно-доверчивые. К тому же старики лишь вспоминали, а излагали их воспоминания другие.

Молотов в беседах с Феликсом Чуевым правду не открывал, а выдавал, оговариваясь и проговариваясь. Правда проскальзывала в его речах, будто «реплики в сторону», которые важнее монологов. «Получал Ленин немецкие деньги?» – спрашивает дотошный Феликс. Ни в коем случае, отвечает Молотов, добавляя: «Но что-то было»[188]. Он же, как глава правительства подписывал смертные приговоры, и настаивает, что брали за дело, репрессировали небезвинных, однако между прочим признает: «Разве в каждом деле разберешься?» Феликсу как взыскующему правды хроникеру историки спасибо скажут за то, что запечатлел красноречивые апарты.

Послесталинское руководство, судя по высказываниям стариков, не очень отчетливо себе представляло, какой у нас строй. Собственно, многие сомневались ещё в самом начале, например, Ворошилов. «Черт его знает, – говорил не теоретик, – что за строй мы создаем!». А в наше время второй человек на верхах партократии

Е. К. Лигачев уверенно вымолвил: «Строил коммунизм!». Спросить бы у него, какой коммунизм он строил, и Егор Кузьмич не выдержал бы экзамен по политграмоте, если бы в экзаменационной комиссии заседали вызванные с того света Михаил Лифшиц и Яков Строчков.

А уж дальше и спрашивать было не с кого. Замаячили призраки прошлого, как установил Раззваков. А у меня в голове звучала песенка нэпмановских времен, нэпа я не застал, но слышал со школьных лет, как, аккомпанируя себе на пианино, пела моя мать:

Наступает решительный момент,

Появляется преступный элемент…

Нынешние российские руководители – люди особого морального облика, самокритичны. Их самокритика косвенная, адресована Коммунистической Партии, на которую они возлагают вину за упадок и развал Советского Союза, но к этой Партии они принадлежали, значит, берут вину и на себя. Причем их критика разборчива, они не отказывают Партии в достижениях. Говорят: индустриализация, коллективизация, пятилетки, космос и т. д. По возрасту им не удалось принять участие в создании сверхдержавы, что совершилось до их рождения или в пору их детства. Так получилось, что их созревание и активная деятельность, словом, успехи пришлись на позднесоветское время, когда членство в единственной и правящей Партии не означало ничего кроме карьеризма, а убежденных коммунистов надо было поискать, и размножившаяся неубежденность в конце концов прибрала к рукам постсоветскую власть.

Наши старшие лидеры, ещё находившиеся если не у власти, то всё же наверху, едва ли верили даже себе. Их вознесла и несла история, безостановочная сила, с которой они уже не могли совладать и перенаправить. Кто бы им поверил, начни они городить нечто отличное от того, что городили до тех пор? Горбачеву, из молодых, Запад позволил выражать веру в коммунизм, и он стал мировым шутом на потеху зарубежной публики, гротескно выкликая, словно цирковой клоун, лозунги, какие раньше произносил всерьез, а прочие подхватывали. Американский, крайне консервативный радиокомментатор Раш Лимбо, пользующийся популярностью у слушателей, развил целую теорию: Горбачева скинули за то, что он хотел установить коммунизм. На самом же деле всё наоборот: этого Михаил Сергеевич и не хотел. Но Горбачев считался молодым, новым, известным недостаточно (чего от него ждать?), а подчинившаяся ему геронтология была чересчур стара, чтобы строить из себя шутов.

Геронтократию, партийно-правительственную верхушку, состоявшую из лиц возраста немолодого, назвал «геронтологией» Аркадий Шевченко, оставшийся за границей крупнейший по чину из дефекторов, наш сотрудник ООН. Речь Шевченко, обличавшую руководящих «геронтологов», передавали по американскому телевидению как раз, когда мы со Щербиной находились в Америке. «Вхош был в шемью Громыко», – негромко, говоря вслух с самим собой, произнес Родионыч. Высказался не обличительно, а в тоне размышления, что сия связь может означать, откуда и куда дует ветер перемен? Чувствовалось, что даже такой «морской волк», повидавший политические затишья и штормы, не очень уверен, как ориентироваться в происходящем. Уже при начале перестройки Шевченко пришел во время нашего с Бердниковым выступления в Смитсоновском Институте Международных исследований. Стоял в дверях, словно не зная, уйти или остаться. Чем не буревестник революции сверху? Рано вылетел над седой равниной ещё не взбаламутившегося моря, когда Западу с нами нельзя было дела иметь.

«Возрастает вероятность глубоких личных и политических конфликтов внутри самой структуры руководящих верхов, а также возможность разрешения этих конфликтов неким экстремальным путем».

Северин Бялер. «Суровое десятилетие: политика СССР в 80-е годы», сб. Кризис детанта. Американские ученые о политике разрядки международной напряженности. «Телекс. 3», 1982 (издано на русском языке).

Маякам перестройки, как Галина Старовойтова, налаженные международные связи позволили ещё при советской власти приобрести недвижимость за границей. Как и почему им оказалась предоставлено так немыслимо (незаконно) действовать, это для будущих историков выяснять. Но противоречивость нашего развития проявлялась отчетливо у нас в Замоскворечье, где были уголки, не тронутые со времен Аполлона Григорьева и Александра Островского. Возле ветхой столетней лачуги блистал новенький «Мерседес», а владелец лимузина обитал в той избушке-не-у-синего-моря вместе с соседями по коммунальной квартире. Этот контраст, проходя дворами до метро «Октябрьская», я наблюдал регулярно: избушка покосилась, того и гляди рухнет – «Мерседес» сияет. Долго ли может продержаться подобная апория? Либо избушку снесут и на том же месте под стать «Мерседесу» будет воздвигнут собственный особняк, либо избушку не тронут, а владельца «Мерседеса» посадят. Это был один их тех, кого всюду поспевающая Маша Гессен, избегая определений в терминах легальности, называет «предпринимателями, типичными для перестройки», однако не уточняет природы их типичности. Главная фигура в её книге «Россия Путина» пригвождена терминами, а лица ей милые Маша Гессен рисует описательно-расплывчато, всё же уточняя, кто и кому среди вершителей наших судеб был надежным союзником, кто у кого являлся верным слугой[189].

На заседаниях в Академии Наук, где мне от литературно-научного журнала было положено присутствовать, слышал я выступления наших наследственных властителей, детей правительства. Ныне сообщается, что они «сотрудничали с американскими историками и политологами». Иноземные историки и политологи, надо думать, чином не ниже полковника, встретившегося мне возле вашингтонской станции метро, являлись консультантами своих правительств, и консультировали они о том, о чем вскоре написали книги: как удалось тем, кого они консультировали, взять верх над нами и выиграть холодную войну. Всего не рассказали, и даже главного не открыли: как устанавливалось взаимопонимание между консультантами и теми, с кем они сотрудничали, но кое-что, впрочем, и без них известно, если судить по именам, какие я услышал от полковника, сошедшего на станции Пентагон.

Кто помоложе из наших правительственных кругов, съездили за рубеж и вернулись c хорошими вестями. «Всё о’кей!» – своих коммунистических дедов и отцов, бабушек и матерей заверили внуки и внучки, дочери и сыновья, наши «Генри Адамсы» (по происхождению и положению, но без того образования и понимания). О «рождении нового мышления» они с американцами выпустили книгу, посвятив её своим детям и внукам[190], а сами они, продукты и подрывники наших условий, успели пройти западную выучку, убедившись в том, что на Западе слова словами, а дела делами. Выражай веру хоть в Господа Бога, но от дела, будь оно делом дьявола, не бегай, и по рукам! «Перестройка дело правительственных детей», – подтвердил мне брат танцора и балетмейстера Большого Театра, достаточно близкий к тем кругам, чтобы знать, о чем говорил. Вот будущие «Отцы и дети»!

Травести предпринимательства на нашей исторической сцене ставилось под руководством приглашенных режиссеров, «ребят из Чикаго», за разоблачение которых расплатился жизнью чилийский экономический эксперт Орландо Летельер. Оборотистые ребята исповедовали веру в «шоковую терапию», уже испробованную в Африке и Латинской Америке с неизменным результатом: обогащением немногих и обнищанием многих. Не то, воспетое в «Коммунистическом манифесте» предпринимательство, что было героическим действом. «Героическое» не значит прекрасное, значит – этап созидания, следующий за актом творения из хаоса. Наши реформаторы спешили ломать – не делать, а делать они и не собирались. В докладах Совета по Международным связям (на 68-й улице Нью-Йорка) я читал, как зарубежные наставники советовали нашим реформаторам не разрушать до основания проверенную временем систему, воспользоваться преимуществами централизованности, но этих советников наши реформаторы не слушали. Слушали тех, кто, следуя разрушительно-созидательной теории самовлюбленного нарцисса Шумпетера, советовали прежде всего разрушать.

Экономика не моего ума дело, но бывает так, что вовсе тобой не искомое само тебя находит. Таким подарком судьбы явилось для меня знакомство с Василием Васильевичем Леонтьевым. Познакомились мы в редакции литературно-политического журнала «Partisan Review», а до этого в журнале «Poetry Review» я прочел его рецензию на… труд по экономике? Нет, экономист написал о спектакле «Холстомер», поставленном моим соучеником по школе Мариком Розовским. Василий Васильевич мне сказал, что собирается писать о балете, словно ему прискучило писать об экономике. А во время нашей последней случайной встречи, на улице, я от него услышал мнение и о наших реформаторах. «Передайте им, – просил собиравшийся советовать, как реформировать нашу экономику, – что я к ним больше не приеду». Василий Васильевич отказывался ездить к реформаторам в Москву, но посещал свой родной Ленинград. Кого и как он там консультировал, ещё одна тема будущих исследований.

Наши реформаторы-разрушители оправдывают свою поспешность желанием, как можно скорее покончить с тоталитарной системой, которой они пользовались и воспользовались, выжали систему «досуха» ради своих интересов и присоединились к недовольным системой. В том и заключалась обманчивая привлекательность разрушительной авантюры под названием «перестройка», обещавшей «больше социализма», то есть массовое благополучие. Вместо этого мы получили не ранний, производительный капитализм из «Коммунистического манифеста», а капитализм паразитический, финансовый, тот, что расцвел у нас в Первую Мировую войну, когда при гигантских барышах, получаемых владельцами военных заводов, армия не получала пуль и получала гнилые сапоги. «Размеры капиталистической прибыли доходили до невероятно больших размеров, в то время как народное хозяйство страны и её военно-промышленный потенциал находились на пределе бедственного положения».[191] Знакомо?

Начали мы с того, чем Запад заканчивает. Перестройщики спешили с учреждением капитализма для себя и сразу вступили в фазу паразитическую, грабительскую: хапнул и был таков! Всё пока что опубликованное не дает ответа на вопрос, откуда взялись деньги у тех, кто стали олигархами-приватизаторами. Нет книг подобных «Истории крупнейших американских состояний» Густава Майера или «Баронам-грабителям» Мэтью Джозефсона. А книга Игоря Гайнсвинда «Бизнес есть бизнес», вроде бы «правдивые истории о том, как простые люди начали свое дело и преуспели», – чтение для детей.

Наши богатеи получили даром, что Асторы и Вандербильды создавали своими руками. Джон Джекоб Астор (его правнук пошел на дно вместе с «Титаником», отказавшись прыгать в спасательную лодку прежде женщин и детей) преобразовал целый край на Дальнем Западе, а потом на Парк Авеню в Нью-Йорке построил «Уолдорф-Асторию», где Горбачев и его супруга будут застольничать со своими классовыми врагами, и (по воспоминаниям горбачевских помощников) жена у мужа спросит, можно ли было раньше себе представить такое задушевное пиршество, то есть союзничество с геополитическими соперниками, ныне называемых коллегами и партнерами.

У нас словно в инкубаторе выведенные миллионеры заведомо получили вознаграждение, которого за океаном когда-то добивались ценой больших усилий. Корнелиус Вандербильд, которого называли Капитаном, сформировал торговый флот в триста кораблей (тысячи занятых рук!), а уж затем на Восточном побережье построил свой дворец. У нас же начали с того разложения, какое во времена Великой Французской революции началось только в поздний период, при Директории и расцвело в наполеоновской Империи. Уже в изгнании на Корсике Наполеон, как пишет о нём Эмиль Людвиг, вспоминал: «Назначаю нового министра, и он тут же строит себе дворец». Знакомо? У нас министрами назначенные прежде всего принялись воздвигать свои роскошные виллы на всевозможных дальних берегах и сразу стали останавливаться в пятизвездочных гостиницах. Целую семью наших нуворишей на ипподроме в Нью-Йорке я спросил, где они остановились, и на меня посмотрели круглыми от изумления глазами: что за вопрос? Ответ подразумевался сам собой: в «Уолдорф-Астории», где же ещё?!

У наших предпринимателей нет потребности созидать, не станут они делать, чего от них ожидают, не станут в силу своей исторически предопределенной несозидательной природы. Природа или порода, как известно, сказывается: зебра похожа на лошадь, а возить не возит. Кто фигурировал в знаменосцах законности, те, согласно советологу Энн Вильямсон, и нарушали законы.

В телефонном разговоре Энн Ульямсон мне сказала, что её книга об этом не вышла и не выйдет. Книга называется «Зараза» (^Mag^on), подзаголовок «Предательство Свободы, России и Соединенных Штатов» (The Betrayal of Liberty, Russia and the United States). Рассказывает книга о том, что и как на ранних этапах перестройки у нас в стране происходило с финансами. По телефону много не скажешь. О содержании книги я мог судить по докладу Энн Уильямсон Комитету финансовых операций при Палате представителей, доклад помещен на Интернете, называется «Насилие над Россией» (The Rape of Russia). Поводом для доклада послужил иск, предъявленный Энн Вильямсон издательству: с ней расторгли договор, отказавшись печатать текст, которой она представила. В её докладе сплошные финансовые термины, я понял одно: «Герои [реформы] оказались жуликами». Жуликов поддерживали влиятельные люди с Запада, они и воспротивились изданию книги. А книга действительно так и не вышла – я проверял по Интернету. Надо же было разоблачить так, чтобы это вызвало сопротивление у называемых «хозяевами денег»! Летом девяностого года сотрудница литературного приложения к лондонскому «Таймс», Элизабет Винтер, терпеливо выслушав меня, спросила: «По вашему выходит, все они проходимцы?». Все, кого знаю среди «маяков перестройки», был мой ответ. Эти люди, созданные ненормальностью наших условий, продвинувшиеся за счёт той же ненормальности, поддерживая будто бы благодетельные реформы, хотят узаконить ненормальность – неравенство. «Что ж, посмотрим», – отозвалась Элизабет. Когда мои «Признания» появились в «Нассау Ревью», я отправил журнал моей собеседнице, надеясь узнать, что думает она с тех пор, как мы с ней беседовали. В ответ пришло извещение, что мисс Винтер сменила работу и не оставила нового адреса. Где бы Элизабет ни работала, она слова мои, надеюсь, не забыла.

Власть семейственности

«Наибольшая ирония заключается, пожалуй, в том, что советское руководство потерпело неудачу там, где, как полагали, ждал руководителей несомненный успех – в обращении молодого поколения в свою веру».

Джеймс Биллингтон. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. Нью-Йорк: Издательство «Образцовые книги», 1970.

«Нелегкая задача заключается в том, чтобы объяснить выход за пределы советского кругозора того поколения, которое, казалось бы, полностью было приготовлено к советскому образу жизни».

Василий Аксёнов. В поисках грустного бэби. Нью-Йорк: Издательство «Рэндом-Хаус», 1987.

В Двусторонней Комиссии Биллингтон был нашим партнером. В постсоветские годы мы с ним взаимодействовали в АмериканоРоссийском Фонде культурного сотрудничества. Специалист по России, руководитель Центра Международных исследований, директор Библиотеки Конгресса видел иронию нашей истории в том, что не отцы – детей, а дети обратили отцов в свою веру. Правда, Аксёнов нашёл, что понять нелегко, почему же поколение, сформированное коммунистической идеологией советского образца, поверило в капитализм. Но разве крах потерпел в самом деле коммунизм? А груз псевдокоммунистического прошлого не давил высокорождённым детям на сознание, они с пелёнок росли в обстановке сплошного двоедушия и беспредельного цинизма. Сын Хрущева признал: «Мой отец не был фанатиком». Стало быть, расправляясь с «врагами народа», действовал, не слепо веруя в правоту дела, а из холодного расчёта.

Некоторые из детей, словно в самом деле по-детски, прикинулись непомнящими своего коммунистического родства. «Коммунизм? – один из них, плохой актер, стал строить, ёрничая, антикоммунистическую мину согласно требованиям момента. – Ради коммунизма я никогда не работал». Стопроцентная правда! Коммунизм работал на него, трудился его отец, облечённый коммунистическими онёрами. Был награждён, удостоен, знаменит, влиятелен, со связями снизу доверху, словом, всесилен в рамках существовавшей у нас системы. Пользуясь достигнутым положением, открыл для отпрыска все двери, какие только можно было у нас открыть, у того и сложилось убеждение, будто любые двери открываются перед ним сами собой под чарами его личных достоинств и дарований. Исчерпав все преимущества эксплуатируемой ради него системы, сын систему осудил, словно к условиям, его породившим и вынянчившим, совершенно непричастен. Другой сын и внук, ещё один наш «Генри Адамс», наследственно-влиятельный советский отпрыск, сказал: «Ко мне обратились с предложением о сотрудничестве крупнейшие зарубежные компании». Куда же ещё обращаться, если не к человеку с личными связями, пронизавшими систему на глубину трех поколений? Система разрушена, зато связи сохранились.

Ещё эпизод из ненаписанной саги «Псевдосоветские отцы и антисоветские дети». Молодой сотрудник ИМЛИ, способный литератор, сын посла (бывшего переводчиком у Сталина), принял участие в переправленном за рубеж сборнике. За одно чтение того сборника можно было угодить за решетку, а ему, составителю и соавтору, хоть бы что! Крови нарушителя спокойствия никто из нас не жаждал, просто недоумевали, как же так? Чудо объяснил Бердников. К нему неофициально, но настойчиво обратился первый помощник Брежнева: «Не трогайте его». И это когда за чтение того же альманаха трогали, и ещё как трогали! Директор не был кровожаден, однако обеспокоился, предчувствуя, что, как говорится в «Гамлете», грядёт пора каких-то странных смут, раз начали поступать просьбы невероятные, судя по источнику, откуда они поступают. Директор видел разные времена и наблюдал разоблачений немало, ему и намека не требовалось, чтобы предвидеть последствия либерального послабления в сочетании с неослабевающей строгостью. Герой истории сам рассказал в зарубежной печати, как было дано и выполнено указание свыше его не трогать. Всё рассказал начистоту, не рассказал о тех, кого трогали, если видели у них в руках составленный им альманах[192].

Наконец, Светлана Иосифовна Аллилуева. «Мне ненавистно возвращаться к памяти о прошлом», – писала дочь Сталина за границей. А что у неё, кроме прошлого, было, о чем стоило бы поведать миру? «Горжусь своим отцом за то, что он сопротивлялся идее восстания», – в телевизионном интервью сказала она, имея в виду краткий, преходящий момент, когда Сталин оказался заодно с теми, кто отвергал ленинские сроки переворота. А что если бы её отец продолжал сопротивляться Ленину, и не совершилось бы в октябре 17-го переворота, не написал бы её отец слов, которые мы заучивали наизусть: «Громом своих пушек крейсер “Аврора” возвестил начало новой эры, эры Великой Октябрьской революции»? Мир всё равно интересовался бы Светланой Иосифовной?

«Нашим детям и внукам».

Посвящение на книге «Прорыв» (1988).

Был случай, не у себя в редакции, в другой, военно-спортивной, где проходили мои книжки о лошадях, очутился я один на один с братом Брежнева. Заведующий редакцией, найдя между нами внешнее сходство, сначала решил, что это мой родственник, и прошипел мне на ухо: «Мало того, что мы тебя издаем, ты ещё своего родича притащил». Однако, узнав, чей родич, побежал по начальству, остался я с братом с глазу на глаз.

«Как они платят?» – спросил ветеран войны-инвалид. Брат первого государственного лица ещё только собирался писать мемуары, но уже хотел знать, какое получит вознаграждение. Спросить, кроме меня, больше было не у кого. Как мог, я информировал требовательного будущего автора и, в свою очередь, спросил: «Что за человек Леонид Ильич?». Отставной воин словно по команде выпалил: «Семьянин!» Услышал бы это Сталин! Видел же я на Тверском бульваре Молотова с Жемчужиной, правительственных супругов, некогда разделенных колючей проволокой: жена цеплялась за мужа, словно боясь, что её снова от него оторвут. Великий вождь стрелял, сажал, держал в ежовых рукавицах членов семей своего непосредственного окружения, не щадя собственных ближайших родственников и желая всем ради острастки показать, насколько же он человек не семейный[193]. Возрастание семейственных чувств в нашем обществе заметил американский социолог Талкот Парсонс, но это в 1951-м, на излете сталинского властвования, и ближайшее окружение вождя сознавало, что он велик, но не вечен. А уж как только пал культ его личности, оказался учрежден культ семейственности.

«Мы живем ради наших детей», – лозунг родителей на исходе существования Советского Союза. Ради чего же иначе существуют родители? Но у нас были особые обстоятельства, обострявшие родительские чувства. Из послереволюционного поколения никого не пощадили социальные встряски, многих так или иначе коснулись политические преследования, редкая семья осталась без шрамов войны. В классе, где в подмосковной школе училась моя жена, среди сорока учащихся ни у кого не было отцов: погибли на фронте. Отец жены, так сказать, «уцелел», не подорвался на мине в нацистском трудовом лагере, а на родной земле не попал в отечественный лагерь благодаря жалости пограничников, не выдержавших вида четырех малолетних узников нацизма, которых они должны были обратить в советских малолетних узников. Едва ли не все, если не было у них доступа в спецраспределители (описанные Хедриком Смитом), испытывали постоянные нехватки (вечный дефицит), ютились в жилищной скученности. Обычные бытовые условия: общие квартиры, как у нас на Якиманке, через мост, в виду Кремля: семнадцать человек на одну уборную, без горячей воды. Предметы первой необходимости было невозможно пойти в магазин и купить, даже имея какие-то деньги, надо было всё доставать, значит, стоять, иногда по нескольку часов, в очереди. Вытягивались длиннейшие «хвосты», к ним подстраивались люди, спрашивая «Кто последний?» и не спрашивая «Что дают?» А что дают, узнавали уже в процессе стояния.

На этот сюжет думал я рассказ написать о случае мне известном из первых рук. Молодая американка, стажер-советолог, стояла в очереди у магазина. Вдруг увидела, что её соотечественница, туристка, пытается пройти без очереди. Наша очередь не смела роптать: иностранка! Но в Америке сунуться без очереди немыслимо – растерзают. Молодая американка прошла в голову очереди и дала соотечественнице по физиономии. Очередь в ужасе замерла: что теперь будет?! Советолог вернулась на свое место, покупать ничего не собиралась – проводила социальный эксперимент стояния в советской очереди.

Трудно поверить? Мало ли чему трудно поверить, что, однако, бывало! Но чему трудно поверить, так это разуверениям нынешних аналитиков, которые уверяют, будто никакого стояния не было. Нет, стояли! Например, родители – за зимними пальто для своих детей. В том же московском универмаге «Детский мир», куда поехали за игрушками вернувшиеся из Индии (где жили со слугами), форму продавали на верхнем, четвертом этаже. Игрушки – без очереди, но за одеждой очередь вилась огромной змеей по лестничным пролетам. Встать в очередь и выстоять приезжали из других городов, где таких очередей не было, но и пальто там не продавали. И стояли матери, прижавшись друг к другу, как сельди в бочке буквально. Претерпевая «временные трудности» люди из года в год существовали в предвкушении, что им ещё удастся пожить. Всё не удавалось, и жили с мыслью: «Хотя бы дети поживут. Пусть у них будет, чего не было у нас». Разве не оправданное желание? Разница в том, как желание осуществлялось. Кто покупал игрушки без очереди (остальное у них было), кто стоял в очереди за детскими пальто, а кто ради детей и на вредительство мог пойти[194].

«Не вправду ль царствовать твоим сынам?»

«Макбет», действие I, сцена 3. Перевод А. Кронеберга.

У меня сын был взят в армию с третьего курса биологического факультета МГУ С ним успел поговорить приехавший в Москву ректор Университета Брауна. Их беседа продолжалась полчаса. «И этот парень вынужден бросить учиться? – решил уточнить ректор. – Какая растрата мозгов!».

Почему же не мобилизуют того же возраста студентов МГИМО, где я начал преподавать? В учебной части мне объяснили: «У нас внучок нашего министра учится, поэтому наших ребят и не трогают». Понятно по-человечески, с точки зрения семейных ценностей. Если требуется порадеть хотя бы одному родному человечку, надо сделать по-людски, чтобы уж никому не было обидно.

Прихожу по-старинке на конюшню, слышу: «А к нам дедушка приходил». Какой дедушка? Министр Вооруженных сил, говорят. «Почему же он дедушка?» – «Всегда с внуком приходит. Добряк!»

Этот добрейший дедушка отправлял внуков в Афганистан, чужих, не своего же! Горбачев тоже, если помните, с внучкой предстал на телевизионном экране во время своего крымского пленения после путча. Пока псевдопленённый дедушка давал интервью, у него за спиной внучка в трико делала балетные па. Она училась в школе Большого театра, от знакомых моей матери я слышал: взяли девочку, как было не взять?

Что лучше, кровопролитие во имя принципов или же принцип крови? Всё произвол. Правительственная дочь помогла вызволить из ссылки выдающегося мыслителя Бахтина, могла и не помочь. Охрана правительственной дочери побудила меня написать книжку о лошадях. Могли и запретить. По ходу демократизации властвовала семья во главе с дочерью, каково это было? Вопрос из «Меры за меру» и «Анджело», шекспировско-пушкинский вопрос: по закону или по душе? Стараясь ответить на вопрос, один создал всего лишь невразумительную драму, другой – малоудачную поэму. Ответ ещё одного классика, Александра Островского, в «Горячем сердце»: «Как тебя судить? По закону? А знаешь ли, сколько у нас законов, и один строже другого?». Проситель спешит сделать выбор: «По душе!». Но то комедия. При советско-партийной власти семейственность расцвела под занавес, перед закатом, в постсоветские времена непотизм стал оплотом режима.

Постижение происходящего

«Горбачевская перестройка – явление сравнительно недавнее и последствия её невозможно предсказать».

Стивен Картер «Русский национализм вчера, сегодня, завтра» (1990).

Ещё в референтские времена, читая в спецхране английские и американские газеты и журналы, в которых из номера в номер говорилось, какие же болваны руководят их страной, и поглядывая из окна библиотеки на звезды или на железную фигуру на площади, я не мог не думать: «Если везде дураки, то почему у нас такие дураки?». Кое-кого из занимавших достаточно высокое место в нашей системе я встречал, даже знал, причём довольно хорошо, и с годами узнавал ещё больше ответственных работников, облечённых властью, попадались среди них неумные и невежественные люди (где таких нет?), но больше было таких, которые точно в насмешку над собой изображали карикатуру на самих себя: рассуждали и действовали, как персонажи яшинских «Рычагов»: против очевидных требований здравого смысла. Почему (согласно грибоедовскому определению) «умный наш народ» то и дело оказывается глупее, чем он есть на самом деле?

Читать я старался, раз уж меня допустили, как можно больше, и всё больше за пределами моих узкоспециальных интересов, читал, дорвавшись, и чем больше книг под гайкой я читал, тем чаще вспоминался мне рассказ моего дяди, ветерана Отечественной войны: наш радиоперехватчик, слушавший изо дня в день гитлеровскую пропаганду, сам потребовал «Арестуйте меня, я разложился». Многое из того, что я читал, ошеломляло, разительно не то, что мы читали в нашей прессе. Или, лучше сказать, чего мы не читали, о чём ни слова у нас не было. Спецхран приучал меня видеть всё не так, как у нас это подавалось. Иногда, начитавшись, оглядывался я по сторонам, как бы опасаясь, не видно ли со стороны, до чего же непозволительная информация роится у меня в голове. Стоило в спецхран пойти и, казалось, открывается подноготная вещей.

На самом деле так только казалось. В конце 60-х годов статью о смене власти в СССР сочли нужным «закрыть» на замок двойной. Статья была изъята даже из спрятанного в спецхран американского журнала, и я решил, что от меня скрыли всю правду о том, что творится у нас наверху. Но когда началась перестройка, я по старой памяти отправился за правдой в спецхран, однако нашёл там меньше того, что уже можно было узнать из нашей прессы. С пропере-строечной пропагандой советологи были заодно, не докапывались они до корней перестройки. Дружеские радиоголоса, многие годы утверждавшие, что у нас государственный капитализм, который мы обязаны признать вместо будто бы коммунизма (звучит в памяти голос Анатолия Максимовича Гольдберга), эти голоса вдруг заговорили о нашем коммунизме, с которым пора покончить.

Забор в забор с усадьбой Московского конного завода, где я по-прежнему бывал, на даче жил Министр связи (конзавод с горьковских времен был окружен правительственными дачами). Вечером, когда уже спускалась темнота, министр выходил в луга, те самые, где бродили лошади, а когда-то, при Бабеле, бродили и женщины. И я вечерами шёл в луга к реке, дорога неширокая, вроде ущелья. Однажды мы с министром прошли друг другу навстречу совсем рядом. Он в луга спускался, а я по тому же спуску поднимался. Слышу голос Гольдберга. Откуда вдруг? А это идущий мне навстречу небольшой гражданин, прижав к уху портативный приемничек, слушает… Можно ли было не покончить с коммунизмом, если власти, с коммунистическими билетами у сердца, прислушивались тайком к дружеским голосам из-за бугра?

Можно или нельзя меняться по наущению извне следует из решений Комиссии Витта. Согласно американским источникам, Даниель Витт – из тех теневых фигур, что влиятельны и властны в силу своей бесконтрольности. Под председательством Витта, специалиста по приватизации, в Москве по-хозяйски заседала Комиссия, называемая его именем. На тех же заседаниях присутствовали Горбачев с Ельциным – как наблюдатели.

В разгар гласности помощник Вице-Президента Академии Наук, Эдуард Володин, меня предупредил: «Не верь!». В Институт был он привлечен, как привлекались многие, магнитом непреодолимой силы, цветником красавиц, которых администрация, в лице Ушакова, приняла на должности секретарей. Магнит был такой мощности, что ко мне «на минутку» заглядывали друзья и редакторы, но минутка растягивалась на часы, пришедшие теряли голову, забывая, что пришли ко мне. Володин предостерег, однако не уточнил, чему следует не верить. Но в ИМЛИ работала супруга Вице-Президента Академии Наук, от неё мы слышали: «Как они могут это говорить?!» «Они» – партийные перевертыши, поносившие то, чему служили, делая советские карьеры.

Мексиканизация Москвы

«Потом я рассказал про американцев, мексиканцев и прочих».

«Всадник без головы».

В советские годы имел я неосторожность сказать жене, чего моя несравненная Немезида не дает мне забыть: «На наш век нашего коммунизма хватит». Как мог я ляпнуть такую глупость? Кое-что понимаю, когда смотрю вторую серию того же мирового кино: в США. Видишь и глазам не веришь. Есть силы, готовые в своих интересах пустить под откос страну и выбраться на мировой простор. Им говорят: «Вы же губите национальную экономику». А они, как персонажи «Вишневого сада», точно не понимая, переводят разговор на другое, на дефицит. Подобно Любови Андреевне Раневской, собираются за границу. Не территориально. Им безразлично, где жить. Теперь можно никуда не ездить и присутствовать везде, во всем мире, а им нужна глобальная финансовая система и дешевая рабочая сила, где бы дешевизна ни находилась. Это называется неолиберализм, причем приставка нео означает иронию в отношении к прежнему понятию, а иногда и отрицание прежнего понятия. Мы об этом читали – «Империализм как последняя стадия капитализма», с опорой на «Империализм» Гобсона. Когда читали, не верили, что последняя, а когда своими глазами видишь, поверить ещё труднее: неужели то, что мы читали – правда?

Наше состояние на исходе советского режима представлялось мне безнадежно запущенным, заросшим огородом, который ни прополоть, ни разрядить невозможно, здоровые растения и сорняки переплелись, разве что срыть бульдозером и засеять заново. Отличался ли я от перестройщиков? От диссидентов иногда не отличался, но из своих настроений политики не делал. Трусил? Не мне судить, решусь назвать мое настроение боязнью присоединения – боязнью порабощения чужими мнениями. Разве не было всепроникающего государственного диктата? О чем говорить! Но с учетом официально недозволенного можно было заниматься своим делом, а как присоединяться к оппозиции, если ты не согласен с единодушно-организованной апологией неофициальных литературных кумиров?

Что теперь, задним числом, называют застоем, было ползучемедленным преобразованием. В гуманитарных науках историки исподволь совершали пересмотр предреволюционного времени. Под привычными названиями «Кризис царизма…» и «Крах буржуазной…» печатались тексты анти – в противовес утверждаемому советской пропагандой. Но готовы к пересмотру были немногие. В то время я уже заведовал в Институте подотделом литературной критики, через мои руки один за другим шли коллективные труды, имел дело с издательскими редакторами: что угодно можно было напечатать при условии, что написано основательно, осторожно, старательно, но для этого требовались заготовки материала, между тем заготовок большей частью не оказывалось, старались протащить любимую идею: хотели поскорее пожать, чего не сеяли. Уже покусывали и пинали исподтишка Ленина, но шли по его стопам, намереваясь взять сегодня, завтра будет поздно.

Когда вызвали меня в ЦК перед назначением в журнал «Вопросы литературы», ответственный работник, на уровне завотделом, после нашей откровенной беседы посоветовал: «Не повторяйте того, что мне сказали, если вас вызовут», а головой указывает ещё выше: над ним – кабинеты Горбачева и Яковлева. Отвечал я на его вопрос, как смотрю на совершающееся: «Власть берут компрадоры».

В ту пору я готовил вступительную статью ко «Всаднику без головы», и мне пришлось уточнить смысл этого понятия: мексиканские чиновники, те самые, что в интересах испано-мексиканской элиты, не забывая своих интересов, половину своей страны уступили богатому северному соседу. Слово компрадоры ещё не было у нас в ходу, но я, даже не зная слова или не понимая, что оно значит, соприкоснулся с ранними советскими компрадорами из-за дела… о бычках. Было это в начале меркантилизации советского общества, в конце 60-х годов, вскоре после нашего с Шашириным возвращения из Америки. Позвонили мне домой из Министерства Внешней торговли, передали привет от Трумана и тут же спросили: «Как же вам удавалось ладить с этим сумасшедшим?» Труман бывал вспыльчив, если я плохо понимал тонкости ковбойской езды, но признаков безумия в его речах и поступках не замечал. Заданный мне официальным лицом вопрос оставался для меня загадкой до тех пор, пока, десять лет спустя, во время стажировки в 1979 году не побывал я у Трумана на Рождество и не разузнал, чем же он шокировал работников Внешторга.

Оказывается, чтобы укрепить контакт с Сайрусом Итоном, если не единственным, то самым значительным нашим партнером из капиталистического мира[195], было решено закупить у него бычков, короткорогих, черных, каких для Папы Сайруса выращивал Труман. То были живые бифштексы из первоклассной говядины. Мы с Шашириным видели, как на выставках питомцев Трумана прощупывали, прощупывали, определяя, нет ли в них лишнего жира, нет, сплошное мясо, хлопают по загривку: «Чемпион!» А уж для продажи своего товара Советскому Союзу Папа Сайрус велел Труману отобрать лучших из лучших. Но приехали за бычками представители Внешторга и старались взять какие похуже. Такой подход к сделке привел Трумана в ярость: ведь босс сочтет, что он не выполнил его распоряжения! Сделка не состоялась, и когда Папы Сайруса не было в живых, а Труман вернулся в свою Северную Дакоту, он всё ещё кипел, и уже было можно ему объяснить: наши государственные представители преследовали свой личный интерес, из отпущенных средств истратить поменьше, а излишки поделить между собой. Один из представителей и звонил мне. На этом дело о бычках не закончилось. Уже в 80-х годах, с приближением перестройки, меня нашел Итон-младший, сын Папы Сайруса, он хотел восстановить с нами отношения, которые в свое время прервались: мы бычков покупать не стали, а старика Итона в качестве нашего партнера вытеснил Арманд Хаммер, и я видел, как того обхаживали в нашем Посольстве. После разговора с Итоном-сыном написал я докладную в Иностранный отдел Академии Наук, дескать, наследник лауреата Ленинской премии мира готов продолжить дело отца. Какой ещё мотивировки нужно, если только и говорят о возвращении к Ленину? Однако ответа не последовало, стал я звонить по разным телефонам, но куда ни позвоню – стена, круговая оборона, слышу по голосам: желания иметь дело с американцем по фамилии Итон нет, отказывать не отказывают, но и охоты не проявляют. Видно, кто-то среди работников Внешторга создал фамилии Итон дурную славу. А тут ещё и Арманд Хаммер раскошелился – дал миллион за нашего жеребца, который по оценке наших же экспертов таких денег не стоил. Как поделили миллион, на что пошли деньги, то потонуло во мгле. Бычков, тоже черных, короткорогих, но уже не от Итона, закупили и разводят под Брянском, а чтобы породистым бычкам было где пастись, позакрывали школы, снесли детские сады, упразднили библиотеки, но местные жители не могут отведать первосортной говядины – дорого, идёт на вывоз, за границу.

Будем надеяться, станет известно, как реформаторы подпили сук, на котором сидели, подобно барону Мюнхаузену, себя из трясины вытащили и снова расцвели. Не обличать, а определить следует пережитое как повтор многократно совершавшегося: «губители были приняты за исцелителей» («Юлий Цезарь», II, 2).

«Когда мне приходится переводить,

я стараюсь не обдумывать сказанного».

Павел Палажченко[196].

Правду о перестройке могли бы обнародовать переводчики. Пока, кроме «постукивания по ящику», от них получили лубочные картинки с плоским, без подноготной, изображением международных встреч и переговоров. Политические суждения мемуаристов-переводчиков поражают наивностью, то ли переводчики повязаны обетом молчания (тогда зачем же пишут заведомую трепотню?), то ли толмачи прикидываются простачками, то ли нас, читателей, принимают за несмышленышей, не сообразительней гоголевской крестьянской босоногой девчонки, не ведающей, где право, где лево. «Короли перевода», служившие в Советском Союзе толмачи, напоминают искусных драгоманов Великолепной Порты: те, как известно, не просто переводили, а проводили политику, причём не всегда ясно, в чьих интересах: тех, кого они переводили, или же тех, кому они переводили. Если душа переводчиков запоет «Жили двенадцать разбойников», и «короли перевода» (как называли их те, кому они переводили) расскажут в самом деле о том, чему были свидетелями, то станут видны пружины событий, тогда прояснится картина, выдаваемая за неудавшиеся реформы, которые удались успевшим обогатиться благодаря порокам псевдосоветского режима.

* * *

Пришло известие о кончине Виктора Михайловича Суходрева, «короля переводчиков», как его называли на Западе. Виделся я с ним в актерской среде, на торжественном ужине в честь Светланы Немоляевой. Производил он впечатление человека без завихрений, без комплексов и без малейшего зазнайства, чувствовалась внутренняя дисциплинированность.

Светлана – актриса, только актриса, вне всякой политики, а на многочисленных фотографиях, которые после кончины Виктора Михайловича появились в Интернете, он фигурирует среди актеров, известных политической ангажированностью.

Gorby

Горбачев как читатель

«В виду революционной перестройки, совершающейся в нашей стране и имеющей огромный потенциал для установления мира и международного сотрудничества, мы сегодня особенно заинтересованы в том, чтобы быть правильно понятыми».

Михаил Горбачев (обратный перевод с английского).

Такова была тема моей лекции в Центре Исследований культурных и литературных перемен весной 1991 г. Старому тексту не следую, тем более что я тогда был советским гражданином, а Горбачев – Президентом страны. С тех пор набралось, о чем ещё подумать, что учесть и подытожить.

Горбачева слышал я на совещаниях в ЦК, куда вызывали нас, главных редакторов. После совещаний каждый обязан был доложить своим сотрудникам, о чём шла речь, и нелегко было у себя в редакции сделать доклад, чтобы не показаться не совсем разумеющим, о чём говоришь: нас насыщали словесной мешаниной. Впечатление было такое, будто слова оторвались от своих значений, и кто слова произносит, не думает об их смысле. Не частичные, неизбежные в политике ложь и лицемерие, это – универсально. Если в речах политиков по мере их прихода к власти, начиная с предвыборных обещаний, следить за постепенным разобщением слов и дел, то становится видно, как означающее отходит от означаемого, и в конце концов наступает момент, когда связь между словами и делами исчезает, – признак наступающего кризиса и смены власти. Горбачев, высказываясь, начал с того, чем обычно заканчивают: отрыв произносимого от происходящего, разобщение формы и содержания.

Росли мы на сталинской догматике, даже слишком ясной, которая, при одной-двух передержках, оказывалась отчетлива и убедительна, как сама логика. С Хрущева и далее в директивных речах и документах стал накапливаться словесный компост. Словесная бурда в политической риторике сгущалась. Слушая громоздкие (читаемые) и путанные (произносимые) речи наших послесталинских лидеров, мы не всегда и даже большей частью их словам не верили, но понимали, что слышали: всё остается на своих местах. При Горбачеве в политическом словаре делексикализация (утрата словами смысла) сразу достигла предела, тем более что он зачастую говорил без бумажки. Речи реформатора были нагромождением слов, отрывочных фраз, и в итоге понимай, как знаешь.

С либерализацией и гласностью наши эстрадные юмористы доводили публику до слез от смеха, передавая ораторскую манеру Горбачева. Один из исполнителей, говоря за «Михаила Сергеевича», изображал и озадаченность слушателей. «Вон солдат, он понима-ает…» – пытается вызвать сочувствие публики «Горбачев», а на лице у «солдата» – полнейшее недоумение, не понимает – нельзя понять речь не известно о чем. Такова была семантика перестройки, мы слушали и не понимали, что же означают вербальные плеоназмы. Обещал Горбачев всё назвать своими именами, а пользовался он словами странными и непонятными. Мы слышали «больше социализма», когда социализма и меньше не было, был государственный капитализм, и тот задумали приватизировать, и поставлена цель была на иностранном языке. На Западе политики пользуются околичностями, но в другой пропорции. Скажем, Горбачев предлагал приватизацию, а что если бы его заокеанский куратор, Президент Буш-старший выступил перед своей аудиторией с предложением uprazdnit’ chastnuyu sobstvennost’? Его сын, Буш-младший, тоже став Президентом, пробовал провести приватизацию пенсий, и живущие на пенсию пожилые американцы не сразу его поняли, но пресса перевела намерение Президента на общепонятный язык, и перевод помешал сделать пенсионный фонд добычей биржи. А что такое приватизация у нас, не понимали, пока фабрики, заводы и целые промышленности не оказались в частных руках.

Если обращаясь к нам Горбачев выражался сумбурно до невразумительности, то на Западе его речь звучала и соответственно воспринималась по-другому, через упорядоченный перевод-пересказ. Кроме того, с отечественными и заграничными слушателями говорил Горбачев по-разному и о разном. Советологи отметили, что возникло два, друг с другом не совпадавших Горбачева: для домашнего употребления и на вывоз. За рубежом от Gorby слышали то, что хотели услышать, в том числе, как ни странно, что он верит в коммунизм, а дома скажи он прямо, куда клонит, возможно бы не усидел. «Уйдите!» – взывал Горбачев, обращаясь к нам, редакторам. Кто должен уйти, если все поголовно простые советские люди? Куда уйти, если от края и до края всё та же страна родная, где существует строй, называемый социалистическим?

Среди нас находились ветераны ещё сталинской выучки, слышавшие послесталинское слово Молотова о том, каких понаделали они ошибок, и заметно было, что, слушая Горбачева, свидетели невероятных политических поворотов, умевшие понимать начальство с полуслова и без слов, не очень верили даже своим немало чего слыхавшим ушам: куда же оратор гнет? Чувствовалось, люди бывалые слышали вещи столь невероятные, что всякий мог усомниться в реальности совершавшегося.

«Мы хотим, чтобы Горбачев не переставал говорить о своей вере в коммунизм», – сказал мне американский политолог, как бы поясняя, почему Горбачев говорит то, что он говорит. Мы с политологом были знакомы с конца 70-х, когда он работал в Американском Посольстве, и мне случалось слышать от него обиженное: «Подступа же к вам нет!». Очевидно, подступ нашли. Поддерживая веру Горбачева в коммунизм, политолог, ставший руководителем Центра международных исследований, сказал: «Мы не хотим, чтобы такие люди, как вы, покидали свою страну». Сказано было с улыбкой, но твердо: «Мы хотим… Мы не хотим…».

Кто был знаком с запрещаемой и преследуемой в Советском Союзе литературой, тому было ясно, что Горбачёв эту литературу читал и находился под сильным впечатлением от прочитанного, что сказывалось в его словаре, где мелькали слова перестройка, судьбоносный, альтернативный и лодка. Слово «перестройка» было в ходу уже с середины 70-х годов в МИДовских кругах, не позднее[197], а развернутую формулировку мог Горбачеву подсказать московский нелегальный журнал. Не знаю, чье издание, задача ставилась четко: «Единственным средством спасения от надвигающегося экономического банкротства и нового сталинизма у нас может явиться радикальная перестройка экономических отношений как в деревне, так и в городе» («Поиски и размышления. Московский общественно-литературный журнал», 1980, № 5, стр. 37).

«Судьбоносный» – из перевода книги Ричарда Пайпса о старой России. Лодку, вместительную («все мы в одной лодке»), Горбачев взял, вероятно, из интервью Андрея Амальрика, автора книги «Просуществует ли СССР до 1984 года?» Придя к власти на один год позднее, Горбачев время наверстал и на судьбоносный вопрос ответил. «Альтернативный» навеян чтением книги Стивена Коэна о Бухарине. Стивен рассказывал, с какой признательностью Горбачев жал ему руку: просветил, дескать, насчет упущенного некогда шанса усовершенствовать нашу систему. Не завысил ли Стивен степень знакомства с его книгой признательного читателя? При внимательном чтении старательно написанной книги становится ясно: альтернативы в сущности не было. Если бы к власти пришёл истерик и слабый человек (которого мой дед громил на митинге в цирке), пришлось бы нам пережить время хуже сталинского, началась бы, помимо уничтожения сверху, всеобщая взаимная бойня, а со стороны в схватку вмешались бы иностранцы.

Политика – искусство возможного. Так считается, но ухищрения и маневры власти, какие за наше время довелось нам видеть, позволяют, я думаю, определение уточнить: искусство выдать невозможное за возможное, при условии, что никто не посмеет указать власти на передержку. А если посмеет, того ждёт участь Луки Даниловича Ярошенко, пытавшегося открыть глаза Сталину на законы экономики[198]. Упрямый и простодушный хохол, очевидно, не поверил своим ушам, когда на обсуждении учебника политэкономии взялись городить чепуху.

Как будто Сталин сам того не видел и не знал! «Ха-ха-ха!» ставил на полях написанного Лысенко и сам же поддержал его доклад, что и дало возможность похерить молекулярную генетику. И в экономике вождь лучше всех знал, что невозможное – невозможно, но говорил: «Так оно и вышло», когда оно вышло не совсем так, как он говорил. Однако Лука Данилович продолжал настаивать, что невозможное нельзя называть возможным. Тогда его попросили, настойчиво попросили, пригласив в здание на Дзержинского, чтобы вместо экономики он начистоту рассказал об антисоветском заговоре, в котором он участвовал.

Горбачев же сам, демонстрируя, что гласность не пустые слова, говорил и настаивал на необходимости называть вещи своими именами, а названия он вычитал из книг, находившихся в спецхране. Возможно, читал Генсек не книги, а рефераты по книгам, и ему подавали именно то, что он хотел прочесть. В печати один из референтов Горбачева, проводя вроде бы выигрышные исторические параллели, хвалил внешнюю политику Кромвеля. Но то была политика пагубная, из-за неё, по выражению Маркса, «разбилась пуританская республика». Написал я референту: «Зачем же Вы искажаете факты?». Мне даже из аппарата Киссинджера цивилизованно объяснили, почему он не отвечает на мой вопрос, а я спрашивал стратега американской политики, как может он поддерживать российскую демократию, если она устраивается такими, как Ельцин, и мне сообщили, что Киссинджер не может мне ответить, находясь в отъезде. Видно, ещё не вернулся, но референт Горбачева варварски промолчал в ответ на упрек в превратной оценке колониальной политики протектора английской республики. Думаю, референт не мог не знать, что говорил Маркс о той же политике, но референт сверх того знал, что нужно или ненужно говорить. Знали и в ИМЛИ мои начальники, просившие меня не формулировать так, чтобы нашей информацией заинтересовались в здании на Дзержинского.

Такова логика Зазеркалья, из Льюиса Кэрролла. В современной России эту английскую детскую книгу о перевернутом мире вспоминают на каждом шагу – неудивительно. Как продолжение приключений Алисы в Стране Чудес, похожей на её Англию, Кэрролл написал книгу о зазеркальноим мире после поездки в нашу страну, где многое поразило его несообразностью, несуразностью, наоборотностью. В издательстве «Книга» мне в свое время, полвека тому назад, выражали недоумение, как можно подавать заявку на книгу о детских книжках для серии «Судьбы великих книг». Не будь отзыва Елистратовой, не появилась бы моя книга «Как возникла Страна чудес». Но тогда ещё нельзя было предположить, что сказки, созданные ради пятилетней девочки, испытают небывалую в истории литературы судьбу. Книги для взрослых обычно впадают в детство, чтением для детей сделались «Гаргантюа и Пантагрюель», «Дон Кихот», «Приключения Робинзона Крузо» и «Путешествия Гулливера», а книги о том, что увидела Алиса в Стране чудес и за Зеркалом, повзрослели. На семинарах Капицы, куда загнали меня Жора с Игорем, из этих детских книг вычитывали исчезновение Вселенной, а сейчас без упоминания тех же сказок не обходятся разговоры об экономическом положении страны. Разговоры ведутся потому, что слова не соответствуют вещам.

Власть говорит: «Мы справились с важнейшими экономическими проблемами» или говорит: «Бедных у нас стало меньше». А на самом деле не справились и меньше не стало. Ещё один упрямец, родом из краев Закарпатских, статистик, цифры знает и властям объясняет, что слова, произносимые властями, не соответствуют ни цифири, ни реальному положению вещей. А упрямого знателя статистики, в отличие от Луки Даниловича, не просят ни помолчать, ни переменить тему, его просто не слышат. Всё как будто, происходит в Зазеркалье: отражающиеся в зеркале не слышат того, что говорится по другую сторону зеркала.

В советские времена откровенные речи слушали, внимательно слушали, и гулял такой анекдот. Советского гражданина спрашивают, как он живет, гражданин отвечает: «Хорошо!» Просят уточнить, что значит хорошо, скажем, есть ли у него радио? «Конечно есть, откуда же мне известно, что я хорошо живу?»

Рассказывали и анекдот об анекдотах: объявлен конкурс на лучший политический анекдот, первая премия – расстрел, вторая – пятнадцать лет на лесоповале, две третьих – по десять лет и одна утешительная – пять лет строгого режима.

За высказывание о хорошей жизни утешительную, не меньше, могли дать. А теперь? Не запрещают говорить сколько на самом деле в стране бедных, и число бедных даже ещё увеличивается, а власти говорят – уменьшается. Вот и пойми, как ты живешь! Похоже на беседу Шалтая-Болтая с Алисой:

«– Слова получают у меня тот смысл, какой я им даю.

– Разве можно заставить слова значить не то, что они значат?

– Можно, если речью владеть».

Горбиана

«Известно из русского опыта, что меньшинство, а не большинство осуществляет радикальные перемены».

Генри Форд. «Моя жизнь и деятельность». Гарден-Сити (Город-Сад), штат Нью-Йорк: Изд-во Даблдея, 1923.

Набралась у меня целая серия американских книг с похожими названиями, как бы вопрошающими, но… вопросы есть, ответов нет. «Как случился Горбачёв», «От Ленина до Горбачёва», «От Хрущёва до Горбачева», «Горбачёв у власти», «Россия под Горбачёвым»… Читая одну за другой книги, обещавшие своими названиями открыть мне глаза, я всё больше убеждался в том, что сторонние специалисты и не пытались выяснить, кто же он такой, вождь нашей революции сверху. Начинать они могли с его ранних лет, с ярких подробностей, рассказывая, например, о том, что лишь в четырнадцать лет он впервые в жизни увидел паровоз, но чем дальше, тем непонятнее горбачевский генезис: когда же стал он ненавидеть режим, одновременно внедряясь в механизм режима, и как поднялся, получив возможность управлять режимом, разрушая режим.

«Явление Горбачёва» называлась оперативно выпущенная американская книга, однако автор-советолог, известный и серьезный историк коллективизации, видимо, торопился и ограничился кажимостью, не перешел от формы проявления к сущности дела. Он выводил Горбачева из тех же яшинских «Рычагов», дескать, это один из ответработников вроде персонажей рассказа, кто сокровенными мыслями делился втайне и, наконец, во всеуслышание сказал слово правды. Вот и верь экспертам! Горбачевское обещание «больше социализма» было надувательством таких людей, как персонажи «Рычагов». Загнанные в ловушку двоедушия, вынужденные непрерывно лгать, работящие, чего они хотели от реформ? Это они, живые персонажи правдивого рассказа, добивались от Горбачева: «Что за приватизация?» Так он тебе и сказал!

С началом гласности иностранные журналисты, ринувшиеся по следам лидера перестройки в его родные края, брали интервью даже у отцветших местных красавиц, сердечных увлечений его школьных лет, и никто из иностранцев, словно между ними было условлено, не поговорил с Медуновым, заложившим основы теневой экономики, которая и была узаконена горбачевскими реформами. Знать они знали, кто такой Медунов[199], но кто такой Горбачев, выяснять предпочитали, говоря не с Медуновым, а с Млинаром, а тот говорил, что они хотели слышать: Горбачев – другой. Млинар услышал от Горбачева о ленинской либеральности в то время, когда об этом шёл общий разговор, и мой отец, ещё находившийся в отверженных, считал эти разговоры провокацией. Но Западу, как видно, нужен был Горбачев, какой им был нужен: либеральный лидер, такой же, какой был нужен нашим художникам слова, плотно окружавшим его пока они получали то, что им было нужно. «Нужно было немного», – подвела итоги Татьяна Толстая, определив свои потребности всего одним словом «свобода». Что они называли свободой? Получив приглашение на приём в Американское Посольство, говорили там, что «Правды» читать не следует, после чего их печатали за рубежом, а заглянув к нам в журнал «Вопросы литературы», они делились с нами после личных встреч впечатлениями, какой же он неотразимый, их Михаил Сергеевич, а потом им вдруг стало ясно: он такой же, как все, продажный партаппаратчик.

По Марксу, как объяснил Энгельс и как нас учили, природу явления нельзя постичь, если не видеть скрытое под, но до подноготной нашей собственной видимости нас не допускали. Негде было прочесть о том, что стало очевидно позднее. При гласности, когда уже было поздно обсуждать противоречия социализма, мы узнали, что борьба с коррупцией скрывала государственный грабеж, не теми, а этими – другими, не скрывающими своих взглядов (в чем клялся Горбачев), а также рассуждающими как юристы о нормах законности, какие необходимо установить в нашей стране, они же нарушали законы, мешавшие знатокам законов достичь желанных для них целей.

Маяк перестройки – «Коля» (Н. П. Шмелёв), мы с ним учились в одной школе[200], в Университете совместно проходили военные лагеря, а бывший студент юридического факультета, Горбачев, ссылается на Колин экономический авторитет до сих пор. Шмелев призывал лишиться политико-экономической невинности и, заголившись, грешить открыто. Кто успел хапнуть, тот молодец, прочие пусть сгорают от зависти, так о легализации награбленного трактовала нашумевшая Колина статья в «Новом мире». Нам, оказывается, пора согласиться с упрятанным в спецхран Джорджем Оруэллом и признать, что у нас одни равнее других. Если Оруэлл иронизировал над неравным равенством, то Коля рассуждал без улыбки: кто в наших условиях преуспел, те уж пускай пользуются достигнутым (никто не отберет), а всем остальным остается пенять на себя: отечественный вариант неолиберализма. Старый либерализм времен Джона Стюарта Милля пугал уравниловкой, а либерализм обновленный равенство отвергает.

В университетские годы, когда Коля стал, хотя и ненадолго, зятем Хрущёва, мы трунили над ним, говоря, не пора ли ему быть директором Института экономики, ведь другой зять уже руководит второй из крупнейших наших газет. Великосоветский брак распался, однако сохранились элитные связи и элитарный взгляд на вещи. Предлагая безработицу как средство оздоровления нашей экономики, Коля едва ли сомневался в том, кого не станут увольнять.

Раскрылся Николай Шмелев в романе, который поручили мне читать для писательской Приемной Комиссии. В романе содержалась исходная самооценка: почему человек, имеющий достаточную профессиональную подготовку и не лишенный чувства слова, не может взять и написатьроман? Конечно, может. Читая Колино повествование, я поражался саморазоблачительности, достойной подпольного человека. Alter ego героя, продукт знакомств и связей, выслушивает в свой адрес упреки в том, что он, выкормыш советских условий, ими пользуется и ещё чем-то недоволен! По тексту: «Вы, проживший всю жизнь как у Христа за пазухой… Страус, уткнувший голову в песок…» Герой, желающий «достичь нирваны», самоуспокоения и самоудовлетворения, делает выводы из своего благополучия, не задаваясь вопросом, чем оно достигнуто, и в конце концов по своему адресу слышит: «Шкура!» Писал бы я не внутреннюю рецензию, а для печати, так бы и написал о романе как вариации на тему подполья. И в публицистике, и в художественной прозе Коля выражал точку зрения благополучных, получивших от советской власти всё и готовых выйти на международный простор. Слышались ещё более радикальные голоса, говорившие: «Пусть крадут, но уж если красть, то как можно быстрее и до конца, подчистую»[201].

Другой позиции придерживался ещё один мой приятель, писатель и редактор «Сельской молодёжи», Борис Ряховский. «Горбачёв, – сказал мне Борис, – плясал под дудку Медунова». Находился, значит, под каблуком у всесильного краснодарского владыки, капитана нашей теневой промышленности. На вид враги или во всяком случае соперники, Горбачев с Медуновым на самом деле заодно, такой ход мысли, не принятый в те времена, подсказал мне Борис: борьбу с коррупцией Горбачев ведёт выборочно, чтобы узаконить грабёж государственной собственности для своих, и кто не поддался одно-сторонне-разоблачительному промыванию мозгов в пору гласности, тому горбачевское двуличие должно быть очевидно. Любитель голубей Ряховский, принимая мой материал о лошадях, обычно говорил: «Что для тебя лошади, то для меня голуби». Для меня лошади – мои «пампасы», реакция на поношение прошлого. Борис был из литературной группировки менее известной, чем «деревенщики», но тоже взыскующей правды и собиравшейся сказать слово даже ещё более радикальное. Горбачевский пляс под дудку медуновскую Борис привез из Ставрополья. Опять слухи, местные, из первоисточника, но следует узнать наверняка, как плясал: фигурально, буквально или же, быть может, так и этак? Танец, если помните, служил у нас символическим актом сервилизма. Кинопленка сохранила пляс приспешников Сталина. В исповеди «Разрыв с Москвой» Аркадий Шевченко, по домашнему близкий к высшим кругам, на правах очевидца дал красочную картину: Хрущев заставляет своих сподвижников чесать в присядку. Так плясал или не плясал Горбачев, как того хотел Медунов?

Не зная ответа, нельзя распутать цепь событий, и я надеялся получить ответ на этот вопрос у советологов. А они вопроса и не ставили! В «Советской мафии» Ваксберга прочёл я о связи Медунова с Брежневым, однако ничего, кроме стандартной версии всё той же «борьбы с коррупцией», в книге юрисконсульта Союза писателей не содержалось.

О коррупции мы, сотрудники ИМЛИ, уже были наслышаны. Рядом с ИМЛИ помещалось исследовательское учреждение. Есть ли оно сейчас, не знаю. У них, подчиненных МВД, не было вывески, у нас, занятых проблемами академическими, была, поэтому к нам нередко, увидев слово «Институт», врывались командированные, однако не по литературной части. Наши секретарши-красавицы адресовали их по-соседству, но обознавшиеся дверью уходить не спешили, привлеченные непреодолимым магнитом.

Мы знали, кто находится рядом с нами, поддерживали добрососедские отношения, оттуда приходили люди в милицейской форме и выступали перед нами. «Должен со всей ответственностью заявить, что коррупции в нашей стране не существует», – говорил оратор в чине генерала милиции. Освещал он проблему, исходя из словарного определения: «Коррупция – преступность, связанная с государственными структурами». А кто сказал, что государственные структуры у нас коррумпированы?

Слушали мы хорошо осведомленного лектора в то время, когда снимали Сергея Семанова. Причина, по которой Сергей «полетел», затеряна в отвлекающих от сути дела разговорах. Но если я от своего отца узнал, почему у нас в 30-х годах перестали печатать перевод «Улисса», то почему сняли Семанова с поста главного редактора журнала «Человек и закон», я узнал от самого Сергея: он сделал попытку раскрыть коррупцию в медуновских владениях. У нас об этой причине помалкивали, и на Западе материал интереса не вызвал. Косвенно историю снятия Семанова использовал Оуэн Села в романе «Под контролем Кремля». У него упоминается оппозиционный орган националистического направления «Молодая гвардия», где печатался Семанов. Ныне, благодаря автору «Советской мафии», о Медунове стало общеизвестным то, о чем раньше было опубликовано в журнале «Человек и закон». Журнальная публикация разоблачала Медунова, а в «Советской мафии» было добавлено: Медунов по мафиозной иерархии являлся вторым, а первым, то есть крестным отцом, был Брежнев.

Пострадавший после сделанных им откровений Семанов уже в постсоветские годы писал о брежневщине как о «золотом веке»[202]. Его книга вышла, когда мы были далеко друг от друга, и я не мог просить у Сергея объяснений этого необъяснимого для меня поворота. Ведь его губили при Брежневе! Теперь звучат голоса, объясняющие этот парадокс. Оказывается, Брежнев, убирая с глаз долой Семанова, охранял его, чтобы сберечь ради дела патриотизма. Если это не выдумка (а выдумки при свободе мысли так же распространены, как и при тирании), то стоило бы рассказать подробнее о гуманном маневре. Тогда коррупция уже утвердилась, процесс пошел, продолжал идти, всё идёт, и выкорчевать современную коррупцию всё равно, что покончить с чиновничьим взяточничеством в старой России, о безнадежности подобной затеи написано у Салтыкова-Щедрина: когда объявили борьбу со взяточничеством, чиновники стали брать взятки такого размера, что нечего было и думать о борьбе с ними.

Сняли Семанова за стремление доказать, что преступность у нас, отвечая определению, связана-таки с государственными структурами. Сняли, понятно, не за уточнение термина, обличителю коррупции приписали деятельность антисоветскую. Мог бы я назвать имена тех, кто усердствовал в разоблачении «антисоветчика», ограничусь указанием типологическим. В годы перестройки поборниками демократии Сергей Семанов был зачислен в консерваторы, и те же поборники потом попадались с поличным как растратчики, фарцовщики и взяточники[203]. Разоблачителя коррупции советских времен разоблачали продолжавшие делать советские карьеры будущие коррупционеры – приватизаторы государственной собственности. Эти «эффекты неожиданности» (термин Шкловского), со всей лицемерной перекрученностью психики приватизаторов, тоже явятся, надо надеяться, яркими страницами в отечественной литературе будущего.

Когда семантика слова коррупция в нашем контексте ещё не прояснилась, молодой Ставропольский сатрап будто бы и выкаблучивал по указке властного сатрапа Краснодарского. Но во всем, что было мне доступно, не находилось решающего момента, когда и как Горбачев сделался государственно-политическим явлением. Даже изданные на английском языке «Мемуары», автором которых значился Горбачев, не прояснили его генезиса. Драматург-реформатор Михаил Шатров, входивший в окружение супругов Горбачевых, при нашей встрече с ним в Адельфи, куда он приехал в свите Ванессы Редгрейв оберегать её от ошибочных уклонов в палестинскую сторону, и уже после того, как перестал он писать острые политические пьесы и до того, как по ходу перестройки занялся продажей мягкой мебели, мне сказал, что получил от американцев стипендию (теперь говорят по-русски «грант») – пишет воспоминания Горбачева. Но имени Шатрова я не нашел в книге, читанной мной в американском издании. Как только в 1995 г. книга вышла, Джек Мэтлок, американский посол в СССР времен перестройки, рецензируя «Мемуары», удивлялся, что не указано ни кто записал, ни кто обработал, ни кто перевел эту исповедь в тысячу страниц. Никаких указаний на реальное авторство.

Горбачева выдвинул, начиная со Ставрополя, можно сказать, сотворил как гомункулуса величиной с человека, крупный и ещё выше пошедший в гору партиец. О нем мне очень хотелось почитать в тех же, загадочных по происхождению «Мемуарах», но не нашел там ничего содержательного. Хотел прочесть, потому что судьба этого значительного лица меня коснулась в конном мире. Конникам покровительствовал на самом верху Секретарь ЦК Кулаков Фёд-Давыдыч, как называл его Долматов, земляк и фаворит могущественного партийного босса. Сидя в сияющем директорском кабинете среди скульптур Лансере и полотен Самокиша, из года в год ждали мы звонка из кулаковского секретариата: можно ли отгружать избранного жеребца, о чём уже было договорено по телефону с американской стороной? Все вопросы, будь то запуск ракеты в космическое пространство или выход скакунов на старт больших международных призов, решался на самом верху, и если бы не Фед-Давыдыч, не ступили бы копыта наших коней на ипподромные дорожки Мэриленда. Один Кулаков, отвечавший за сельское хозяйство и, говорили, метивший ещё выше, был нашей надеждой и опорой. Так из года в год сидели мы и ждали решения, о котором оповещали в последний момент, накануне выезда. И однажды дождались: скончался, скоропостижно скончался наш партийный покровитель. У Роя Медведева я прочёл: «Тёмная история», однако «Мемуары» самого Горбачёва истории не прояснили. О Кулакове – несколько сочувственных фраз, о Медунове и вовсе вскользь, будто тот, чье имя значится как авторское, не только не мог пройтись в присядку по указке могущественного соседа, но лишь едва был с ним знаком, разве что встречал всевластного хозяина на теневой стороне системы. Существовал ли между Медуновым и Горбачёвым контакт и на какой основе, мы так и не узнали, но можно ли было об этом не спрашивать, если они соуправляли российской житницей? У Ваксберга в «Советской мафии» было сказано о неприязни Горбачева к Медунову, но с каких пор осмелился он неприязнь выказывать? И когда это чувства мешали проведению той же политики? Разве Сталин, достраивая казарменный социализм, не был продолжателем дела Троцкого, своего смертельного врага?

Автор «Советской мафии», возможно, не всё ему известное счел нужным придать гласности. Его книга вышла ещё при Горбачеве, а того щадили. Эдик Радзинский говорил, что знает о Горбачеве многое, но молчит, не желая высказываться отрицательно. Ваксберг, не тронув Горбачева, затронул его супругу. Обладая надёжными сведениями, юрисконсульт писателей объяснил одно событие, многих озадачившее. Телезрители ждали очередного выпуска злободневной программы «Взгляд», а передача не состоялась. Ломали головы, почему? Будто бы сподвижнику Горбачева, Эдуарду Шеварнадзе не позволили предупредить об угрозе восстановления диктатуры. Но Ваксберг объяснил: не Министр иностранных дел, а бывшая Первая Дочь страны послужила причиной отмены. Галина Леонидовна Брежнева собиралась показать, какие подношения она получала от Раисы Максимовны Горбачевой. К отмене разоблачительной передачи оказалась причастна моя иппическая муза!

«Это правда, что здесь собираются строить дома для нашей элиты?» – вопрос задала мне (!) Галина Леонидовна ещё в пределах столицы, на Кутузовском проспекте, когда мы всей компанией ехали на конный завод. Первая Дочь страны должна бы знать ответ лучше кого бы то ни было. Зачем же спрашивала? Вопрос выдавал настроение касты, устремления которой даже Родионыч не решался определить. Близка была Галина Леонидовна и к цирковому миру, связана с циркачами интимно и семейно, её дочь от унтермена, поднимавшего пирамиду из восьми человек, училась английскому у моей жены, а моя мать преподавала рисование в Цирковом училище, где учились дети друзей Галины, и я знал цирк «с конюшни» (цирковые кулисы). Приходилось слышать, как нёс «Галину» бурный поток жизни. Спрашивала дочь Брежнева Qua tenus? Куда же нас несет? Не знал я, как ответить Галине Леонидовне. Тяжелый устремленный на меня взгляд охранника мне помог – позволил перевести разговор на лошадей. А что до подарков, которые от дочери главы застоя будто бы получала супруга реформатора, о том мы не услышали, но автор-юрист ограничился замечанием: «Это было в порядке вещей».

Всюду деньги

«Впервые за тысячу лет русской истории Горбачев всерьез и надолго ввел в России демократию».

Джим Гаррисон, Исполнительный Директор Горбачевского Фонда.

Летом девяностого года, во время зарубежной командировки, зашел я в наше вашингтонское Посольство, чтобы позвонить по телефону. Только вошел, слышу возглас: «Что происходит?». А возглас на весь вестибюль, осознаю, обращен ко мне. Близкими приятелями с воскликнувшим мы не были, два года тому назад оказались рядом за столом на поминках по Анатолию Агарышеву. Толя, ушедший из жизни молодым, журналист-международник, арабист, друг и биограф Насера, был государственником. Заимствую наименование у Станислава Куняева, так он называет наших сверстников, относившихся к режиму критически, но в пределах лояльности[204]. Сейчас понятие «государственник» употребляется в другом смысле. Нынешние государственники, или силовики, это сумевшие найти общий язык с властью и обогатиться. Государственники моего времени, например, ещё один Толя, поэт Передреев, находились, вроде славянофилов, с властью в конфликте. Где оказался бы Анатолий Агарышев сейчас, в каком лагере, гадать не берусь. Уход таких убежденных людей знаменует наступление другого времени. Но кому Толя не доверял, тех не было среди пришедших помянуть его. Ко мне посольский работник адресовался, словно к своему человеку.

Обязанностью сотрудника был учёт зарубежных доходов советских граждан. Находился сотрудник в состоянии взрывоопасном и сразу же разразился вопросом: «Ты можешь себе представить, сколько они здесь получают?» Вопрос был истошным воплем, криком души, и никому, кроме случайно подвернувшегося своего человека, доложить было некому: не стали бы слушать.

Представить себе размеры получений я не мог, но кто такие «они», догадывался: наши государственные лица, получавшие валютой за выступления и публикации в США. Вообразите аналогию: американский Президент, Вице-Президент и Госсекретарь выступают в СССР перед нашей публикой и получают за это в рублях, хотя бы и неконвертируемых (Рейган получал в Японии, когда уже перестал президентствовать). Позднее, в книге помощника Горбачева, я прочитал: «На него посыпались деньги»[205]. Тогда же в «Нью-Йорк Таймс» промелькнуло сообщение, которое, к сожалению, я не сохранил, но суть сообщения запомнил: готовился американский документальный телефильм в двадцати четырех сериях о Горбачеве, и ему уже был выплачен аванс четыре или шесть миллионов – за порядок суммы ручаюсь. Фильм не вышел, тема, очевидно, утратила актуальность, а в литературе о Горбачеве не попадалось и упоминания об этом замысле, как не попадалось мне упоминания «Открытого письма» с обвинением Ельцина в убийстве одноклассника. После воцарения Ельцина выступал в Институте Гарримана его советник. У меня были занятия, пойти я не мог. Пошел хороший знакомый, журналист Сэм Чавкин. Сэм вооружился магнитофоном, вернулся, и я услышал, как выступающий отвечает на вопрос, кто финансировал Фонд Горбачева: «Киссинджер дал миллион».

«Он, Михаил Горбачев, человек, обладавший огромной властью, перекроивший карту Европы, вдруг оказавшийся не в чести и ушедший на пенсию размером два доллара в месяц, заговорил об этом впервые перед телевизионными камерами со слезами на глазах: “Бог с ними со всеми. Сделаю пару выступлений. Появлюсь в рекламных роликах. Смогу же я что-нибудь заработать! ”».

Vogue, 1999–2000, январь-декабрь, № 12.

Сотрудница русского издания зарубежного журнала мод расспрашивала Михаила Сергеевича о минувшем. А я на десять лет раньше услышал о текущем: «Как там Горбачев?». Задал вопрос политолог Говард Свирер. Если бы не было свидетелей нашего разговора, не повторял бы я своего ответа: «Станет консультантом американского руководства по советским делам». «Дикость!» – расценил Говард мой ответ. Он, к сожалению, был уже смертельно болен, и вскоре его не стало. При нашем разговоре присутствовавшие и ныне здравствующие тоже недоверчиво покачали головами, они же потом, когда пресса оповестила, что низложенный Горбачев принял участие в совещании на американской военно-морской базе, сочли меня чуть ли не пророком. Затем через аппарат ООН стало известно, что американский нефтяной магнат предложил Горби место бармена в пивной для избранных, предложение было отклонено, однако Михаила Сергеевича все увидели на телевизионном экране рекламирующим товар неалкогольный – пиццу. А в интервью Vogue Горбачев сетовал на скудость своего финансового положения и надеялся дела поправить «парой выступлений».

Не будем считать деньги в чужом кармане, но и легковерны не будем. В двух университетах, где Горбачев выступал, я тогда же преподавал. Жужжали разговоры профессуры: зачем столько платить неспециалисту за рассуждения… о чем? Об охране окружающей среды. Полученное Горбачевым за пару выступлений в сто тысяч раз превышало пенсию, размеры которой он оплакивал.

«Куплю маленький домик где-нибудь на Юге Франции.

На двоих. Об этом мы говорили с Раисой Максимовной.

Ей очень этого хотелось».

Интервью Горбачева русскому изданию журнала Vogue, стр. 55.

Изнанка ответа на вопрос сотрудницы журнала мод стала мне известна. Хотя и не сразу. «Обкомовцы у нас – власть. Если между собой стакнутся, ни один Генсек не усидит», – услышал я задолго до перестройки от работника ЦК. Но Генсеку из обкомовской среды, ставшему разрушителем нашей политической системы, удалось внести раскол среди своих, пусть не сразу стало понятно, чего же он добивается.

На Западе до сих пор спорят об истинных его намерениях, а я во времена развала говорил с дамой из сфер. Для меня то было потрясение ещё посильнее хрущевского разоблачения культа личности. К разоблачению сталинского культа меня подготовили разговоры с Дедом Васей, а разговор с дамой о горбачевских намерениях – тьма среди бела дня. Супруг моей собеседницы был с Горбачевым на «ты», она – подруга Раисы Максимовны. И вот что летом 1991 года было мне сказано осведомленной, достойной доверия, принадлежавшей к высшему слою нашего общества: «Как же вы не понимаете? Раиса хочет жить за границей, в этом вся суть». После возгласа сотрудника советского Посольства, то был ещё один вопль души и тот же мотив: возмущение предательством своих.

Круг знакомств у моей собеседницы был обширнейший, едва ли я один удостоился её доверия[206]. Со временем многоговорящая фраза, быть может, окажется в словаре цитат. Такие «исторические» высказывания, как мы знаем, словесно отлакированы и довымышлены, скажем, совет беднякам питаться пирожными за неимением хлеба – консервативный лейтмотив разговоров предреволюционного времени во Франции второй половины XVIII.

В подлинности подобных высказываний не могут сомневаться россияне, услышавшие от главы правительства: «Денег нет, но вы держитесь». Тоже ведь готовая максима для словаря цитат. Раскол на советском верху, конечно, ещё не написанная страница нашей недавней истории, но кажущееся неправдоподобным может быть поставлено в ряд прецедентов.

В Англии восемнадцатого века, решая династический вопрос, собирались пригласить короля из-за границы, и секретный сотрудник властей, патриот Дефо открыто, в печати, писал о влиятельных политических личностях, не находя их поведению иного названия, кроме предательства. В Америке накануне Войны за Независимость Франклин находился в такой близости к англичанам, что его можно было принять, говоря нашим языком, за агента английского влияния. Был он или не был в узком смысле посредником, но Американская революция поддерживалась из Англии: Питт-младший, восходящая политическая звезда, был сторонником колоний, подавить волнение в заокеанских землях были посланы сочувствующие независимости – факт, оказавшийся неизвестным многим моим американским коллегам, и когда я пытался им об этом рассказать мне известное, они отказывались слушать. Но уже никто из них не спорил, что поведение Джефферсона, назначенного послом в Париж, походило на шпионаж в пользу французов.

Слово измена носилось в атмосфере и нашего предреволюционного времени 1917-го. Не следует придираться к словам, допустим, не измена, а бездумное попустительство, например, размещение немецких заказов в России во время войны с Германией. Не был предателем военный министр генерал Сухомлинов, но не делал того, что должен был делать военный министр. «Безответственная дворцовая правящая группа выдвинула такого военного министра, как Сухомлинов, громкую историю которого невозможно было замять даже тогда», – это пишет генерал Слащов, а «громкая история» – растрата. По словам того же Слащова, «в войсках прямо говорили, что всё разворовано Сухомлиновым». А я сужу по лошадям, точнее, по воспоминаниям коннозаводчика Бутовича, в его живом изображении пожилой министр – джентльмен, шармер, дамский угодник, отбил жену у брата Бутовича, об этой истории вспоминает и генерал

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, а там, где замешана женщина, царит рассеянность, слабоволие и легкомыслие мужчины, для мужчины в чине военного министра – преступное.

Считать ли предательницей царицу-немку, не прекратившую во время войны переписку с германскими соплеменниками? Едва ли она посылала родственной ей воюющей стороне сведения о численности и состоянии русских войск, однако её письма не могли не быть отражением дворцовых настроений. Чем не разведывательные данные особого рода? Осталось подобрать подходящее определение.

Были в наши времена смельчаки, пытавшиеся дать оценку странным словам и ещё более странным делам советского руководства. Секретарь крайкома Полозков высказывался критически о заигрывании Горбачева с Западом, это промелькнуло в газетах. Партийный аппарат начал подозревать Генсека в предательстве, что не выходило за пределы Большого Дома на Старой площади, но я в то время уже бывал на Старой площади и слышал, как аппаратчики возмущались: «За что нас полюбила Тэтчер?» Это после того, как стала известна её фраза, что с Горбачевым «можно дело иметь». Разрыв среднего звена ответственных работников с партийной верхушкой бросался в глаза.

Сказанное мне о том, чего же хочет имевшая большое влияние на мужа Первая Жена страны, звучало в унисон со всем, что приходилось слышать: операторы системы расстраивают систему. Но разве это не реформа? Всё же огромная страна под залог существования за границей в маленьком домике – столь смелое желание представлялось чрезмерным преследованием личных целей под видом общего блага.

Спустя несколько лет в мемуарах Буша-старшего я прочёл: во время их встречи на высшем уровне Горбачев вдруг спустился на грешную землю и стал расспрашивать о ценах на небольшой дом под Вашингтоном. Последний из Президентов США времен холодной войны (тот, что принял от Горбачева шпагу сдавшегося на милость победителя) недоумевал: глава государства интересуется недвижимостью возле столицы другого государства[207]. Написал я Бушу-старшему, что довелось мне услышать о намерении четы Горбачевых жить за границей в таком домике. Сам Горбачев после безвременной кончины жены подтвердил: мечтали, правда, о южной Франции, не об американском Юге. Midi или Maryland – такова была сверхзадача перестройки сообразно с понятиями анекдотического простого мужика, которого спрашивали, что если бы он стал царем. Мужик, как известно, не сумлеваясь, ответствовал: «Хапнул бы сто рублев и убег». Старший Буш, получив мое письмо, возможно, не поверил, будто желание жить в маленьком домике определяло большую политику, иначе бы он на письмо ответил. Ответ, впрочем, мог затеряться на почте, как говорил в аналогичных случаях Марк Твен.

Ради любознательности, в подражание персонажу-профессору из романа Нины Федоровой «Семья», запрашиваю, писал и пишу лицам государственным, стараясь уточнить некоторые свои представления о конституционных началах США. Мои представления сложились, пока собирал я материал для книги о Томасе Пейне, у начала начал, когда такие слова, как «демократия», обретали и меняли смысл на американской земле. Вот и спрашиваю, чтобы себя проверить, какую делали американцы революцию в 1776 году. Интересуют меня смысловые оттенки, как у нас, то пролетарская, то социалистическая. За такие запросы у нас во времена единения то ли под властью короны, то ли под красным знаменем взяли бы под стражу, а в цивилизованной стране получаю вежливый ответ: «Сенатор благодарит Вас за письмо и Вам напишет, как только найдет время при своей занятости текущими делами». Жду обещанного. Мои письма политическому комментатору Биллу О’Райли, который пользуется доверием у консервативно настроенных телезрителей, я знаю, дошли, отправлял с удостоверением о доставке, и удостоверения я получил, а ответы мне Билл, не сомневаюсь, обдумывает.

Величайшим реформатором называет инициатора перестройки Стивен Коэн, советолог единственный в своем роде: сочувствовал советским и продолжает сочувствовать русским. Но… «Не выше обкомовского уровня», – услышал я о Горбачеве от Казбека Дзалаева, директора Ставропольского конзавода в бывшей горбачевской партонимии. Два взаимоисключающих мнения являются, я думаю, взаимодополняющими. В разноречивой оценке Горбачева американским советологом и директором ставропольского конзавода, надо, по-моему, признать две правоты. Вопрос лишь в том, как их совместить.

Жило мое поколение при великом Сталине, и мы узнали некнижно, что такое величие, достигнутое, как всякое известное из истории величие, ценой больших жертв и большой крови. Дожили мы до переворота, совершенного человеком способным, даже слишком способным – на все руки. Задним числом, машут после драки кулаками, осуждают и поносят его, называют и предателем, и манипулятором, и ничтожеством. Конечно, он манипулятор, он, разумеется, не великан, но полагать, будто мир могло перекроить ничтожество, это всё равно что о Сталине ограничиться аппаратной посредственностью.

Сталин был аппаратной посредственностью, пока оставался в положении аппаратной посредственности и не встал у руля государственного корабля. Наполеон был «малюткой капралом», пока не оказался во главе армии. Актеру, чтобы показать свой талант, нужная роль, отвечающая особенностям его дарования.

Сужу по незаурядным людям, каких позволила повидать судьба. Стратеги Курской дуги, маршал авиации Новиков и маршал танковых войск Ротмистров робели, выступая перед школьниками. Требовалось поле битвы, чтобы представить себе, какие то были львы и орлы.

Разрушительную, имевшую глобальные последствия перестройку совершил обкомовский работник, оказавшийся манипулятором мирового масштаба. Американский апологет Горбачева Стивен Коэн последователен. Стивен всегда считал нужным судить о Советском Союзе с учетом советских условий. Его учитель Джордж Кеннан в 1951 году предсказывал: «Нельзя надеяться, что в России установится система вроде нашей». В 1985-м Стивен Коэн ему вторил: «Ошибкой будет полагать, что какая бы то ни было реформа в СССР станет соответствовать нашим представлениям о демократии». Горбачеву, по мнению Стивена, не удалось осуществить задуманное: преобразовать и усовершенствовать уже существующее. В книге Коэна, которая только что вышла, Горбачев и его сторонники представлены персонажами трагедии, созданной по правилам классицизма. Герои совершают трагические ошибки: «Горбачев делает… роковой просчет…»[208].

Просчеты были – какие? По мнению Киссинджера, Горбачев «слишком поспешно вывел советские войска из Восточной Европы»[209]. Горбачев все время спешил. Хотел успеть задуманное проделать до пенсии и зажить с женой в маленьком домике на морском берегу? Американский специалист по Советскому Союзу Стивен Коэн считает, что бывший обкомовский работник преобразовал страну и мир. Но не ошибся, мне кажется, и видавший виды директор конзавода, Казбек Дзалаев, который на основании непосредственных наблюдений судил о личности местного масштаба, вышедшей на мировую арену. Сельский паренек, в четырнадцать лет впервые в жизни увидевший паровоз, сумел подняться на вершину мира, поднялся силой способностей: цепкая память, практический ум, сценические склонности. Что в том уме за всё это время происходило, нам, современникам, узнать не суждено.

Быть может, в будущем, эта фигура вместе с дражайшей половиной (significant other, по словарю политической благопристойности) заинтересует нового Шекспира, а пока, в наше время, слушая Горбачева, опытные люди говорили: «Это Хлестаков». Разве Хлестаков лишен способностей? Легкость мысли – дар. Сколько зависти в словах тертого калача, Городничего, когда представляет он себе, как летит, заливаясь колокольчиком, тройка, «лучшая тройка», которую он сам, многоопытный махинатор, дал… кому? Фитюльке! А тот его и надул! У Хлестакова того и в мыслях не было? У него ничего в мыслях не было, кроме удивительного легкомыслия. Сообразно с размером личности Хлестаков мельчил, ему хотелось сорвать побольше цветов удовольствия. Похоже, Горбачев торопился, стремясь воспользоваться результатами им затеянного и содеянного. Имея в руках безграничную власть над огромной страной, он думал о маленьком домике. От Горби ждали великого дела, а он ждал пенсии: областное понимание своих интересов и выгод, таков один из возможных сюжетов для небольшого рассказа под пером нового Чехова или исторического романа, который мог бы написать новый Алексей Толстой.

В эпоху революций 1905–1917 годов властелином России оказался добрый семьянин, любивший французские водевили, которые приезжал смотреть один, без любимой жены. В 30-40-е годы, перед лицом страшного врага великий человек, любивший смотреть кино, пересажавший и перестрелявший своих родственников, чудовищной ценой привёл народ к победе в мировой войне. На исходе столетия в 80-90-х годах, полный амбиций, но мечтавший о супружеской жизни в духе гоголевских старосветских помещиков, под влиянием жены, желавшей жить за границей, сдвинул государственные границы и развалил Советский Союз.

На каждого мудреца довольно простоты – блуждающий мотив. Простоватость выдающегося воина показана в кинофильме «Чапаев». В фильме «Гражданин Кейн» (американский эквивалент романа «Обломов»: истина о стране и её народе) – простецкие вкусы магната, способного закупить весь мир: он отдыхает душой, слушая песенку нетребовательной любовницы, чем и губит свою политическую карьеру. Домашние запросы у разбогатевшего бутлегера Эдди Бартлета, переступавшего через трупы и ставшего «королем теневой промышленности», – он мечтает увидеть своей спутницей миловидную особу, которая суетится у плиты. Эдди за душу берет мотивчик «Приходи ко мне, мой грустный бэби» – из фильма «Шумные двадцатые».

У нас фильм назывался «Судьба солдата в Америке». Фильм показывает оставшееся в подтексте на страницах романа «Великий Гэтсби»: путь к успеху, богатству и краху. Сообразительность, смелость, воля человека, радующегося множеству своих рубашек, вели к материальному процветанию, а в остальном… В кино роль Гэтсби исполняют красавчики, кино извращает книгу, в романе Джей Гэтсби представлен по принципу анти-изображения: воплощенная безличность. Попробуйте на лице главного героя отыскать хотя бы одну запоминающуюся черту. Все остальные лица в романе запоминаются: паучьи волосы в носу у гангстера Мейера Волсфсгейма или всевидящие глаза доктора Экльберга. У «великого Гэтсби» лица нет, он никто и ничто, хотя не без способностей, на которые намекает сам, когда его спрашивают, правда ли, что он убил человека, и на вопрос следует вопрос: «Только одного?» Вот в чем оказался он велик, а в остальном – простоват и сентиментален. Удивляющийся вопросу, приходилось ли ему убивать, просит сыграть ему «Гнездышко любви» и «Разве не приятно?»

Имеющим власть и силу с размахом на весь мир любезна дешевая чувствительность. Могучие фигуры думают и действуют, просто как дети или обыватели, как «милый еврей» Леопольд Блюм в «Улиссе», на котором, по Джойсу, заканчивается мировая история. Дисгармония в натуре решающих судьбы человечества сказывается на судьбах человечества. Железная воля и острейший ум Ленина перевернул мир, и чуть ли не по-детски Ильич стал задаваться вопросом, не был ли переворот сделан вопреки законам развития. Великий Сталин любил смотреть американское кино и, пользуясь его слабостью, приговаривали к бессмертию отечественные мертворожденные шедевры. А Горбачев? Хлестакову поручить департамент: каков получился бы результат?

«Не всё получилось так, как хотелось бы».

Горбачев в письме Рейгану (1992). Перевод с английского.

«Во всех отношениях перестройка сегодня – это совсем не то, что мы замышляли в середине 80-х годов».

Александр Яковлев. Судьба марксизма в России, Издательство Йельского Университета, 1993.

«Войдет в историю как человек, разрушивший советскую систему по ошибке», – скажет о Горбачеве один из американских экспертов. «Горбачев дал выход силам, которыми не смог управлять», – добавит другой. Это стало лейтмотивом постсоветологии: реформаторы хотели как лучше, но – не удалось! Не получилось, понимаете, при самых благих намерениях.

При первых же обескураживающих результатах затеянных реформ ту же песню затянули лидеры перестройки: «Не ожидали!» Чего? Что одни понастроят себе дворцов, а другие пойдут с протянутой рукой? Что преступность повылезет изо всех нор и захватит власть? Что вспыхнут межнациональные распри? Что распадётся Союз?

Похоже, не дети, а большие дяди забавлялись, играя со спичками возле стога сена, когда же стог загорелся, стали оправдываться, что они не предвидели такого результата.

Эти дяди со Старой площади нас принимали то ли за детей, то ли за дураков. Мы привыкли, что руководство не всегда выражается внятно, однако понятно, чего от нас хотят. И вот – непонятно. Слушали мы слушали, что нам внушали на Старой площади, где раздавались речи, странные для той площади, наконец один не выдержал, поднялся и крикнул: «Нас преследует кошмар развала Советского Союза!».

Это был Александр Проханов. Совещание проводил Вадим Медведев, заместитель Яковлева. «Пусть вас подобные кошмары не преследуют», – с улыбкой второй идеолог ответил на выкрик.

Успокоили нас за год до того, как Советский Союз перестал существовать.

Прецеденты

«Обещает человек ввести демократию, а учреждает власть олигархии».

Илер Беллок. Портреты деятелей Реформации (1936).

Проханова преследовал страх, что будет. Меня мучил вопрос, не повторяется ли у нас что было в другие времена и в других странах? Принимаясь писать биографию зарубежного писателя, я старался прочитать о нем всё мне доступное и сходство современности с прошлым проступало само собой.

Во времена Брежнева я занимался биографией Дефо. Создатель «Робинзона Крузо» жил при Реставрации, когда после крушения Кромвелевской республики шло восстановление королевской власти. «Приключения Робинзона Крузо» и есть символическое изображение этого перелома. Книга читается как авантюрный роман, а, по (неудавшемуся) замыслу Дефо, он создавал аллегорию революции и контрреволюции. Робинзон – эмигрант, отсидевшийся вдали от родины, пока под ногами таких, как он, в Англии колебалась почва. Терпит Робинзон крушение и попадает на остров в год, когда к власти вернулся король Чарльз (он же Карл) Второй. На острове Робинзон отсиживается двадцать восемь лет – годы правления Чарльза. Возвращается отшельник Острова отчаяния на родину к Славной революции: Чарльз скончался и наступило время Робинзонов, деловых людей.

В «Робинзоне Крузо» всё иносказательно, а прямо о Чарльзе и временах Реставрации повествуется в романе Дефо «Роксана», это, если угодно, «Британская красавица» восемнадцатого столетия. Какие времена ни возьми, государственное разложение выражалось в разгуле плоти, социальные перевороты находили литературное отражение в эротике. «Опасные связи» – назревающая Великая Французская революция. Перед падением Российской Империи – расцвет арцыбашевщины. «Русская красавица» – развал СССР. Уровень дарований различен, но, надо признать, поучительно, какую из книг ни возьми. Роксана, героиня романа Дефо, женщина легкого поведения, названная именем супруги Александра Македонского, одерживает одну победу за другой – переспала со всеми по социальной лестнице, снизу доверху, как это совершит красавица Виктора Ерофеева. Наш автор едва ли подражал Дефо, но аналогия происходившего в Англии с нами подсказывалась совершавшимся у нас поворотом к безыдейному, утробному жизнелюбию. Любителем хорошо пожить был Душка Чарли, как называли английского короля, а наш второй Ильич жил сам, давая нам возможность выпивать и закусывать по мере наших средств и аппетитов.

В те годы, координируя двусторонние проекты по литературоведению, слышал я с той стороны, что дела с нами иметь невозможно, однако негласные внешние связи существовали на самом верху. Ни один зарубежный голос не упомянул скандала, о котором у нас говорили прохожие. Я же услышал, как говорится, «из уст самой лошади». Надежным источником сведений мне послужила конюшня – кулисы цирка. Встретился я с хорошим знакомым, автором книг о цирке. На его вопрос, откуда и куда, рассказываю: по рекомендации доктора Шаширина получил собаку, дрессировщица отдала мне пуделька, несу его домой. Однако знаток цирка без улыбки говорит: «Не вздумайте поддерживать этого знакомства!» И дальше кратко излагает суть дела: пуделька я получил от сообщницы дочери Брежнева, а моя иппическая муза оказалась замешана в контрабанде бриллиантами[210]. Трудно себе представить, сколько могло стоить молчание зарубежных радиоголосов об этой цирковой истории, о которой у нас говорили на улице.

С английским королем оказалось дело иметь можно французам, основным соперникам англичан. Учитывая человеческий фактор, зная слабости короля, они взяли его на содержание, снабжая деньгами и любовницами. А за это король своей внутренней политикой потворствовал внешним силам. У себя в стране король сделался агентом иностранного влияния. Нужная его зарубежным спонсорам политика, которую король исподволь проводил (но не успел провести – умер), могла завершиться – чем? «Совершилась бы перестройка» – слово само собой у меня выскочило, прежде чем вошло в оборот, писал я и себя спрашивал, может у нас такое быть или не может?[211]

«Людовик хорошо понимал интересы Франции и усердно защищал их, покуда они совпадали с его личными интересами».

Из Предисловия Вальтера Скотта к роману «Квентин Дорвард».

В годы перестройки я редактировал собрание сочинений Вальтера Скотта, восьмитомник, тираж каждого тома около двух миллионов – и не достать, пришлось ради подарка расстаться даже с авторским экземпляром. Таков у нас был интерес к шотландскому барду. Почему? Вальтер Скотт ответил на вопрос, который всех нас заинтересовал: когда жилось лучше, теперь или прежде?

Понимать связь субъективных устремлений выдающихся деятелей с объективным движением истории историки учились у Вальтера Скотта, исторического романиста. Что ни роман, казалось, будто готовлю к печати книгу о своей стране, процесс пошёл у нас тот же самый: раскололась Россия на сторонников старины и новизны. «Квентин Дорвард», по старой памяти я думал, будет интересен как история странствующих по свету наёмников, из таких вышел осевший в России род Лермонтовых. Злободневность повествования о европейских событиях пятнадцатого века оказалась острее и шире. «Средневековая перестройка» – собирался я озаглавить свой комментарий, но времена были ещё подцензурные, в редакции сказали: «Не надо обострять. Снимите». Снять я снял, однако не мог отделаться от ощущения, будто не комментарий к историческому роману пишу, а статью в журнал или в газету[212]. Были и различия – в итогах. У французов процесс пошёл и завершился единением. Куда пойдёт у нас? Размышлял я об этом примерно за год до прохановского выкрика. Было ещё не страшно, но уже тревожно. Что на уме у руководителя, который требует от кого-то из нас уйти? Склонностью советоваться о домашних делах с главами других государств Горбачев напоминал Чарльза II, о котором я читал у Дефо. Походил наш реформатор и на Людовика XI, изображенного Вальтером Скоттом. Характер сходный, вероломный, но у французского короля-преобразователя устремления были другие.

История, по Гегелю, морали не знает, для достижения актуальной цели и выполнения насущной задачи (объединение державы, проведение необходимых реформ) история выдвигает первого попавшегося, способного достичь цели и задачу выполнить, прочие свойства той же личности в масштабах исторических значения не имеют. У истории не допросишься всего, и не бывает идеальных сочетаний личных свойств. Невольным орудием истории может стать подлец, тиран, кровопийца, даже безумец, и он поставленную пред ним историей задачу выполнит, конечно, так, как может выполнить тиран, кровопийца и безумец, но другого подручного у истории не нашлось.

В нашей истории, как в истории всякой страны, выбора не бывало, не было других политических деятелей. В XVI веке творцом нашей государственности оказалось грозное человеческое чудовище. Нынешние апологеты Ивана Грозного желают обелить его. Апологетам очень хочется думать, что Грозный был и хорошим человеком, сына не убивал[213]. Ненужные усилия! Убивал или не убивал, велика ли разница, если убил тысячи людей, причем, бывало, убивал садистически. Чудовище было крупнейшим государственным деятелем. Зачем путать великого человека с хорошим человеком? К чему, признавая Ивана Грозного великим государем, приписывать ему прекрасные человеческие качества? В своей исторически взвешенной, словесно отточенной оценке Грозного этого не делал Роберт Виппер, подчеркивая незаурядность Ивана IV, не отрицал его непривлекательных черт. Он говорил, что за счёт его государственных способностей устрашающие черты Грозного выпячены современниками и историками, зарубежными и отечественными, но у него были-таки черты маньяка-кровопийцы. Связи всех свойств мы пока понять не можем, ведь и Пушкин не успел охватить явление Петра Великого.

Нынешние апологеты великого Сталина зря тратят силы, стараясь «настоящего Сталина» представить хорошим человеком. Сталин – всё им содеянное. Творец-художник, посягающий на истину, или историк, претендующий на полноту характеристики, не должен нарушать изобразительных законов светотени. Сталин – беспощадный диктатор, при нем существовали тюрьмы, лагеря, пытки, им же была одержана Победа в Великой Отечественной войне и создана сверхдержава. «Он их всех переиграл», – о сталинской предвоенной политике говорил мой заместитель, Лазарь Лазарев, имея в виду лидеров великих держав. Лазарь, ветеран войны, начитанный в литературе о войне, автор книги о военной литературе, оценил политическую стратегию вождя как современник, знающий о чем он говорит, причем его невозможно причислить к сочувствующим Сталину. На Западе превосходство Сталина вызывает либо злобный скрежет зубовный, либо замалчивается, есть, пусть немногочисленные, но все-таки есть и западные историки, склоняющиеся к тому, что я слышал от Лазаря. Не смею приписывать Лазарю Ильичу больше того, что от него слышал, но что слышал, то дает мне право предположить: нынешняя версия победы – «Войну выиграли солдаты» – у солдата-ветерана вызвала бы пожатие плечами. Отрицание роли Сталина – это повторяемое на разные лады «Ужо тебе!» пушкинского несчастного Евгения. Отказывать Сталину в создании из России сверхдержавы, это всё равно что отказывать Петру в превращении России в Российскую Империю. Когда Пушкину по документам открылась картина того, как «наша двинулась земля», он остановился и сделал паузу, собираясь обдумать возможность охвата всего движения в целом, но у Пушкина не возникало сомнения в том, что движение совершалось петровскими указами и действиями, в том числе кнутом. Иначе, без указов и кнута, не было бы ни кораблей, ни клея. Реформатор начинал на «берегу пустынных волн», преодолевая инертность видевших в нем антихриста.

Дурной человек во главе доброго дела – таков Людовик в изображении Вальтера Скотта. Таким представлял себе Людовика и Пушкин: «тиран, но тиран по системе и убеждению, с целию, к которой двигался он с силою души необыкновенной». Целью короля-интригана, лгуна и предателя было объединение его королевства. Не только друзей и сторонников, он отца родного не пощадил, и всё ради того, чтобы из разрозненных областей собрать страну, Францию. А к чему стремится наш «король», затеявший перестройку? Каков его «замысел заветный», говоря языком из «Короля Лира»? Людовик, как его понимал Вальтер Скотт, был в сущности последний подлец, но цель у него оказалась благородной. Именно оказалась. Человек был плохой, хорошую цель перед ним поставил ход событий. Другого исполнителя исторической задачи не нашлось. Историей выдвинутый и поставленный в историческую ситуацию тиран был неволен преследовать иную задачу, если хотел сделаться властелином страны. Дело шло к тому, складывались централизованные государства, править король мог при условии, если страна станет единой державой, и кроме подлеца из подлецов у истории не нашлось под рукой другого проводника созидательной идеи. Какими бы пороками ни страдал монарх-собиратель, пороки способствовали достижению созидательной цели в борьбе с благородными, но своенравными баронами, сломить которых можно было только вероломством. Благородные бароны разрывали страну, подлый король объединял. Пусть подлый, зато способный, хотя бы как интриган. Со студенческой скамьи нас этому учили: роль личности в истории. Конечно, смотря какой личности и в какой истории. В 1917 году переворот у нас был совершен собранными в кулак, одержимыми идеей, возглавляемыми гениальным стратегом-конспиратором, охранение же находилось в дряблых руках, единственное исключение оказалось устранено, причем сами же охранители и устранили.

Так было и в послереволюционной борьбе. Сталинскую победу над оппозицией историк Анатолий Иванов объясняет совпадением личных интересов Сталина с интересами страны[214]. Совпадение способствовало, но не само же по себе победу принесло. Для осуществления предопределенной политики нужны проводники, обладающие силою души необыкновенной. «Сталин был серьезнее всех», – говорил нам старший сотрудник, секретарь Каменева. Яков-Ефимыч даже показывал по-актерски мины на лице Зиновьева, обличавшие его несерьезность. В августе 1991 года интересы «путчистов», быть может, и отвечали интересам большинства, но заговорщики, желая сохранить страну, сильны оказались той слабостью, которая заговору только мешала, как свидетельствует своими глазами видевший происходившее[215]. А Горбачев разве не прекратил холодную войну? Не прекратил – проиграл. «Окончание холодной войны, – сказал он (журналу «Тайм»), – было преподнесено Соединенным Штатам как подарок». В обмен на домик на морском берегу?

Спектакль

«После разговора с Бушем, Горбачев развлекал своих генералов, делясь с ними впечатлениями о спектакле, который они вместе с женой видели несколько дней тому назад».

Сергий Плохий. «Последняя Империя. Конечные дни Советского Союза», Нью-Йорк: «Бейсик Букс» (Основные книги), 2014.

Спектакль, о котором Горбачев рассказывал генералам, был поставлен в театре им. Вахтангова по роману Торнтона Уайльдера «Мартовские иды». К переводу романа я писал предисловие, жанр, по назначению, апологетический, не критический, но всё же по мере возможности высказался[216]. Роман мне казался искусственно-измышленным, поэтому я и не посмотрел спектакля. Но кто же знал, что Цезарь явится на московской сцене накануне государственной катастрофы, как явился он перед революцией Пятого года в Московском Художественном театре!

Спектакль во МХАТе с идеей «Рим времен Цезаря» в стиле историзма даже избыточного служил поводом для иронических шуток[217]. Доставалось гусю, жарившемуся на сцене, рассказы о нем поражали мое воображение с детских лет. Роман, использованный вахтанговцами, – другой жанр: притча, положим, на исторической подкладке, но без достоверно известного. Шекспир, выводя на сцену Юлия Цезаря, следовал доступным ему историческим источникам, а Торнтон Уайльдер, по образованию археолог, источники прекрасно знавший, напротив, старался, по его собственным словам, показать Цезаря, который бы источникам не соответствовал. Юлий Цезарь в шекспировской пьесе – великий правитель, падение которого послужило началом гражданской войны. В интеллектуальном романе «Мартовские иды» Юлий Цезарь представлен как всякий человек, играющий разные общественные роли, но преследующий свою цель. Какую?

В романе Уайльдера Цезарь ищет внутреннего умиротворения, и больше думает о своих стихах, чем об интересах его державы. Увлечение Цезаря стихотворством не придумано романистом, это есть в источниках, но представлено непропорционально по отношению к истинным интересам единственного в своем роде государственного деятеля. Источники единодушны: Гай Юлий Цезарь отвечал вошедшему в словари понятию кесарь, самодержец, об этом, в частности, говорит и его отношение к лошадям. Он был великолепным всадником, но когда бывал на ипподроме, то лишь присутствовал, демонстрируя свою причастность к интересам большинства, а сам делал два дела, краем глаза следя за квадригами, продолжал просматривать государственные документы.

Вахтанговскую постановку удалось мне посмотреть в полной записи на Интернете. У вахтанговцев наши зрители увидели то, что им показывали и чего старался не показывать в своём романе американский писатель. Автор романа, культурный антрополог, смотрел на историю с позиции вечности – не злободневности, а Вахтанговский театр внушал зрителям злободневные намеки.

Горбачев нередко вспоминал Рим. Его спрашивали, как он представляет себе введение у нас рыночной экономики, и реформатор отвечал, что рынок существовал ещё в Древнем Риме. «Обращаясь к удивленным генералам, – пишет Сергий Плохий, опираясь на показания горбачевского помощника Черняева, – Горбачев им говорил, что находит сходство между последними днями Римской Империи и временем, в котором мы живём».

Генералы, которых старался отвлечь от насущных проблем Горбачев, это его военные советники на переговорах с Бушем-старшим. Советники считали, что Горбачев идёт на недопустимые уступки, а Горбачев их развлекал и отвлекал рассказами о спектакле, который они с женой посмотрели, и вместе с ними смотрела вся партийно-государственная верхушка. Генералам Горбачев говорил: возьмут его и, как Цезаря, уберут! Так понимал намеки Горбачева его помощник Черняев, так понял помощника советолог Плохий, так Горбачева должны были понять генералы.

А что если Горбачев, намекая на исторические параллели, думал, как обрисованный американским романистом Цезарь, о другом – о своём? Не о судьбах Советской Империи, а, скажем, о жизни с женой в домике на морском берегу где-нибудь на Миди или в Мэриленде.

Беседы по душам

«После первой нашей беседы я говорила с Президентом Рейганом ещё двадцать один раз».

Сюзанна Мэсси (2010).

Слушая Сюзанну в школе на Лонг-Айленде девятнадцать лет назад, я запомнил – семь. Не изменил ли мне слух, не изменяет ли память? Положим, ведьмы в «Приключениях Гекельберри Финна» ездили на Джиме сначала по близлежащей округе, а потом, по мере того как он повторял свой рассказ, катались на нем аж до самого Арканзаса. Семь или двадцать один раз повторила собеседница Президента свой рассказ, развивая (без сноски) мысль Симмонса, не столь важно. Главное, наслушавшись рассказов Сюзанны о наших хороших людях, которые живут при плохом режиме, Рейган прозрел. Из этого исходит автор истории окончания холодной войны[218]. Согласно автору, заговорив с Горбачевым о Боге, американский Президент открыл в собеседнике родственную душу. А Горбачев, очевидно, следуя новозаветной заповеди о любви к врагам своим, не заручившись обязательствами со стороны собеседника, дал ему обещание разоружиться. В Америке все ещё любят Горби, и его опрометчивое обещание называют наивным.

Наивными рядом с обкомовцами, из которых вышел Горбачев, выглядели иностранцы, им я переводил, странствуя по нашим конным заводам. В романе «Секретарь обкома» Всеволод Кочетов пытался обрисовать тип партийно-советского кряжевика, но писал без светотени, и правды не получилось. Правды об этих людях не скажешь, если в самом деле не учесть, что было правдой для них. Выживали они в условиях такой неправды, что могли разве посмеяться над разговорами о правде. И вот обкомовец, взобравшийся на крышу мира, оказался наивен? Скажут же! Лучше бы сказали, о чем ещё беседовали Рейган с Горбачевым. В тех богоспасительных беседах решались судьбы мира, и в истории, наряду с Венским Конгрессом, Мюнхенским сговором и Ялтинской конференцией, останутся встречи в Рейкьявике.

В начале восьмидесятых годов, время кризиса, оказавшись в Америке, я слышал и видел, как речью при вступлении в президентскую должность Рейган по-актерски сумел поднять настроение нации. Кризиса я, командированный, не замечал, экономический упадок не сказывался на моих интересах и потребностях: вёл академические переговоры, бывал в библиотеках, столовался в кафетериях Макдональда и пользовался городским транспортом. Но у бензоколонок выстраивались очереди за горючим, автомобилям отечественного производства американцы начали предпочитать автомашины японские, иранцы взбунтовались против американского политического нажима – куда ни кинь, всюду клин. Сказывалось подавленное настроение и в разговорах, хотя американцы, неисправимые оптимисты, старались с надеждой смотреть вперед.

Однажды мы с нашим директором как гости Университета под Чикаго оказались приглашены в Клуб бизнесменов в самом Чикаго. У дверей клуба, приветствуя гостей, стоял поистине большой дядя, заслонявший собою дверь. Бердников, вовсе не сторонник капитализма, тем не менее сочувственно у него спросил: «Что же это вы плошаете?». «Ничего, выкарабкаемся и возьмем своё», – ответил американский Гулливер. Большой босс по деловому весу и по росту, некий Мистер Твистер, ничуть не обиделся и не удивился вопросу – такие были времена. Пока шла предвыборная кампания, я, следуя Симмонсу, обменивался мнениями с таксистами. Все они, пусть мелкие, всё же предприниматели, горой стояли за кандидата от консерваторов. А уж когда Рейгана выбрали и произнёс он речь, звезда его поднялась в зенит. «Мы – американцы», – вымолвил избранный Президент, и страна воспряла. Американские экономисты,

Нобелевские лауреаты Кругман и Штиглиц считают президентство Рейгана прологом нынешней рецессии. Когда я слышу критику Рейгана, то мой внутренний голос говорит в его защиту: видел же я, как он вывел страну из духовного упадка. Но, видно, ненадолго. «А холодную войну кто выиграл?» – возражают. Не Рейган выиграл – мы проиграли, спасло Рейгана евангельское непротивление Горбачева. По телевидению мы видели пресс-конференцию после того, как Горби дал Рони свое «наивное» обещание разоружиться. Журналисты спрашивали: «Как же вы соглашаетесь на одностороннее разоружение? Вы лишитесь силы». Так он им и сказал!

А кроме судеб мира, собеседникам надо было и о себе подумать. Касались ли они, говоря о судьбах мира, своих личных интересов? Об этой стороне переговоров ничего не известно, кроме фразы в мемуарах Рейгана, что Горбачев был вроде бы непротив роспуска Советского Союза. Встреча сделала Рейгана триумфатором в холодной войне, победил он своих домашних противников, которым казалось, будто Президент сдает позиции и его самого пора… того. Горбачев же тем временем вызвал оппозицию партийных работников. Узнать содержание частных разговоров Горбачева с Рейганом столь же важно, как установить, плясал ли Горбачев под дудку своего соседа по Ставрополью, властелина Краснодарского края. Не зная закулисных разговоров, нельзя понять, «чего хотела, куда шла история», как говорил Тургенев, оправдываясь перед российскими властями и доказывая безобидность своих связей с «лондонскими изгнанниками».

Раскрыта ли история окончания холодной войны? Книги о холодной войне составили целую библиотеку, чего-то я не читал, но что читал, производит впечатление спектакля. Зрителю предлагают смотреть на сцену, разглядывать декорации, восхищаться или негодовать, наблюдая за игрой актеров, но не позволяют заглянуть за кулисы. Мизансцены вполне убедительны, но это лишь представление, ни слова о подноготной. Книга «Восстание Рейгана», о противостоянии под занавес, – грим и костюмы. Автору труда об окончании холодной войны я послал цитату из Джозефа Конрада о постукивании по ящику, он, как водится, не ответил.

Nomiina gentilia

(Имена собственные)

«Вспомнишь и лица…»

Тургенев.

Превращается в поминальный список моя память. Открываешь газету и в сознании начинает звучать заупокойный канон.

Критик критиков

«Прошу, примите мои размышления как чистосердечную попытку, ничего не скрывая, указать на возможные трудности и неожиданности».

Рене Уэллек в письме 25-го января 1992 г.

Рене Уэллек ушел до того незаметно, что на следующий Новый год я послал ему поздравление и, оказалось, его уже нет на свете. Писать некролог для «Вопросов литературы» было поздно, для статьи не хватало времени: слишком много с ним связано с тех пор, как мы с Родионычем приехали разрабатывать совместные планы по Двусторонней Комиссии и нас представили Рене Уэллеку. Он сразу спросил:

– А кто такой Аникст?

К переводу у нас наконец-то вышедшей его «Теории литературы» предисловие написал «Абрамыч».

– А что Аникст хотел сказать, говоря «в снятом виде»?

– В «Теории» присутствует, пусть неявно, историческая диалектика.

– А я думал, – сказал Уэллек, – это значит моя книга пустая, вроде снятого молока.

Нам он первым делом подарил свою научную автобиографию, написанную им в ответ на просьбу высказаться о современном литературоведении. «Вместо ответа, – пояснил Уэллек, – я рассказал о том, чему меня учили». Подразумевалось: вот что он должен был знать, чего нынешние литературоведы не знают, поэтому их теоретические построения не более чем любительские домыслы.

Блюститель профессиональной дисциплины, Рене Уэллек был критиком критиков, указывая младшим коллегам прежде всего на бессистемность. Спросил я у него, почему всё медленнее появляются тома его «Истории критической мысли». Один за другим вышли первые четыре тома, до конца девятнадцатого века, потом дело застопорилось. «Приходится писать нечто такое, чего я не думаю», – ответил Уэллек. Чем ближе к нашим дням, тем больше ему приходилось судить о знакомых. Шли мы с ним по улице университетского городка, подходили к профессорскому клубу. Уэллек говорил шепотом, а напоследок, на сессии Американской Ассоциации Современной Словесности, он громко сказал, что думал. «Речь Рене имела success de scandal», – рассказывала его вдова, Нонна Филипьевна Долодаренко, предвоенный комсомольский работник из Крыма, она и огласила речь.

Последний могиканин универсальной образованности свое мнение о ненаучности современного литературоведения обычно выражал околичностями, а прямо, имея скандальный успех, выразил по-толстовски – на краю могилы. Так высказал свои заветные мысли скрипач-виртуоз Исаак Стерн, так завещал посмертно опубликовать свои мемуары консультант Пентагона Джонстон. И Рене Уэллек, прежде чем накрыться крышкой гроба, облегчил душу. Не исключено, поэтому и заметных некрологов его не было.

Уроки ковбоя

«Животнолюбие. Люди и баловни».

Книга Кэтлин Царце.[219]

Книга под таким названием вышла в Америке, когда мы с Шашириным привезли за океан тройку и познакомились с ковбоем Труманом Кингсли. С тех пор книга исчезла, возможно, задушенная промышленностью, производящей корм для домашних животных особого разряда – pets, баловней. Быть может, книга не имела спроса: у кого нет баловней, тому и читать книгу незачем, у кого баловни есть, тот не станет подрывать своих привязанностей. Книга опровергала тезис, на котором зиждется животнолюбие, будто бы усиливающее любовь к ближнему. Собак и кошек, львов и обезьян, попугаев и питонов любят вместо людей согласно старинным французским стихам:

Чем больше узнаешь людей,

Тем крепче любишь всех зверей.

Не сумел я обнаружить оригинала этих строк, их вспоминал в тюрьме Бутович, у него, коннозаводчика, баловней не было, ведение конской породы – не баловство. Помешательство на любимых животных – психотерапия. Формулу животнолюбия предложила актриса, кинозвезда, отвечая на вопрос, почему она незамужем: «Мне достаточно безраздельной любви моей собаки». В штате Массачусетс дама-политик, потерпевшая поражение на выборах, подвела своих избирателей, и партия, её выдвинувшая, лишилась большинства, но дама не печалилась: «Буду больше проводить время с моей собакой».

Положено иметь собаку и главе государства. Годится ли в Президенты Барак Обама, вопрос обсуждался: у него собаки не было. Сторонники его поспешили объяснить, что его дочери страдают аллергией на собачью шерсть. Чтобы закрыть вопрос, влиятельный союзник Эдвард Кеннеди подарил им пса, не раздражавшего иммунную систему организма, этот друг человека португальской породы стал Первой собакой страны в ряду вошедших в историю президентских баловней XX столетия, как Фала Рузвельта и Чекер Никсона. Мода современная: мы ничего не знаем о гончих Вашингтона, а у него, псового охотника, наверное, некоторые из чепрачных заслужили особое благорасположение хозяина, но во время нашего осмотра его мемориального имения в штате Виргиния собаки даже не были упомянуты. Современное самоцельно-непрактичное баловство друзей человека – черта массового гедонизма, заменяющего общественную активность. Надо же чем-то занять голову!

У Трумана Кингсли, дружба с которым не прерывалась до конца его дней, увидел я другую, как у героев Джека Лондона, привязанность к животным. «Нет, это не любовь!», – говорится у Шекспира. Дружба с Труманом началась конфликтом из-за моего непонимания принципиальной разницы между конниками и ковбоями. Конники, разъяснил мне Труман, это спортсмены, а ковбои – скотники, лошадь для ковбоя – средство существования, между ковбоем и конем особая взаимная привязанность. Это я испытал: лошадь Трумана на меня бросилась и чуть не растоптала, а Труман покачал головой: «Странно! Ведь мы же с тобой друзья». Лошадь, очевидно, того не учла. На другой день, на варке, она ко мне потянулась, кажется, прося прощения.

Благодаря Труману я убедился, что киногерои, изображаемые Гэри Купером, и персонажи книг Виля Джемса – реальность. Труман своим существованием подтвердил невыдуманность легендарной Америки, куда мечтали сбежать русские мальчишки.

Трумана при жизни и после безвременной кончины, я, как мог, описал под вымышленными именами и под его собственным именем[220], но героико-трагическое воплощение американизма, каким в моих глазах явилась эта фигура, требует литературных сил много больше моих. Это должна быть повесть, а то и роман, созданный пером не слабее Фрэнка Норриса, вроде его «МакТига» (роман у нас не был переведен, а в «Истории литературы США» оказался лишь упомянут). Труман вел игру по правилам, но пережил крах по ходу игры, которую выигрывают правила нарушающие.

Скотовод не был бизнесменом. Понимавший быков, как самого себя, и покровительствуемый железнодорожным магнатом творил чудеса, но после кончины Папы Сайруса другого патрона ему не нашлось, и Труман оказался раздавлен.

Все это я высказал на его похоронах, когда мне дали возможность над гробом слово сказать, говорил полчаса, слушали фермеры и ковбои, население городка в Северной Дакоте, где когда-то батрачил Кнут Гамсун. Норвежец описал местные живописные закаты, которых я не увидел: старался помогать Труману, он работал, не покладая рук, я тянулся за ним, и сон сваливал меня до заката.

Из хрестоматии

«При капитализме человек эксплуатирует человека, при коммунизме – наоборот».

Джон Кеннет Гэлбрайт.

Экономист Джон Гэлбрайт по приглашению Студенческого Общества выступал в Американском Университете под Вашингтоном во время моих вечерних занятий по курсу «Великие писатели», то есть Толстой и Достоевский. Очень хотелось мне пойти его послушать, я ожидал, что студенты сами попросят меня отменить класс и пойти на его лекцию. Вместо этого пришлось мне у них просить разрешения прервать занятия, чтобы удовлетворить своё любопытство. Нехотя они согласились, пришли мы, когда лекция уже закончилась и начались вопросы и ответы.

Высокий сухопарый старик, образцовый тип американца, как мы себе представляем «американского дядюшку» (хотя он по рождению канадец), послушно отвечал на вопросы тщедушного студентика, который председательствовал. Молодой человек допрашивал старика, будто старик сдавал ему экзамен или в чём-то перед ним провинился. Не успел я вникнуть, о чём речь, как мои студенты сказали: «Хватит! Пошли отсюда!». Гэлбрайт запечатлелся в моей памяти как человек, сумевший поднять важнейшие вопросы, указывая на приход общества потребления вместо общества производства, но ответов у него самого не было. Но ведь им же сказано, что экономические предсказания делают гадание по звездам похожим на точную науку.

Волшебное лошадиное слово

«… Разводил рысаков и верховых лошадей орлово-ростопчинской породы».

Из биографии Великого Князя Дмитрия Константиновича.

Более полувека тому назад мы с доктором Шашириным, оказавшись в Америке, предприняли попытку встретиться с Татьяной Львовной Толстой. У меня к ней была рекомендация от супруги наездника Щельцына Екатерины Всеволодовны Мамонтовой. Внучка Саввы Мамонтова, дочь Всеволода Саввича, ставшего после революции судьей по собакам, она, социально совсем не ровня мужу, была женой декабристского склада, последовала за ним в сибирскую ссылку. С Татьяной Львовной они были знакомы с давних пор. Когда перед отъездом с тройкой за океан я сказал ей о своем намерении повидаться с дочерью Толстого, Екатерина Всеволодовна живо её вспомнила и, как бы подготавливая меня к встрече, изобразила ее манеру говорить и действовать грубовато-решительно. Но у нас с доктором, как только пересекли мы американскую границу, пролегла поначалу полоса неудач. Первый же механизм, который мы увидели на американской земле, питейный автомат, оказался украшен табличкой «Не работает». В гостинице не работал лифт. На лекции в школе меня попросили повторить эпопею поломок, чтобы записать на пленку, но школьный магнитофон сломался. Тут перестали «работать» собравшиеся меня послушать американские преподаватели: они умерли со смеху. Не «работала» и графиня Толстая, сломала бедро. «Ну, будем ей звонить?» – спросил Николай Николаевич Мартьянов, книготорговец, который одно время был у неё секретарем. Если мой дед когда-то не пошел глазеть на Толстого, так и я не стал рисковать. Звонить надо было в Толстовский Институт при Толстовском фонде на Толстовской ферме, это учреждение, и даже целое хозяйство, неподалеку от Нью-Йорка, возглавленное дочерью Толстого, было основано при поддержке ЦРУ По тем временам подобные контакты не поощрялись. А когда я, двадцать семь лет спустя, оказался в Загородной Лощине, где находится освященная именем Толстого ферма, времена были совсем другие и властной основательницы-хозяйки уже не было на свете.

Попал я в Толстовский Институт, как попадал во множество разных мест: выступить с лекцией. Тема была «Русская литература и основные черты русской культуры», аудитория не обитатели фермы, а местные учителя, человек двести. Тогда в США кого угодно могло привлечь любое выступление, если в названии стояло что-нибудь русское. Американцы еще интересовались нами, желая понять, как это вдруг, вроде бы сам собой, перестал существовать их опасный соперник.

Приехал я на Толстовскую ферму за день перед лекцией, отвели мне комнату переночевать, и я сразу почувствовал себя как дома: в комнате была батарея центрального отопления, а под ней стояла стеклянная банка, туда из подтекавшей трубы капала вода. На другой день после выступления у организаторов лекции я спросил, нельзя ли мне поговорить со старейшей обитательницей Толстовского приюта Верой Константиновной Романовой. Мне было сказано: «Ее Императорское Высочество никого не принимает». «Пожалуйста, скажите Великой Княгине, что я знал наездника, который ездил на лошадях ее брата». И двери великокняжеского покоя распахнулись.

В то время для американского академического Шекспира мы с женой составляли обзор «“Гамлет” в России» и среди других материалов пользовались изданием шекспировской трагедии, которое подготовил ее отец, переводчик и поэт, Великий Князь Константин, печатавшийся под литерами К. Р. «Спросить ли с каждого, как он того заслуживает, кто бы избежал кнута?» – его перевод. Не заговорить ли с Великой Княгиней о «Гамлете»? Но двери небольшой светлой комнаты распахнулись передо мной благодаря моему знакомству с наездником, который ездил на рысаках, принадлежавших ее брату, коннозаводчику Димитрию Константиновичу. Не успел я, входя в комнату, про себя решить, о чём же завести разговор, о Шекспире или о лошадях, как раздалось, нет, прозвучало, словно старинные часы сыграли менуэт: «Ведь его расстреляли». «Расстреляли» произнесла едва слышно пожилая фарфоровая куколка, и до меня дошло, что это упрек. Мне указывали на мою бестактность: великокняжеский брат, мной упомянутый так, между прочим, погиб от рук той власти, которой служил я.

Разговорились мы с Верой Константиновной не о лошадях собственно, а о «лошадиной» литературе. Вкусы Великой Княгини остановились где-то в конце девятнадцатого столетия, на «КрасавцеВороном». Признавая свою отсталость, моя собеседница выразила желание пополнить свои иппические знания и по возможности модернизироваться. Написал я Дику Френсису с просьбой выслать высококровной читательнице любой из его скаковых «криминальных» романов. Попросил и своего прежнего партнера по Двусторонней Комиссии, собирателя американского фольклора, Билла Ферриса, чтобы он послал Ее Высочеству изданную им исповедь конского барышника. Билл просьбу выполнил, это я знаю твердо, осталось неведомым, как восприняла высокородная читательница достоверное повествование, сохранившее все звуки, словарь и ароматы конюшни. Вскоре мне пришло приглашение от Славяно-Балтийского Отделения Нью-Йоркской публичной библиотеки на заседание, где будет дан обзор материалов, поступивших после кончины троюродной сестры Николая II Веры Константиновны Романовой. Докладывал директор Отделения, наш партнер по Двусторонней Комиссии Эдвард Казинец, говорил он о рукописях К. Р., об иконах с золотыми окладами, об уникальном, в инкрустированном переплете, издании Библии, о фамильных фотоальбомах, но о конских торгах не прозвучало ни слова.

Отец Дмитрий

«Свободная мысль».

Журнал, в котором печатался Д. Д. Григорьев.

Дмитрий Дмитриевич Григорьев (1919–2007) – профессор литературы Джорджтаунского Университета, преподобный Отец Дмитрий, протоиерей Православной Церкви Америки, богослов, настоятель Свято-Николаевского Собора в Вашингтоне. После кончины его супруги, матушки Нины Владимировны, остался одинок, его приютили прихожане, семья Евсиковых. Они, Ирина Иосифовна и Виктор Васильевич, позволили нам с женой посетить Дмитрия Дмитриевича у них в доме в г. Бетесда, штат Мэриленд. Нашу беседу мы записали на пленке. Печатный текст, к сожалению, не передает мягко-негромкий голос ДимДимыча – речь русских, сверстников ХХ века. Так говорили и обитатели Толстовской фермы – без агрессии в отличие, скажем, от моего грубого говора, и этот контраст слышен на пленке, когда ответы перемежаются вопросами.

Вопрос: Пожалуйста, расскажите о себе, о своей необычной судьбе.

Д. Д. Я лично никогда не думал, что моя судьба как-то интересна, но, с другой стороны, Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени» говорит, что судьба каждого человека интересна. У меня действительно обстоятельства так сложились, что они, может быть, представляют интерес вне зависимости от меня самого.

Родители мои должны были в спешном порядке покинуть Россию, фактически бежать. Ещё правильнее сказать: мой отец бежал из-под расстрела, его арестовали – он был членом Главного Управления Красного Креста. Председательницей Красного Креста была Императрица Александра Федоровна. Главная квартира [Комитета] помещалась в Царском селе, и родители мои вторую половину Первой Мировой войны жили в Царском. А до этого мой отец был Губернатором Сахалинским – Дальневосточной провинции, то есть Сахалина [так!] и Николаевска-на-Амуре[221].

Когда случилась революция, отец метался, хотел найти свое место, участвовал во мне неизвестных заговорах. Так или иначе, в 18-м году он опять оказался в Царском селе, приехал на свою квартиру с моей матерью и с моей маленькой сестрой. Здесь ночью, как рассказывала мать, его арестовали. Это был ноябрь месяц, пришли матросы, сделали обыск и повели его в Чека. Мать знала тот дом, и она, не зная, как помочь отцу, схватила иконку и побежала в Чека. Там вдруг к ней подходит некто и спрашивает: «Барыня, что вы тут делаете?» Это оказался солдат, который служил стражником при доме Губернатора в Николаевске-на-Амуре. Он хорошо относился к моему отцу, сказал матери: «Подождите, я всё устрою». И действительно, через несколько минут вывел отца, сказал, что нужно торопиться, потому что очень опасно. Он дал возможность моей матери дойти до квартиры и взять сестру. Он торопился, боялся преследования, и, кроме того, отходил последний поезд в Ригу. В то время это была единственная возможность выехать. Он посадил в поезд отца, мать, сестру, а я уже существовал во чреве матери.

Вопрос. Значит, вы бежали от революции во чреве матери?

Д. Д. Ну, если говорят, что… как его звали… глава Временного правительства…Керенский будто бы бежал в женском платье, то я бежал в материнской утробе.

Вопрос. Питер Устинов, английский писатель русского происхождения, рассказывает в мемуарах, что выехал эмбрионом. Напоминает ли судьба ваших родителей случившееся со многими эмигрантами дворянского происхождения, которым уехать помогли их бывшие слуги?

Д. Д. Действительно, таких случаев, вероятно, было много. Ведь не могли же все озвереть. С той и с другой стороны были плохие люди, были хорошие люди, и случалось, что хорошие люди находили друг друга.

Мои родители оказались в Риге, когда там уже находился брат моей матери, он раньше был прокурором Псковского суда и одновременно Председателем Татьянинского Комитета раненых[222]. В Татьянинском комитете было несколько латышей, которые активно занимались латышским национальным делом – восстановлением независимой Латвии, они имели связь с союзниками [Антантой], один из них оказался будущим Президентом Латвии[223]. Латыши хорошо относились к дяде, они и предложили ему из Пскова выехать в Ригу. Более того, они сделали его представителем российского меньшинства в Национальном Собрании Латвии.

Когда родители мои приехали в Ригу, к городу подступали красные. Английское правительство дало возможность членам Национального Собрания Латвии и близким к ним людям выехать на английском крейсере в Англию. Оказался я в Англии опять же во чреве матери. И тут тоже была связь: сестра моего отца задолго до революции вышла замуж за англичанина. Увидел я Свет Божий в Англии.

Пожить в Англии мне не удалось. Через две недели после моего рождения меня повезли в Японию. Отец мой стал представителем белого правительства в Японии. В Японии я провел первые годы моей жизни. Когда мне исполнилось три с половиной года, закончилась Гражданская война на Дальнем Востоке, и мы вернулись в Ригу. Отец был уверен, что смута долго не продолжится, скоро всё переменится, а из Риги будет легко попасть в Петербург. Но ему это не удалось, он умер в июле 1932 г.

Я жил в Риге, закончил там Русскую гимназию, учился в Богословском Институте. Одна из причин, почему я поступил в тот Институт, заключалась в том, что будучи английским гражданином, я не мог поступить в университет. Я один из семьи был английским подданным. Со временем я изменил Королеве, взял американское гражданство, но Америка, в конце концов, есть бывшая английская колония. Как иностранцу, мне в Латвии жить было трудно, но отец перед смертью говорил матери ни за что не менять моего паспорта: «Может пригодиться». И оказался глубоко прав. Последние годы моей жизни в Риге я работал в газете «Сегодня», думал одно время о работе журналистической, мне очень нравилось работать в газете, но опять произошли перемены. Началась война и – советская оккупация Прибалтики.

Многие уехали в Германию, но я хотел остаться в Риге – не мог бросить мать и сестру. Мы надеялись все пережить в Риге, надеялись на перемены в России и что всё устроится. Но в один прекрасный день мне стали предлагать сделаться сексотом. Пришли люди из соответствующего учреждения и стали меня настойчиво просить, чтобы я написал доклад об одной организации, о другой организации, а я тогда начал работать в Общественном отделе газеты «Сегодня», и меня часто посылали на разные собрания, и я должен был давать отчеты о них. Я почувствовал, что дело плохо. Или я должен доносить на людей, а если я не буду этого делать… Мне сразу сказали: «Если вы соглашаетесь, это очень почетное дело, вы помогаете Советскому Союзу, советскому народу, а если вы отказываетесь, то сами знаете, что может случиться». Действительно, в это время арестовывали людей каждый день, арестовали нескольких наших знакомых, поэтому я в последний день, когда это можно было сделать, записался как английский гражданин на выезд из Прибалтики в Австралию. Существовал договор между правительствами английским и советским: все английские граждане эвакуируются специальным поездом через Россию во Владивосток, там перегружаются на британский корабль и отправляются в Австралию. В Англию в то время попасть было нельзя – шла воздушная битва. Так я оказался в Австралии, а из Австралии – в Америке. Думал я ехать в Англию, в Австралии поступил в торговый британский флот. Получается, принимал некоторое участие в войне: британский торговый флот – это были грузовые транспорты, которые везли оружие, пищу и одежду. Наш корабль должен был остановиться в Нью-Йорке, но была и промежуточная стоянка в Панаме, где я пробыл что-нибудь с месяц. Когда мы стояли в Панаме, я заболел, подозревали аппендицит, но всё обошлось, я находился на положении выздоравливающего. Из Панамы меня перевезли в Нью-Йорк. Тут я встретил знакомого моей семьи. Он посоветовал мне не ехать в Англию, а остаться в Нью-Йорке. Это было начало 1944 года, ещё шла война. Знакомый советовал мне закончить образование. Мне помогли получить американскую визу, чтобы я мог оставаться в Нью-Йорке. Церковь мне помогла поступить во Владимирскую семинарию. Так я и остался в Америке. Учился в Йельском Университете, в Пенсильванском Университете, получил учёную степень, по этой линии и пошёл. Большую часть моей жизни в Америке преподавал русский язык и русскую литературу.

Вопрос. Сравним ли нынешний интерес к русской литературе в Америке с тем, что когда-то называлось «помешательством на русских [писателях]»?

Д. Д. В Америке повсеместно в учебных заведениях изучается русская литература, русская культура, русский язык[224]. Теперь мы знаем, что в России справедливо считается, и это действительно так, что именно Пушкин является для нас ведущей звездой, солнцем русской литературы, создателем русского литературного языка. Мы знаем, что Достоевский сказал: «Пушкин – это всё для нас»[225], то есть он хотел сказать, что Пушкин – это центр, зенит русской культуры и русской литературы, и поэтому мне кажется, что памятник Пушкину на территории одного из университетов в столице Америки имеет большое, символическое значение: он напоминает о подлинной русской культуре[226]. Некоторые люди здесь думают, что русская культура началась только с семнадцатого [года] или чуть раньше, а Пушкин в себя вбирает всё: и прошлое, и будущее, и настоящее. В частности эти его знаменитые слова: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я Свободу и милость к падшим призывал», – в этих словах так много вмещается, тут краткое христианское [нрзб], тут лучшая русская традиция, тут именно то, чем жила подлинная русская литература. Ведь все наши большие писатели, мне кажется, шли к Пушкину, это подкрепление всем тем, кто преподает русский язык, русскую культуру, кто изучает её, и мне кажется, что изменение [нрзб] понимания между американцами и русскими не будет достигнуто иначе, как на этой интеллектуальной, духовной, творческой почве, и Пушкин здесь – центр.

Вопрос. Во многих воспоминаниях, в том числе, у Федотова, говорится, что в России после войны происходили перемены к лучшему. Что имелось в виду?

Д. Д. Коммунистическая власть смягчилась. Жизнь нормализуется, демократизуется – я тоже стал в это верить, многие в это поверили. Жившие во Франции, как вы знаете, думали вернуться в Россию. И у меня было такое чувство, что в России отношение к людям становится более нормальным, что будет возможность вернуться. В то же время я знал, что у матери и у сестры в Риге очень тяжелое положение. Сестра умерла в 49-м году. Я старался выписать мать, но неудачно.

Вопрос. Из советской Риги?

Д. Д. Советской Риги. Там похоронены все мои родные. Отец, мать, сестра.

Вопрос. Расскажите ещё о вашем рижском периоде. Ведь вы жили в Риге, когда там была активна так называемая Riga Faction, Рижская фракция, в которую входил Исайя Берлин. Но, вероятно, вы были слишком молоды, чтобы…

Д. Д. Я пережил время усиления латышского национализма, шовинизма. При мне совершился переворот националистический. Пришел к власти Ульманис, все иностранное, нелатышское стало сокращаться. Когда я поступал в гимназию, было восемь русских гимназий, а когда я кончал гимназию, осталась одна. Гимназии сливали вместе, закрывали, становилось всё хуже и хуже. Латышское правительство, латышские активисты брали пример с Гитлера, с национал-социализма, иностранцам-нелатышам становилось всё труднее, всё хуже.

Вопрос. Похоже на то, что происходит сегодня в Латвии?

Д. Д. Я часто там бывал и бываю, и что сегодня происходит в Латвии и в Эстонии, это продолжение политики тамошних правительств до войны: национализм и шовинизм.

Вопрос. Чем ваше поколение эмиграции отличается от последующих?

Д. Д. Я думаю так: мое поколение и моих родителей связаны абсолютно с Гражданской войной. Когда шла Гражданская война и Россия разделилась на красную и белую, то первая эмиграция – белая эмиграция, люди, которые были на белой стороне, вольно или невольно оказались за границей. Из России они выезжали не по своему желанию, не потому, что они решили, будто за границей лучше жить. У них не было другого выхода. Их прижали к морю, посадили на корабли и вывезли, или же они бежали разными путями. Например мой отец, у него не было выбора, он знал, что с ним будет. Эта эмиграция была идеологической. Мы ощущали себя политической эмиграцией. Оказались мы за границей не по своей воле, и у многих, у большинства была надежда, что они вернутся обратно, что их положение временное. И за границей они старались сохранить свою связь с Отечеством, они хранили идеи, которые их волновали до революции. Свидетельствовали об этом такие организации, как Воинский Союз[227]. Эмиграция до Второй Мировой войны была патриотической, жила воспоминаниями и надеждой вернуться домой. Сам я не был на родине, но моему поколению это передавалось предыдущим поколением.

Вопрос. В 60-х годах в Америке существовало множество эмигрантских газет, общее от них впечатление – необычайной разобщенности, внутренней разобщенности эмиграции и вражды между различными группировками.

Д. Д. Я с вами согласен. Возможно, это национальная черта. Я всегда с некоторой завистью смотрел на латышей. Они крепко держатся друг друга ради самосохранения. Чем меньше народ, тем больше сцепки, и чем больше народ, тем больше разобщения: «Ну, нас всё равно много!» Были и левые и правые, и демократы, и монархисты, и всё-таки та эмиграция жила общими интересами, люди жили за границей, но интересовались, каждый по-своему, но это другое дело, и обвиняли друг друга, тоже другое дело, но жили мыслью о России, какой они её себе представляли.

Вопрос. Вам посчастливилось знать выдающихся представителей эмиграции. Кого вы прежде всего имеете в виду?

Д. Д. Скажем, в Риге. Туда приезжали писатели. Приезжал Бунин, Шмелев приезжал, Ильин приезжал.

Вопрос. Иван Александрович Ильин?

Д. Д. Да, Иван Александрович. Я хорошо себе представляю его. Девятнадцать-двадцать лет мне было, я являлся распорядителем на разных собраниях. Газета «Сегодня», где я работал, была одной из самых больших газет, она объединяла Прибалтику. И латыши, и эстонцы, и литовцы, они, быть может, и не любили Россию, литовцы и поляки ненавидели друг друга, но не могли общаться без русского языка.

Вопрос. Вы говорили, что знали Георгия Петровича Федотова…

Д. Д. Его я знал очень хорошо. Когда я попал в Америку и оказался в Нью-Йорке, Георгий Петрович преподавал во Владимирской Духовной семинарии. Кроме того, он регулярно читал лекции в Обществе друзей русской культуры[228]. Я на этих лекциях постоянно бывал, принимал участие в их организации. Поэтому Георгия Петровича знал ближе, чем кого-либо ещё.

Вопрос. Значит, Федотов характерный представитель того типа эмигрантов, о которых вы говорите: находясь за границей, они продолжали жить в России?

Д. Д. Федотов был одним из наиболее ярких таких представителей. И вот если говорить о нём и об Ильине – это совершенно разные люди. У них на всё были различные точки зрения. Но тот и другой были бесконечно связаны с Россией. Могли быть люди совершенно разных убеждений, но с той же творческой напряженностью стремившиеся к России.

Вопрос. Читая и перечитывая Федотова, получаешь впечатление, что он был верующим человеком, который всю жизнь сомневался, христианская ли у него вера?

Д. Д. Федотов был исключительно чистым и интеллектуально честным человеком. Он боялся… как бы это сказать… всякого перебора. Ему казалось, что и в религии нашей много надуманного, преувеличение какое-то… Например, он говорил: «Митрополит Всея Америки – как это нескромно! При чем здесь вся Америка и вся Канада? Люди пыжатся, что-то изображают из себя. А это небольшая кучка людей». Георгий Петрович Федотов, по-моему, олицетворение скромности. Порядочности и скромности. Не принимал он преувеличений – это раз. Во-вторых, он был по своим убеждениям социалистом, о чем он писал и говорил. Опять-таки не в смысле членства в партии. Он стремился к тому, чтобы была действительно справедливость. Чтобы власть не принадлежала какому-то одному человеку или олигархии. Чтобы власть была справедливо распределена. Чтобы государство заботилось о человеке. Он был интеллектуальным социалистом. Ему чужда была Империя как таковая. Император, культ власти, силы, славы – это ему было чуждо. Он стремился к тому, чтобы государство беспокоилось о благосостоянии людей.

Вопрос. Он прошел сложный путь. Принадлежал полностью к старой России. Правнук полицмейстера, сын высокопоставленного чиновника, он ушел в революцию, стал социал-демократом, был марксистом, но отойдя и от марксизма, и от революции, он, как вы заметили, никогда не отрекался от своих прежних убеждений.

Д. Д. Нет, не отрекался. Он согласен был с идеей, не принимал её исполнения. Он очень отрицательно относился к советскому социализму. Власть, партия, которые называли себя социалистами, – с этим был несогласен. Согласен был с основной идеей.

Вопрос. Ещё о религиозности. Почему он так настороженно и тревожно относился к собственной религиозности и к религиозности своих современников? Считал, что они недостаточно ортодоксальны?

Д. Д. Я думаю, что дело тут не в ортодоксальности. Как я уже сказал, он видел какую-то искусственность в религиозности. Он хотел, чтобы религиозное чувство строилось гораздо проще, честнее, прямее, скромнее. Ему не нравилась напыщенность, торжественность в нашем религиозном обряде. Он не был против обрядов. Потому что и каждый обряд, который у нас есть, может выполняться серьезно, скромно, с пониманием того, что делается. Его коробили наши слишком торжественные архиерейские службы, он хотел видеть в религии больше скромности, простоты, без безвкусной напыщенности.

Вопрос. То, о чем вы говорите, это основная идея его последнего труда, который был издан на английском языке, но по крайней мере наполовину был подготовлен самим Георгием Петровичем. Там он говорит, что его интересовала не объективная сторона – не обрядность, а субъективная, то есть личный религиозный опыт, он рассматривал веру как проявление того, что Господь действует с помощью человеческого сотрудничества: человек должен помогать Богу[229]. Так ли это?

Д. Д. В том и заключается основа веры: человек является сотрудником – своим творчеством, своей верой, своей любовью участвует в миротворении, в создании или, как говорит Солженицын, обустройстве человеческого общества.

Вопрос. Когда вы в первый раз приехали в Россию и какое у вас было общее впечатление?

Д. Д. Я в первый раз приехал в Россию в 65-м году. Общее впечатление вам покажется странным – Московский форштадт. Это из Риги. В мое время, до Второй Мировой войны, в городе было три части – Новая Рига, современная, Старая Рига, средневековый город, немецкий, и Московский форштадт, Московское предместье. Это была провинциальная Россия ещё прошлого века. Тут и деревянные домики, скамеечки, в субботу и воскресенье сидят парни, в красных рубашках, с балалайками, лущат семечки, пьют водочку, и большие фабрики. И когда я в первый раз приехал в Россию, то, помню, жене сказал: это Московский форштадт, вышедший из девятнадцатого века. Ничего нового я не увидел, увидел Россию, которая была близка нам. А сейчас Москва мало отличается от любого европейского города. Хорошо это? Вопрос сложный. Я считаю, что американское влияние, эти буги-вуги разные, всё это вредное влияние, очень вредное. У меня есть надежда, что Путин сделает, что другим не удавалось сделать. Он медленно, но верно делает. Он неглупый человек, и когда он говорит, он умно говорит, скромно, никогда глупостей не говорит. Так что не знаю, может быть ему удастся навести порядок. Я боюсь за Америку, в Америке сейчас порядок начинает пошатываться. А надежды на Россию я не терял никогда.

Странный случай с профессором

«Новое, широкоупотребимое слово вошло в американский разговорный язык. Деконструкция – это слово, даже если оно и не всегда означает то, ради чего создаются понятия с определенным смыслом, возымело непреодолимую привлекательность для употребления в самых разных сферах».

Дэвид Леман. «Приметы времени. Поль де Ман и деконструкция».

Поль де Ман, литературовед-деконструктивист из Йельского Университета, вкрадчиво уточнил: «Европеец», как только в нашем разговоре проскользнуло, что он – бельгиец. Одарил меня де Ман улыбкой, которую у его последователей и сторонников было принято считать обворожительной. Улыбка натянуто-фальшивая и, конечно, многозначительная, хотя нельзя было понять значения той улыбки. Никто ещё не знал, что Поль де Ман скрывает свое бельгийское если не происхождение, то прошлое. Уже после его смерти, с появлением в печати разоблачительных материалов, разразился скандал.

«Вымысел будет принят за факт, а факт за вымысел», – так определил основную идею де Мана мой младший соученик по МГУ Илья Ильин. Действительно, этому учил де Ман, «самый (по определению Ильи) авторитетный представитель американского деконструктивизма». Экспортированный за океан из Франции деконструктивизм явился последним словом интерпретации, Поль де Ман оказался радикальным пропагандистом метода: во всяком тексте, переставляя смысловые ударения, можно обнаружить противоречия и внутреннюю несогласованность. Странно, что Илья, очень знающий, назвал де Мана «исследователем», когда уже стало известно: он, если не военный преступник, то сбежавший от закона и возмездия пособник преступников, лжец, плагиатор, ещё и двоеженец. И двоеженец может быть исследователем. И лжец, и плагиатор. Даже преступник. Но Поль де Ман ничего не исследовал – изрекал. Он измывался над текстами. Он был манипулятором, стремившимся доказать, что всё можно вывернуть наизнанку и черное принять за белое.

Ради чего наводится густая тень на плетень, не догадывались, пока не открылось, почему Поль де Ман настаивал на бессмысленности всякого утверждения. Во время оккупации Бельгии, своей страны, он, сотрудничая в нацистской прессе, сотрудничал активно, постоянно, идейно-осознанно, настаивая, что гитлеризм – спасение цивилизации и единственный верный путь в будущее. В послевоенное время, перебравшись из Европы сначала в Южную, затем в Северную Америку, Поль де Ман повторял на разные лады один и тот же «тезис о принципиальной ошибочности всякого толкования» (верно определяет Илья Ильин). Думали: уж таков склад тонкого иронического ума. Оказалось, скрытая самозащита от возможных и, как выяснилось, неопровержимых обвинений. То был иносказательный вопль человека из «подполья», предлагавшего согласиться, что «дважды два – пять» столь же равноправно-доказательно, как дважды два – четыре.

Удивительно, но так, навыворот, защитники Поль де Мана пытались прочесть его апологию нацизма как антифашизм и в его антисемитизме усмотреть тревогу за судьбу евреев. К чему было свиваться в немыслимую спираль? Вляпались едва не все. Оказались повязаны, если не согласием, то почти всеобщим восхищением, установилась почти поголовная терпимость в отношении к его нигилистическому умничанию. Ректор университета его хвалил, его разрушительное ничевочество вызывало повальное попустительство. «Чепуху несет, но – умен!» – признавали и несторонники, уж не говоря о сторонниках и подражателях, провозглашавших, что деконструктивизм Поль де Мана – последнее и окончательное слово истины. Ладно бы – помудрили и забыли, как забывается, исчерпав себя, модное поветрие. Но подоплека мыслительных ухищрений, какими восхищал бельгийский беглец-европеец, оказалась политически небезобидна.

Два разговора там же, в Йейле, состоялось у меня за семь лет до скандала. Тогда Уэллек рассказал, как вместо того чтобы высказать свое мнение о коллегах, он написал свою научную автобиографию, демонстрируя, что его образованность – не то, что ныне принимают за образование. И – профессор Льюис, историк американской литературы, он жаловался, что литературу стало невозможно преподавать, потому что студенты не знают истории, истории же не знают, потому что их не учат – пудрят мозги интерпретацией символических значений. «И корень зла здесь», – сказал Льюис. Не учат – я видел, бывал у популярнейших профессоров на занятиях, если можно назвать то, что я видел, занятиями. То была ни к чему не обязывающая болтовня, которую студенты, мало о чем либо знавшие, разиня рты, слушали, некоторые – сидя на полу в переполненной до отказа аудитории. Один из популярнейших мне предложил: «Приходите, мы будем читать раннего Фрейда». Пришел. Уселся на полу. Читали не раннего Фрейда, а позднего. Ну, это ещё ничего – план занятий мог измениться. Главное, чтение состояло из чтения с листа и толковании прочитанного студентами, не имевшими представления ни о раннем, ни о позднем Фрейде, не имели они представления и о том, что Фрейд в то время уже подвергался критике, уничтожающей критике. «Согласно Фрейду, мы все больны, а кому это понравится?» – так другой преподаватель, не популярный, объяснил мне причину критики. Причина заключалась совсем не в прихоти, нравится или не нравится, а в ненаучности психоанализа по Фрейду. Но всё происходило в параллельных реальностях: в одной шло чтение и толкование текстов, в другой – критика тех же текстов как наукоподобной беллетристики. И совершалось это если не в лучшем, то в одном из лучших университетов страны.

«Стоит заговорить о гуманитарной науке, – продолжал Льюис, – не слушают и засыпают. Заговоришь о значениях – оживляются». Почему же не учат? Почему засыпают? Когда оживляются? Ответ Льюиса: «Гуманитарная наука – это история, традиция, факты, знания, которых у них нет. Они предпочитают себя чувствовать свободными от знаний». Тут я и сказал: «Вот виделись мы с Поль де Маном…». Льюис меня прервал: «Поль де Ман это самое и насаждает». Насаждал Поль де Ман полнейший произвол, и делались выводы практические: не нужно учить и не надо учиться – чему учиться, если всё это, быть может, совсем не так и не то, чем кажется? И преподаватели, и студенты устраивали себе легкую жизнь. Понять, что таков стимул оживления, я смог, когда сам стал учить и от своих студентов услышал: «Хватит, профессор, пичкать нас устаревшей хреновиной!». То есть «пичкать» фактами вместо фантазий, насыщать знаниями вместо значений. Студенты невиноваты, до них с ученых совещаний доносились голоса их преподавателей и даже университетского начальства, голоса говорили: «Образование не должно заключаться в распространении знаний. Надо учить думать».

На своей земле. Памяти Генри Купера

«Все отмечали его мягкий, благодушный характер».

Из некролога.

Газета города Отсего, расположенного возле озера, известного под названием Глиммергласс из романа «Зверобой», поместила такую информацию: тамошняя дама на автомобиле вечером в темноте сшибла скунса. Попыталась оказать бедняге первую помощь, а в результате приехала на местный бал, благоухая так, что все держались от неё подальше. Лишь один кавалер считал своим долгом приглашать неприкасаемую на танец. Имя стоика – Генри Купер. Похожую историю рассказала профессор Анна Балакян. Однажды Генри позвонил ей, когда у неё после тяжелого рабочего дня было отвратительное настроение, и Генри это сразу почувствовал. «Я сейчас приеду», – сказал и приехал немолодой человек, которому дорога туда и обратно стоила не менее трех часов, приехал на полчаса ради дружеской беседы. Закончила Анна свою историю словами: «Так поступают породистые люди». Генри – в пятом поколении прямой потомок Джеймса Фенимора Купера. Познакомились мы с ним в 1979 г. После книги о Дефо начал я собирать материалы для биографии Купера, и с тех пор наши отношения не прерывались.

Многие из семейства Куперов были писателями, Генри как журналист писал о космических исследованиях, выпустил восемь научно-популярных книг о межпланетных станциях. Меня интересовала «Сага Кожаного чулка», Генри интересовало осуществление мечты Циолковского, ставшей мне известной из романа Александра Беляева «Звезда КЭЦ», – такова общая между нами почва. В Советский Союз Генри приехал в 1987 г. побывать в Калуге у Циолковских, а в Москве он хотел посетить музей Королева. В Калугу мы съездили без помех, допуск в Дом-музей Главного конструктора ещё был ограничен, но там знали, что Главный хорошо относился к моему деду-воздухоплавателю, и нас согласились принять. Едва мы вошли, сразу с порога увидел я книжные полки и среди книг зелёные корешки Собрания сочинений Купера под редакцией моего наставника Самарина. «Генри, – говорю, – смотри!». На вопрос потомка, почему же на видном месте у покорителя космоса стоят творения его предка, сотрудники музея ответили: «Любимый писатель Сергея Павловича». Объяснение: «Фронтир – граница неизведанного».

«Одно из наибольших препятствий на пути к поистине великим достижениям Америки заключается в нашей склонности полагать, будто лучше того, что мы собой представляем сегодня, и быть невозможно».

Джеймс Фенимор Купер.

Стоим c Генри в Куперстауне перед памятником его предку. Праправнук – живая копия чугунной фигуры в кресле на пьедестале. «Генри, – предлагаю по праву давнего знакомства, – дал бы предку прогуляться, а ты за него посиди, разницы не заметят».

Жил Генри в городе, основанном его прапрапрадедом, отцом Джеймса Фенимора, в Нью-Йорке посещал клуб, основанный самим Джеймсом Фенимором, – всё у Генри было свое, в том числе квартира на Пятой Авеню. Он мог бы гордиться происхождением по американским меркам аристократическим, но мешала скромность, продиктованная знанием наследственной истории: знал, как было, и не чванился, не задавался, невероятная скромность, полное отсутствие претензий. Могу поверить прессе, что Генри стоически выдержал партнерство с дамой, от которой несло ароматом (цитирую по научному источнику) «пахучих желез, выделяющих жидкость с отвратительным запахом, вроде вони тухлых яиц». Могу засвидетельствовать: это был джентльмен, способный проделать по нью-йоркскому шоссе в часы пик трехчасовое путешествие ради того, чтобы сказать пожилой знакомой несколько слов ободрения. А если бы мое предложение заместить предка на пьедестале было осуществимо, Генри все равно отказался бы это сделать. Он семейно знал, что его предок, создавший литературное олицетворение страны, находился со своей страной в отношениях конфликтных.

О Купере я так и не написал, не считая послесловия к «Шпиону», вышедшему в «Золотой библиотеке» Детгиза, и оставшихся ненапечатанными сопроводительных статей к так называемым «домашним» романам Купера в постсоветском издательстве «Ладомир». Издательство, судя по списку их книг, придерживалось консервативного уклона, но действовало в духе новых времен: нас с Александром Ващенко они просто обманули, мы все нам заказанное написали, а издательство возьми да исчезни. Что же касается биографии Купера, то в одном, ещё государственном издательстве, сменился галс, и я не попал в план, в другом, тоже государственном, я сам тянул и выпал из плана. Главное же, помимо юношеских воспоминаний, я не знал, о чем писать – не понимал конфликта Купера с его страной, и кое-что понимать начал лишь с тех пор, как познакомился с Генри. Он дал мне разрешение пользоваться семейными архивами, помещенными в библиотеку Йеля (Генри закончил этот университет, а его знаменитый предок из того же университета был исключен за плохое поведение). Однако и в архивах я не нашел ключа к ответу на вопрос, который, мне казалось, отвечал на все вопросы. Вообразим анкету: «Был… Не был… Не находился… Не привлекался…». Помните, у Маяковского в комедии «Клоп» диалог: «Что у него в графе, чем занимался до 17-го года?» Отвечают: «Написано: был в партии» – «А что дальше поставлено, б или м?» – «Нет ни бе, ни ме». А на чьей стороне был созданный Купером протоамериканец Натти Бумпо? «Чем занимался до 1776 года» – не заполнен пункт, за кого же в годы Американской Революции сражался Кожаный Чулок, он же Следопыт, он же Зверобой и Соколиный Глаз. У нас сколько чернил было пролито в спорах о шолоховском Григории Мелехове: перешёл он на сторону советской власти или не перешёл? Споры понятны: в «Тихом Доне» вопрос оставлен открытым. А в Саге Кожаного Чулка такой же вопрос даже не задан и критикой не обсуждался.

Натти, по его собственным словам, «сын Королевского солдата», служил у английского полковника. Однако сын солдата не уточняет, когда же это было: во время революции или после? Лесному скитальцу было ясно, за кого стоять в борьбе англичан с французами, а также с индейцами, принявшими сторону французов. «Круши мерзавцев!» – кричит Натти. Так написано в «Последнем из могикан», повествовании об англо-французском соперничестве. А кто же стали для него мерзавцами, когда совершился раскол между английскими колонистами, и одни остались верны королю, а другие против короля восстали? В кого тогда без промаха бил Соколиный Глаз?

Натти – персонаж, у него своей воли нет, от четкого ответа на вопрос уклонялся его создатель. Джеймс Фенимор Купер был «вместе с народом» (слова из «Пионеров»), держался заодно с колонистами, которые пошли против короля, однако через жену породнился с роялистстами, кланом де Ланси, а те были так богаты, им принадлежало столько движимости и недвижимости, что всего и не конфискуешь. Большие поместья в колониальной Америке по размеру превосходили небольшие европейские страны. В Нью-Йорке на земле де Ланси есть улица их имени, мелкие лавочники на той улице торгуют подержанными вещами (прибежище мое, как и многих наших командировочных времен холодной войны), но торговцам, преимущественно еврейского происхождения, невдомек, что останься заокеанские колонии под властью Британской короны, им бы и не снилась эта улица, на которую они «поналезли со времен революции», по выражению писателя, породнившегося с де Ланси.

Разве Куперы не безродные пришельцы? Но они перебрались в Новый Свет задолго до революции! В «Последнем из могикан» содержится исторический экскурс на тему о том, что если одни приходят, то другие вынуждены потесниться. Гиббон говорит (в переводе Каченовского): «На всем земном шаре нет ни одной обширной страны, которая была бы найдена лишенною жителей, или коея первое населете можно бы определить съ некоторою историческою досто-верностию». Пытался я обсуждать эту тему с моими студентами, спрашивал: «Какой народ живет на своей земле?» – «Греки!» – кричали студенты родом из Греции. «Итальянцы!» – голоса итальянцев. Никто из них понятия не имел, что все – пришельцы. Студентов это не смущало. Их ничего не смущало. Они говорили: «Это, профессор, ваше мнение». Но уча других, учишься сам, и мои студенты о многом заставили меня задуматься.

«Купер не мог не чувствовать себя одиноким в своей стране».

«История американской литературы».[230]

«Купер чувствовал, что его новые вещи не пользуются успехом».

«История литературы США».[231]

По всему свету романами Купера, в особенности пятикнижием «Саги Кожаного Чулка», читатели зачитывались, им дела не было до конфликта домашнего. А дома, в особенности после двух романов, которые так и назывались «Домой» и «Дома», начал Купер терять престиж и популярность. В наших биографиях конфликт трактуется как столкновение с буржуазной Америкой. А существует какая-нибудь другая Америка, не буржуазная? «В Америке, – говорил Герцен, – нет ничего, кроме третьего сословия». Справедливо говорил, хотя и не бывал за океаном, а только предполагал туда отправиться, как предполагали наши великие писатели, начиная с Пушкина.

В архиве, по разрешению Генри, видел я протоколы семнадцати судебных процессов, в которые, конфликтуя со своими соседями, втянулся его предок. Одно-два судилища закончились признанием правоты писателя (зря оскорбили), прочие иски (о земле) он проиграл, и не только легально. Правда оказалась не на его стороне.

Показывая свой Куперстаун, Генри привел меня на берег озера Отсего: отсюда начался конфликт, в трех милях от дома Джеймса Фенимора Купера. Этот мыс и всю прибрежную полосу писатель считал своей собственностью, но после долгого отсутствия вернувшись из-за границы, обнаружил: по его усадьбе разгуливают соседи, те самые, что «поналезли со времен революции». На вопросы из своей семейной саги, ставшей частью национальной мифологии, Генри отвечал просто и прямо, в сущности развеивая мифы. Легенда гласит: основатель Куперстауна, отец писателя, судья Купер, заседавший в Конгрессе, пал в столкновении с политическим противником. А Генри говорил, что убил судью ударом в спину местный житель.

До отчаянного поступка обитателя Куперстауна довел судья, который был строг, но, чувствуя себя в своих владениях хозяином, бывал и несправедлив, за то и поплатился.

Помещика и судью Темпла в «Пионерах» Купер списал со своего отца. Темпл участвует в судилище над Натти Бумпо. Охотник пристрелил оленя, нарушив закон, установленный судьей и запрещающий охотиться не по сезону. «А разве лес твой?» – возмущается охотник, не признающий прав собственности на природу. Такой возмутившийся, быть может, и пришиб судью Купера.

Генри показал мне в том самом лесу просеку, где (по книге) был подстрелен олень[232]. Когда Купер писал «Пионеров», он позволил Натти Бумпо выразить свою горечь. Когда писал романы «Домой» и «Дома», оказался на стороне судьи вроде своего отца: что за мерзавцы посмели топтать траву в трех милях от его дома?!

Популярнейший американский писатель всегда шёл против течения, но до поры до времени того не замечали. В нём видели патриота безоговорочного, в книгах его находили прославление «ценностей», какие должны быть дороги каждому американцу, прославление безусловное. Его принимали за певца Америки, как она есть, лучше и не надо: прославление безусловное.

«Демократии подвержены повальным поветриям, которые происходят от недостаточной осведомленности и ведут, пусть из лучших побуждений, к несправедливости».

Джеймс Фенимор Купер.

В романах о Кожаном чулке, создавших ему мировую славу, Купер выставил образцом американца бездомного странника-бессребреника. Эта самоотверженность и жертвенность у нас, начиная с Белинского, вызывала восторг как явление евангельского «нового Адама». И американцы за чтением «Пионеров», «Последнего из могикан», «Следопыта», «Прерии» и «Зверобоя» забывали, что их жизнь состоит в том, чтобы иметь как можно больше. Они находили у себя сходство с бесприютным героем, которому крышей служит небо над головой, всё его достояние – ружье, спутник – собака. Люди, чьей мечтой являлась семья и собственность, видели в себе черты бессребреника-скитальца. В своих глазах они казались такими, каким у Купера представлен идеальный американец, бескорыстный, не имеющий и не требующий ничего.

«У него было ружье и была собака», – отбивались от меня студенты. Ружье и собака! Ещё скажите – хижина, и ту он сам спалил. После этого я слышал: «Это ваше мнение».

Соотечественники Купера читали сагу о Кожаном Чулке, будто про себя, не замечая, насколько же они не похожи на главного героя. Льстила им в сущности обманчивая мысль о том, будто каждый из них по-своему не кто иной, как тот же бесприютный следопыт. Так и написано в антологии американской литературы, составленной тремя корифеями: Клинтом Бруксом, Р. В. Д. Льюисом и Робертом Пенном Уорреном[233]. Это – национальная идеология, самообольщение, как наша вера в обломовщину, благородно чуждающуюся деловитости

Больше всех в отношении самого себя заблуждался создатель Натти Бумпо, Джеймс Фенимор Купер. Из «домашних» романов следует: посадил бы он следопыта в колодки за нарушение права собственности, подобно тому, как у Шекспира беспутный принц Генри, став королем, первым делом для порядка подвергает аресту спутника своей буйной молодости старика Фальстафа. Американский писатель-основоположник пытался захлопнуть дверь перед носом у тех, кто явился в Новый свет, как некогда явились его предки. Сталкиваясь с бесцеремонными, несомненно наглыми пришельцами, которые волнами накатывались на американские берега, писатель не прощал им не только их пороков – враждебные чувства у него вызывали их достижения. Он дожил до железных дорог, и поезд, который он увидел, был им изображён как орудие зла. Чудо парового века явилось для него нарушением буколической идиллии на земле, принадлежавшей де Ланси. Дымящее чудище в его глазах уничтожало естественную красоту пейзажа и загрязняло воздух. Свистки паровоза, на слух Купера, сигналили о социальном бедствии. Бедствие? Это как посмотреть! Вагоны забегали вдоль лесов и полей, потому что население всё росло, проникая даже в укромные, спрятавшиеся от городской суеты уголки, которыми владели писатель и его родственники.

На берегах озера Отсего отец Джеймса Фенимора Купера, конгрессмен, судья и спекулянт, купил землю, основал городок, и сам же начал рассказывать эту историю, но не досказал до конца. Сын-писатель продолжил рассказ, однако прервал ту же историю на самом интересном месте: как земля досталась его отцу? Была продана судье неким полковником, а полковнику продана чиновником по индейским делам. Про «индейские дела» уже ничего не рассказывается, но ясно – это происходило в глуши и было подобием приватизации, поскольку продавали и покупали то, что не принадлежало ни покупателям, ни продавцам. У Купера, в одном из его «антидемократических» романов, изображена семья дровосеков, которые прекрасно сознают, что они рубят ничей лес, а кто к ним подумает сунуться, тому придется пожалеть самого себя.

Там, где обосновался судья Купер, не то что городка – ничего кроме заброшеных лесных порубок не было, а спекулянт землей был созидателем. Когда в Америку хлынули волнами непрошенные пришельцы, на месте лесов были не редкие вырубки, а раскинулись пахотные поля, пролегли дороги, поселки стали городами, в Куперстауне действовала почта, открылась школа и библиотека, не говоря уже о церкви, которая стоит до сих пор. Поэтому нарушителям, что «поналезли», дано было знать устно и письменно от имени писателя-наследника, чтобы они не ходили по траве, растет трава там, где еще его оте… На это Куперу в свою очередь устно и письменно ответили так, как и сегодня отвечают тому, кто много о себе понимает. «С-собака ты на сене!» – огрызались соседи, подозревая, не без оснований, что Куперу лужайка на мысу, в трех милях от его дома, на самом деле не нужна, а всё это он затеял «из принципа» (его любимые слова). Пришельцев поддерживала пресса, стоявшая, пусть демагогически, но – за нар-р-род!

«Космический полет похож на айсберг: большая часть скрыта».

Генри Купер. «Перед запуском». Издательство Университета Джона Гопкинса, 1987.

Сила и болезненность столкновения оказалась такова, что Джеймс Фенимор Купер, писатель, чье имя весь читающий мир отождествлял с Америкой, думал вовсе оставить свою страну. Среди стран, куда он собирался эмигрировать, значилась и Россия, где он не бывал, но знал, что там его читают и почитают. Он получил об этом представление от знакомой Пушкина, жившей в Париже княгини Прасковьи Голицыной, её визитки я видел среди семейных материалов, которые просматривал по разрешению Генри.

Джеймса Фенимора Купера теснил процесс, что был начат его предками. Создатель литературной фигуры, во всем мире принятой за американца, оказался поднят и подмят колесом американской истории. История ставит такой капкан всякому, кто несколько забылся и запамятовал, откуда взялось его собственное благополучие. Генри Адамс как историк схватил дух пионерства: европейские переселенцы на новых берегах преодолели кастовые границы, которые тормозили социальное движение в Старом свете. Заокеанская страна успела проделать тот путь, на который в Европе ушло Новое время, начиная с Ренессанса, движимого буржуазией как революционной силой, до империализма, затем буржуазия стала охранять свое господство. Так после Второй Мировой войны рассуждал Арнольд Тойнби в лекции «Америка и мировая революция»[234].

«В одном я могу быть уверен, – говорит Генри Купер, а мы продолжаем стоять у памятника его предку, поставлен памятник посреди семейного кладбища, на котором из поколения в поколение хоронили Куперов, – и я буду лежать в этой земле».

Сын, верный памяти отца (Поль Робсон-младший)

«Он показался мне наивным».

Из воспоминаний о Поле Робсоне.

С Робсоном-младшим, Павлом Павловичем, как его называли, мы познакомились, когда в библиотеке Университета Адельфи мне предложили устроить выставку «Негры в СССР». Негритянское племя с незапамятных времен у нас живет в горах Кавказа, но выставку мы организовали вокруг Пушкина – к двухсотлетнему юбилею поэта.

От Павла Павловича я получил фотографию его отца, выступающего на Пушкинском юбилее 1949 года в Москве[235]. Василий Ливанов прислал фотографию своего отца с Робсоном: два удрученных гиганта сидят рядом в Доме Дружбы. После этого вечера Робсон, выйдя на улицу и стоя на крыльце, стал петь для прохожих – в двух шагах от ИМЛИ, я не оказался в нужный момент на нужном месте, а некоторые сотрудники Института слышали импровизированный концерт.

Пока готовили мы выставку, перечитал я всё пушкинское, касавшееся негритянской темы, которая преследовала поэта всю жизнь: с лицейских лет и до конца он не расставался со своей Африкой. Держал перед собой на письменном столе фигурку африканца. Мысль о том, что он – «потомок негров», была у Пушкина неотступной. Так он и воспринимается в мире. «Великий поэт-мулат» – ещё в 30-х годах на Кубе была опубликована такая книжка[236] и такова ныне международная репутация Пушкина среди его африканских соплеменников, Пушкин поставлен в ряд великих африканцев.

«Родство через Пушкина» (“Mnship in Pushkin”) – статью, названную словами Ленгстона Хьюза и опубликованную в Nassau Review-99, мне помогали писать сотрудники библиотеки. Наша статья вышла раньше целого сборника на ту же тему «Под небом Африки моей»[237]. Предисловие к сборнику написал профессор Гарварда, знавший нашу статью, однако составители сборника, интеллигентные, свободомыслящие, порядочные люди, к тому же мои знакомые, не упомянули в обширной библиографии нашей статьи. «Факты известны, осталось сделать выводы», – так на нашу статью отозвался ведущий из черных литературоведов, профессор Гарварда. Единственный вывод, который, приведя факты, мог я сделать: надо проблемой заняться и обдумать.

Среди моих студентов была черная студентка с литературными склонностями. Она составила монтаж из пушкинских стихов и писем, студенты театрального отделения разыграли. Парень, исполнявший роль поэта, был настолько похож, особенно в профиль, набросанный самим Пушкиным, что я ему сказал: «Поезжай в Москву, тебя поставят рядом с памятником».

Фотографию, полученную от Робсона-младшего, мы с библиотекарями Адельфи увеличили, поместили в раму и получился фотопортрет: Робсон на фоне Пушкина, которого он мечтал сыграть, но пьесы не было. Кафедра африканистики устроила церемонию, и мы вместе с Павлом Павловичем поместили портрет на постоянную экспозицию в университетском театре.

Величие Робсона – величие одиночки. Черные собратья отрекались от крупнейшего афро-американца-певца, как у нас оперные певцы отрекались от Шаляпина. У англичан Поль Робсон играл в театре и снимался в кино, но, за исключением «Отелло», играл и снимался в таких пьесах и фильмах, что лучше бы не играл и не снимался. Но, правда, картины сохранили его изумительный голос.

Разные силы использовали Поля Робсона. В США во время войны сделали его символом национального единства, а в годы мак-картизма лишили паспорта. Приютили в ГДР, но фигура оказалась чересчур крупна, чтобы уместиться в рамках пропаганды. Не умещался Робсон и в границах негритянской общины, ведь он был не только выдающимся негритянским артистом, он был крупнейшим американским артистом негритянского происхождения. Повсюду в мире, куда ни приезжал Робсон, – торжества, приемы, выступления, можно подумать, жизнь сплошного триумфа, а фотография в Доме дружбы, которую прислал Васька, говорит о гнетущем чувстве изолированности и тщеты. В то время мой брат Андрей работал переводчиком Уильяма Фостера, Генерального Секретаря Американской Компартии, Фостер лечился в Барвихе. Туда же приехал Поль Робсон, Андрея попросили переводить беседу артиста с доктором. «Вы чувствуете тревогу?» – спросил врач. «Тревогу? – переспросил Робсон. – Нет, печаль».

Наивным сочла его Дорис Лессинг. Наивным ей показался сын раба, во времена сегрегации получивший три университетских диплома с отличием, выросший в мировую фигуру, когда его соплеменников линчевали. С Дорис Лессинг была дружна наша наставница, профессор Ивашева, после университетских лет увиделся я с Лессинг в Америке, и, когда прочитал в её книге воспоминаний о наивности Робсона, хотел ей написать, чтобы спросить, был ли наивен выстоявший при всестороннем нажиме. Но такие письма обычно оставались без ответа, что спрашивать? За наивность принимали чистосердечие человека, который всё понимал, в том числе силу обстоятельств, которым даже он не всегда мог противостоять. Прогрессивных убеждений люди, упрекавшие Робсона, не оказывались в ситуации, о которой я услышал от Робсона-младшего. Сын, русист по образованию, действовал как переводчик и присутствовал при встрече, устроенной его отцу в Москве с арестованными членами Антифашистского Еврейского Комитета. Еврейские деятели были доставлены в гостиницу «Националь», где остановился Робсон. Они, беседуя с ним, произносили одно, а знаками показывали другое. «Всё хорошо», – говорили и ладонью как бы перерезали себе горло. Просоветски настроенные американцы отказываются верить Павлу Павловичу: почему Робсон не протестовал? Не перенести людей в другое время. Ромену Роллану удалось уговорить Сталина отпустить Виктора Сержа, то были 30-е годы, когда Сталин был вынужден считаться с международными мнениями. Зато в 40-х наш вождь уже ни с кем не считался (о чем говорила его речь на XIX

Съезде). Робсон понимал, что протест не возымеет воздействия, а на международной арене принесет вред. Не так поступал Оруэлл, антисоветская книга которого была опубликована не раньше, чем оказалась выиграна Сталинградская битва, а он тем временем составлял списки просоветски настроенных сотоварищей по БиБиСи, тайные доносы – не полемику в печати. Уж это, понятно, не наивность.

На склоне лет Полю Робсону был устроен концерт в Карнеги Холл, для артиста – высшая американская мера профессионального признания. Однако окончательной реабилитации Робсона в глазах публики препятствуют не только политика и расизм. Массовое искусство, которым правит дилетантизм, не нуждается в Робсоне. Излишен могучий голос, раздражает по контрасту с повальным любительством, неуместно присутствие крупной личности: неприятно слышать и видеть, как упрек. Но ведь есть Метрополитен Опера! Робсон крупнее Метрополитен Оперы. Шаляпина мое поколение не застало. Поль Робсон – последний из артистов, соизмеримых с целым миром.

Диски с песнями в исполнении Поля Робсона можно приобрести в музыкальном или книжном магазине с музыкальным отделом. Нам с женой хотелось достать ноты, чтобы песню «Спи, мой беби» разучила внучка. И вдруг на вокзале Пенн-Стейшен навстречу нам идёт Павел Павлович. Он дал нам адрес старого нотного магазина недалеко от Метрополитен Оперы. Эта встреча состоялась незадолго до его кончины.

Год Оруэлла

«Путешествие – единственная страсть, которой не страшится разум».

Ленарт Мери, «Путешествие в страну Огненных гор» (1964).

С Ленартом Мери, будущим первым Президентом независимой Эстонии, составляли мы официальную советскую делегацию на конференции ПЕН КЛУБА в Словении, тогда ещё Югославии, было это в 1984 году – юбилейном для романа Оруэлла.

У нас «Девятсот восемьдесят четвертый» был по-прежнему запрятан так, что ни в одном спецхране не удалось мне его просмотреть, чтобы проверить цитаты. Однако, вопреки заведенному у нас порядку, никто со мной в Союзе писателей даже не поговорил перед отъездом, не дали никаких инструкций. А по возвращении не спросили отчёта, хотя отчет, и пространный отчёт, я написал. Похоже, пиши не пиши, всем уже было всё равно. На конференции от меня отвернулись. Оскорблять не оскорбляли – игнорировали. Оруэлл имел своего противника – английскую левую интеллигенцию. Он метил в двоедушие своё, родное, викторианское, переродившееся в либерализм и прогрессизм, нас его злая критика задела рикошетом. У нас он не бывал, о нас читал и рецензировал прочитанные им книги, замятинское «Мы» – один из его источников. Одаренный английский писатель угадал и передал состояние наших умов: существование в двух несогласующихся реальностях. Кто в то время жил, тому отрицать его проницательности невозможно.

Приходится, начиная с «Московии» Флетчера, читать книги, которые для нас нелестны, злобно-пристрастны, однако небездарны. Не только де Кюстина, но даже Барона Мюнхаузена не стоит игнорировать. Исторически-зоркий глаз должен и в мифах обнаружить наши особенности точно подмеченными. Ведь Пушкин не пренебрегал гротескной «игривостью воображения» в описании российских почтовых дорог, чересчур грустным преданиям не верил, но не считал возможным их забыть.

Отрицать очевидное я и не собирался. Не касался содержания книг, ни «Скотного двора», ни «Восемьдесят четвертого». Сосредоточился на использовании, циническом использовании книг Оруэлла: книги вышли после того, как мы за них отвоевали. «Скотный двор» вышел одновременно с атомной бомбой, брошенной на Хиросиму. «И бомба и книга имели одну цель – СССР», – признал Фредерик Варбург, издатель антисоветской политической сказки. До этого он рукопись придерживал под нажимом жены, которая его предупредила: «Опубликуешь – разведусь». Шла Сталинградская битва, а когда битва была выиграна, книга оказалась опубликована, и Грэм Грин написал рецензию: «Очевидно, войне скоро конец, раз можно оскорблять основного союзника»[238].

Всё это я доложил. Участники конференции выслушали меня так, словно я и не выступал. Вдруг раздался голос, хотя бы по тону сочувственный, причем, авторитетный. Говорила почтенного возраста и широкого международного опыта дама, Хан Суин, англо-китайская писательница. Она знала Джорджа Оруэлла, вместе с ним работала на БиБиСи во время войны. Начала Хан Суин с того, что мое выступление её шокировало. Слово shocking, какое она употребила, означает и «потрясающе», и «скандально». Хан Суин ничего оценочного не произносила, зато поддержала мою мысль о цинизме. Она знала, чего тогда ещё не знали: создатель Большого Брата разыгрывал своего мета-персонажа и доносил на писателей, того же Пристли, сообщая куда следует о его просоветских настроениях – это во время войны. С Хан Суин виделись мы ещё раз, когда она приехала в Москву как гостья Союза писателей и попросила о встрече со мной. Её романы – выражение «фрустрации» – отчаяния от невозможности сделать выбор между холодным порядком Запада и теплым варварством остального мира.

«Поражаюсь вам», – сказал Ленарт после моего выступления. Тоже могло быть истолковано двояко: как можно было не говорить, о чем нельзя не говорить: сбылось ли орвеллианское пророчество, с другой стороны, как найти выход из положения, когда крыть нечем. Ленарта я до поездки не встречал, но с его отцом, Георгом Мери, эстонским шекспироведом, был знаком. И тем сильнее, при свойской связи, чувствовал со стороны моего вежливого спутника культурно-политическое отчуждение.

Писатель-путешественник, много ездивший, особенно по Северной Европе, Ленарт в нашем с ним разговоре обрисовал эпизод, который я воспринял как притчу, с умыслом мне преподанную. Вот, говорил Ленарт, финны приезжают на субботу-воскресенье в Ленинград – ради того, чтобы напиться до скотского состояния: на пароход их приходится нести. Спустя несколько часов, причаливает пароход по другую сторону Финского залива, выползают пассажиры на причал, длинный, словно большой мост, и ковыляют к пристани. И пока ковыляют, каким-то чудом, постепенно распрямляются, походка их с каждым шагом становится увереннее и тверже, и на берег сходит уже само приличие, полнейшая благопристойность. Мораль? Как я понял: «У вас это можно, до скотского, у нас – нельзя, мы, поймите, – не вы, – мы цивилизация, хотя и на задворках Запада».

Отец Ленарта преподавал в гимназии, у него учился Альфред Розенберг. Свой «Миф двадцатого века» нацистский искусствовед счел долгом послать с дарственной надписью эстонскому учителю. «Мы сожгли книгу у нас на заднем дворе», – заканчивал Ленарт рассказ в свою очередь с умыслом, тоже, мне показалось, понятным: «Истории я не забываю».

Уже после конференции, в Белграде, поздно вечером зашли мы в ресторан, где когда-то пел Вертинский (в мемуарах отрицающий, будто он пел по ресторанам). Денег у нас, как обычно у командированных, было в обрез. Решительным шагом мой спутник отправляется на кухню, подходит к огромному, во всю стену, холодильнику, жестом еще более решительным открывает – там лежат различных размеров куски мяса. Своей рукой Ленарт выбирает две самых маленьких вырезки и властным тоном требует, чтобы нам их поджарили. Поджарили. И расплатиться мы сумели, правда, едва-едва уложились, копеечка в копеечку. Когда Ленарта выбрали в эстонские Президенты, он линии придерживался разумной, оппозиционной, но не оскорбительной по отношению к нам, а я вспоминал, как мы с ним (по Вертинскому) «пригласили тишину на наш прощальный ужин». Спутник мой взял дело в свои руки решительным жестом власть имущего. Так он управлял и своей республикой, с уходом же его все стало иначе – независимость принялась самоутверждаться при наглом забвении истории (чему оказался свидетелем ДимДимыч Григорьев). Последний раз услышал я голос Ленарта по телефону. Звонил ему, чтобы договориться об его участии в Пушкинской конференции. Получилось так.

На Ученом Совете профессор-негр или, как теперь принято говорить, афро-американец, заявил, дескать, до каких же пор будет продолжаться пренебрежение к великому поэту африканского происхождения? Слушал я в полслуха, пока до меня не дошло, что речь идет о Пушкине. Тут я присоединился к черному пушкинисту, составили мы с ним единый фронт и пошли ломить стеною. По университетам разослали письма с предложением принять участие в конференции в честь «гениального мулата». На наше послание в ответ раздался дружный глас афро-американской профессуры: «Да здравствуют музы! Да скроется тьма!», началось движение «За нашего Ганнибала!» – такой лозунг выдвинули черные американцы. Когда я сообщил домой о нашем мероприятии, раздалось «Зачем?!»

Иного пути популяризации Пушкина я не видел. Три пользующиеся мировым признанием оперы «Пиковая дама», «Борис Годунов» и «Евгений Онегин» – это музыка Чайковского и Мусоргского, а не пушкинские стихи. Пушкинской поэзии за пределами России и не знают и не узнают – наилучший перевод не передаст, сколько бы мы, убеждая самих себя, ни рассуждали о русском гении в европейском пространстве. Нам недоступен Вортсворт – у нас есть пушкинская естественность выражения.

Читая «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина», вижу, насколько тщетной была попытка внедрить его в зарубежное сознание как «русского Байрона». Всё равно, что в Таблицу Менделеева втискивать ещё один кислород. Зато место великого русского поэта африканского происхождения вакантно в системе мировых величин.

Документы Ганнибалов хранятся в Таллине – начиная готовиться к конференции, я позвонил моему эстонскому спутнику. Ленарт сразу согласился приехать и сделать доклад. Но черный профессор-инициатор, мой союзник, скоропостижно скончался от сердечного приступа, и Адельфийское мероприятие не осуществилось.

Когда мы с Ленартом говорили по телефону, он вспоминал нашу поездку в Липицу, куда в свободный от заседаний день мы с ним отправились к лошадям, знаменитым липпицанам. И Ленарту хотелось поговорить… О чём? О чем же ещё говорить, если хочешь отвлечься от государственных забот? Ленарт говорил и говорил о лошадях, хотя с тех пор, как побывали мы на словенском конзаводе, он, по-моему, лошадей и не видел. Жаль, конференция не состоялась, и с Ленартом мы больше не встречались.

В доме с Джойсом

«Если мы стараемся исправить старые ошибки, зачем же начинать с новых».

Нада Крайгер. «Пока мы живы».

Словенская писательница, её книги были у нас переведены и пользовались спросом, особенно роман «Пока мы живы» – перекличка с зазвучавшей в 60-70-е годы у нас темой омещанивания. Мы с Надой познакомились, когда она ещё была писательницей югославской. А родилась она в австро-венгерском Триесте, в том же доме тогда жил Джеймс Джойс, и мать Нады могла с ним быть знакома (отец-моряк редко бывал дома).

Нада в той же степени, что и Ленарт, была настроена дружественно и вместе с тем держалась на дистанции. Эти два добрых знакомства подтвердили, насколько они – не мы, а мы – не они: несовместимые мировосприятия. У них стремление к обособленности. У Нады в повести «Последний срок», очевидно автобиографической, совершается странствие по свету и все-таки вырывается ностальгическое восклицание об уюте времен Франца Иосифа, её детство в Триесте. Такова мера житейской устроенности.

У меня в дневнике 8-го мая 1984 года записано: «У Нады Крайгер. Обсуждали итоги заседаний и наше положение». Заседания ПЕН Клуба в честь Оруэлла, отчуждение, с нами даже не считают нужным спорить А у людей к нам благорасположенных вызываем тревогу: понимаем ли мы, что мы делаем?

Безмерность претензии

«Спасение этого человеческого мира лежит нигде иначе, как в человеческом сердце, в способности человека размышлять, в человеческом смирении и в человеческом чувстве ответственности».

Вацлав Гавел.

Был бы у меня текст, пришедший самотеком в редакцию «Вопросов литературы», я бы его просто поместил здесь безоценочно и без пояснений. По жанру – философское эссе, по содержанию – взгляд и нечто. В тексте не чувствовалось сердца, не проявлялось способности размышлять, никакого смирения и отсутствие чувства ответственности. Автор – Вацлав Гавел, писатель-драматург, в то время – Президент Чехословакии.

По старой дороге. Памяти А. М. Борщаговского

«В нашей власти начать мир заново».

Томас Пейн, «Здравый смысл», 1776.

По рекомендации Александра Михайловича Борщаговского Политиздат мне заказал книгу о Пейне, а материалы собирать помогал Вартан Григорян, директор Нью-Йоркской Публичной Библиотеки.

С Вартаном связан важный для меня международный урок. Он пригласил меня с ним выпить, что означало высшую степень доверительности, пролог к продуктивному сотрудничеству. А я спутал время и пришёл на следующий день. Помню выражение его глаз и как он сказал: «С кем не бывает». Мы остались в наилучших отношениях, но по глазам я понял, что вычеркнут из списка людей, с кем можно иметь дело.

Все знали Вартана, и он знал всех. Выдающийся человек дела, широко образованный администратор, вооруженный знанием дюжины языков и умением ладить с людьми, Вартан Григорян после заведывания гигантской городской библиотекой Нью-Йорка стал ректором университета, одного из восьми первостепенных учебных заведений, составляющих так называемую Плющевую лигу (их стены увиты плющем).

Деловое доверие я у Вартана утратил, но через него познакомился с принцем Ага-Ханом IV. Ничего не говорит это имя? Попробуйте произнести имя Ага-Хан в кругу конников! Отец принца, прямой потомок Магомета, глава секты исмаилитов, был страстным лошадником, при безграничном богатстве мог позволить себе приобретать и разводить класснейших скакунов. Его серый Махмуд взял приз призов, Эпсомское Дерби, причем, выиграл с резвостью, которая оставалась непобитой пятьдесят девять лет. При Вартане принц Ага Хан IV согласился стать попечителем Брауна, и я у него спросил, поддерживает ли он семейную традицию в конном деле. «Конечно, поддерживаю!» – ответил принц с такой страстью, словно будь иначе, пала бы тень на честь семьи, ведущей свой род от Пророка.

Пока Вартан Григорян заведовал библиотекой и ещё имел со мной дело, по его распоряжению копировали нужные мне материалы. «После вас уже никто не прочтет этой книжки», – однажды я от него услышал. Книга сама собой распалась от ветхости, как только стали делать ксерокопию. Очевидно, книги никто не читал, во всяком случае, давно не брали с полки, книжка иссохлась и, едва к ней прикоснулись, рассыпалась в прах. И называлась книжка «Прах Томаса Пейна», брошюра с рассказом о том, как были разбросаны по свету останки глашатая Американской Революции.

Пейн, перебравшийся в Америку англичанин, поднял американцев на восстание против английского короля памфлетом «Здравый смысл», но пришло время порядка, и его оттерли. Сходная ситуация описана Купером в «Шпионе». Пейн не упоминается, однако главный герой романа, разведчик (в нашем переводе надо бы назвать роман не «Шпион», а «Разведчик»), подобно Пейну, служит революции, но едва он своё отслужил, оказывается не у дел.

Благодаря Двусторонней Комиссии удалось мне посмотреть места, связанные с Пейном. Похоронен он был под Нью-Йорком, в Нью-Рошели, не на кладбище, местный староста не разрешил, и положили его прямо у дороги, где теперь памятник ему стоит (с орфографической ошибкой в надписи, которую заметила моя жена).

Спустя несколько лет, могила оказалась разрыта, гроб с останками Пейна исчез. Совершил похищение ещё один англичанин, Вильям Коббет, правый радикал, которого Маркс называл гениальным, даром что тот был консерватором. Забытого покойника Коббет украл не ради того, чтобы надругаться над ним, а чтобы воздать ему должное. Коббет был правым, Пейн – левым, но сходились в одном: куда ни посмотри, грабеж, сверху донизу. Байрон усмехнулся:

Ты кости Пейна, Виль Коббет,

Решил поставить на виду.

Ты здесь составишь с ним дуэт,

А он с тобой – в Аду.

Поэт напророчил. Посмертная участь Пейна напоминала его прижизненную судьбу: прах его не нашел ни покоя, ни почета. Пришлось останки Пейна распродавать в розницу. А с тех времен и до сих пор есть люди, понимающие, какого калибра то был человек, назвавший новое государство Соединенными Штатами и предсказавший на будущее все гражданские права, вплоть до пенсий. Коббет сбывал мозг Пейна по кускам. Уже совсем недавно на аукционе в Новой Зеландии торговали небольшую темную затвердевшую массу: кто-то увез за Тихий океан мозги, когда-то пересекшие океан Атлантический.

Приезжая на заседания Двусторонней Комиссии, я старался в свободное время повторить маршрут Пейна и оказался на Лугу Фенимора, как говорила табличка с названием. Случилось это ранним утром, до начала заседаний. Спросить, связан ли бархатистый травяной покров с автором «Шпиона», было не у кого. Тут из-за поворота возникла дама в сопровождении… Нет, понятие о «собачке» и даже «собаке» не годилось для того, чтобы определить трусившего следом за ней зверя из рода канисов. Ростом с пол-лошади, пес, увидев меня, с рыси перешёл на галоп. Устремился гипербарбос ко мне, но я даже не успел испугаться, гигантская псина местных Баскервилей сделала полувольт и свернула в сторону на Луг Фенимора. Собачку из Страны Великанов взволновала моя близость к раскидистому дереву посреди лужайки с многозначительным названием. Едва не ударившись о вековой ствол, кобель подлетел к дереву, задрал заднюю ногу и всё на меня поглядывал, во взгляде его читалось: «Что, не вышло? Опередил я тебя, человечий сын. А дерево будет моё. Моё!». Подошла и дама. Поздоровались. Оказалось, она живет в этих местах, и на мой вопрос с авторитетностью старожила дама со сверхсобачкой отвечала: «О, нет, Купер – дальше». А Купер когда-то жил рядом – где теперь бензоколонка. «Могила Купера и музей находятся в Нью-Рошели», – продолжала хозяйка слонособаки, утвердившей за собой права на ясень или дуб, который мог помнить и Пейна, и Купера. Но Нью-Рошель это – Пейн. Ошибка простительна: где некогда двигалась повозка с прахом Пейна, по той же дороге везли и рукопись романа «Шпион».

Купер и Пейн были соседями, однако не единомышленниками. Сюжет для романа Куперу подал ненавистник Пейна, первый Председатель Верховного суда Джон Джей. Пейн, обладая само-сокрушительной способностью оглашать неуместную правду, не вовремя напомнил: Джей не поставил подписи под Декларацией Независимости. «Имел сомнения насчет независимости», по выражению историка. Сомнения имел приспособленец, и всё же, согласно словам Купера, «оказался облечен наивысшим доверием». А парией стал Пейн, чьи мысли и слова вошли в Декларацию.

Кичиться учёностью я и не думал. Ошибка местной собачницы была знаменательна. Сегодня даже члены Конгресса Декларацию путают с Конституцией. На самом же деле – документы взаимоисключающие. Декларация провозгласила равенство, а в Конституции и слова такого нет[239]. В сущности это была контрреволюция, которая могла завершиться своего рода реставрацией, раздавались голоса, предлагавшие сделать Президентство пожизненным, подобием королевской власти, которую только что свергли. Знакомо?

Возобладал подход промежуточный: установили демократию представительную, власть многих была передана немногим, от большинства – меньшинству. А если бы Пейна послушались? Страны, которой он дал имя «Соединенные Штаты», сегодня бы, пожалуй, не существовало. Даже и теперь разобщенность штатов сказывается. Для связи нужна была заинтересованность сплоченного меньшинства.

«Все документы и подлинные тексты набраны в романе курсивом».

Примечание А. М. Борщаговского к его историческому роману «Где поселится кузнец».

Когда Александр Михайлович скончался, ни в одном из некрологов не нашел я того, что слышал от него: «Я ведь по специальности – американист». Его роман из времен Американской Гражданской войны насыщен информацией, какой я не находил в исторических книгах о главном герое романа – Иване Турчанинове, он же Джон Турчин, герой Миссионерской высоты.

Волею судеб оказался я в местах, где сто тридцать лет назад начиналась американская жизнь супругов Турчаниновых: на Лонг-Айленде. Именно потому, что Александр Михайлович уточнил свою специализацию, у меня был соблазн следовать его подробным описаниям тех мест, ведь в обширной литературе о Турчининове почти не освещен его земледельческий опыт, краткий и неудачный, однако сам Турчанинов, бывший полковник Генерального Штаба Императорской Армии, в письме Герцену говорит, что Америка научила его не бояться никакого труда, и прежде всего называет фермерство.

На Долго-Островске Турчининов с женой Надеждой Дмитриевной, урожденной Львовой, арендовали ферму, которую Борщаговский описал со множеством подробностей, будто он обнаружил инвентарные реестры, включая имя землевладельца, его нрава и внешности. Не хватало названия городка, поселка или хутора, где всё это происходило, и, кроме того, указанное самим Турчининовым расстояние до Нью-Йорка – восемнадцать миль, не сходилось с реальностью – не меньше тридцати.

Ригористы нашего времени, патриотизм которых не подвергался испытанию огнем, называют Турчанинова «дезертиром», – отвоевавшего две войны на родине и ещё одну войну (гражданскую) за океаном. Они, мне кажется, не отдают себе отчета в том, какого калибра был этот человек, не искавший жизни лучшей, он искал – деятельной.

Почему же облеченный высшим доверием офицер-патриот отказался от блистательной карьеры и бросился в пучину неизвестности и неустроенности? Иван Турчанинов, происхождением донской казак, был причастен к той вольности, что отличалась верностью Батюшке Царю, но сопротивлялась всякому посягательству той же царской власти на казацкую независимость. В романе Борщаговского обрисована фигура врага неделания, пережившего и победу и катастрофу. Человек больших дарований найти приложения своих сил на родине не смог, а в эмиграции, хотя и похороненный с воинскими почестями, бригадный генерал, назначенный самим Линкольном, герой Миссионерской высоты, где он вел солдат в штыковую атаку, всё-таки не нашел признания и скончался в больнице для бедных. Почему? Постиг Турчанинова двойной посмертный удар. Американцы о нем, русском, умалчивали в годы холодной войны[240], а его новороссийские соплеменники в названии русский видят попытку отнять у них казачьего героя. Что ж, уточню: донской казак, русский офицер, у которого слова не расходились с делом[241].

Столпы английской сцены

«Критики писали о его мелодическом голосе, грации, безукоризненной технике слова, об ирвинговском благородстве… Со старыми днями театра Гилгуда связывало многое».

А. В. Бартошевич. Шекспир. Англия. ХХ век. Москва: «Искусство», 1994.

Когда Джон Гилгуд приехал к нам, он озадачил своим желанием поехать в Литву. Оказалось, он – литовец, Гялгудас. Наши завзятые театралы сравнивали его с Качаловым, в нем видели актера, отвечающего представлению о сценическом властителе дум: гармоническое сочетание голосовых и внешних данных с контролируемым темпераментом. На сцене филиала Художественного театра в сольном спектакле «Век человеческий» Гилгуд читал шекспировские монологи, в том числе, конечно, «Быть или не быть». Действительно, подобно Качалову, выступавшему в поздние годы со сцены с чтением стихов, английский актер-ветеран прочел знаменитейший монолог так, как надо читать, передавая смысл музыкой слов. От себя он добавил, что в этом монологе сказано все, что можно сказать о проблемах, возникающих перед каждым из нас. В пьесе монолог произносит человек не старше тридцати лет, маститый мастер в те же строки внес выношенную мудрость преклонных лет.

После представления собрался я пойти за сцену и напомнить именитому исполнителю о нашей встрече в Стрэтфорде, на Шекспировской конференции. Тогда при разговоре в кулуарах стал я Гилгуда уговаривать приехать к нам именно с этой программой – из монологов. «Нет, – отвечает, – хочу приехать со спектаклем». Он репетировал Отелло, едва ли его роль. Действительно, спектакль потерпел провал, Гилгуд приехал с представлением одного актера. «А что я вам говорил?» – репетируя про себя заранее приготовленную фразу, шёл я за кулисы. Смотрю: туда же прямо передо мной направляется заместитель министра культуры, который раньше был директором Гослитиздата, и я с ним однажды поругался. Торжество под девизом «А что я говорил?» пришлось отменить.

С «Отелло» приехал Лоуренс Оливье, но прежде в Доме Актера состоялся просмотр фильма «Гамлет» с ним в главной роли. Первое же появление Оливье на экране публика профессиональная встретила хохотом. Сразу я не понял, над чем смеются, потом до меня дошло: смеются над нашим «Гамлетом», в фильме Григория Козинцева с Иннокентием Смоктуновским усмотрели плагиат английского фильма.

Тот и другой фильм меня разочаровал, но подозрение в заимствованиях было, по-моему, несправедливым. Плагиата не нашли даже англичане, козинцевский фильм расхваливал Сноу, и мы с ним поспорили. «Вы просто завидуете чужому успеху», – сказал Сэр Чарльз. Нет, «Гамлет», когда мы спорили, был для меня трагедией моего возраста, выражением peevish opposition, «упрямого противоречия» (подстрочник Морозова)[242], поэтому фильм Григория Михайловича не понравился мне из-за манерной вялости Смоктуновского. Теперь, когда отшумели возрастные страсти, смотрю фильм и вижу: старательно сделанная картина, ярок Михаил Названов, партнер моей тетки, он своей импозантностью вносит баланс в соотношение персонажей, положительных и отрицательных – у Шекспира те и другие значительны, что соблюдается редко. Клавдий-Названов делает понятной супружескую измену Королевы-матери. Вялость фильма идёт от перевода. Из соображений оппозиционных Козинцев взял перевод Пастернака.

Каким должен быть Гамлет, нам показал Пол Скофилд в постановке Питера Брука, играли на той же сцене филиала Художественного театра. Накатал я для факультетской «Комсомолии» статью «Это – Гамлет», а Стаська-редактор моей статьей оклеил стену в коридоре филфака. Василий Васильевич Каменский, сын поэта, художник, с внешностью Алена Делона, Ловелас неутомимый, явился на факультет за очередной дамой сердца, прошелся по коридору, заметил заголовок и, остряк тоже неотразимый, изрек: «А то – не Гамлет?». ВасВас угадал: метил я полемически в охлопковского «Гамлета» с Евгением Самойловым, хороший актер, но лишенный трагического темперамента.

Не слишком ли я заносился, раздавая безапелляционные оценки? В журнале «Театр» я прочел статью маститого театроведа и, мне показалось, нашел оправдание своему наскоку. «В его Гамлете, – писал театровед о Самойлове, – бросалась в глаза какая-то чрезмерная простоватость, идущая, казалось, от бедности замысла и неяркости художественных средств». «А что я говорил!» – воскликнул мой внутренний голос. Но в дальнейшем разборе спектакля авторитет сделал, выражаясь языком манежа, «пол оборота направо назад» и «поехал» в противоположном направлении, оправдывая и простоватость, и даже «затушеванность» монолога «Быть или не быть»[243].

О втором поколении исполнителей в том же спектакле, Игоре Марцевиче и Светлане Немоляевой, моих друзьях, судить не в силах. Одно решусь удостоверить: ослепительный успех. Взяли не только молодостью. О Светлане я слышал от своей тетки, у которой она училась в Щепкинском: «Немоляева уже профессиональна». На первое представление с «Игорем» и «Светкой» мы целой клакой проникли под видом «чешских шекспироведов». После окончания триумфального спектакля сам Николай Павлович Охлопков вышел на сцену и сказал: «Рад, что наш успех разделяют присутствующие в зале наши друзья-чехи». В дальнейшем дама-администратор, Дина Владимировна, по-прежнему пропускавшая нас на премьеры и просмотры, казалось, вошла в роль, прекрасно понимая, что мы за «чехи», но мистификация не вредила международной репутации театра, раз наше исполнение роли «зарубежных друзей» удостоилось похвалы наивысшего авторитета.

Лоуренс Оливье в роли Гамлета не производит на экране должного впечатления по естественной причине – возраста. Произвел он впечатление, когда приехал с «Отелло», но это впечатление надо было усвоить. То была наглядная лекция, прекрасно прочитанная, после которой становилось ясно, в чем суть трагедии: «Сильно любил, да неумно», – зрелости не хватило у темнокожего воина-африканца, состоявшего на службе у изощренных венецианских commerciantes. Принадлежность Отелло к девственному миру Оливье подчеркивал акцентом, и рецензенты, в том числе наши рецензенты, в такой краске усмотрели расизм: «Ну, что он делает из Отелло негра!» Это говорила Татьяна Максимовна Литвинова, авторитет которой, касательно языка, был для меня непререкаем.

Расизм в «Отелло», как и антисемитизм «Венецианского купца», бытовое настроение елизаветинской эпохи, передано Шекспиром во всей истинности, об этом писал Фаддей Зелинский, его, конечно, не читал английский актер, но исполнением своим прочел ещё одну наглядную лекцию о том, говоря словами Зелинского, «что такое Шейлок по мнению Шекспира»[244]. Оливье-Шейлока видел я в фильме, кроме того слышал вековой давности звукозапись Сотерна, и мне казалось, что Оливье ему подражает, с меньшим темпераментом и не столь звучным голосом, но ещё сильнее нажимая на акцент и преследуя ту же сверхзадачу: персонаж представлен таким, каков он у Шекспира, сгусток крови и клубок страстей, вековая злоба и вековая обида. Не будь это Оливье, заклевали бы за антисемитизм, как упрекали за расизм в Отелло, всего лишь упрекали, другого стерли бы в порошок.

Майкл Редгрейв в Гамлете внешне напоминал молодого Шаляпина, но играл он принца, слишком принца, несколько позировал. Мое впечатление совпало с оценкой театроведа: «Актер стоит перед нами, облаченный в традиционный костюм датского принца, и звучным выразительным голосом читает шекспировский текст роли»[245].

Гамлет у самых замечательных английских исполнителей получается, по-нашему, холодноват. Гастролируя в нашей стране, англичане, кажется, не сознавали, что играют «Гамлета» перед зрителями, которые шекспировскую трагедию считают исповеданием своей души. Пылкий и нервный, как сжатая пружина, Скофилд – вот его у нас провожали овациями, а у себя дома успеха не имел. Мы с Романом в Стрэтфорде видели Гамлета Яна Брэннена и не могли понять, почему он, маловыразительный на наш взгляд, сорвал аплодисменты. Спросил у сидевшего рядом со мной англичанина, ответ: «Секс». Я не решился попросить уточнения, какой секс.

Дочь Редгрейва, Ванессу, мою сверстницу, мы с Романом видели в самом начале её театральной карьеры. «Длинноногая английская женственность», – так в своей статье Роман определил её Розалинду в комедии «Как вам это понравится». Видели и «Много шума из ничего», много смеялись, но – над репризами придуманными в стиле Вахтанговского спектакля 1936 г., имевшего в Англии большой успех. Та самая проблема, которую на заседаниях в ИМЛИ определил Илья Николаевич Голенищев-Кутузов: «Юмо”г умиг”ает». Шутки нуждаются в осовременивании.

С Ванессой увиделся я много лет спустя в Адельфи, куда она, уже звезда первой величины, приехала сопровождаемая свитой из наших соотечественников. В её кортеж входил Михаил Шатров. Окружение, похоже, присматривало за популярной, возымевшей общественно-политический авторитет актрисой, чтобы ненароком она не повторила однажды ею совершенной ошибки: приняла не ту сторону в ближневосточном конфликте, какую следовало принять. Мне Ванесса Редгрейв сказала: «У моего отца Гамлет – единственная роль, не снятая в кино». Но ведь когда Редгрейв играл Гамлета в Москве, его снимали для «Новостей дня». Ванесса была рада это услышать, а мне стала звонить пресса, выспрашивая подробности, из нашего с Ванессой разговора хотели сделать сенсацию: «Русский профессор открыл глаза Ванессе Редгрейв!». Но для этого требовалось соврать и сказать, что я своими глазами видел сюжет в кино. А я всего лишь знал, что «Новости дня» хранятся в Красногорске, в Архиве кинофотодокументов. Для Ванессы Редгрейв информации было достаточно, а для сенсации – нет.

Эдит Эванс, актриса поколения Пашенной-Раневской и того же статуса на своей сцене, встречала участников Шекспировской конференции, в том числе и нас с Романом. Самарин держал себя прочувствованно-почтительно, а меня бес возраста дернул за язык, и я решил отличиться. Леди Эванс (ей было присвоено высокое звание) вспомнила, как в Советском Посольстве они с Маршаком на-пару читали один из шекспировских сонетов, она – в оригинале, он – в своем переводе. Я, автор курсовой работы о сонетах, стал домогаться, какой по номеру это был сонет из ста пятидесяти четырех. «Уже не помню», – ответила с улыбкой Эдит Эванс. «Дорогой ученик…» – Роман обратился ко мне с хорошо мне знакомым приступом к очередной выволочке. Но тут к нам подошла распорядительница церемонии и спросила: «Кого ещё вы бы хотели увидеть!» Я успел выпалить «Гилгуда!» прежде чем меня высекут за бестактность.

Английский знаток русской книги

«Прекрасно понимаю, что значит не иметь под рукой необходимых книг».

Профессор Джон Симмонс в письме.

Джон Симмонс, английский однофамилец американского Симмонса, заведовал в Оксфорде собранием книг на славянских языках, виделись мы с ним всего один раз, но переписывались годами, обмениваясь книгами. Он присылал мне всё касающееся оксфордского преподавателя Доджсона, он же Льюис Кэрролл, но всё же не раскрыл, где находилась университетская квартира создателя «Приключений Алисы». Это держат в секрете, иначе не отбиться от любопытных, пришлось бы передвигать стены. Так сделали с обиталищами Байрона и Оскара Уайльда, комнат просто не стало – ломиться некуда.

Меня, как об одолжении, Джон Симмонс попросил прислать ему наши футбольные правила. Конечно, я его уважил, достал брошюру через редактора моих лошадиных книг Михаила Лаврика, но выразил оксфордскому библиографу недоумение, как мог он заинтересоваться такой тематикой. Профессор покаялся, уверив меня, что он, конечно, не болельщик, но наш футбол – лакуна в их библиотеке Оксфорда.

Обменивались мы мнениями о переводах. Если англичанину нравились английские переводы на русский, то, как правило, русский тех же переводов не нравился мне, а что мне казалось прекрасным в переводе на английский, отвергал англичанин: перевод – ничейная земля. «Переводчик должен быть прежде всего мастером родной речи», – говорил Островский, переводивший с испанского и с английского. Драматург как переводчик оказался создателем всего лишь подстрочников, и не он один среди мастеров русской речи. «Так как я порядочно владею российским языком, то я намерен заняться переводом Дон Кихота», – Тургенев обещал. Обещания не выполнил, и хорошо, что не выполнил. Перевел Тургенев сказки Перро, и получился подстрочник. У русского писателя, несомненно, владевшим русским языком, не оказалось способностей переводчика, хотя русским он обвораживал соотечественников, а французским поражал французов, в том числе Флобера, которого он тоже переводил и переводил топорно. Тургеневские переводы не читались, как не ставились переводы, сделанные Островским.

В хорошем переводе хорош язык перевода: воссозданные Жуковским баллады Вальтера Скотта или элегии Грея и Голдсмита, «Вечерний звон» Ивана Козлова, «Песнь о Гайавате» Бунина. Верность оригиналу важна постольку, поскольку не искажен общий смысл оригинала, оттенки же оригинала передать невозможно, выразительное и важное в оригинале остается непереданным даже хорошим переводом. Чуковский и Маршак передавали переводимое. Поэтому нам кажется, будто их переводы не только прекрасны, но даже и лучше оригиналов – для нас, путающих впечатление от перевода с пониманием оригинала. Ни передать, ни почувствовать всех достоинств оригинала иностранцу невозможно, а переводы часто передают не те достоинства, что отличают оригинал, и содержат достоинства русского языка, каких в оригинале быть не может. О шекспировских сонетах и стихах Роберта Бернса, как перевел их Маршак, Морозов говорил: это факт русской поэзии. Педанты указывали Маршаку, чего нет в его переводах в сравнении с оригиналами, но благодаря этим переводам Шекспир-лирик и поэт Роберт Бернс усвоены русскими читателями. У Маршака в переводах шекспировских сонетов и стихов Бернса создан на русском языке выразительный образ иностранных произведений.

Русский переводчик, поляк Николай Славятинздесьский, если хотел передать, насколько непереводим оригинал, создавал подстрочник, например, «Прогулки» Шиллера:

Необозримая даль разливается передо мною,

И, голубея во мгле, мир замыкает гора.

Там, внизу, у подножья горы, ниспадающей круто,

Зеленоватый поток зыблет свои зеркала.

Воздух вокруг меня беспределен; на небо взглянешь —

И помутится в глазах; в бездну заглянешь – замрешь…

В чуде случайностей ищет причины закономерной,

Хочет явлений хаос в стройность и мир привести.

Буквами в голос и плоть облекаются мысли немые,

И говорящий листок с ними плывет сквозь века.

Тает туман заблуждений пред взором, широко раскрытым…

И под одной синевой и по одной мураве

Бродят совместно с близкими также и дальние роды.

Видишь – сияет светло солнце Гомера и нам!

Этот поэтический поток сознания не уложится ни в какой наилучший перевод, и хороший перевод «Прогулки», какого пока нет, будет другим произведением.

Переводы священных текстов на современные языки – пересказы, которые подверглись неоднократной редактуре и просто искажению, что установил ещё Ньютон, а затем и Толстой. Оригиналы невразумительны, переводы, которые мы принимаем за первоисточник, упорядочили текст, прояснили и, разумеется, изменили смысл оригинала.

Переводом Корана занимался ориенталист, академик Крачковский, им сознательно создан подстрочник, так что не знающие оригинала могут представить себе непонятность текста, в оригинале рассчитанного не на разумное понимание, а на мистическое постижение. Мы, говорил Фаддей Зелинский, не понимаем языка рыбаков – первых христиан, не понимавших, а постигавших озарением, что им вещал Учитель.

У Жуковского» «Одиссея» и «Илиада» «трансформированы», «архаическая простота оригинала» передана «средствами русской метрики», отличающейся от гомеровского гекзаметра[246]. Иными словами, русский Новый Завет это не Завет Иисуса Христа (в чем убедился Толстой, когда смог прочитать подлинник), перевод Гомера – не Гомер, однако производит впечатление гомерическое на нас. Сделанные Констанс Гарнетт переводы прозы Тургенева, Толстого, Достоевского и Чехова оказали воздействие на целое поколение писателей англоязычного мира, но сравнивая эти прекрасные переводы с русским текстом, видишь, сколько же осталось непереданным. Набоков назвал перевод «Анны Карениной», сделанный Констанс Гарнет, очень плохим, это, вероятно, потому, что сам он делал не переводы, а подстрочники, причем, плохие подстрочники.

Желая внушить русским читателям, насколько Шекспир не то, что о нем думают, Иван Александрович Аксенов взялся перевести шекспировских современников так, чтобы нашему читателю стало понятно: шекспировские современники – не наши современники. Но у нас в семнадцатом веке не существовало подобающего языка, чтобы передать язык шекспировский. Аксенов стал изобретать такой язык, и результат – невразумительность и косноязычие. Из школы Аксенова как переводчики вышли Анна Радлова, Михаил Лозинский и Борис Пастернак. Аксеновскую школу громил Чуковский, досталось от него и Радловой, и Лозинскому, о переводах Пастернака, не считая одного краткого комплимента, Дед Корней красноречиво молчал.

Хорошие переводы не создают успех оригиналу, замечательный оригинал в конце концов вызывает к жизни хорошие переводы. Так было с Шекспиром и Диккенсом: в круг русского чтения их внедрили Кронеберг, Дружинин, Вейнберг и Введенский. С Киплингом – иначе. Есть удачные переводы его стихов, но нет на русском прозы Киплинга. Когда мать читала мне «Маугли», то сделанный в начале ХХ века плохой перевод производил впечатление магическое. И не только на меня – на… кого? Куприна! Постижение тайны, я думаю, заключено в слове талант, которое употребил Хемингуэй, говоря о Киплинге. Таланта хватило у Сэллинджера, чтобы его повесть «Над пропастью во ржи» завоевала наших читателей, пробившись сквозь набор разностильных слов эклектического перевода, который у поклонников ценится выше оригинала.

Русские переводы Х1Х века, часто неточные, содержали поистине перлы, которые были даже не переводами, а вольностями. «Страшно! За человека страшно мне!» – от себя вписал в «Гамлета» Николай Полевой, словно внедряя комментарий в пьесу и поясняя, как у нас понимают Шекспира. «Шекспир принял бы за свое» (Белинский). Даже авторитета Белинского недостаточно, чтобы на подобный вопрос ответить утвердительно, но это русский Гамлет. Строка, созданная Полевым, столь же трудна для перевода на английский, как и шекспировские строки для перевода на русский. Джону Симмонсу я рассказывал, что страх за человека значит для нас, и услышал, что уже не раз слышал от англичан: «Шекспир не принял бы эти слова за свои!». Но их «Трагедия о принце Гамлете» это не наша трагедия: «Гамлет – врачеватель духовных недугов и язв мира»[247]. Со ссылками на «Гамлета» Николая Полевого, разошедшегося на пословицы, написана наша литература от Гоголя до Чехова. «Полевого никак не вытравишь», – сокрушался знаток английского оригинала. Чехов читал Шекспира по трехтомнику Гербеля, но его персонажи вспоминают шекспировские строки по Николаю Полевому. Самой общеупотребительной из крылатых выражений Полевого стала его вольность. Аполлон Григорьев переводил Шекспира и знал, что слов, какими русскую публику потрясал мочаловский Гамлет, шекспировский Гамлет не произносит, но -

Ему мы верили, одним

С ним жили чувством дети века,

И было нам за человека,

За человека страшно с ним!

Страшен человек саморазрушением, страшно за него, когда попадает он под удары сокрушительных сил – таков наш Шекспир, пересказанный Полевым, сыгранный Мочаловым, истолкованный Белинским: тройной триумф актера, переводчика и критика сделал английскую пьесу «исповеданием русской души». Цитируя выразительную отсебятину, разумеется, нельзя говорить «как сказал Шекспир». Последний раз со ссылкой «как сказал Шекспир» строка попалась мне в статье Юрия Карякина «Эпизод из современной борьбы идей» в журнале «Проблемы мира и социализма» (1964 г., сентябрь). Но, с другой стороны, нам в самом деле трудно себе представить, что это не Шекспир сказал. На ошибку не обратил внимания даже Лифшиц. Михаил Александрович мне рассказал, что после статьи Юрия Карякина он счел ненужным печатать свою статью на ту же тему – о «казарменном социализме».

Советовалась со мной американка, работавшая над книгой о переводах на русский язык Льюиса Кэрролла. Помня урок общения с Джоном Симмонсом, я излагал историю переводов, но что американка одобряла или отрицала, в это не вмешивался. Лучшим находила она перевод Набокова, ей нравилось смысловое соответствие набоковских слов английскому тексту, а косноязычия в русском она не чувствовала. Сделанный Набоковым перевод «Алисы в Стране чудес» – плохой подстрочник. Ещё хуже его переводы на русский язык романов, написанных им по-английски. Русский Набокова – составной, синтетический. Питер Устинов, родившийся в Англии и ставший английским писателем, относился с иронией к английскому Набокова. «Закрученный, нельзя читать не переводя дыхания… выдает источник обучения, полученного в детстве у шотландской няньки», – мнение Питера Устинова об английском Набокова[248]. «У Набокова английский язык это английский классной дамы конца девятнадцатого столетия», – услышал я и от Джона Шеррилла, невероятно начитанного. Оба, англичанин и американец, отметили старомодную искусственность. Набоковский перевод «Евгения Онегина» раскритикован Эдмундом Уилсоном, который выучил русский язык, чтобы знать оригинал. «Какую звонкую статейку я мог бы написать о его переводе!» – эта запомнившаяся мне фраза из письма, которое пришло от Чуковского. Два выдающихся литератора, русский и американец, не принимали литературной бездарности переводчика.

Перевод «Фауста», сделанный Пастернаком, неталантливым нашел Александр Блок. «Пастернак, по-моему, иногда в оригинал и не заглядывал», – сказал нам с женой наш старший соученик Валентин Маликов, знавший языки и ставший заведующим редакцией в издательстве «Искусство». (По словам самого Пастернака, он заглядывал в другие русские переводы.) Критического мнения об «Отелло» в переводе Пастернака придерживался другой наш старший соученик, мой оппонент Юрий Шведов[249]. Критические выводы о Пастернаке сделал И. В. Пешков, сличая оригинал и разные переводы «Гамлета»[250].

В передаче Бориса Пастернака фактом русской поэзии стали грузинские поэты, языка которых он не знал. У Пастернака, конечно, вольные переводы, вариации на темы грузинских поэтов, прекрасные вариации, особенно Бараташвили и Важа Пшавела, тот жанр, что назывался, например, «Из Цайдлица» (лермонтовский «Волшебный корабль»). Так и определила «грузинскую поэзию» в передаче Пастернака Аида Абуашвили, литературовед двуязычный, это уточнение было воспринято как очередной навет на преследуемого поэта: он, получается, и не переводчик! Аиду предлагали уничтожить. Кто предлагал? Наша передовая общественность. Свободомыслящие люди не приняли во внимание авторитетное мнение читателя тоже двуязычного, к тому же поэта, пусть несостоявшегося, но чувство русского языка не утратившего, – Сталина. Согласно изустному преданию, ему понравились вариации Пастернака. Настолько понравились, что всевидящий и видевший насквозь вождь, как известно, назвал «небожителем» поэта, политическая подоплека поэзии которого не могла не быть очевидна, и название служило поэту охранной грамотой.

Безудержное восхваление пастернаковских переводов Шекспира и Гете – результат групповой агрессии на политической подкладке. Атаку выдержали А. А. Аникст и А. А. Смирнов, редакторы восьмитомного Собрания сочинений Шекспира, они не уступили нажиму включить все переводы Пастернака и сделать это издание собранием переводных сочинений Пастернака, так был поставлен «Гамлет» в Театре на Таганке: имя переводчика на афише набрано крупнее, чем имя автора. Но знающие редакторы взяли не больше двух переводов, а не то в будущем, при угасших пристрастиях, с них могли бы спросить: «Куда смотрели?». Задним числом Александр Абрамович отрекся от профессионального подвига и покаялся перед памятью Пастернака, но признал: «Переводы Пастернака не всегда выдерживают проверку на точность». Аникст нашел поддержку у Николая Николаевича Вильяма-Вильмонта, но в хвалебном отзыве Николая Николаевича употреблялось слово «свобода», такой вольности в обращении с текстом не простили бы никому из переводчиков. Критический разбор пастернаковского «Гамлета», сделанный академиком Алексеевым, и критические высказывания Немировича-

Данченко о том же переводе оказались лишь упомянуты Александром Абрамовичем. А о чем писали эти авторитеты? Поэт не Шекспира передает, а пользуется Шекспиром ради выражения себя. Что ж, законный жанр, почему этого не признать? Переводы Жуковского печатаются как Сочинения Жуковского. Но опытнейший обитатель литературно-издательского мира, Николай Николаевич Вильям-Вильмонт, знал, чьи переводы оценивает, а если бы те же тексты отправить рецензенту, как полагалось, анонимно, без имени переводчика, тогда вольные вариации не попали бы в печать как переводы. Всё, связанное с именем БОРИС ПАСТЕРНАК, опалено пламенем политики советского времени, и лишь в отдаленном будущем станет возможен сколько-нибудь беспристрастный суд над шекспировским томом в Библиотеке Всемирной литературы, целиком составленным из переводов Бориса Пастернака. Прецеденты известны: «Илиада Александра Поупа» – классика английской литературы, а не перевод гомеровского эпоса, «Рубайят Омара Хайяма» – это стихи Эдварда Фитцджеральда. Из сочинений Жуковского лишь одно-два названия попадают в переводы, конечно, переводы не свободные. Сам Пастернак писал Морозову, что он «переводчик по недоразумению», значит, у него свой особый жанр, но по обстоятельствам его считали нужным втиснуть в переводчики.

Моя рецензия на сделанный Борисом Заходером пересказ «Алисы в Стране чудес» вызвала у него истерику – мне доложили сотрудники «Детгиза». Но прошу понять мое положение: с кем имею дело, в этом отчет я себе отдавал, и были мы с Борисом Владимировичем в хороших отношениях. Написал я рецензию что-нибудь страниц в тридцать, разбирая слово за словом: ни пересказ, ни перевод, текст, напоминающий подстрочник и плохим языком написанный. Ведь про песенки Винни Пуха этого сказать нельзя, а проза корява – обычная ошибка переводчиков, игру словами, шутки они передать стараются, и не отдают себе отчета в том, что у Льюиса Кэрролла и у Алана Милна прежде всего прекрасная английская проза, как у нас чеховская. Борис Владимирович всё равно назвал свой текст «пересказом» и вообще не изменил ни слова, а ведь в рецензии были примеры не только плохо выраженного, но и неправильно понятого. Переводчику-пересказчику всё сошло с рук под аплодисмент.

Одна из причин нетребовательности, как в советской торговле, ограниченность выбора: что выбросили, то и берите, не нравится

– другого нет и не будет. На встрече с книголюбами, где я решился сказать, что хорошо написанных книг сейчас нет, в ответ я услышал: «Вы – пигмей, а мы знаем, что хорошие книги есть, но мы их достать не можем!»

Последнее из посланий Джона Симмонса была рождественская открытка, стилизованная под страницу из старинной книги: тщательно подобранный предмет. Никогда английский русист не выражал желания приехать в нашу страну, очевидно, зная, что дорога ему заказана. Когда в Иностранном отделе Академии Наук я попробовал о нём заговорить, мне было сказано: «Вы, видно, не знаете, кто такой этот Джон Симмонс». Позднее я кое-что узнал. В Англию на стажировку съездила сотрудница ИМЛИ Алла Павловна Саруханян и привезла мне привет от Джона Симмонса, а увиделась она с ним в Оксфорде – в компании с Исайей Берлиным.

Редкостный Хардисон

«Логика похожа на ковер, положенный над пропастью».

Профессор О. Б. Хардисон.

Светлая вспышка – впечатление от первой встречи в конце 70-х. Место встречи – Шекспировская библиотека Фолджера, а находится хранилище шекспировских изданий рядом с Библиотекой Конгресса в средоточии официального Вашингтона. Если же принять во внимание и время международной напряженности, тогда тем более неожиданным будет выглядеть демонстративное радушие со стороны важной персоны.

Вызвано лучезарное приветствие было не моим появлением, а именем автора и названием книги, которые я упомянул: «Иллюзия и действительность» Кристофера Кодуэлла. Словно услыхав пароль, директор крупнейшего культурного учреждения, расположенного в центре американской столицы, протягивает мне руку и произносит: «Считаю лучшей книгой о художественном творчестве». Положим, я так не считаю, хотя писал к переводу этой книги предисловие, но директор Шекспировской библиотеки, профессор О. Б. Хардисон

– лицо, признанное в американских государственных кругах, подчиненная ему Шекспировская библиотека основана управляющим нефтяного концерна «Стандард Ойл», хотя и считается негосударственной, но точно так же негосударственными являются институты и фонды Рокфеллера или Форда, субсидирующие и формирующие американскую государственную политику. И этот Хардисон восхищается коммунистом, героем Гражданской войны в Испании!

Сейчас американцы то и дело упоминают слово ценности, а мы им следуем, вольно обращаемся с терминами, чтобы не сказать – толкуем неправильно. Пока не попали мы под американское понятийное влияние, у нас и слова такого в обращении не было. Ценности – не традиции, а как раз отличное, даже противоположное традициям, традиции объяснимы, ценности – иррациональны: люди действуют согласно со своими ценностями, нарушая традиции. Мотивы пристрастий, поступков и смысл высказываний, которые трудно объяснить, и есть нечто ценностное. Поэтому неправомочно говорить, как говорят, упрекая друг друга: «Это не американские ценности». Почему же не американские, если присущи американцам? В пределах общей, национальной традиции уживаются и конфликтуют несовместимые личные ценности.

Профессор Хардисон, соредактор Принстонской энциклопедии поэтики, где среди прочих терминов трактуются «ценности», восторженной оценкой эстетика-коммуниста заявил о своих ценностях подобно тому, как Томас Эдисон, консерватор по убеждениям, издавал и пропагандировал глашатая революции Томаса Пейна, которого Теодор Рузвельт назвал «ничтожным, грязным безбожником» (неблагодарность со стороны политического деятеля, ставшего президентом государства, название которого предложил этот «ничтожный безбожник»). Изобретателю Эдисону революционер Пейн был близок как механик, по ремеслу, эстетик-коммунист Кристофер Кодуэлл пришелся по душе профессору Хардисону, хотя тот же Кристофер Кодуэлл не нравился марксисту Лифшицу. Михаил Александрович отнес его книгу к вульгарной социологии, а самого Кодууэлла причислил к новой-левой, одному из вариантов псевдомарксизма периода распада классической марксистской традиции. Все эти оценки – в разных ценностях. О ценности разбивается всякая строгая система, так сама логика, согласно профессору Хардисону, подобна хождению по ковру, прикрывающему бездну[251].

В дальнейшем встречи с Хардисоном, хотя их было немного, оказывались очередной вспышкой, сигналом союзничества. Читая лекцию в Университете Нью-Йорка (частном), где его собрались слушать как оракула, он взял и выразил ко мне благорасположение, будто я его лучший друг, а ведь шла холодная война. В книге

Хардисона «За свободу и человеческое достоинство» первым из событий, повлиявшим на формирование его поколения, названа Сталинградская битва, книга вышла, когда не только о Сталинграде, но о нашем участии во Второй Мировой войне большинство американцев и не слыхали. Сталинград был поставлен на подобающее место не просоветски настроенным энтузиастом, у этого человека был исторический порядок в голове[252].

Труды Хардисона, прежде всего об эстетике Ренессанса и романтизма, я читал, о нем самом прочитал уже в некрологе. На вершине признания и положения профессор Хардисон скончался от скоротечного рака. Прочитал я и воспоминания его дочери. Она рассказывает: сканирование показало, что метастазы поразили все кости скелета. Узнав о неутешительных результатах, профессор Хардисон пошутил: «Организм у меня засветился, вроде ёлки при свечах».

У Эдгара. Памяти профессора Гарри Левина

«Эдгар По создал в своих рассказах в сущности записки из подполья».

Гарри Левин «Власть черноты».

Мы были знакомы с Левиными, с ним и его женой Еленой (из России), переводчицей трудов Болховитинова, историка-американиста. Ради Веры Слоним, супруги Набокова, Левины помогли найти работу самому Набокову, ещё не имея о нём представления.

Встречались мы нечасто, и я не успел у Гарри спросить, знает ли он, что «Записки из подполья» Достоевский написал после того, как в своем журнале «Время» опубликовал со своим предисловием рассказ Эдгара По «Сердце-обличитель» (в переводе Михаловского).

«Достоевский, – писал Гарри Левин, – вскрыл под названием “Записки из подполья” глубины человеческой деградации»[253]. Надо бы добавить: прочитав Эдгара По. Что же, сам не мог заглянуть в те же глубины? У Эдгара По невероятное становится вероятным и даже достоверным – подчеркнул Достоевский во вступительной заметке к переводам. Интерес Достоевского к Эдгару По понятен. «Сердце-обличитель» – рассказ о неумолкающей совести, в исповеди обезумевшего рассказчика звучит внутренний голос, который и безумец не в силах заглушить. Ему кажется, будто бы слышит стук сердца им убитого, а на самом деле слышит он, что говорит ему совесть, не позволяя уклониться от сознания своей преступности.

«Quoth the Raven “Nevermore!”».

Edgar Allan Poe.

«Молвил Ворон: “Никогда!”»

Эдгар Аллан По. Пер. К. Бальмонта.

В пяти-семи минутах ходьбы от того пустыря, где стоял дом, в котором Эдгар По создал «Ворона», жил Рахманинов. Когда под Нью-Йорком на ферме поселился Эдгар По, то были выселки. Когда же здесь решил обосноваться Рахманинов, это уже была фешенебельная часть большого города, называемая Западной стороной (West Side). Дом, в котором Рахманинов купил квартиру, такое же многоэтажное доходное здание, что и московская музыкальная школа на Страстном бульваре, напротив наших окон, там дед Севы Сахарова состоял истопником, а Рахманинов занимал служебную квартиру и преподавал. Он был захвачен Эдгаром По и, вдохновленный стихотворением «Колокола», создал симфоническую поэму. Эта поэма кошмара – другой район Нью-Йорка, Бронкс, где Эдгар По одно время тоже жил, там его донимал колокольный звон местной церкви, домик сохранился, но бывал ли там Рахманинов, не знаю.

Ворон каркает: «Утрррать!» – на перевод не претендую, и стараться нечего: переводы Бальмонта и Брюсова, которые, конечно, были на слуху у Рахманинова, дополняют друг друга, это явления нашей поэзии. Пытаюсь обратить внимание на звукоподражание и на смысл, который до меня самого не доходил, пока не начал я читать стихотворение с американскими студентами и оказалось, стихотворения они не понимают или же не хотят понять, о чем вещает Ворон. Преследовало и преследует американцев наследие Старого мира, от которого, как видно, никуда не денешься, что и выразил «Вороном» Эдгар По, ослепительный, вроде Лермонтова, метеор на американском творческом небосводе.

«Утрать надежду на обновление» – суть угрожающего карканья. Устроившийся на голове Афины Паллады Ворон вещает от имени Богини Мудрости. Ты хочешь забыть утрату самого для тебя дорогого и успокоиться душой? «Никогда!» Собираешься начать новую жизнь? «Никогда!».

В кафе на углу 84-й улицы между Бродвеем и Амстердам-Авеню, где когда-то стоял дом, в котором жил Эдгар По, собраны предметы, напоминающие о нем: книги, старинные фотографии. Владелица кафе приняла от меня ещё некоторые материалы, принять приняла, но не выставила. Ей пришлось изменить и французское название кафе Chez Edgar («У Эдгара»). В Америке вспыхнули антифран-цузские чувства: французы высказались против агрессии в Ираке и в Афганистане. Мое поколение помнит, как в борьбе с космополитизмом мы переименовали французские булки в «городские», а в конно-спортивной школе у нас жеребец Дарлинг стал «Дорогим». В Америке картошку, зажаренную на французский манер (к чему я был приучен кулинарным искусством Маруси), стали называть вместо френч-фрайз – фридом-фрайз, не по-французски жареная, а свободно-жареная. В названии кафе убрали французский предлог, Эдгара оставили – написание то же, а что за Эдгар – это всё равно.

В кафе мы пришли с хорошим знакомым и устроились за столиком у книжной полки. Захватил я с собой портативный магнитофон с пленкой: Бэзиль Рэтбон читает «Ворона». Скорее, рассказывает, чем читает стихи, но рассказывает хорошо.

И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, —

Знаю, больше никогда!

(Пер. К. Бальмонта).

Никогда из мрака душу, осужденную тонуть,

Не вернуть, о, не вернуть!

(Пер. В. Брюсова).

Подстрочник: «Душа моя не выйдет из тени, колеблющейся на полу, и не воспрянет никогда!» «Это вы сами написали?» – когда звукозапись «Ворона» закончилась, спросил мой собеседник, ушедший на пенсию администратор учебного заведения.

Того дома, где жил Эдгар По, давно нет. Место застроено большими домами. Когда-то буколика, теперь – урбанизм, в таком доме и поселился Рахманинов. Название переулка и вывеска кафе «У Эдгара» напоминают, кто здесь когда-то жил Эдгар По и написал стихотворение, «самое знаменитое во всей американской поэзии».

Путеводитель по литературному Нью-Йорку сообщает, что камин из этого дома сохранился: «Перенесен на кафедру литературы Колумбийского Университета». Университет – выше по Бродвею.

Пошел туда, спрашиваю, где камин, возле которого родились строки:

Прочь – из сердца клюв, и с двери – прочь виденье навсегда!

Пер. К. Бальмонта.

Вынь из сердца клюв проклятый!

Пер. В. Брюсова.

К сожалению, про камин не слыхали. А квартиру Рахманинова купила знакомая наших знакомых, купила вместе с роялем – музыкантша. Она с детства жила в том же доме, помнила Рахманинова. Встречала его в лифте. Изобразила тяжелый взгляд, что был устремлен на неё, знакомый мне взгляд на фотографии в квартире музыкальной учительницы, рахманиновской ученицы.

Жена моя в надписи на мемориальной доске на доме, где жил Рахманинов, заметила грамматическую ошибку. Пришлось менять доску.

По следам Джека Лондона

«Смелые герои Джека Лондона укрепляют волю в борьбе».

Виль Быков. «На родине Джека Лондона» (1962).

Виль Быков, мой старший университетский соученик, книгу мне подарил, книги я, должен сознаться, тогда не прочитал, а теперь не выпускаю из рук: служит мне путеводителем. Оказался я в краю Джека Лондона, где он увидел свет и единственный не уехал, как говорила уроженка тех мест, малый классик Гертруда Атертон. Уехать навсегда действительно не уехал, но странствовал по свету. Каждый день смотрю я на холмы, где он жил, хотя нельзя сказать – о которых писал. Конечно, писал, однако пейзаж, отличивший Джека Лондона в литературе, нашел он в других краях.

Dr. Vil’ Bykoff – так его величают на родине Джека Лондона. Среди наших зарубежников не знаю никого, кто пользовался бы у соотечественников иностранного писателя таким исключительным признанием. Наши шекспироведы, германисты, американисты, испанисты уважаемы, но ни один из них, насколько я знаю, не считается автором трудов фундаментальных, основанных на первоисточниках.

На родине Джека Лондона Виль Быков побывал более семидесяти лет тому назад. Начал он изучать необычайно популярного в нашей стране американского писателя, когда в самой Америке интерес к нему понизился, и происходило понижение по мере переориентации общественных настроений от направления социальнополитического к частно-приватному, дескать «Чего голову ломать? Занимайся собой!». Произошла и переоценка классических литературных величин. Пересмотр велся в пользу писателей, о которых Марк Твен говорил: «Этих я не читаю». Первая фраза романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (1819) определяет обертон пересмотра: «Общеизвестно и общепризнано, что одинокий мужчина, обладающий приличным состоянием, должен подыскать себе жену». Как совершает мужчина решительный шаг, и как откликается женщина на прямые и косвенные домогательства? С невероятной проникновенностью именно на такой вопрос, без подтекста, и отвечает Джейн Остин. Подтекст вычитывают истолкователи, способные вычитать что угодно даже из правил уличного движения. Общий уклон – в ретроградную сторону, что ярче всего выразилось у Пруста, «человека с улицы» по сравнению с графами и графинями, маркизами и герцогинями, в круг которых старается втереться его alter ego Сван. «Сервилизм!» – припечатал профессор Самарин, и с тех пор никакие ухищрения истолкователей не извлекли (для меня) из «Поисков утраченного времени» смысла поглубже. Всё это признаки общего поворота вправо некогда левой буржуазной среды. Теперь можем и на себя посмотреть, чтобы убедиться, как выглядит доверие батюшке-царю, тяга к монархизму и преклонение перед дворянскими титулами.

Получив в 1960 гг. зарубежную научную командировку, Виль Быков обошел и обследовал мир Джека Лондона, а тот мир ещё сохранялся. Виль отыскал современников писателя, успел познакомиться с его подругой, российской эмигранткой-еврейкой Анной Струнской, возымевшей над Джеком немалую власть, установил доверительные отношения с его близкими, нашел дорогу к дочерям, подружился с внуком и правнучками.

Один мой американский знакомый, зная, что в России Джека Лондона ставят выше, чем в Америке, обратился ко мне с вопросом о романе «Межзвездный скиталец» – исповедь заключенного в одиночную камеру для смертников. Мы с женой живем неподалеку от печально-знаменитой темницы, что обязывает меня знать роман Джека Лондона, сделавшийся книгой, пусть не популярной, но культовой. Вопрос я решил переадресовать Dr. Vil’ Bykoffy. Позвонил

Вилю и попросил разрешения дать пытливому американскому читателю номер его телефона. Виль разрешил, и то был наш с ним последний разговор.

Хорошо знавшая Виля внучатая невестка Джека Лондона, вдова его внука, Элен Эббот, уговаривала меня посвятить оставшиеся у меня время и силы изданию в переводе всех работ Dr. Bykoff в Америке, а в России – способствовать изданию его перевода воспоминаний старшей дочери писателя. Я бы рад посвятить и способствовать, но у меня в Америке не осталось связей, это не времена холодной войны, когда от друзей не было отбоя, а в России – иных уж нет.

С Элен Эббот мы познакомились в антикварной книжной лавке «Серендипити» («Нежданно-удачная находка»). Цены там – не по моим достаткам, но когда владельца магазина я спросил, можно ли посмотреть (не купить) одну редкую книгу, «король букинистов», как называл владельца магазина Хольцман, улыбаясь, ответил: «Мистер Хольцман будет счастлив за вас заплатить». Того же «короля» спрашиваю, что у него есть из книг Джека Лондона. В ответ слышу: «Следуйте за мной». Следовать надо было по книжным пропилеям и катакомбам, вышли мы на открытое пространство: большой стол, заваленный книгами, бумагами и… бутылками, пустыми, словно сдавать собирались. За столом – дама. «Рекомендую, – говорит король, – это член семьи Джека Лондона».

Мать семейства потомков писателя, как называла себя Элен Эббот, привезла в букинистический магазин свою коллекцию: книги, бумаги и бутылки. Среди бутылок VODKA, а у Василия Ливанова на рабочем столе всегда стоял портрет Джека Лондона. Ну, думаю, сделаю другу подарок! За свой счет, ведь бутылка пустая и старая. «Сколько?» – спрашиваю. Король букинистов, с улыбкой обещавший мне готовность господина Хольцмана заплатить за любую книгу, глядит без улыбки, и в его глазах я читаю: «И не заикайтесь!». Бутылка Джека Лондона, видно, стоила дороже его книг настолько, что даже мой книжный благодетель не обрадовался бы за неё платить.

Знакомство с Элен Эббот продолжалось. Завязалась и переписка. В наших разговорах о Джеке Лондоне Элен то и дело говорила «Однажды Джек мне сказал…». Джек ничего не мог ей сказать: её муж, внук писателя, увидел свет уже после смерти деда. Пусть то были причуды памяти, не личные воспоминания, а семейные предания, но всё же из живого источника. Элен была убеждена, что Джек, приемный сын разнорабочего Джона Лондона, был-таки сыном астролога Чани, хотя тот упрямо от отцовства отрекался. От реального, как теперь говорят, биологического отца, Джек Лондон унаследовал незаурядный ум – в этом была уверена Элен. Её дочь, Тарнел, которую я познакомил с моим сыном-генетиком, обратилась к Федору с вопросом, нельзя ли с помощью ДНК раз и навсегда решить загадку отцовства её прадеда. Сделать это, как сказал мне сын, проще простого, но могут возражать легальные наследники, поэтому надо найти к ним подход, и план операции пока обдумывается.

Элен Эббот держала сторону дочерей в разладе Джека с их матерью, разведенной женой: разлом сказался на судьбе потомства писателя – дочери оказались обездолены. Пятьдесят четыре книги Джека Лондона переиздаются и по завещанию писателя приносят доход некровным родственникам, потомкам сводной сестры. Правнучка классика живет от нас нас за углом, в том же районе. В этом районе распространяется газета бездомных, и правнучка, местный библиотекарь, в этой газете печатается.

Как и почему Джек Лондон после одного семестра бросил Университет, Элен Эббот рассказывала, будто при том присутствовала. «Сам узнаю больше того, чему меня научат», – говорил Джек Лондон. Желая внушить моим студентам, что значит жажда знания, я прямо на занятиях набрал номер сотового телефона Элен, и студенты её выслушали, достоверность ею рассказанного сомнений у них не вызывала, но вызвал антипатию подход к образованию. Их подход называют потребительским, что это означает, я не понимал, пока не стал их учить, и тут понял: раз они за обучение заплатили, то хотят получить… нет, не знания, а хорошие отметки даже за то, чего они не знают. Их настойчивые требования поддерживают папы и мамы, которые за учебу своих детей платят и считают, что нельзя детям портить настроение плохими отметками.

Когда в 70-х годах издательство «Московский рабочий» заказало мне статью к однотомнику Джека Лондона в «Школьной библиотеке», я, как и мои сверстники, читал «Белый клык», «Мексиканец», «Костер», «Мартин Иден», однако почти ничего не читал о самом Джеке Лондоне. Отец переводил его и пока переводил, у нас дома только и было разговоров, что о Джеке Лондоне. Так случалось и с другими писателями, каких отец переводил, поэтому у меня складывалось впечатление, будто о каждом из переводимых писателей я знаю предостаточно. Но – заказали мне статью о Джеке Лондоне, прочитал я подготовленную для ЖЗЛ Вилем Быковым книгу Ирвина Стоуна «Моряк в седле», прослушал в Доме литераторов выступление самого Стоуна, когда он приехал гостем Союза писателей, немало нашлось о Джеке Лондоне на английском и русском в библиотеке ИМЛИ (всё погибло в пожаре 2015 г.), – и чем больше я читал, тем удивительнее выглядела краткость его опыта в сравнении с впечатлениями от его книг.

Читаешь Джека Лондона и кажется, будто сначала прожил он долгую жизнь, даже несколько жизней, а потом взялся писать о пережитом: матерый морской волк, бороздивший моря и океаны, старатель, в поте лица трудившийся, добывая золото на Клондайке, свой человек в мире спорта, всесветный странник. . А прожил он всего сорок лет, и каждый его житейский опыт это – считанные дни, недели, месяцы, максимум год или уж не больше двух лет и то с перерывами. «Северные рассказы», создавшие ему славу, – не больше года на приисках, причем он мало старательствовал, всё больше отлеживался больной и читал. А где оставался Джек Лондон подольше, например, на Гавайях, те места отразились в его творчестве не лучшим образом. На Клондайке Джек Лондон добыл золота на три доллара сорок семь центов, зато привез золото впечатлений, которые воплотил в своем творчестве.

Джек Лондон – образцовый писатель, который был ненасытным читателем, отсюда его богатый словарь. Дал я своим студентам прочитать «Тайфун у берегов Японии», очерк, написанный Джеком в девятнадцать лет (по настоянию матери). Спрашиваю студентов: «Как по-вашему, сколько лет автору?» Единодушный ответ: «Не меньше шестидесяти». Благотворное воздействие на Джека Лондона оказал владелец бара «Первый и последний шанс», он прикармливал вечно голодного четырнадцатилетнего Джека, заметил его любознательность и подарил ему толстенный Словарь Вебстера, который Джек читал, словно приключенческий роман, читал прямо там, в баре. Бар сохранился, стены увешаны старыми фотографиями. На одной – будущий писатель не за рюмкой – за чтением, перед ним том толкового словаря[254].

Вулканическая энергия постижения и отдачи за полтора десятка лет писательства. Творческая сила в нем фонтанировала. Писал он, посвистывая, и, самое редкое качество, платил литературные долги, расписался в преданности Киплингу и Конраду. Так из пишущих поступают одаренные естественной способностью самовыражения.

Хотел бы я спросить Виля о книге, посвященной Джеку Лондону, но, к сожалению, Виль не успел этой книги прочитать, и сам я сперва не обратил внимания на эту книгу, но правнучка познакомила меня с автором, Кларис Стаз, и я взялся за её объемистый труд[255].

Джек Лондон создавал о себе впечатление, будто он из простых. А простым парнем он не был, как не был пролетарием любимый им Максим Горький, хотя того называли пролетарским писателем. Писал бы я о Джеке Лондоне сегодня, назвал бы статью «Непростой парень». А Кларис Стаз идёт ещё дальше: мало сказать – непростой, он и не такой, каким его принято себе представлять – похожим на своих героев, несгибаемых одиночек, борющихся за выживание. Кларис Стаз решила показать, насколько этот вроде бы «мужчина из мужчин» был сформирован женщинами, окружавшими его с малых лет до конца его недолгих дней, его любили, ему потакали, потворствовали, словом, опекали, оберегали и баловали. Всё это – бесспорные факты. Жаль, Кларис Стаз поддалась искушению, подстерегающему историков и биографов, которые, пересматривая прежние представления о выдающихся людях и важных событиях, не дополняют, а стараются упразднить прежние представления, однако же не на пустом месте возникшие. Сама же Кларис Стаз, называя прежние представления мифами и карикатурами, пересказывает, пусть по-своему, всё те же мифы (с долей истины), воспроизводит карикатуры, гротескно изображающие, но-таки изображающие невыдуманного человека алкоголиком, бабником и драчуном. Чуть раньше книги Кларис Стаз, но в том же году, вышла биография Джека Лондона, написанная директором Центра по изучению его жизни и творчества Эрлом Лэбором[256]. Сравнил я две книги и убедился: и Кларис Стаз, и Эрл Лэбор дают читателям всё ту же драму человеческих отношений с теми же действующими лицами, разве что у каждого из авторов свой ракурс во взгляде на происходившее.

Сравнивал я две книги эпизод за эпизодом. Например, развод с первой женой. В той и другой книге перед нами двадцатидевятилетний женатый мужчина, отец двух дочерей, мечущийся между тремя-четырьмя женщинами. Ему мало матери его дочерей, ему нужна ещё и «напарница», которая бы и под парусами с ним ходила, и на пишущей машинке печатала. Он делает выбор в пользу «товарища в труде и друга на отдыхе», доставляя страдания всем, вовлеченным в эту драму, не исключая себя самого. Себя Джек Лондон пытался убедить: «Поступил по совести». Нет, делают вывод оба автора, не по совести.

Забота женщин – Кларис Стаз собрала воедино известные и ранее неизвестные следы воздействия на Джека Лондона его матери, его черной кормилицы (молока у матери не было), его сводной сестры и его второй жены. Обрисовала облик каждой из них, и становится ясно, чего Кларис Стаз и не хотела доказать: никакая любовь и забота не создала бы Джека Лондона таким, каким он стал, не будь у него дарования, энергии и «воли к борьбе», в чем Виль Быков видел стержень характера и ось его творчества.

Очерк о шторме у берегов Японии Джек сел и написал по настоянию матери, за очерк получил премию, что стало его первым литературным успехом, но мать не побуждала его уйти в море, он и в матросы нанялся, чтобы уйти из дома. Жены рядом с ним не было, когда по заснеженному перевалу он пробирался в толпе старателей на Юкон. Он бежал от семьи в край белого безмолвия. Вторая жена соответствовала избранному им идеалу любовницы, соратницы и сотрудницы, они вдвоем многое повидали, вместе пережили немало счастливых часов, он писал книгу за книгой, а она исправно перепечатывала рукописи, но «Зов предков» и «Белый клык», а также лучшие юконские рассказы «Костер» и «Любовь к жизни» были созданы до разрыва с семьей.

Написал бы он «Мартина Идена» и «Мексиканца», не уйди он от первой жены и двух дочерей? Автобиографический роман «Мартин Иден» вобрал опыт его ранних лет и отразил переломный момент – разочарование в успехе и славе. А «Мексиканец»… Был у меня среди неуправляемых студентов один, совершенно неуправляемый. С ним я никак не мог найти контакта, но как-то однажды он упомянул, что увлекается боксом, и я ему дал задание прочитать «Мексиканца» и выразить свое мнение о прочитанном. Через пару дней парень явился на занятия с горящими глазами: «Дайте мне ещё рассказ, вроде этого!» Второго такого рассказа революция в Мексике Джеку Лондону не подсказала. Он сменил вехи, стал писать о мексиканцах как о народе недоразвитом, инфантильном, нуждающемся в попечении со стороны нации цивилизованной, которая на самом деле намного моложе мексиканцев.

Что же получается? Первые двадцать девять лет жизни – это неустроенное, полусиротское детство, бродяжническая юность, женитьба не по любви и двое детей, борьба за вхождение в литературу, увенчавшаяся триумфом, но и разрывом с семьей, а затем, как выражаются биографы, с ним что-то случилось, и последние одиннадцать лет жизни и желанного чувственно-делового союза – растущая слава и увеличивающиеся благосостояние, но и неуклонное угасание. «Излучает здоровье», – написал корреспондент, встретившийся на Гаваях со всемирно известным Джеком Лондоном. Стоит посмотреть на сделанную в то время фотографию, чтобы убедиться: «излучает» симптомы болезни, которая его и прикончила. Его хотели видеть воплощением своих героев. Каких именно? Твердо стоящих на земле или же беспочвенных мечтателей?

Ко всем антиномиям добавлю ещё одну, которую я увидел, посетив его мемориальный заповедник в Лунной долине, где он строил свой замок – Дом Волка. Путешественник на море и на суше, рыбак, охотник, по его собственным словам, любитель открытых пространств стремился под крышу, а под крышей выделял себе комнатку, будто хотел забраться в нору: недуг или нелепость, что бы это ни было, во всяком случае – странность. «Моряк в седле», – так Джек Лондон сам определил себя и свою основную особенность – несуразность.

У Джека Лондона не периоды творческого подъема и упадка, как обычно у писателей, – у него разные периоды приходились на одно и то же время. Полярные по настроению романы «Мартин Иден» и «Время не ждет» написаны следом друг за другом. О сведении счетов с жизнью Джек Лондон начинает настойчиво рассуждать за три-четыре года до кончины и в те же годы занимается устройством своей пасторальной Утопии. Вкладывает огромные деньги в строительство замка, приобретает и разводит породистых домашних животных, особенно свиней (его с поросятами на руках сняли в кино за неделю до смерти), выписывает из Англии дорогостоящего чистопородного тяжеловоза, а тот неожиданно пал и, по мнению биографов, утрата драгоценной лошади (у него были деловые планы, связанные с этим племенным жеребцом) усугубила предсмертную депрессию страдавшего и без того бессонницей, больными почками, желудочным расстройством, закупоркой кровяных сосудов, отечностью суставов, тошнотами, водянкой, артритом, прыщавостью, ревматизмом, геморроем и уремией.

Джек Лондон предсказал свой конец и предвосхитил финал фильма «Гражданин Кейн»: пожар, пожравший Дом Волка, – это последние кадры фильма, дым из трубы особняка, который построил Кейн. Смерть или самоубийство? Спорят и, возможно, никогда не перестанут спорить о невольном или же добровольном уходе из жизни писателя-жизнелюба. Смерть пришла внезапно, но уход из жизни начался задолго до физического конца. Джек Лондон пред-описал свою добровольную гибель в романе «Мартин Иден», и никто не привел столь убедительных доказательств самоубийства, как те, кто самоубийство отрицали. Вторая жена, Чармиан, которую он называл товарищем (чему в отношениях с женой подражал советский классик Вс. Вишневский), настаивала, что муж её не покончил собой. Можно бы ей верить, но она преследовала цель практическую. Страховку не выплачивают за самоубийц, а жизнь знаменитейшего писателя была застрахована в двойном размере.

Какую бы цель ни преследовала Чармиан, она подробно описала самоубийственный образ жизни её мужа, особенно противопоказанное ему питание, которого он упрямо придерживался. В последний ужин Джек Лондон заказал и съел для него наивреднейшее – жаренную утку по-корейски. Запечатлела Чармиан и слова, последние слова, что она от него услышала, когда, закончив их вечерний разговор и отправляясь, как оказалось, на последний ночлег, он произнес: «Ну, вижу, ты без меня не пропадешь». Следующим утром Джек Лондон был мертв. Причиной смерти записали уремию.

Была бы у меня возможность поговорить с Вилем Быковым, я бы у него спросил, в чем же заключалось что-то случившееся с Джеком Лондоном. До двадцати девяти лет жизнь ставила над ним свои эксперименты, которые он с успехом выдержал, а с тридцати до сорока всемирно прославленный писатель ставил эксперименты над собственной жизнью, и жизнь с ним расправилась.

Противоречивость – слово есть во всех биографиях Джека Лондона. Впрочем, с оговоркой: был противоречив, как всякий человек. Но он был ещё и писателем! Старшая дочь Джека Лондона, книгу которой перевел Виль, сохранила счастье редких встреч с отцом, но она же сохранила память о его безжалостности. Ушедший от жены Джек Лондон на глазах у малолетней дочери требовал от брошенной им матери его двоих детей не выходить замуж вторично. Причины остались неясны для девочки, свидетельницы тяжелого разговора, одно было ясно: отца не устраивал новый брак жены, он требовал, чтобы разведенная жена оставалась одинокой. Какими бы ни были практические причины (очевидно, деньги), но по-человечески то была жестокость.

На крыльях славы взлетел Джек Лондон одновременно с полетом братьев Райт. Вышел его роман «Зов предков» и впервые поднялся в воздух управляемый летательный аппарат, одни и те же газеты сообщали о двух событиях на первых страницах. Смерть Джека Лондона в газетах была первой новостью, во вторую очередь – кончина Австрийского Императора.

На закате своих недолгих дней Джек Лондон, протестант, революционер, вернулся к идеалу домашнего уюта, от которого бежал, разрывая свой первый брак. Всю жизнь говоривший о революции, Джек Лондон оказался худшим врагом революции: на словах бунтарь, а судя по образу жизни, конформист. Об этом в мемуарах, которые перевел Виль, и написала старшая дочь, и то же самое противоречие уловил читатель, точнее, слушатель, Ленин. Угасающий вождь революции прослушал в чтении жены два рассказа. Понравилась обреченному Ильичу стоическая «Любовь к жизни» – это было известно. Не понравился второй рассказ, какой – того не доискивался даже Dr. Bykoff. Пытаясь уточнить, какой рассказ, кроме «Любви к жизни», прослушал Ленин, позвонил я в Горки Ленинские. «Сейчас посмотрим, – отвечают, – книжка на кровати так и лежит».

В первом рассказе – борьба, которую ведет золотоискатель, забывающий в конце концов о золоте, во втором, под названием «Потомство МакКоя», – капитан, подрядившийся доставить груз и думающий о долге перед хозяином. Первый рассказ – талантливое развитие конрадианского мотива, второй – тоже конрадианский рассказ, но всего лишь подражательный и по настроению конформистский. Так я и написал: два Джека Лондона, согласно Ильичу. Однако следовать ленинской оценке мне запретил, кто бы вы думали? Анатолий Софронов! Советский из советских писателей, главный редактор «Огонька», заказал мне юбилейную статью. «Это что же получится? – строго обратился ко мне Анатолий Владимирович.

– После твоей статьи я должен буду в приложении к журналу не двенадцать, а шесть томов издавать?». Вот что значило мнение Ленина, но увидел я, чего при советской власти больше видеть не пришлось: редакторский карандаш расправился, нет, не с моими – с ленинскими словами.

Уже двенадцать лет мы с женой смотрим на холмы, где жил Джек Лондон – с первой женой и двумя дочерьми. Недолго жил, но тогда вышел «Зов предков» и пришла к нему слава, уже не покидавшая его. Дня не проходит, чтобы я не заглядывал в его книги. Он смотрит на меня с обложки в советское время вышедшего сборника, в котором есть переводы моего отца. По-моему, нет более американского американца, чем Джек Лондон, изучению которого посвятил свою жизнь мой старший соученик Виль Быков.

Энциклопедия обманов. Памяти Белл Сильвестер (1914–2016)

«Чтобы не врамши, таких не видал».

«Приключения Гекльберри Финна».

Белл Сильвестер, вдова Арнольда Сильвестра, библиотекарша из Фрипорта в штате Нью-Йорк, организовала мне лекцию о Марке Твене. Некоторые слушатели вставали и уходили, но это не было откликом на мои слова, – то был протест против высказываний Марка Твена, которого я цитировал.

Лекция была публично объявлена и ради рекламы библиотечный листок преувеличивал, обещая, что «русским исследователем будут проанализированы романы, рассказы и очерки Марка Твена». Городская газета оповестила скромнее: речь пойдет о «Приключениях Гекельберри Финна»[257].

Почему Белл, отличавшаяся неистощимой инициативностью (продолжала работать, не дожив двух недель до ста двух лет), предложила высказаться о Марке Твене «чужаку»? История такова. Согласно двустороннему проекту «Марк Твен и Россия», мы с Александром Ващенко и Сергеем Чаковским привезли в США выставку его русских изданий. Нас интервьюировали, и в прессу попал мой рассказ о том, как во время войны мать мне читала, а потом я и сам читал «Приключения Гекельберри Финна». Профессор Роберт

Хирст, директор многотомного и многолетнего университетского предприятия «Библиотека Марка Твена», включил мой рассказ в комментарии к роману, издание которого они готовили.

«Приключения Гекельберри Финна» переиздавались несметное число раз, но лишь издание в «Библиотеке Марка Твена» называется единственно-надежным (the only authoritative). Почему? Потому что было подготовлено на основе наконец-то найденной полной рукописи знаменитейшего творения Марка Твена[258]. Рукопись, за которой долго и безуспешно охотились, была обнаружена на чердаке в штате Виргиния у дальних родственников писателя.

Прибавлю ещё один изворот судьбы. В родстве с Марком Твеном состоял и мой друг Труман. Тут, мне казалось, и следовало искать причину, почему рукопись оказалась на чердаке, спрятанная родственниками от самих себя и от соседей. Свою догадку я высказал Роберту Хирсту, он усмехнулся: «На родственную связь с Марком Твеном посягает множество людей». Действительно, претендентов на родство с американским классиком даже больше, чем участников ленинского субботника, помогавших Ильичу нести бревно, а их число за годы советской власти выросло до нескольких сотен. Но Труман, свойственник писателя по материнской линии, поведал мне об именитом родстве без хвастовства, упомянул лишь однажды и как-то нехотя. У Конни, его жены, я спросил, в чем причина такой застенчивости. Удивляясь моей недогадливости, Конни ответила: «Ну, как же! Ведь Сэм опозорил семью – сбежал из дома». «Сэм», то есть Сэмюель Клеменс, шестой сын Джона Клеменса, действительно сбежал. Ему было восемнадцать лет, в двадцать восемь он стал Марком Твеном. Но семья, как видно, продолжала считать себя опозоренной, почему рукопись и оказалась на чердаке, спрятанная от людских глаз.

Гек Финн – спутник всей моей жизни, роман читаю и перечитываю. Обычно, как бывает, если читать зарубежную классику на месте, читается иначе. Что мне с младых ногтей казалось эпопеей дерзких и рискованных мальчишеских проделок, то, оказавшись в Америке, я понял, почему Генри Льюис Менкен и Эрнест Хемингуэй отвели этой книге совершенно особое место. О разнице читательского восприятия я и докладывал моим слушателям. Энциклопедия обманов и самообманов – вот что такое эта книга. «Которые бы совсем не врамши, таких не видал», – в самом начале говорит Гек и дальше рассказывает о всевозможных надувательствах, начиная с воровства и кончая искусством, о котором Гек делает вывод: «И тут обман», – всего лишь иллюзия всамделишности.

Одновременно – неприятие правды, высказать которую пытается один-единственный из персонажей, доктор Робинсон, но правде не хотят верить. Простодушные сестры готовы доставшееся им наследство отдать двум жуликам, которые прикинулись братьями их покойного отца. В ответ на предостережение, сделанное доктором, верным другом покойного, старшая из наследниц тут же, с вызовом, вручает деньги проходимцу, а тот снисходительно обращается к предсказателю: «Доктор, когда нам станет плохо, мы пошлем за вами». А Гек?

Он подсовывает Духу Правды фальшивую монету, приговаривая: «Для Духа сойдет!». Подсовывает и сам же верит тому, что ему предсказывает им обманутый всеведущий дух. Сцена капсулирует представления Марка Твена о своих соотечественниках-простаках, тех и других, обманываемых и обманывающих. Ни тем, ни другим не приходит в голову, что у всего есть двойное дно и за всё, за наивную доверчивость или за наглое надувательство, приходится расплачиваться. Обманщик верит самообману – ситуация в нашей традиции равна по символической выразительности «Сну Обломова», что есть, выражаясь евангельски, камень преткновения на нашем пути, и нам не нравится, если со стороны указывают на наши не самые привлекательные свойства.

Марк Твен воссоздал особенность соотечественников, которой американцы сами же дали название – жить в отказе, to live in denial, и я говорил не своими словами – цитировал. Но мои слушатели всё равно вставали и уходили. После лекции я услышал от Белл: «Перебарщиваешь».

Откровение дочери. Памяти Джилл Саммерс-Фолкнер

«Сама не знаю, почему я вам не ответила».

Джил Саммерс-Фолкнер в разговоре.

Дочь Фолкнера не ответила мне, хотя обычно на такие посылки отвечают просто из вежливости. Отправил я ей, лошаднице, набор «лошадиных» фото-портретов, сделанных Алексеем Шторхом.

Портреты – ослепительные. Отправил, когда мы готовились к симпозиуму «Фолкнер и Шолохов», который должен был проходить в Москве и на Дону, в станице Вешенской. Американская сторона нам сообщила, что в их делегацию включена дочь Фолкнера, сообщили и просили, помимо основной программы, показать ей наших лошадей, если только это возможно. Возможно?! Уж что-нибудь ещё, а лошадей покажем! Начал я показ с посылки Лёшкиных фотографий.

Однако дочь не приехала. А мне хотелось у неё спросить, почему её отец, любитель верховой езды, но ездок неважный, рисковал, садясь на строптивых лошадей, которые были ему не по рукам, он упорствовал, что и оказалось причиной его тяжелого падения, а в итоге – смерти. Об этом ещё нельзя было прочесть в книгах биографов, а нам с женой наши догадки подтвердил ездивший с ним на парфорсные охоты его приятель. умелый всадник, с которым у нас был откровенный разговор[259].

Почему же дочь мне не ответила? «А ты на себя посмотри!» – я подумал, когда мы встретились уже в Америке: вылитый Фолкнер во власти своего упрямства. Встречу с дочерью писателя американцы устроили моей жене, автору книжки о Фолкнере. Сделано это было в порядке исключения – Джил избегала фолкнеристов. Мне разрешено было при беседе присутствовать с условием вопросов о литературе не задавать, о лошадях – пожалуйста! Но едва успели нас друг другу представить, как дочь Фолкнера сказала: «Писательницей была моя мать». «А ваш оте…» – чуть было не выпалил я, но вовремя сдержался и просидел всю беседу с открытым от изумления ртом.

Слова дочери выдавали её неприятие не только фолкнеристов, истолкователей её отца, которые, как видно, не знали и знать не хотели ей слишком хорошо известное. У неё был собственный счет к отцу. Есть документальный фильм о Фолкнере, высказываются знавшие его, высказывается и дочь, осуждая отца за безжалостное отношение к близким. «Папа, не порти мне день рождения», – просила она отца, начинавшего очередной запой. «Кто помнит о дочери Шекспира?» – последовал риторический вопрос.

Творческое упрямство Фолкнера – дилемма 20-х годов, когда он мечтал войти в литературу и сделать выбор: становись рядовым традиционалистом, либо пробивайся в лидеры авангарда. Традиционалистом он был слабым, оставалось пробиваться в авангард.

Между тем супруга писателя написала роман, Фолкнер роман разругал, Эстелл рукопись уничтожила. Из биографов Фолкнера ни один семейно-творческого конфликта не раскрыл до конца. В одной из биографий об этом ни слова, в другой говорится, что роман не приняли в том издательстве, где пытались печатать Фолкнера, а он будто бы просил издателей роман прочитать. Больше ничего об этом неизвестно. Думаю: Эстелл обладала повествовательной способностью, которой Вильям Фолкнер не обладал, и потому приказал жене уничтожить написанное. А дочь держала сторону матери.

Мученик творчества

«Он умер недооцененным».

Из некролога Дэвида Марксона.

«Своего папочку я не читаю», – услышал я от дочери Дэвида. С её отцом, последним литературным могиканином творческого квартала Гринвич Вилледж, мы дружили больше двадцати лет. Это был писательский подвижник, отличался невероятной скромностью, говорил: «Душа у меня не того масштаба, что была у Фолкнера». В том-то и беда, что образцом ему служил Фолкнер. В отличие от Фолкнера мой друг был талантлив как повествователь, но таланта у него хватало на криминальные романы, а этого недостаточно, чтобы считаться серьезным писателем. Самым знаменитым литературным персонажем нашего времени считается Шерок Холмс, но его создатель Конан Дойль и то не сумел пробиться в серьезные писатели, Дэвид Марксон взялся писать «серьезно» – неудобочитаемо, следуя за Уильямом Гэддисом, а Уильям Гэддис следовал Малькольму Лаури. Отвечая на мою просьбу указать что-нибудь увлекательное, Дэвид назвал неудобочитаемые «Узнавания» Гэддиса и неудобочитаемый роман Лаури «Под вулканом». Мой друг, способный писать интересно и живо, оказался околдован, попал под гипноз, стал похож на человека безгрешного, ни в чем не повинного, однако он зачем-то наговаривает на себя, признаваясь в преступлении, которого не совершал, – другого сравнения подыскать я не мог.

Славы Дэвиду Марксону при жизни не организовали, в списки для обязательного чтения не включили. В букинистическом, где я пользовался неограниченным кредитом, его серьезные книги, нигде не востребованные, лежали штабелями. Но у продавцов он пользовался поклонением. Профессионалам-книжникам, видно, приелись всякие книги, и от пресыщения они предпочитали всем писателям того, которого никто не читает. О моем друге букинисты так и сказали: «Это же самый значительный современный автор». Хотел я другу доставить радость, и ему написал. Он сразу откликался, а тут ответа всё не было. Позвонил по телефону – без ответа. Узнал из газет: затворник Гринвич-Вилледж был найден мертвым в своей одинокой квартире. Посмертно его неудобочитаемые единомышленники стали ему организовывать славу. Станут ли его читать, не знаю, но будут изучать, вычитывая значения из неудобочитаемого и понимая непонятное.

Позорных слов не забываю

«Праздник жизни. Беседы о бессмертии и бесконечности».

Книга Нормана Козенса.

Норман Козенс возглавлял американскую делегацию на последней двусторонней встрече советских и американских писателей. Состояла делегация из тогда ещё живых классиков литературы США: Артур Миллер, Аллен Гинзберг, Уильям Гэддис, соавтор знаменитой пьесы «Пожнёшь бурю» Джером Лоуренс, Луис Окинклосс и Гаррисон Солсберри (называю ушедших). Фигуры первого ряда приехали стеной встать на защиту очередной жертвы тоталитарного режима и спасти мученицу-поэтессу.

«Должен подумать, что мне сказать», – перед началом встречи услышал я от Артура Миллера. Едва ли ему требовалось долго думать, но американцу хотелось лишний услышать, что можно сказать в ответ, когда сказать нечего.

«Какая же она поэтесса?» – лепетал глава нашей делегации, известный публицист, бывалый дипломат, опытный переводчик – беседу Сталина с Мао переводил! Поэтесса плохая? Нет, имел он в виду, что не состояла она в писательском Союзе и, по-моему, сам сознавал, насколько это был жалкий лепет. Опубликовать бы, вместо оправдания наших глупостей, стихи поэтессы, написал бы, скажем, Сева Сахаров рецензию, и пришлось бы, я думаю, скорую помощь вызывать, чтобы поэтессу выводить из обморока или, чего доброго, вынимать из петли. Уж, конечно, не на мученический костер возводить. Однако проделали затверженные глупости и в очередной раз остались в дураках.

Накипавшее чувство бессилия выместил я на главе американской делегации: обидел его. Извиниться перед ним извинился, и мое извинение он принял, но обидеть – обидел, не представляя себе его значение. Всё, что я знал о нем: главный редактор еженедельника «Сэтердей Ревью» («Субботнего обозрения»), но чего тогда не знали – он служил посредником между Кеннеди и Хрущевым в момент Каррибского кризиса. Это Норман Козенс исполнял миссию, которая без его имени сделалась легендарной, и её стали приписывать разным людям, либо разные люди сами приписывали миссию себе, как множество людей напрашивались Ильичу, чтобы нести бревно, или претендовали на родство с Марком Твеном. Норман Козенс передавал письма, которыми обменивались главы сверхдержав, и тотальная катастрофа была отвращена. Этого человека я оскорбил.

Наша дискуссия вращалась вокруг Ирины Ратушинской, американцы настаивали на предоставлении ей свободы творчества. Для нас это была заведомо битая карта: поэтесса сидела в тюрьме, её запрещали, приговаривая к бессмертию. Возразить было нечего. Когда же Норман Козенс завел разговор о «прославлении жизни»[260], я взорвался, обвиняя его в том, что он разводит непрофессиональную болтовню. «Может, и верно, что ты говорил, но так нельзя», – сказал мне Аллен Гинзберг. Может, и верно – согласие относительное, но такие сигналы получал я и от Симмонса, и Уэллека – едва ли не от каждого нашего партнера-противника. Каждый из них давал знать, что он не как все, у него есть своя, домашняя борьба. Гинзбергу было тоже невмоготу слушать рассуждения о вечной жизни, но есть рамки приличия.

Закричал я от отчаяния, не зная, что у Козенса уже определили рак. Сразу после дискуссии подошёл к нему и попросил простить мою грубость, он (мировой миротворец!) ответил без улыбки и без раздражения: «Извинение принято». Если на том свете увидимся, попрошу прощения ещё раз.

Разговоры с американскими писателями

«Десяти минут не наберется, чтобы у нас в доме говорили по-правде».

Артур Миллер. Смерть коммивояжера.

«Кого из американских писателей вы знаете лично?» – когда в 70-х годах меня об этом спросили, я ещё не знал никого. Присутствовал

как переводчик во время беседы Анисимова с Майклом Голдом, но от себя, кроме «Здрасте», не произнес ни слова. Был на лекции Курта Вонегута. Видел и слышал Карла Сэндберга и Роберта Фроста, Ирвина Стоуна и Эрскина Колдуэлла, Филиппа Боноски и Альберта Мальца, Джона Стейнбека и Джона Апдайка. Апдайк запомнился ответом, когда Елистратова спросила его, как он относится к Джойсу. «Джойс – гора, я холмик в её тени», – ответил молодой писатель. Стал с годами не просто маститым, его почитали, о нем высказывались как о литературном колоссе, и чем больше высказывались, тем отчетливее проступала неясность его положения в американской литературе.

В 80-х годах узнал Сола Беллоу, Гора Видала, Уильяма Гэддиса, Э. Л. Доктороу, Нормана Мейлера, Луиса Окинклосса, Уильяма Стайрона, Роберта Стоуна, Стадса Теркела и немало других – называю ушедших. Ушли они один за другим, целое поколение. Читая их некрологи, я замечал закономерность, которую Гор Видал успел отметить: «Фигура писателя заслоняет его произведения». Поступкам ушедших писателей, особенно скандальным поступкам, уделялось внимания больше, чем их книгам. Рассказывали, как по ходу телевизионной дискуссии Гор Видал чуть не подрался с Уильямом Бакли, а Норман Мейлер едва не зарезал свою жену… Их книги упоминались, а то и не упоминались.

Гор Видал, выступая в Москве на Культурном Форуме, удивил тем, что сам себя рекомендовал как выдающегосяроманиста. Сейчас читаю его биографию, где сказано, что если его продолжают читать, то как эссеиста, а эссеист он безусловно выдающийся. В этом жанре он мало известен за пределами своей страны, но для читающих американцев собрание его эссе – живая летопись Америки за полвека. Эссе написаны по поводу новых книг, новых фильмов или текущих событий, однако всякий раз Гор Видал, автор исторических романов, обращался к прошлому страны и наводил некоторый порядок в представлениях своих современников-соотечественников о том, как и что оно на самом деле было. Таков и вышедший в 1978 г. его роман «1876» – о подтасованных президентских выборах. Через два десятка лет его повествовательному искусству стала подражать действительность, выборы 2000 г. оказались невполне конституционными, дело решал Верховный Суд, действуя в свою очередь небеспристрастно, в результате президент оказался не избран, а назначен.

В романах Гор Видал говорил, так сказать, образами, которые надо понимать применительно к современности, в очерках высказывался прямо о том, что было и что ушло, что осталось и что все-таки изменилось. По мере того как Гор Видал приближался к своему концу, он все решительнее утверждал, что стало ещё хуже. У нас, если бы кто-то взялся писать в таком духе о своей стране, от восторга или возмущения сошли бы с ума, а в Америке пожали плечами

Норман Мейлер надписал книгу для моего сына-студента, которому как корреспонденту молодежной газеты было разрешено присутствовать на Форуме. Предложили мы Норману Мейлеру две книги на выбор – его первый, принесший ему славу роман «Нагие и мертвые» и недавно вышедшую «Песнь палача», очевидно слабый. К просьбе знаменитый писатель отнесся доброжелательно и серьезно. Книжки, обе карманного формата, положил на ладони, как бы взвешивая. «Это моя первая», – тихо произнес он, словно напоминая самому себе, что первая осталась если не последней, то единственной, сочтенной значительным литературным явлением. Профессор литературы, ветеран войны Пол Фасселл назвал Нормана Мейлера «лучшим из лакировщиков военной реальности, приемлемой реальности». На Мейлера продолжали сыпаться премии, критики утверждали, что «Песнь палача» – его шедевр, но себя обмануть он, возможно, не хотел, однако надписать «Нагие и мертвые» – признать тщету последующих усилий. Надписал «Песнь палача». В моих глазах это символ, обозначающий писателя, способного создать не более чем одну книгу, а дальше пользующегося своей славой.

Сол Беллоу выступил с публичной лекцией в Университете Адельфи, когда я там преподавал. «Удовольствие от чтения» – название лекции. Нобелевский лауреат оплакивал упадок читательского удовольствия – очередной Иеремия, но, в отличие от библейского пророка, плакал на руинах града, какой сам же помогал разрушать. В большинстве романов Сола Беллоу манера повествования не отличается чрезмерной затрудненностью, романы его превознесены до небес не только критикой, но и читающей публикой. Все-таки среди похвал прорываются отклики «Длинновато и трудновато». Сол Беллоу, несомненно, рассчитывал, что читатели за него потрудятся, и даже критики истолковали не без труда «Дар Гумбольдта», его opus magnum, главное творение. В некрологах назывались его романы, о чем романы? Получалось так, что персонажи Сола Беллоу отличались от уже известных в американской литературе ситуаций и типов национальной окраской, были евреями, переживали неприкаянность, неустроенность, запутывались в беспорядочном сексе, были терзаемы нелепыми браками и мучительными разводами, – всё, известное по романам Джона Стейнбека и рассказам Джона Чивера.

Стадс Теркел, потомок российского еврея-портного, был лит-записчиком, орудием творческого труда ему служил магнитофон. Литзаписчик надежный, объективный, одну за другой он выпускал книги-репортажи о том, как американцы высказываются о работе, о расовых отношениях и о других проблемах или сторонах повседневной жизни. Премию он получил за книгу под названием «Хорошая война» – отзывы американцев о Второй Мировой. Хорошая в данном случае значит и справедливая, то или другое значение, но для людей за океаном то была совершенно другая война, и объяснить им разницу невозможно. «И у нас тоже все было по карточкам!» – возразила моих лет американка, когда я попытался рассказать, как у нас было со снабжением. Тоже? Всё равно, что ребенку толковать о том, что такое груз преклонного возраста и почему не можется мне, когда наша двух-с-половиной-летняя Фиби-Федоровна требует, чтобы я вместе с ней прыгал и скакал на одной ножке.

Читаю партнера по Двусторонней Комиссии Пола Фасселла, ветерана, изучавшего литературу о войне. Познавший войну из первых рук, он говорит: «За последние пятьдесят лет война, в которой участвовали союзники, была до неузнаваемости санобработана и романтизирована людьми чувствительными, помешанными на патриотизме, неосведомленными и жаждущими крови». Позволю себе добавить: и не желающими знать, что такое война. Наша хорошая знакомая и прекрасный человек присоединилась к демонстрации своих соседей, требующих убрать надмогильные памятники на соседнем солдатском кладбище. Кресты попадаются им на глаза каждый раз, когда они едут на работу и с работы. Наша знакомая так и сказала: «Не хочу этого видеть!». Пол Фасселл делает вывод: «Америке, которую не бомбили, смысл и значение войны остаются недоступны. Забыты, уж какие ни были, понесенные потери и пережитые лишения. У американцев до сих пор нет понимания Второй Мировой войны, нет зрелого осознания, что это было такое. Если бы не смелость телевидения и честных журналистов, то пресса и реклама ловкими приемами сумели бы обсахарить картину и Вьетнамской войны»[261]. Пол Фассел был участником наших симпозиумов, а когда он приехал в Москву, то попросил достать ему солдатские сапоги: «Надену и буду ходить по университету».

Читая курс «Литература о войне», я убедился, что для студентов война – это кино, они и кино понимали превратно. «Почему солдаты сражаются?» – спрашиваю, показывая фильм по роману Ремарка «На Западном фронте без перемен». «У них адреналин повысился!» – ответ хором. Ради того чтобы они все-таки почувствовали человеческую цену войны, я пригласил выступить отставного полковника, ветерана Второй Мировой. Рассказывал ли он о боях и смертях? Полковник знал, что их проберет. «Ребята, – говорит, – нам каждый день давали один и тот же суп». Тут кое-кто из студентов, по-моему, едва не лишился чувств.

Преподавателей вызвали в учебную часть и предложили откровенно поделиться своими трудностями. Пришла моя очередь, и я сказал, что у студентов нет представления о том, что такое тяготы и страдания. Следующий из преподавателей возразил: «Наши студенты имеют представление о том, что такое тяготы и страдания». А преподаватель воевал во Вьетнаме. Что же его побудило возразить мне? Похоже, он не хотел, чтобы его студенты имели представление о страданиях, а преподаватель театрального отделения не хотел, чтобы студенты, с которыми он готовил постановку «Вишневого сада», понимали, что будут играть пьесу о нежелании понять происходящее.

Питер Устинов, русского происхождения английский писатель и актёр, связанный с Америкой, не пожелал даже говорить со мной после того, как, очевидно, прочитал моё предисловие к нашему изданию его книги[262]. Привязанность к России вместе с критикой Запада сказывалась в его творчестве, о чём я и написал. Не мне оценивать мной написанное, но писал я с обычной целью: определить, а писатели, опыт учит, простят и ругань, и ложь (легче оспаривать), но определением наживешь себе врага: всякий писатель думает, что он есть нечто иное. Ещё шла холодная война, и, как я поздно понял, приятие со стороны советского критика могло Сэру Питеру просто навредить. Неуместно было рассуждать о том, что в нём сказывается русский, когда его собирались возвести в английское дворянское звание. Петр Ионыч, он же Сэр Питер, встретил меня каменным выражением лица и брошенной сквозь зубы фразой «Уж вы и написали…». Разве неправда мной написанное? Спросить не успел, не лицо, хотя бы и каменное, спина была передо мной. Такова участь критика, вредное свойство ремесла.

Целая история отношений с Уильямом Гэддисом. Приехал он в Москву, и я его встретил в аэропорту, держа в руках его роман «Узнавания». Не мог же я автору сразу сказать, что его роман – неудобочитаем! Но в журнале «Иностранная литература» задумали опубликовать его новый и тоже неудобочитаемый роман «Американская готика», прислали мне роман на рецензию. Рецензия – внутренняя, Гэддис и не узнал бы, что роман я «зарезал», но меня грызли кошки, и я ему сам об этом сказал.

В некрологах, посвящённых Артуру Миллеру, был ясен и неоспорим ответ на вопрос, что же он создал как писатель. Его персонаж, служащий розничной торговли Вилли Лоуман, обрел статус провербиальный и, как у нас Василий Теркин, ступил за пределы переплета. Мои американские сотоварищи, зараженные отождествлением сложного содержания со сложностью изложения, говорили мне, что «Смерть коммивояжера» прямолинейна и чуть ли не примитивна, а пьеса с благородной простотой показывает трагедию, вырастающую из мелочей быта. Вилли Лоуман (Низкородный) – один из многих, его мечта о благополучии (а в этом заключается американская мечта) не состоялась. Под занавес над могилой мужа, наложившего на себя руки, чтобы страховкой возместить кредит, овдовевшая супруга вопрошает: «Зачем же ты ушел? Ведь мы свободны от долгов, мы свободны…» Горькая истина выражена по-чеховски: «Так же просто и так же сложно, как в жизни».

Снят на пленку рассказ Артура Миллера о том, как «Смерть коммивояжера» впервые восприняли зрители. Когда опустился занавес, воцарилась мертвая тишина, и не потому, что пьеса не понравилась, а потому что зрители были ошеломлены, увидев себя, как они есть. Своим студентам я из года в год показывал конгениальный пьесе фильм с Дастином Хоффманом, и эффект, особенно сцены отца с сыновьями, был тот же самый: звенящая тишина. Когда старший бросает отцу упрек в непрерывном вранье ради оптимизма, мне казалось, я слышу дыхание двадцати пяти душ. Студенты, которые обычно ничего ни слушать, ни смотреть не хотели, видели свою семью, где минуты не наберется, чтобы прозвучало правдивое слово вместо «Все хорошо, всё хорошо…»

«Артур Миллер – последний выдающийся пролетарский писатель», – сказал мне профессор-историк Джон Стерн, видевший премьеру «Смерти коммивояжера». Главную роль в первой постановке играл Ли Кобб, актер другой типажности, чем Дастин Хоффман, но тоже – актер, думаю, его не забыли и наши зрители, видевшие фильм «Двенадцать разгневанных мужчин», в котором Ли Кобб (присяжный, настаивающий на обвинительном приговоре), по-моему, переигрывает Генри Фонду, исполняющему в фильме главную роль. Коммивояжер у Хоффмана жалок и слаб, а Ли Кобб был крупным, могучим, и тем страшнее выглядел его крах. Об этом рассказывал Стерн, и его впечатление я мог проверить: сцены из спектакля сняты на пленку.

Среди писателей уходящего поколения Артур Миллер, мне кажется, – единственная полноценная литературная величина. Один из признаков настоящего успеха: он не преувеличивал своего значения или, лучше сказать, не завышал своего литературного статуса. «Вы встречались с О’Нилом?» – спросил я у него о первостепенной фигуре из поколения предшествующего. Нет, он Юджина О’Нила не встречал. Было договорено, что позвонит ему, однако даже телефонного разговора не могло состояться. Позвонить позвонил, но классик был слишком болен, чтобы взять в руки трубку. «Мне слышался его голос», – сказал Артур Миллер с чувством удовлетворения: удалось установить связь с могиканином 20-30-х годов.

Предшествующее поколение состояло из фигур иного калибра, чем писатели послевоенные. Но пьесы Юджина О’Нила в сущности lesendramas, пьесы для чтения, давно стали бременем театра, не ставить их нельзя из уважения к устоявшейся репутации, их время от времени ставят, восхваляют, и с облегчением от них избавляются до следующего раза. Юджин О’Нил владел диалогом, но не драматическим действием – два дарования, которые не всегда совмещаются. Недавно в прессе было, наконец, признано: our worst great playwright, «наш наихудший большой драматург». В той же статье сказано, что если бы некоторые пьесы О’Нила шли без имени автора, их не стали бы смотреть (The New York Review of Books, 2017, May 25, Number 9).

У нас в 1920-х годах в Камерном театре поставили наиболее игральную «Любовь под вязами» («Похоть на природе»). Уже в 1970-х годах мой друг Виктор Сергачев, перешедший из «Современника» во МХАТ, задумал опять поставить ту же пьесу и попросил меня выступить перед актерами. Главную роль крепкого, словно вяз, ста-рика-снохача, должен был играть Болдуман[263]. Наверное, он бы сыграл хорошо, но пьеса, слишком местная, вне Америки становится вялой.

Читать Юджина О’Нила необходимо ради познания страны. Содержательный «навар» его пьес густ и питателен, хотя это произведения писателя, который понимал больше, гораздо больше, чем было у него таланта воплотить. Юджин О’Нил – драматический аналог Фолкнера. Неудобочитаемость фолкнеровских романов и неигральность пьес О’Нила продолжение их достоинства – содержательности. Перенасыщенное содержание составляет, выражаясь шолоховским слогом, кошмарная жуткость жизни. Выход – беспробудное пьянство, замутнение мозгов у персонажей и у автора. Дошел до деменции, телефонную трубку взять в руки не мог.

А Миллеру нечего было скромничать: он автор игральных пьес, «Смерть коммивояжера» и «Салемские колдуньи» шли и будут идти. Эти две пьесы для Америки, как для нас «Дядя Ваня» и «На дне», проблематика сугубо национальная и вместе с тем универсальная, вечная и всегда злободневная, у нас – тщета и опущенство, у американцев – погоня за успехом и ханжество. У Артура Миллера, в сравнении с Юджином О’Нилом, устремления были направлены иначе. О’Нил – стремился вглубь: копнуть, погрузиться и увязнуть. Артур Миллер старался черпнуть, выявить и прояснить. Он производил на меня впечатление человека внутренне устойчивого, физически и душевно здорового. Не помню, как у нас с ним начался разговор о Дилане Томасе, который стал знаменит благодаря пьянству и пьянством был загублен. «Надо знать, – сказал Артур Миллер, – как иметь дело с рекламой». Дилан Томас не знал: однажды появился на телевизионном экране в пьяном виде, это имело скандальный успех, из болезненного пристрастия сделали его опознавательный знак, поэт не протрезвлялся до конца своих недолгих дней.

У меня осталась в памяти интонация, с какой Артур Миллер произнес: «Надо знать», – твердое убеждение на основе безусловного опыта – принцип понимания вещей. Не хватило у меня смелости спросить его о Мерилин Монро, об их недолгом супружеском союзе, который стал даже сюжетом фильма. Но я слышал, как Артур Миллер отвечал другим на тот же вопрос, продуманно и спокойно. Мне он сказал: «Она как актриса была использована совершенно превратно». Увы, она была минус-актриса, но возражать я, разумеется, не решился. В голосе Миллера интонация была всё та же, не самоуверенности, а уверенности, проверенной опытом.

Тем более странной мне казалась личная претензия, которую знаменитый драматург не раз высказывал. Ему не доставало… чего? Приятия социального. И у кого? «Они нас всё равно не признают», – так он однажды выразился. Кто же эти они? Что ещё могло быть нужно писателю, который с тех пор, как он вслушивался в едва слышный в телефоне отзвук голоса старшего собрата, будто получая от него посвящение в драматурги, сам стал считаться живым классиком и пользовался славой всесветной?

«Высунувший свою змеиную голову», – так на последней встрече советских и американских писателей Артур Миллер упомянул своего преследователя сенатора Маккарти. Но со времен оскандалившегося Маккарти уже никто ни с какими дознаниями к Артуру Миллеру не смел подступиться, преследования начала 50-х годов сделали его на всю дальнейшую жизнь неприкасаемым. Чего же ещё? И что значат «они»? Хотел ли он стать своим у них, кого он так или иначе обличал то в попрании прав рядового гражданина, то в ханжестве, то в подлоге, то в прямом преступлении? Можно, уточняя определение, называть Артура Миллера прогрессивным, вместо пролетарского, но как он мог хотеть признания у непролетарских и непрогрессивных? И зачем ему такое признание?

Один наш известный прозаик, с которым я был хорошо знаком, взялся быть Секретарем Союза писателей, то есть сидеть в служебном кабинете от и до, участвовать в бесконечных собраниях и заседаниях, разбирать внутрилитературные конфликты, принимать не всегда почтенные «принципиальные решения», и на мой вопрос, охота было ли ему взваливать на себя такую нагрузку, дал объяснение практическое: «Никто не станет править мной написанного, Секретарь Союза сам отвечает за свои слова». А Миллер? Что ни напишет, то поставят на сцене, снимут в кино и напечатают. Однако он взвалил-таки на себя нагрузку, стал Председателем Американского ПЕН Клуба и, как Председатель, утверждал: «Мы не проводим политики правительства нашей страны». И проводил политику правительства своей страны, что кончилось скандалом политическим.

Возможно, из желания показать, что они его признали, Артур Миллер пригласил на заседание Государственного Секретаря Шульца, уж и досталось же председателю от пишущей братии! Такого жестокого разноса Артур Миллер, наверное, не испытывал на допросе, которому его подвергали члены Подкомитета по расследованию антиамериканской деятельности. Если Артур Миллер хотел щегольнуть и придать себе веса, то собратья писатели восприняли присутствие официального лица как досмотр со стороны Старшего Брата. Напортил же себе под занавес драматург, достойный бессмертия… В ту пору мы и познакомились.

День сюрпризов

«Это – для Мёррея».

Байрон.

Если заокеанские издатели Скрибнеры звались поголовно Чарльзами, то у британских печатников из семейства Мёрреев были разные имена, но перед читающей публикой каждый из них представал не иначе, как «Джоном Мерреем» – под очередным номером. Байрон просил передать рукопись своих мемуаров Меррею-Второму, и рукопись была сожжена в том самом камине, возле которого мы стояли с Мерреем-Шестым. Помещение издательства всё там же, в Лондоне на улице Эйбемарл, 50, сохранилось в нетронутости, можно подумать, что всё те же стены удерживают атмосферу далекой эпохи. Один американец (рассказал Шестой) вознамерился восстановить байроновские мемуары… из воздуха. Скептики его отговаривали: ведь слова вместе с пеплом улетели в трубу, уцелел лишь клочок от рукописи с ничего не значащим фрагментом фразы.

Немыслимо было публиковать мемуары в свое время, на это Байрон и не рассчитывал. «Не раньше, чем через много лет, когда уже никого из упомянутых не будет в живых», – писал он Второму. Но почему же мемуары решили уничтожить, а не сохранить их в тайнике? В качестве причин сами собой напрашивались признания поэта в грехах, в каких уж лучше не признаваться. Читавшие мемуары (всего два-три человека) обнаружили в них подробные и яркие (тем хуже!) описания поступков, на которые в стихах поэт только намекал, например, в строках, обращенных к сестре:

Хоть минули и счастье и слава,

И звезда закатилась моя,

Ты одна не взяла себе права

Поносить и тревожить меня;

Ты одна не шатнулась душою,

В нежном сердце твой брат не упал,

И любовь, столь ценимую мною,

Я в тебе лишь одной отыскал.

Перевод Ольги Чуминой.

Биографы Байрона, изучавшие историю уничтожения мемуаров, сошлись на том, что узкий круг причастных, выражая заботу о посмертной репутации поэта, на самом деле преследовал свои интересы. Ближайший друг поэта высказался за уничтожение мемуаров, которых он не читал, но заведомо знал, что личные признания всегда нескромны, скандал мог отразиться и на его репутации – члена Парламента. Издатель Меррей-Второй подозревал, что биограф поэта, Томас Мур, обладатель рукописи и единственный, кто противился уничтожению мемуаров, намеревается их сбыть издателю-конкуренту. Вот и решили, уж пусть лучше никому не достанется. Разодрали две переплетенные тетради и предали огню, остался клочок с обрывком фразы.

Однако на долю Джона Меррея-Шестого из байроновского рукописного наследия осталось предостаточно, он выпустил двадцать два тома переписки поэта, но ему всё казалось мало. «Ищите письма Байрона у вас в стране, ищите!» – повторял Шестой снова и снова во время нашей беседы, имея в виду, что осталось ещё много невы-явленных русских корреспондентов Байрона. Со своей стороны я рассказал, как ездил верхом через Иславское. Это – подмосковное село в имении Трубецких, где гувернанткой жила мимолетная любовь Байрона Клер Клермонт. Однажды проезжал я по косогору, по которому Клер прогуливалась. Загляделся на округу, упоминаемую в её дневнике, задумался, затянул повод, конь прянул назад, и поползли мы вниз, мы – с лошадью. То был «Зверь», но в тот раз «людоед» (так называют лошадей, бросающихся на людей) был потрясен моей небрежностью, прямо-таки ошеломлен, не сразу опомнился и не сделал попытки со мной расправиться. Стал я осматривать жеребца, не поцарапался ли он, а конь, глядя на меня, хмыкнул, будто хотел сказать: «Ну и ездок!».

Преследовал я, повествуя, особую цель. Было мне известно, что издатель многотомной переписки Байрона выпустил богато иллюстрированный том «Лошадь в искусстве». И книга была показана, но, увы, мой замысел реализовался не дальше пределов, обозначаемых проговоркой «И помажут, и покажут, а покушать не дадут». А книга головокружительная.

При упоминании Иславского Шестой насторожился. У Трубецких за обеденным столом англичанка изо дня в день слышала разговоры о Байроне, но никто не знал её тайны. Поэт, занимавший сознание русских хозяев английской гувернантки, был отцом её ребенка, девочки, угасшей в раннем возрасте. Клер Клермонт вращалась в кругу друзей и родственников Пушкина, находилась недалеко от села, которое наш поэт считал своей родиной – «мое Захарово», она часто слышала имя Pushkin, однажды написала в дневнике то же имя по-русски. Пела романсы на пушкинские слова, «Элегию» и «Черную шаль».

Дневник Клер Клермонт был издан не фирмой Мерреев, но Меррей-Шестой во время нашей беседы порывистым жестом открыл ящик своего письменного стола, откуда извлек копну волос цвета вороньего крыла, то ли парик, то ли натуральные волосы Клер Клермонт. Уточнять, что это за волосы, я не решился. На прощание Шестой повторил: «Ищите письма Байрона, ищите!».

Перевод дневника Клер Клермонт опубликовал академик Алексеев. Михаил Павлович доискался, что она и есть та самая Дочь Альбиона, предания о которой докатились до Чехова, начинавшего свою врачебную службу неподалеку, в Звенигороде.

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил…

«Всё бывает».

Мелвин Ласки.

В тот же день я без машины времени переместился на своих двоих в современность, в редакцию литературно-политического журнала «Encounter», где имел беседу с Мелвином Ласки, главным редактором. Редактор «Энкуантера» находился под большим впечатлением от визита Виталия Коротича, который некогда к нему же приходил отъявленным сталинистом, а недавно заглянул ярым сторонником буржуазной демократии, и они поговорили по душам. «Всё бывает», – комментировал Мелвин Ласки, известный своим утверждением, будто он понятия не имел о том, что издаваемый им журнал субсидируется Конгрессом борьбы за культуру, организацией, учрежденной и находившейся под опекой ЦРУ. Существует и негласная лига согласия под лозунгом «Волки волков не едят» и «Ворон ворону глаз не выклюет».

На правом и левом фронте

Эдит и Питер

«В конце концов Питера Диамандопулоса сместила государственная комиссия».

Эдит Курцвайль. «Полный круг. Воспоминания» (2007).

Ректор Университета Адельфи Питер Диамандопулос дал мне стипендию Фонда Олина – о нем я на предшествующих страницах вспоминал неоднократно, однако имени его, не желая ему навредить, не называл.

Эдит Курцвайль, ещё один профессор-стипендиат Фонда Джона Олина, символом своей судьбы избрала окружность. Но содержание книги её воспоминаний «Полный круг» скорее подсказывает сравнение с источником лучистой энергии. Сама Эдит пишет, что пробивная Скарлет О’Хара из романа «Унесенные ветром» занимала её воображение. Действительно, от Эдит, гонимой волной страшнейших событий ХХ века, судьба требовала той же неистощимой выживаемости. Дочь состоятельной и вдруг обездоленной еврейской семьи, её детство – вступление гитлеровской армии в Вену, где она родилась, автомобиль её деда был конфискован персонально для фюрера, у неё на глазах разыгрался венский вариант «Ночи разбитых зеркал» (Kristallnаcht). Австрия, Бельгия, Франция, Испания, Куба – волна несла четырнадцатилетнюю девочку и выбросила на американском берегу.

Благодаря Эдит я видел и слышал её друзей, американцев левого толка, перешедших направо, творцов троцкизма наоборот, не подрывающих, а укрепляющих утвердившийся порядок вещей, если и подрывающих, то в других странах: Ирвинг Кристол, Норман Подгорец и, конечно, Уильям Филлипс, муж Эдит, долголетний редактор «Партизан Ревью», органа антисталинского марксизма. Сколько раз оказывался я с глазу на глаз с Филлипсом, написал ему письмо о том, кто у нас был марксист, кто только назывался марксистом. Филлипс ответил, что ему недосуг вникать в зигзаги нашей мысли.

Эдит не участвовала в каких-либо политических партиях и движениях. Она включилась в общественную жизнь, когда не партийность, а прагматизм сделался способом существования. Хотя её американское окружение было либеральным и левым, но к тому времени, когда мы оба сделались стипендиатами консервативного фонда, прежняя левизна оказалась справа, кто был либералом, тот стал консерватором, и не потому что сменил вехи и взгляды, а потому что в общем раскладе политических сил те же вехи и взгляды сдвинулись вправо под натиском ультра-левой контркультуры.

Специалист по фрейдизму, Эдит, не читая по-русски, попросила меня прочесть книгу о фрейдизме в России. Её смущало, что из двух братьев Эйтингонов один был фрейдистом, разделяя научные интересы с Троцким, а другой, чекист, устранял Троцкого. «Чекист ведь говорил, что у него нет брата за границей», – напомнила мне Эдит. Не читала она по-русски, не читала и в наших сердцах. Чекист говорил, что ему ничего не известно о существовании заграничного брата, а что у него брата за границей нет, он, насколько известно, не говорил.

Книгу о фрейдизме, которую Эдит попросила меня прочитать, читал я одновременно с книгой Виталия Шенталинского о писателях, жертвах сталинизма. Читал и вычитал, что Исаак Бабель на процессе проходил как «австрийский шпион». Если гоголевский безумец преследуем вопросом, отчего он именно титулярный советник, то я стал искать ответа, почему – австрийский. Среди подсудимых были в основном немецкие агенты, австрийских больше не попадалось. Известно, обвинения нередко оказывались псевдонимами некоей другой вины или служили ширмой скрытой борьбы, как преследования ленинградских писателей в 46-м году являлись далеким эхом кремлевской схватки за власть. Что могло скрываться за «австрийским шпионом»? Фирма Эйтингонов торговала мехами, торговля шла через Вену, колыбель фрейдизма, австрийский шпион – обвинение бессмысленное, если не допустить, что обвиняемый мог быть связан с той же торговлей, но взять его за нарушение закона значило бы закрыть торговлю, а кому-то, предположим, хотелось, вместо писателя, заняться нелегальным экспортом мехов. Этим допущением, всего лишь допущением, хочу подчеркнуть нелитератур-ность подоплеки репрессий, постигших автора «Конармии», что было вообще, мне кажется, присуще преследованиям писателей.

«Консерватор кричит [либерализму] “Остановись!”»

Уильям Бакли.

Если у Эдит патронами были консерваторы новообращенные, из прежних левых, то Питер опирался на исконных, таких, как председатель фонда Олина Уильям Саймон (профессура его бойкотировала), Ричард Чейни (его освистали студенты) или англичанин Морис Каулинг (на его курс записался всего один студент).

С Уильямом Бакли, трубадуром умеренного или, вернее, уклончивого консерватизма, был у меня краткий разговор после его публичной лекции в Адельфи. Рассказал ему, не называя имени, как наш видный поэт-диссидент, человек левых убеждений, высланный из Советского Союза, осмотревшись в Америке, совершил переход слева направо и мне советовал сделать то же самое, говорил: «Читай Бакли!». В «Национальном обозрении», которое основал Бакли, мой друг прочел, чего не хотели сказать о себе либералы, они, как обычно, говорили правду обо всех, кроме самих себя.

Ректор-консерватор либерального Адельфи взял меня на работу, дал мне стипендию Фонда Олина, а затем назначил заместителем директора Программы обязательного обучения (гуманитарные курсы, которые был должен прослушать каждый студент). Политически я консерватором не был (не мое дело встревать в чужую политику), но консерватизма культурного придерживался. Питеру я сочувствовал, зная по «Вопросам литературы», каково оказаться в окружении несоюзников. Чем дальше, тем больше, изо дня в день, многое в нынешней Америке напоминало нами пережитое во время распада. Выражал я готовность на эту тему высказаться – нет, не надо, кушайте сами. Не отказывали, будто не слышали, предлагая высказываться о чем угодно, только не о том, о чём хотелось бы сказать. Если бы меня все-таки спросили, то сказал бы прежде всего о двух вещах: люди на работе, занимая место, не работают и никто ни за что не отвечает. Похоже? Исторические процессы не знают границ, происходящее в каждой стране – варианты, с местными особенностями, происходящего в мире.

С Питером (ректор Адельфи настаивал на том, чтобы его так называли) я отводил душу. Питер, выслушивая меня, приговаривал: «Дело идет ко всем чертям!» Ректор относился ко мне с особой благожелательностью, прошел слух, что я в фаворе у власти, и ко мне обращались с просьбами замолвить словечко. Питер говорил: «Держитесь меня», и (как пел Высоцкий) я держался, не принимал участия в кампании против него, а он восстановил против себя почти целиком преподавательский состав. В этой борьбе Эдит действовала на стороне Питера[264]. Его враги Эдит недолюбливали, но прекрасно относились ко мне, и я старался брать пример с другого стипендиата, крайнего английского консерватора, историка Мориса Каулинга. Морис сочувствовал Питеру, однако во внутреннюю войну не ввязывался.

Война была гражданская, попавшая на первые страницы «Нью-Йорк Таймс». Питер войну проиграл и пал, причем с позором. Человек незаурядный, невероятно начитанный (читал даже роман «Мать»!), доктор Диамандопулос говорил, как писал, выстраивая сложнейшие синтаксические конструкции, которым должное отдавала моя жена, находившая ошибки у Черчилля. Но, кажется, она одна и восторгалась ученым оратором. Ректор раздражал абсолютное большинство, кто бы его ни слушал, студенты или преподаватели, те и другие вместе. «Поразительно дело, – сказал мне редактор журнала не консервативного, но и не либерального, режущего правду матку, не взирая на лица (и теряющего подписчиков), – куда Питера ни назначали, человек выдающийся, он всюду кончает скандалом».

Доктор Диамандопулос задался донкихотской целью остановить мельницы, которыми вращал ветер, поднявшийся в шестидесятые годы и продолжавший дуть что есть силы, ветер разболтанности и попустительства. Если судить по студентам, они не знали и не хотели знать, что такое учиться[265]. «А у меня, – возразила преподавательница, с которой мы соседствовали кабинетами, – есть одна прекрасная студентка». Именно! У меня тоже был один образцовый отличник, но одна ласточка весны, как известно, не делает. Преодолеть разгильдяйство трех поколений (бабушки и дедушки наших студентов вышли из хиппи) способно лишь время, которое и по сию пору не поворачивает. А Питер решил, говоря языком наездников, «ломануть», вертануть разом.

С падением и уходом Питера стипендия Олина кончилась, моя служебная должность тоже была упразднена, но против меня ничего не имели, я стал адьюнктом-почасовиком, пока не перешел на постоянную должность в Колледж Нассау. Там консерваторы и не появлялись. Даже когда на территории колледжа одного преподавателя взяли на мушку и ограбили, против предложения учредить в колледже полицейский надзор поднялись все как один человек, вторя Франклину: «Нельзя ради личной безопасности жертвовать свободой!».

У меня из кабинета пропал том энциклопедии Брокгауза и Евфрона, которую мне отдали в Адельфи за ненадобностью – там не было Славянского Отделения, хотя училось немало моих соотечественников. Учились соотечественники и в Нассау, вот, вероятно, и утащили том 54-й «Россия». Кто-то из них подрабатывал в колледже уборщиком и получал ключ к любым дверям. Подал я в Охранное отделение рапорт о пропаже. Охранники хорошо ко мне относились не из почтения ко мне, а из уважения к моему американскому автомобилю: у большинства – японские «Тойоты» и «Хонды», а у меня старый «Форд», который я приобрел из сентиментальных соображений, потому что отец перевел книгу Эптона Синклера «Автомобильный король. История фордовской Америки». Машину я бросал, где придется, и спешил на занятия, и меня не штрафовали за парковку в неустановленном месте. После занятий раздавался телефонный звонок: «Профессор, будьте добры, передвиньте ваш Форд». А тут подал рапорт о пропаже, и ни привета, ни ответа. Искать преступника среди студентов – всё равно что покушаться на свободу личности! И пришлось приобретать стереотипное переиздание тома.

Сэм и его окружение

«…Вырос в Бруклине, окончил Бруклинский Колледж, работал в Латинской Америке для различных изданий, был армейским корреспондентом, редактором новостей, редактором в ООН».

Из некролога Сэма Чавкина в «Нью-Йорк Таймс», 30-го июля, 1994 г.

Сэм, чьи убеждения оказались проверены во времена маккартизма, скульптор Лорка Морено и мы с женой оказались соседями в Переделкино перед заходом социалистического солнца. Лорка осуществляла «скамейную дипломатию». Сэм наблюдал перестройку и приходил в отчаянье. Опытный политический журналист, автор книги о промывании мозгов[266] и о перевороте в Чили, он ясно видел и хорошо понимал происходящее у нас: обманывают себя и других.

Сделал Сэм попытку высказать своё мнение в беседе с постояльцами Дома творчества. Начал от противного, стал запугивать язвами капитализма, ссылаясь, как он думал, на солидный источник: «Ведь даже “Нью-Йорк Таймс”…». Ему не дали договорить. «Простите, – сказали писатели, ещё звавшиеся советскими, – мы прекрасно знаем, что “Нью-Йорк Таймс” – прокоммунистическая газета!»[267] После того, что он услышал, Сэм занемог. Сначала смесь невежества с нечестностью как движущая сила перестройки представлялась ему наваждением, миражом, кажимостью, но признаки надувательства сделались очевидными. Наши с ним печальные разговоры проходили под стук резца Лорки Морено. «Скамейная дипломатия» – кто помнит эти нелепые слова? Тогда это название звучало громко, означая обмен садовыми скамейками. К нам поступила скамья, на которой сиживал Роберт Фрост, и её обрабатывала Лорка, взамен американцы получали скамью Бориса Пастернака. Чем эта дипломатия закончилась, не знаю, но тук-тук было слышно, как топор в заключительной сцене «Вишневого сада» (взятый Чеховым из «Прерии» Купера – завершение саги Кожаного Чулка)[268].

Дружба с Чавкиным продолжилась за океаном. У него я познакомился с одним из сыновей Розенбергов – таков был круг Чавкина. Жизнь супругов Розенберг закончилась на электрическом стуле, а насколько были они шпионами, до сих пор не выяснено окончательно. Многие справа и слева согласны, что в накаленной атмосфере с приговором погорячились. Сотрудник мой по Адельфи, политолог Рональд Радош, бывший левый, перешедший направо, написал о них книгу, оправдывая их всё же неполностью. Сторонники Розенбергов пришли на его публичную лекцию бить его. Случайно наши с ним лекции поменяли местами, и сторонники собрались бить меня. В последнюю минуту выяснилось, что у меня не только другая лекция («Пророчество Алексиса де Токвиля о России»), но и другая фамилия. На следующей день я Рональду рассказал, как удалось мне избежать предназначавшихся ему побоев. Он удивился: «За что? У меня смертный приговор признан мерой чрезмерной!».

Познакомился я у Чавкина с Элджером Хиссом. «Ельцин удержит власть? Удержит?» – спрашивал совершенно высохший, ещё живой старик. Добивался политический узник, мученик совести, неофициальный посланник страны! Был ли Хисс нашим шпионом? Согласно генералу Судоплатову, был доверенным Рузвельта и по личному распоряжению Президента снабжал нас информацией, которая не передавалась по дипломатическим каналам, – технически не являлся шпионом, но противники Рузвельта его самого считали «рукой Москвы». Мой отец ещё работал в Издательстве Иностранной литературы, когда там начала печататься серия романов Эптона Синклера, основанных на секретной дипломатической миссии Элджера Хисса. Серия у нас прервалась на романе «Зубы дракона», место действия – гитлеровская Германия. Когда перевод романа вышел, отец оставался заведующим основной редакцией в Издательстве Иностранной литературы, он принес книгу домой, и я хорошо помню, как держал в руках толстый том в зеленом переплете. Но в библиографии наших переводов этого издания не нахожу, есть только журнальный вариант, опубликованный «Интернациональной литературой». Что же я держал в руках? Возможно, экземпляр сигнальный, оставшийся единственным, а тираж пошел под нож. Почему? В переводе романа «Зубы дракона» были сокращения, сокращали в те времена по причинам политическим, но мне не с чем сравнить оригинал. Зато в американском издании «Зубов дракона» из библиотеки Адельфи я обнаружил кем-то вложенную брошюрку Эптона Синклера об Израиле. Прочитать не успел, столько требовалось прочитать, что у меня руки не дошли, поэтому не знаю, как Синклер высказался о созданном новом государстве, уже годы спустя стал брошюру искать и даже названия не попалось мне в библиографиях. Но возможно, та брошюрка и послужила причиной разрыва.

Американцы, не видевшие перестройки, в отличие от Сэма, питали иллюзии. Он же видел то, что наблюдал всю жизнь, что ему было слишком знакомо. Сэм всегда заглядывал за кулисы происходящего на политической сцене. На Кубе, ещё до революции Кастро, он брал интервью у Батисты, тот уверял его с улыбкой (Сэм воспроизводил улыбку): «Мы не пытаем». А пытали, говорил Сэм, за углом через улицу. Сэм пережил маккартизм и был свидетелем переворота в Чили. Видел, что мы начинаем ломать политическую комедию, известную со времен Аристофана (которого мы с Непомнящим разыгрывали под руководством профессора Попова). Сэм понимал: не сознаем того, что делаем отчасти по неведению, но больше – намеренно. Сэм скончался два года спустя. На панихиде в Нью-Йорке, в здании Гуманистического Общества, которое с Корлиссом Ламонтом основал Арнольд, муж Белл Сильвестер, я рассказал, с каким разбитым сердцем Чавкин уходил из жизни. «Сэму это бы не понравилось», – услышал я за своей спиной шепот всё ещё верующих если уже не в Горбачева, то в Ельцина. Начиная со школьников, которые были готовы расплакаться, слушая меня, американцы всякого возраста сочувствовали совершавшимся у нас переменам, но таким, какие отвечали их ожиданиям, а иначе они были готовы, как дети, расплакаться. Дочь Сэма пошла по стопам отца, посвятила себя общественной деятельности, но не столь радикальной, одновременно стремилась оборвать и даже замести связи отца. С огорчением признавая, что её отец, жертва маккартизма, оставался сторонником марксизма, дочь ограничила себя борьбой за права женщин. Одному нашему общему знакомому она сказала, что знать не знает, кто я такой, а ведь мы с женой провели у них на даче вместе целый день.

Сигнал тревоги. Памяти профессора Аллана Блума

«Образование – путь из тьмы к свету».

Аллан Блум.

Античник и политолог, профессор Университета Чикаго Аллан Блум опубликовал книгу «Закрытие американского сознания» (The Closing of the American Mind, 1987), книга вышла и стала предметом дискуссии, когда мы были там, в Университете. Мы со Светланой Селивановой, журналисткой, она представляла «Литературную газету». Блум согласился встретиться с нами, Светлана записала нашу беседу на магнитофон, намереваясь опубликовать в газете. Но я никудышный интервьюер, беседа получилась малопонятной для нево-влеченных в дискуссию вокруг книги Блума.

Развалили американское образование – такова идея книги, подзаголовок «Как высшее образование предало идеалы демократии и обеднило души нынешних студентов». Упадок и развал, по мнению Блума, выражаются в понижении уровня требовательности и фрагментарности знаний. Ему возражали: «Видеть упадок в том, что, хотя бы в скромной мере, стало доступно многим, есть культурный снобизм». Блум не спорил, он предлагал признать упадок и взяться за поиски выхода из ситуации, сложившейся по-леонтьевски: распространение не есть развитие. Спустя несколько лет я окажусь в Адельфи и стану свидетелем схватки крайностей. Ректор-максималист вознамерится создать новый Гарвард, ему будут противостоять реалисты-минималисты: «Достаточно, если наши студенты почувствуют вкус образования», – закавычиваю, фраза мне врезалась в память.

Начало спада и разложения – 60-е годы. Военные и послевоенные сороковые отвлекли от проблем тридцатых годов и, казалось, раз и навсегда наиболее острые проблемы решили. Америку не бомбили, война, не затронувшая страну физически и устранившая безработицу, позволила американцам преодолеть трудности, накопившиеся с конца 20-х годов, со времен Великой Депрессии. После войны трудности вроде бы исчезли, однако через поколение, в 60-е годы, навалились опять. Другого способа уйти от проблем не нашли, кроме отвлечения – богемного раскрепощения. Спустя еще два поколения воцарился цинический релятивизм. В образовании разболталась умственная дисциплина, и, как это выглядит, я испытал на собственном американском преподавательском опыте.

Когда мы беседовали с Алланом Блумом, я не знал его биографии и не мог объяснить охоты, с какой он, светило, вспыхнувшее на интеллектуальном небосклоне, выразил готовность с нами встретиться. А причиной была подоснова его собственного образования. Блуму было любопытно взглянуть на людей из страны, откуда некогда уехал его наставник, наш соотечественник Александр Владимирович Кожевников, ставший Алексом Кожевым (Kojeve). В биографиях Kojeve больше говориться о том, чей он племянник – Василия Кандинского, об отце же сказано – московский купец.

Кожевниковы – результат демократического подъема, всколыхнувшего в нашей стране низы и выдвинувшего даровитых деятелей и выдающихся эрудитов. Но эта мощнейшая, поднявшаяся человеческая волна разбилась о следующую набегавшую волну, вал революционный. Знаю это по рядовым участникам того же подъема, своим дедам. История идёт своим чередом: дверь за собой не захлопнешь перед носом у тех, кто, дождавшись своей очереди, идёт на смену. Можно разве что посторониться и пропустить напирающих сзади, или же ускользнуть, что и сделал Кожевников, уехавший за границу.

За рубеж Кожев вывез русское предреволюционное мыслительное наследие, доставшееся западным интеллектуалам, прежде всего французским и американским. Престиж Алекса Кожева высок, и не будь он русским, о нем бы, я думаю, трезвонили на весь свет, как славят его слушателей и последователей, среди которых Жан-Поль Сартр и Лео Штраус. Но офранцузившемуся русскому досталась закулисная роль. Кроме того, был он ещё и пессимистом. В смеси гегельянства, марксизма, федоровского мистицизма, впрочем, обезбоженного, и хайдеггеровского экзистенциализма русский француз преподал своим слушателям идею «конца истории». Иногда это буквальный, хотя и раскавыченный, пересказ герценских «Концов и начал». Философская похлебка из Гегеля, Герцена, Маркса, Константина Леонтьева и Хайдеггера, какую Кожев преподнес своим западным слушателям, обрела широкое хождение в обновленном, оптимистическом варианте: торжество благополучной посредственности. На этом, обернув пессимизм в оптимизм, нажил славу ученик учеников Кожева, Френсис Фукуяма. У самого Кожева концом истории является леонтьевское вторичное упрощение и вырождение человека в массовую безличность (идя от тех же источников, Джойс выразил ту же мысль «Улиссом»). Но тем, кто слушал Кожева, не удалось или не хотелось проследить ход его мысли до конца, до растворения в безликой толпе. Аллан Блум понял Кожева. Если Френсис Фукуяма будет навевать золотой сон благоденствия, то автор книги об «упадке американского ума» стал кричать: «Караул!».

Незаметная жизнь

«Я твердо убежден в том, что поступать по совести возможно, ибо человек наделен правом истинно свободного выбора».

Корлисс Ламонт.

Сотрудником Корлисса Ламонта и сооснователем Гуманистического Общества (Humanist Society) явился Арнольд Сильвестер. Жена его Белл вспоминала, как Корлисс у них бывал, удивляя потрепанным костюмом, истертым портфелем и старым автомобилем. В Бахметевском фонде висит его большой живописный портрет – сын директора Банка Моргана жертвовал на библиотеку. Библиотекарям я сделал попытку рассказать, что у меня есть друзья, близко знавшие их благодетеля, он к ним приезжал в старом автомобиле, приходил в потрепанном костю… «Он проводил время на Швейцарских курортах», – прервали мою речь.

Фамилия Сильвестер – одна из самых старинных в Америке, однако старик Арнольд не был знаменит и богатства не нажил. Если и был богат, то жизненным опытом. Он пережил Великую Депрессию, когда американцы стояли в очереди за миской супа, присутствовал на Уолл-Стрит при падении акций, он же видел, как тогда же, в пору глубокого кризиса, на Пятой Авеню подымался Имперский Дом, Empire State Building. По стропилам, как муравьи, сновали счастливчики, получившие работу, хотя бы и рискованную. Кризис удешевил труд и позволил воздвигнуть памятник капитализму, чуду-зданию стоять в веках наряду с пирамидой Хеопса, Эйфелевой башней и проспектами Санкт-Петербурга. Кто и как нажился на скором строительстве, мой старший друг не мог сказать. Журналисты-разоблачители, известные «разгребатели грязи», и те не осветили теневых сторон строительства: фирма, возводившая высочайший в мире небоскреб, взяла разоблачителей в апологеты, доверила обличителям прославлять строительство. И было что славить! За полтора года взмыли в небо сто два этажа, воспетые даже в куплетах. Смекалка, изобретательность, целеустремленность! Образцовая организация производства! Чувства изящного не хватило, но за всем не угонишься. Так и торчит стрела-махина над бескрайним городом, размещаются там десятки учреждений, работает целое население в двадцать пять тысяч служащих, не считая бесчисленных экскурсантов, и даже заблудший бомбовоз, в 1945-м врезавшийся из-за тумана в железобетонную башню, не нанёс ей заметного вреда – устояла, не дрогнув, не покачнувшись.

Большую часть своей долгой жизни Арнольд служил делопроизводителем у вошедших в историю американцев, они возводили подобные здания и творили технические чудеса. На вопрос, что это были за люди, видавший виды и отвечавший за свои слова старый Арнольд ответил: «Бандиты». Не оскорблением – определением звучало в его устах грубое слово, обозначавшее человеческий тип в том историческом ряду, где значатся викинги, рыцари, приватеры, ушкуйники и наши сибирские промышленники. На вопрос, какой нас тревожил, начиная с пушкинской оценки Петра, Арнольд для себя ответил: сообразительность, изобретательность – всё у выдающихся американцев было, но без «бандитизма» ничего бы не вышло. При всех данных и способностях, те же энергичные и одаренные люди не добились бы своего. Сказал старик в сущности о том, о чем я прочитал в краеугольной книге «Происхождение крупнейших американских состояний». Прочитал благодаря библиофилу и строительному подрядчику Хольцману. Тот удивился, что у меня этой книги нет, и в букинистическом магазине на Бродвее, где он абонировался, заплатил за первое, антикварное издание, которое отдал мне со словами: «Это же классика».

Известная Драйзеру книга так называемого «разгребателя грязи» Густава Майера вышла в начале двадцатого века, в эпоху, когда капитализм, согласно Марксу, вполне доказал, на что экономически способен. Подтверждала книга тезис ещё бальзаковский: в основе всякого богатства – преступление. В книге можно прочесть криминальную историю каждого семейства, владевшего Соединёнными Штатами. Представители славных фамилий хотели привлечь автора к суду, адвокаты им отсоветовали: знает о чем пишет, на то он и раз-гребатель. Среди преуспевших были преступники, однако – националисты, патриотическим оставался капитализм. Выставленные на всеобщее обозрение «бароны-грабители», как их назвал следующий исследователь больших богатств Мэтью Джозефсон, сумели осовременить Америку и весь западный мир. Автомобиль, кино, конвейер, телефон, фонограф и прочие чудеса цивилизации были внедрены в быт такими методами, что краска стыда не должна бы сходить с лица тех, кто сделал эти блага общедоступными. Чуть ли не каждый американец за рулём, даже днём всюду светит электричество, горячая вода течёт из крана и в пустыне.

Арнольд уже давно был на пенсии, читал книги о собственном прошлом, о событиях, которые помнил и даже пережил. Читал и качал головой, находя в них подтверждение им виданному: иначе как на крови и обмане не возникало ничего. Но что за обман? На что направлен? По Марксу, всё надо понимать конкретно. Исторически обман может быть оправдан, если обманщики действовали созидательно, а тех, кто им в этом мешали, можно пожалеть. Об этом пушкинский «Медный всадник»: личность, раздавленная поступью истории, а другой дороги прогресса, по Гегелю, нет.

Арнольд в молодости был автогонщиком, на все руки мастер, делал скрипки, писал маслом картины, издал многотомную поваренную книгу, вместе с ударившимся в опрощение мультимиллионером, отец которого после кончины Моргана возглавил их общий банк, основал храм атеистической веры, где Богом являлась Честность, устраивал концерты Поля Робсона. При различных дарованиях, Арнольд не был музыкантом, но написал портрет Белл, скрипачки, ставшей библиотекаршей. Работал он менеджером в компании «Пепси-Кола», глава фирмы, увидев портрет, решил, что раз супруга играет на музыкальном инструменте, муж должен разбираться в музыке, и поручил Арнольду во время войны устраивать концерты в пользу фронта на территории Центрального парка. Арнольд рассказывал: Робсон волновался перед каждым концертом, будто выступал первый раз в жизни, черта величия, чувство ответственности – перед искусством.

Свои смертные останки Арнольд завещал университетской клинике, и едва скончался, тело увезли так быстро, что, казалось, человека по фамилии Сильвестер никогда не существовало. В молодые годы отличался он внешностью киногероя, и не знавшие его, глядя на старые фотографии, пытались вспомнить имя этого очень известного актера. А это безвестный Арнольд Сильвестер, которому, при всех его талантах, не хватало бандитской жилки, чтобы иметь успех и закрепиться в истории.

Воплощение тайны

«Когда мисс Эмили Грирсон умерла, весь город собрался на её похороны».

Уильям Фолкнер. «Роза для Эмили».

В Университете Виргинии на публичную лекцию моей жены о переводах Фолкнера в нашей стране явилась… королева. Так по внешности и осанке выглядела среди слушателей пожилая дама. После лекции она представилась нам и предложила нас подвезти. Уже опустилась темнота. «Поедем под лунным сиянием», – сказала наша царственная водительница. Вышли на улицу, луны не оказалось. «Прокатимся при свете звезд», – величественно произнесла наша новая знакомая. Звезд тоже не было, небо затянули облака. Все-таки поехали, нет, рванули. Чудом не сшибли одетого во все черное прохожего, призраком возник он из ночного мрака. Дама за рулем, как пилот входит в штопор, бросила автомобиль в сторону.

С того раза занимала меня мысль: сколько же мужчин полегло у её ног, когда она была молода? От трех мужей у неё осталось три фамилии, и один слуга обращался к ней «Госпожа Стивенс», другой говорил «Миссис Герберт», третьи называли её мадам МакКоннохи. Разумеется, то были не слуги, а местные жители, приходившие к ней починить забор и подмести дорожки, но обращались они к ней, будто она была их барыней. Имение у неё было. Было ли? Нечто призрачное. Огромная, запущенная усадьба и большой, обветшавший особняк с колоннами, как в романах Фолкнера. Упадок и угасание. Американское дворянское гнездо. Всё в прошлом. Рядом с домом полуразрушенная конюшня. Если бы волшебные власти предложили мне выбор, что взять, дом или конюшню, я выбрал бы конюшню, не из-за лошадей, их там, понятно, давно не держали, зато денники были из красного дерева. Сам бы в таком стойле постоял.

Таково было владение, где царствовала Мэриан, но царство ей уже не принадлежало. Всё вокруг неё и она сама являлось видимостью. В доме, уверяла Мэриан, обитает ручная кобра, время от времени выползает из щели в полу и исполняет перед ней свой змеиный танец. При нас очковая чаровница не появлялась, но поверить в её существование ничего не стоило. Пришлось бы поверить, даже если бы хозяйка дома призналась, что на чердаке или в подвале спрятан саркофаг с останками её трех мужей. Обстановка годилась для рассказов Эдгара По и, разумеется, Фолкнера (жизнь делала понятным, о чем он писал непонятно). У дверей стояли рыцарские доспехи. Возле дома бродили олени, исчезавшие в густом кустарнике. Жила Мэриан без гроша. Злые языки шептали, что она выписывает чеки на несуществующие счета. Но величавость освобождала её от требований платить наличными. Лишь один раз ей номер не удался.

Мэриан охотно согласилась выполнить мою просьбу. В тот день я читал лекции в Американском Университете и не мог пойти в булочную, где мне даром отдавали вчерашний хлеб (приходилось экономить, мне ещё не выписали разрешения на работу и не платили зарплаты). Появляясь в булочной, я сходил за бездомного, встречали приветливо, даже просили взять хлеба как можно больше, не выбрасывать же! Не то госпожа Стивенс-миссис Герберт-мадам МакКоннохи. Представляю себе, как она триумфальным шагом, будто в сопровождении свиты, вступила в булочную и произнесла: «Где тут у вас выдают хлеб задаром?». Довольно грубо ей ответили: «У нас даром хлеба не дают!»

Зато ей удавалось хождение по приемам. Жена моя отказалась участвовать в наших походах, а мы с госпожой Стивенс-Герберт-МакКоннохи являлись на дегустацию местных вин, ходили на демонстрацию козьего сыра домашнего производства, присутствовали на вернисажах искусства здешней школы, там ради привлечения посетителей полагались напитки и крекеры. На дегустациях вин, выставках искусства или демонстрациях сыра вокруг неё вились седовласые бодрячки, она к ним обращалась: «Как ваши дела, генерал?» или «Рада вас видеть, полковник».

Она была Америка и неприятие Америки, знала свою страну в меру своей полной причастности к ней. У неё были не мнения, а точно выраженные знания. Только у Хольцмана получал я столь же четкие ответы на все вопросы. У Мэриан спрашивал, почему многие американские мужчины предпочитают жениться на иностранках, китаянках или русских. «Американские мужчины страшатся американских женщин, у наших женщин под юбками брюки». Нечто в том же духе я нашёл в письмах Стейнбека, у которого было три брака, у Хемингуэя – четыре, правда, ему, как оказалось, и нужна была такая жена, в брюках.

У Мэриан была подругой польская пани аристократического происхождения, из рода Замойских, во время войны она попала к немцам в тюрьму, на свободу вырвалась, отдавшись надзирателю, свои злоключения описала в мемуарах. Желая помочь подруге, Мэриан обратилась к Жаклин Кеннеди, которая во вдовстве работала редактором в издательстве «Викинг». Мемуары были написаны неплохо, но, видимо, обращение было написано ещё лучше, если книга оказалась принята: в издательствах теперь почти не читают «самотека» из рукописей. «Жаклин питает слабость к титулам», – объяснила Мэриан успех своего посредничества.

Были у неё друзья из крайне-правых. Старики, муж и жена, только что не куксклуклановцы, но брошюр и журналов Общества Джона Берча я у них начитался. Это были сошедшие с полотна Гранта Вуда фермеры, американские самостийники, с тем же упрямо-непроницаемым взглядом на происходящее, глаза их видели одно: угрозу их Америке. Но их дочь, библиотекарь, тихо откалывалась от них. Спорить со стариками ей было незачем. Что отстаивали и оберегали родители, то было ей понятно, но столь же ясна для неё была обреченность их замкнутой утопии.

Мой восторг перед развалинами конюшни вызвал у Мэриан мысль приобрести лошадь. Лошадь? На хлеб не хватает! Она увидела объявление: даром отдадут жеребенка годовичка, если возьмут в хорошие руки. Поехали смотреть. Мэриан сказала, что полагается на мою экспертизу, а я старался подражать конникам-профессиона-лам: видел множество раз, как они осматривают лошадей. Конечно, осматривая, профессионалы понимали, что они видят, какие пороки или достоинства. Я же изображал осмотр, но экзамен мы вроде бы сдали. На обратном пути обсуждали, где жеребенка поместить и чем кормить. Но едва вернулись в усадьбу, звонок владельцев: отказывают. Видимо, навели справки, кто такая Мэриан МакКоннохи.

В Орегоне на конференции «Всеамериканской Ахалтекинской Ассоциации», 1997. Фото Ф. Кейса.

Обложка американского конноспортивного журнала «Хорс энд Шоу»: Сайрус Итон рискнул прокатиться на нашей тройке. Нортфильд, 1969.

А кто же она такая? «Её окружал ореол приключений»[269]. Много ей можно было бы задать вопросов: как она осталась без средств? Ей нечем было отапливать свой огромный дом, и зимой, когда стояли холода, она садилась в машину и ездила по округе, чтобы согреться. А на бензин откуда деньги? «Оплачивает брат». Кто же у неё брат и почему платит за бензин? Но прямо спрашивать не принято. Выясняли косвенно, по намекам.

Одновременно открыло глаза и озадачило открытие, случайно совершенное. В барском доме была библиотека. Книжные шкафы по качеству уступали разве что конюшне. Неспеша, при каждом визите я просматривал книги: образцовый подбор чтения Южной аристократии – романы Вальтера Скотта в кожаных переплетах с золотым тиснением, Диккенс тоже с тиснением, Гиббон и Тойнби. И вдруг три затрепанные книжки на русском. Ход моих мыслей: увядшая барыня разительной красоты… американский Юг… запущенное имение… развалины конюшни красного дерева… рыцарские доспехи… Розанов… Бердяев… Преосвященный Антоний… По-русски хозяйка дома не знала или, лучше сказать, не произносила ни слова. Книги, потрепанные, однако так и не разрезанные. Эмигрантские издания 20-х годов. «Задруга».

Мэриан разрешила мне книги взять. Книги по-прежнему со мной, смотрю на них и пытаюсь вообразить, как они попали на полки мореного дуба, в имение, пределов которого не знала сама владелица, в дом с дорическими колоннами и рыцарскими доспехами, и, быть может, подпольной танцовщицей-змеей.

Попалась и книга о Нюрнбергском процессе, с фотографиями. «Его я знала», – говорит хозяйка, указывая на профессора К. В. Цуринова. Совсем молодой, но узнаваемый Константин Валерианович: моя жена прослушала его курс литературы эпохи Возрождения, он курировал НСО, когда меня назначили председателем (его сменил Виппер). Как преподаватель Цуринов даже на фоне знатоков отличался необычайным объемом знаний. В Нюрнберге Константин Валерианович служил переводчиком, вернулся под грузом впечатлений, неисправимо повредивших ему нервную систему.

«Вы тоже были переводчицей?» – спрашиваю у Мэриан. «Я была машинисткой». В другом разговоре упомянула, что была модельершей. Она могла быть машинисткой, модельершей, второй Мата Хари или ещё одной Ольгой Чеховой… Могла просто стоять или идти по улице, на неё бы засматривались.

Русские книги вызвали вопрос: дружба с нами чистосердечна или же Мэриан к нам приставлена? Если и так, тем лучше: относилась она к нам прекрасно. У меня на этот счет был немалый домашний опыт. Среди студентов и аспирантов отца, которые к нам приходили, неизменно были выполнявшие особые функции. Их, как и некоторых других знакомых, отличала одна особенность: являлись вдруг, без предупреждения, а мы благодарили судьбу: пусть за нами наблюдают искренние благожелатели!

В Шарлотсвиле мы познакомились с молодой парой, они купили дом, в котором жил Фолкнер, когда он вел семинар в Университете Виргинии. Они разрешили нам осмотреть свое жилище, в ответ мы пригласили их к себе на ужин, пригласили и Мэриан. «Вот что называется Леди», – восхитились молодые гости.

Её лишили лицензии летчицы. Да, олени бродили возле её дома с дорическими колоннами, доспехи, как войдешь, у дверей, и она была авиатором. И лишили. Мы были рады постигшей её неудаче, ездить с ней на автомобиле, всё равно что делать фигуры высшего пилотажа, только с большим риском. А Мэриан опечалилась. Все-таки повезла нас на воздушные соревнования. Местный аэродром. Всё небо избороздили самолетики. Глядя на парящие машины, Мэриан повторяла: «Лишили меня… Лишили…». Её тоскливый, устремленный к небесам взгляд, заставлял вспоминать:

Зовёт меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим».

Мне нужно было срочно в Вашингтон за разрешением на работу. Мэриан взялась меня доставить. Понеслись. В самом деле, оказалось похоже на полет в густом тумане. Часа через два она крикнула: «Смотрите по сторонам, не то пропустим!». – «Что пропустим?» – «Как что? Столицу!». Обратно ехали уже тише. Остановились у лавки, где продавалось оружие. Она стала осматривать один за другим пистолеты, охотничьи ружья и автоматы, осматривала и прицеливалась. «Хочу, чтобы у меня было оружие», – объяснила она свой интерес. При полном отсутствии денег.

Почему же не могла Мэриан продать имение или хотя бы конюшню, на слом? «Моя недвижимость под арестом», – объяснила она, как обычно, кратко и точно. Но что означал арест, в чем заключалась легальная запутанность, нельзя было объяснить просто. И втроем мы продолжали восседать на веранде арестованного барского особняка, охраняемые рыцарскими латами у входа. Появлялись местные жители. «Госпожа Стивенс, – обращался к нашей хозяйке один, – чинить забор или нет?» Величественным жестом она отправляла его прочь. Приходил другой и спрашивал у миссис Герберт, нужно ли разметать дорожки. И после взмаха властной руки послушно удалялся. Ни тому, ни другому ей нечем было заплатить. Но распоряжалась, давая понять, что ей требуется ещё подумать. Тем временем я пытался поднять забор и заметал дорожки. К нам присоединялась моя жена, и за ужином мы ели консервированный суп с хлебом, который я получал даром. Кругом бродили олени. «Всё это мое, – говорила Мэриан, и, указывая взмахом руки за горизонт, добавляла по-ноздревски. – Там тоже всё мое». А ей уже ничего не принадлежало. У нас с женой закончилась стажировка, и мы уехали из Виргинии. Узнали, что Мэриан попала в автомобильную катастрофу. За рулем другой машины сидел молодой парень, не он был виноват. Мы посетили Мэриан в доме для престарелых. Вокруг неё вились еле живые старички, её присутствие им придавало бодрости. Проволочный каркас держал ей шею и поддерживал голову. Каркас напоминал елизаветинский воротник. Она выглядела королевой в заточении перед казнью, и не было рядом никого, кто решился бы отправить её на эшафот. По рассказам, Мэриан не умерла, она величественно удалилась из жизни.

Чураков и «Чапаев»

«Помню, раздобыл я книгу Бродского 64-го года… Сообщил об этом Иосифу. Слышу: «А у меня такого сборника нет». Я говорю: «Хотите, подарю вам?» Иосиф удивился: «Что же я с ним буду делать? Читать?!»

Из записных книжек Сергея Довлатова.

Слова Довлатова говорят о том, что «Иосиф», он же Осип Чураков, держался мнений незатертых. Состояли мы с Осей в приятельстве годы и годы, особенно незадолго до его внезапной кончины, сходились во многих литературных мнениях, но кто же он такой, Чураков, я так и не узнал. Знакомы мы были по издательству «Молодая Гвардия», где Ося числился в штате художником-иллюстратором. Однажды ему пришлось нарисовать страницу в книге, готовой к выходу в единственном экземпляре – к юбилею Комсомола. Не заметили отсутствия первой страницы! Ося должен был превзойти Зевксиса, обманувшего птиц нарисованным виноградом, и добиться trompe loeil, чтобы обманулось руководство, которому книгу предстояло предъявить на другой день.

В Америке встретился я с ним, эмигрантом, сотрудником Исследовательского Центра. Какого? Что там исследовали? Осип был полон тайн, с этим никто из знавших его, я думаю, спорить не станет.

Рассказчик – заслушаешься, невероятно начитанный и всесторонне осведомленный. Сын генерала КГБ, Ося рассказывал, как в гостях у родителей видел Ольгу Чехову, в столовой на Лубянке слышал разговоры отца и его сослуживцев о гибели Кеннеди. Ося отказывался истолковать им увиденное и услышанное, я постараюсь передать его историю: возможно, остаюсь одним из немногих, с кем он поделился своим свидетельством, несомненно, историческим.

Когда сообщили об убийстве Кеннеди, рассказывал Ося, они с отцом и сослуживцем отца, тоже генералом Госбезопасности, обедали в служебной столовой Комитета на площади Дзержинского. «Добился своего Никита!» – услышав сообщение, воскликнул генерал, вскочил из-за стола и убежал. К этому Ося не добавил ни слова, подчеркнув, что возглас и поведение генерала для него остаются загадкой.

Мои просьбы дать свое истолкование им услышанного Ося отвергал. Под руководством Джона Стерна я подначитался в литературе о гибели Кеннеди: наше участие в устранении Президента американскими историками отрицается. Но генеральский возглас, возможно, был запоздалым отголоском наших разноречий в оценке Кеннеди и его политики. Речь, произнесенная им на лужайке Американского Университета, была миротворческой, а политика оставалась агрессивной. Сужу по книге своего брата Андрея, он даже не упоминает той речи, значит, в руководящих партийных кругах и говорить, считалось, не о чем. В Америке многие думают, что осуществить провозглашенное Президентом мирное мышление было немыслимо, поэтому выступление стало для оратора фатальным.

Сошлись мы с Осей в оценке фильма «Чапаев», выразившего характер революционной эпохи. Прежде всего согласны были в оценке Бабочкина, актера, выразившего начало и конец нашего времени, перехода от мечты о новом мире к желанию обывательского самоудовлетворения. Ося сделал мне подарок – видео «Дачников», и я время от времени смотрю монолог и танец инженера Суслова, исполняемый Бабочкиным. Мимика и жестикуляция та же, что и в фильме «Чапаев», содержание другое. С той же яростью, как Василий-Иваныч отстаивал свою правоту в служении пролетарскому делу, Петр-Иваныч оправдывает желание пожить в свое удовольствие.

Веское слово. К 100-летию С. Ф. Медунова

«Мария Павловна Чехова и все, кто ее постоянно окружал на Белой даче (так в Ялте всегда называли дом Чеховых), очень любили, когда Сергей Федорович приходил туда один, без сопровождения ответственных работников».

Из истории Краснодарского края.

Сергея Федоровича Медунова, когда он властвовал в Ялте, мне чуть-чуть не удалось застать. Приехал я туда, как обычно, сопровождая американских конников, – владельца ипподрома в пригороде Нью-Йорка и его помощника. Медунов уже переместился в Сочи, но мы себя почувствовали в медуновской атмосфере: порядки – побоку, ежели человек свой. Новый местный партийный лидер, в стиле предшественника, душевно и многозначительно, тоном всесильного властелина нам сказал: «Будут проблемы – прямо ко мне». Тут разыгралась конно-книжная драма со счастливым концом. Ирвинг Радд и Мартин Таненбаум, заврекламой и владелец ипподрома Йонкерс, не увидели в чеховском музее американских изданий нашего классика, а имя Чехов им было знакомо по кличкам рысаков Чайка-Чехова и Дядя-Ваня. Ялтинская власть смутилась, чувствуя, что не все может. Где же книги взять? Американцы, по моему совету, запросили профессора Симмонса, искавшего интимные подробности из жизни Чехова, тот снабдил их библиографией, перечисленные им фолианты за счёт нью-йоркского ипподрома были отправлены в Крым, сочетание лошадей с Чеховым попало на страницы «Нью-Йорк Таймс», в Ялте все обратилось в легенду, которую, кажется, рассказывают до сих пор, а Симмонс всё вспоминал, как Нью-Йоркский ипподром запрашивал его о Чехове.

Если бы советолог знал, сколько запретов в ходе этой операции пришлось нарушить! Попали бы рекомендованные им книги туда же, где находились у нас его труды, под гайку. Закрыли бы Чехова? Не Чехова, а что сказано там в связи с Чеховым, как закрывали про балет и даже поваренные книги.

Издательский эндшпиль. Памяти Владимира Стеценко и Михаила Числова

Хоть минули и счастье и слава,

И звезда закатилась моя…

Байрон.

Эти байроновские строки Володя повторял во время нашей встречи, которая оказалась последней. После окончания Университета Владимир Стеценко стал работать и работал до оконца своих дней в Издательстве «Советский писатель». Володе я обязан появлением книги моих повестей и рассказов «Приз Бородинского боя». Ему и Михаилу Числову. Миша, наш однокурсник, был главным редактором в «Советском писателе», он включил мою книгу в план переизданий, приговаривая: «Хотя мы тебя не издавали». Но директор издательства воспротивился включению моей книги в план.

Позвонил я Е. М. Тяжельникову, который стал помощником Брежнева, а до этого как Секретарь ВЛКСМ назначил меня ВицеПредседателем Клуба молодой творческой интеллигенции. «Евгений Михайлович, – говорю, – затирают!» Через десять минут раздается звонок от директора: «Дорогой мой, зачем же вы беспокоили такого важного человека?» – «Знаю, дорогой мой, и ты сам знаешь, зачем», – думаю про себя, а книга вернулась в план.

В Иностранном отделе. К вопросу о Сахарове

«Н. Н. Яковлев приехал в Горький и пришёл в квартиру, где А. Д. Сахаров проживал в ссылке…»

Версия из Интернета.

Андрей Дмитриевич Сахаров – из тех общеизвестных личностей, с которыми я не был знаком, но косвенно случалось с ними соприкасаться, и что я о них слышал, то светотенью очерчивало их фигуры.

В больничной палате лежал я с начальником академического строительства, он чинил Сахарову дачу, рассказывал, как зимой, в лютый мороз, Андрей Дмитриевич появлялся в рваных вязанных перчатках с пальцами наружу, и в словах человека, мыслившего практически и чувствующего малейшую показуху, сквозило недоверие к святой простоте.

Слышал я речь проницательного литературного критика Людмилы Сараскиной о том, как Сахарова используют наши «маяки перестройки», а он с тем же безотчетным простодушием позволяет им это делать.

Приятель и сотрудник брата Сашки, Вячеслав Шевелько, ученый секретарь теоретического отдела ФИАНа, живописал служебный визит в Горький, когда завотделом академик В. Л. Гинзбург, приостановив попытку Сахарова устроить политическую демонстрацию, перевел разговор на физику.

Видел я Сахарова лишь однажды, видел, но не слышал. На Московском Международном Форуме 1987 г. стоял я рядом с актером Грегори Пеком у дверей зала, где ожидалась речь Сахарова. Супергерой экрана, отказавшийся фотографироваться в ковбойской шляпе, сам готовился к политической карьере на высшем уровне (по примеру собрата по киноискусству, правда, принадлежавшего к другой партии), он присматривался к расстановке сил в условиях нашего переходного периода, о чем и беседовал с тут же стоявшим Георгием Аркадьевичем Арбатовым. Дальше открытых настежь дверей я не пошел, не потому что был занят чем-то особенно важным, а в силу гнетущего ощущения, будто почва уходит из-под ног. Речи Сахарова я не слышал, но его интервью и статьи, печатавшиеся на Западе, читал, всё было верно и от начала до конца неверно. Верно, ибо дуроломства у нас было предостаточно. Неверно, ибо миротворческие рассуждения о том, что нам никто не угрожает и никто нападать не собирается, напоминали фразы из тех англо-австралоамериканских политических романов, какие уже начали появляться, и я о них рассказывал на лекциях по путевкам Общества «Знание». А нападать оказалось и ненужно, с внутренней помощью взяли голыми руками.

В 1981 г. вызвали меня в Иностранный Отдел Академии Наук за получением международного паспорта, а сами на меня внимания не обращают, впились в книгу «ЦРУ против СССР», только что вышедшую вторым изданием. Этой книги я тогда вообще не читал, но слышал, что там говорится о супруге академика-диссидента Елене Боннер. Когда же прочитал я мемуары Сахарова, то описание конфликта из-за неё между Андреем Дмитриевичем и автором книги Николаем Николаевичем Яковлевым вызвало у меня недоумение с первых строк, с описания внешности явившегося к Сахарову «человека среднего роста, выглядевшего вялым»[270]. Похоже, к Сахарову явился не тот Н. Н. Яковлев, с которым я был знаком.

В мемуарах Сахарова это столкновение занимает несколько страниц, вот краткое, вполне адекватное изложение на английском, даю перевод: «14 июля 1983 года Н. Н. Яковлев приехал в Горький и пришёл на квартиру к ссыльному Сахарову. Свой приход незнакомец объяснил желанием взять у академика интервью для третьего издания книги “ЦРУ против СССР”, хотя на самом деле он имел намерение позлить Сахарова. Сахаров вначале долго и терпеливо пытался переубедить Яковлева, но когда тот стал повторять оскорбления в адрес его жены, Сахаров дал ему пощёчину и выгнал из квартиры».

Наверное, так и было, но Николай Николаевич Яковлев, каким я помню его по совещанию в Зарубежной редакции издательства «Молодая Гвардия», был рослым, я бы сказал, высоким, сдержаннонеторопливым, по окраске блеклым, однако никак не расслабленным. Фигура внушительная, всякий, кто решился бы дать такому мужику пощечину, должен был бы дважды подумать, прежде чем его атаковать. Н. Н. Яковлеву с его корпуленцией не требовалось проявлять суетливость и бегать вокруг стола, как описано у Сахарова.

Странно со слов Сахарова звучит и саморекомендация пришедшего, «только историка, не специалиста [по международным делам]»[271]. Николай Николаевич Яковлев был известным исто-риком-международником. Был или не был он родственно связан с Александром Николаевичем Яковлевым, но вышедшая под именем Александра Николаевича книга «Pax Americana», без сомнения, написана с помощью книг Николая Николаевича. В этой книге Александра Николаевича попадается множество раскавыченных, сделанных без сноски цитат, буквальных совпадений из книг Николая Николаевича. На совещании в издательстве, где я присутствовал, Николай Николаевич говорил о внешней политике США. В его речи странной показалась сделанная им ссылка на такой источник, как журнал «Плейбой», где, по словам Николая Николаевича, «появляются серьезные статьи». Появлялись или не появлялись в «Плейбое» заслуживающие внимания материалы, не скажу, не следил за журналом для людей средне-преклонного возраста, нуждающихся в разглядывании соблазнительных фотоизображений. Во всяком случае, Николай Николаевич, какого мы слушали, говорил о международных делах как знаток[272].

Зачем пришедший к Сахарову решил ломать шута и строить из себя «не специалиста», если в международных делах Н. Н. Яковлев что называется собаку съел? Скорее Сахаров показал бы себя профаном, заговори с ним о международных делах настоящий Н. Н. Яковлев. Физик, высказавшийся в зарубежной печати не по своей специальности, проиграл бы американисту, работы которого я знал, начиная с биографии Вашингтона, проходившей в той же редакции ЖЗЛ, что и моя биография Дефо. Эрудиция Николая Николаевича уходила далеко за пределы журнала «Плейбой». А статья физика в англо-американском журнале «Международные дела» (Foreign Affairs) отдавала дилетантизмом, что признавали даже сочувствующие Сахарову международники.

Реальный Н. Н. Яковлев, заговори он с А. Д. Сахаровым о политике, положил бы физика на обе лопатки и пощечины не получил. Не явился ли к Сахарову под видом Н. Н. Яковлева «историк в штатском» и чтобы не попасть впросак, объявил себя «неспециалистом» по предмету, в котором Н. Н. Яковлев разбирался как специалист? Странным в мемуарах Сахарова мне показалось, как защищал он от посетителя свою супругу, оправдывая родственников жены, однако сказанного в книге о ней не оспаривая. Возможно, Сахаров учитывал, что книга «ЦРУ против СССР» проходила двойную цензуру, как проходили его собственные специальные статьи с грифом «Секретно».

Надо было видеть, как профессионалы проверки читали книгу Н. Н. Яковлева. Уж им-то, сотрудникам Иностранного Отдела, было известно, что раз напечатано, то, значит, дозволено не только Главлитом, но и учреждением, с которым была связана Елена Боннер. Её я видел в аэропорту в окружении свиты приспешников: на лице у неё сияла улыбка победительницы.

Живая классика

«Так, с усмешкой разглядывая себя, все искал он чего-то главного, за что стоило бы погибнуть, но главного-то не было».

Леонид Леонов, «Скутаревский» (1932).

Совсем молодым, едва начинающим взялся я за радиопередачу о Леонове. Сценарий был заказан «Голосом Москвы». Вещал наш голос на зарубеж, и передача была уже вторым моим опытом сотрудничества. Первый – попытка написать радиопьесу по «Битве в пути». Роман Галины Николаевой заканчивался намерениями не одной, а даже двух героинь покончить собой, – предвосхищение «Живи и помни» Валентина Распутина. Но, расхваливая распутинский роман, не вспомнили о раннем сигнале одиночества в советской толпе, словно сигнала и не было, а подумать: куда лучше? Как все люди, и наши люди страдают, вроде отчаявшихся женщин, одна из которых собиралась утопиться, а другая – броситься под поезд.

«Молодой человек, – обратился ко мне заведующий редакцией, прочитав мой сценарий, – Анна Каренина покончила с собой, и уж с этим мы ничего не можем поделать, это известно всему миру, к тому же это случилось давно. Но в остальном мы круглые сутки ведём пропаганду советского образа жизни, а вы куда зовёте?».

Потерпев неудачу с новинкой, взялся я за ещё здравствующего классика, Леонида Леонова. За томом том стал читать леоновские сочинения и свет померк в моих глазах. Вышел на улицу: знакомая, но обезображенная передвинутым пушкинским памятником площадь, роскошный летний день, и словно уже наступила ночь. Мрак пополудни.

Таков в поисках оптимистического проблеска оказался результат усиленного чтения Леонида Леонова. Был я молод, и мне ничего не стоило позвонить хотя бы и самому Леонову, чтобы потребовать ответа на вопрос, где у него оптимизм. А он будто ждал моего звонка. «Там, где шшштаны», – с легким присвистом объяснил, как его найти. «Штаны» были мне известны: магазин мужской одежды на нынешней Тверской, которая для меня была и осталась улицей Горького, на углу Александра Невского (проезжал по пути на Бега). И вскоре сидел я лицом к лицу с «писателем Леонтьевым», как Леонид Максимович сам себя рекомендовал, а я настойчиво просил его мне объяснить, где же у него в соответствии с принципами социалистического реализма взгляд в светлое будущее. «Вот вы и отыщщщите», – прошелестел маститый писатель.

Что предпринял бы Леонид Максимович, если бы «Голос Москвы» решился объявить на весь мир о тщетности попыток найти у него апологию советского образа жизни? Задолго до того, как об этом написал Симмонс, Иван Иванович Анисимов, рецензируя роман «Скутаревский», намекнул Леониду Леонову на недостаток оптимизма, и с тех пор Леонов перестал знать Анисимова, в чем я убедился, когда обратился к Леониду Максимовичу с просьбой, не напишет ли он страничку-другую об Иване Ивановиче. Меня предупреждала вдова Анисимова, Раиса Михайловна: «Леонид Максимович об Иване Ивановиче писать не будет». Действительно, в ответ на просьбу я услыхал: «А я его не знал». «Но ведь вы были соседями! – воскликнул мой внутренний голос. – В Переделкине вас разделял только забо…». Увидев в моих глазах изумление и, как инженер человеческих душ, прочитав мои мысли, Леонов подтвердил: «Совершшшенно не знал!» Соседи только виделись друг с другом через забор, и даже смерть не могла их помирить.

Бес-Язычный

«Кавказ, Калуга, Калифорния -

Вся жизнь моя в трех этих «К».

Автоэпитафия В. И. Безъязычного.

Бес-Язычный – в узком кругу так называли библиографа и биографа Владимира Иосифовича Безъязычного, друга моего отца и сослуживца в Полиграфическом Институте. Прозвище он заслужил за колкость своего языка. Не удержался он от колкости и во время нашей последней встречи, когда мы коснулись одного из трех К его судьбы.

Кавказ – оттуда В. И. был родом, и туда в порядке наказания был отправлен служить Александр Полежаев, которому Владимир Иосифович посвятил свою жизнь.

Калуга – там он познакомился с Александром Чижевским, которого за разносторонние дарования называл «современным Леонардо да Винчи».

Калифорния, точнее, Русская Америка – пытался я пристроить свою статью «Россия за рубежом», написанную сразу после поездки в Америку с доктором Шашириным и лошадьми. Услыхав о том, что я написал о последнем К его судьбы, Бес-Язычный съязвил: «Эмоции изливаете? Эмоции!».

Не знаю, почему Владимир Иосифович интересовался Русской Америкой, но чем бы ни интересовался, он верил исследованиям фундаментальным – на основе первоисточников. Калифорния – не осуществившаяся Славароссия. Почему не осуществившаяся? На том Свете, если мы с Владимиром Иосифовичем увидимся, я ему сообщу: ответа на вопрос так и не дано, больше – эмоции, будто Калифорнию с Аляской у нас отняли, а не мы сами отдали в результате международной сделки государственных чиновников, попустительства российского правительства и денег не получили: наш посол-иностранец прикарманил. Нагрели нас. С тех пор этнографическим описанием Русской Америки занимались и занимаются, изучают алеутские сказки, а проблемой Калифорнии как бывшей русской территории не занимались и заниматься не собираются. Прецедент утраты земель, которые мы не сумели удержать, сделался злободневен после того, как перестало существовать государство, упразднения которого, кажется, не желали даже разоблачители язв советского режима.

Встретились мы тогда с Безъязычным у Пушкинской площади, Владимир Иосифович шел из Литературного института, где вел семинар. Говорили мы, стоя на опустевшем пространстве, где когда-то стоял памятник Пушкину, передвинутый через улицу на площадь. Вдруг Бес-Язычный прерывает разговор о Русской Америке и с невероятным ядом, указывая взглядом на пушкинскую фигуру, не говорит, а шипит: «И ему поставят такой памятник! И ему!» – имея в виду совсем другого Александра – Солженицына.

Памятник Солженицыну, как и предсказывал Бес-Язычный, поставили, а государства нет. Но ведь нет дельного ответа и на такие вопросы: почему рухнула Российская Империя и почему распался Советский Союз. Большей частью – эмоции.

Интеллектуал особой пробы

«Я злым делам и помыслам грожу…»

Шелли «Гимн Аполлона». Перевод Владимира Рогова.

Всякого незаурядного человека советского времени рисуют инакомыслящим, чуть ли не диссидентом. Рисуют и Рогова, а Володя, сын высокообразованного резидента в Китае и в Англии, был лояльнейшим советским гражданином, не вариантом Генри Адамса. Презрительно отзывался Рогов о пачкающих собственное гнездо. Не было ни малейшего снобизма в нем, знающем и утонченном. Любимым его чтением были «Вымышленные беседы» Лэндора, мне не по зубам. Он переводил Элроя Флеккера, о котором я никогда не слышал. Не заставляя себя дважды просить, Володя читал свои переводы, причем, читал без всякого высокомерия. Напротив, обращался с тобой, как равным: «Помните…» Помню ли я? Понятия не имею!

Володя открыл мне глаза на «Судьбу человека», шолоховский рассказ, о котором в литературных кругах держались невысокого мнения из-за не доведенного до конца финала: прошедший плен и нацистские лагеря должен был оказаться в лагере советском. «Это же в рассказе есть!» – воскликнул Володя и привел по памяти: «Снятся мне мои мертвецы (убитые немцы – Д. У), только они почему-то снаружи, а я внутри (за проволокой – Д. У.)».

Знал я Володю даже в двух ипостасях: актерской и редакторской. Он был студентом моей тетки в Театральном училище и студентом моего отца в Полиграфическом Институте. Кошка между нами пробежала после того, как я, составляя английский раздел в одном из томов Библиотеки Всемирной литературы, урезал на четверть его переводы из Роберта Браунинга. Переводы добротные, но кто-то прежде меня читал машинопись и на полях написал: «Что это?!» – невыносимое стихотечение. С решительностью, которую открыто не осудил академик Алексеев, я взял и полоснул несколько страниц.

Меня, конечно, грызли кошки, но в справочнике я прочел: «Браунинг чересчур растекается» (A Browning Primary). А справочник вышел в то время, когда пространные поэтические повествования ещё входили в круг чтения. Стихи продолжали читать и заучивать в силу древней традиции со Средних веков, но рифма, размер, ритм, подсказывающие строку за строкой, вытеснялись свободным стихом, подменялись прозаической поэзией нашего времени, и стихи стали корпоративным занятием.

Помирила нас с Володей моя статья о «Докторе Живаго», которая вызвала всеобщий негодующий вой. Володя в то время уже страдал раком горла и не мог говорить. Прислал мне записку «Я с Вами согласен». После нескольких лет разрыва.

Профессионал

«Ваше лицо и есть удостоверение».

Администратор – Анатолию Ромашину.

Решили мы с Толей пойти в кино. Сам же он и предложил. Предложение меня, признаюсь, удивило. Мало насмотрелся фильмов артист, снявшийся в сотне кинокартин? Правда, Ромашин выразил сомнение, что нам удастся достать билеты: он забыл дома удостоверение. Как пойнтер в нору, углубился Толя в окошко распорядителя, и я ни видеть, ни слышать их разговора не мог. Увидел на лице Ромашина выражение неподдельного удивления, когда, держа в руке две контрамарки, он стал рассказывать, как он хотел администратору объяснить, что ему нечем удостоверить свою принадлежность к театру и кино, однако услышал: «Ваше лицо и есть удостоверение».

Рядом с Народным артистом Ромашиным оказался я однажды не в зрительном зале, а перед объективом кинокамеры. Попросил меня сняться в эпизоде наш общий друг, режиссер Юлий Файт: у него истощился бюджет, и он не мог взять никого из профессионалов. Съемки начались на натуре мне предостаточно знакомой – в директорской ложе ипподрома, где я множество раз оказывался в роли переводчика иностранных гостей. А тут у меня была роль «Начальника главка коннозаводства». Вхожу в образ, уголком глаза наблюдаю за мастером: Ромашин вроде и не играет «директора конного завода». Смотрит себе в беговую программу и поглядывает на призовую дорожку. А где же актерское искусство?! Второй эпизод снимали на выводке, а тут у меня даже реплика была: «Что ж, показывайте ваших кляч!» Снова вхожу в образ, краску положил – держусь вразвалку большим хозяином, как могу, произношу свой текст начальственным тоном. Показали нам пробу. Я пришел в ужас от самого себя: что за уродливый наигрыш! А Ромашин на экране предстал просто директором конзавода.

Голос народа

«Хотя бы стали за актера принимать».

Владимир Высоцкий.

Произнес это грубо-внушительным голосом с хрипотцой плюгавик в потертой кожаной куртке. Слово «плюгавик» пришло само, и я никак не мог сдержать его. Вычеркивал, искал другое слово, не мог найти. В тот момент я и не знал, кто сидит рядом со мной. Пришел я на обсуждении в Союзе писателей Таганского «Гамлета», как водится, с опозданием, уселся у самой двери на пустой стул, возле плюгавика. Вела обсуждение театральный критик Вера Строева, она обратилась ко мне с предложением высказаться. Постановки я не видел и высказаться не мог. Увидел бы на сцене, что вижу на видео сейчас, высказался бы «Ты – актер?!»

Высоцкий, подобно его сверстникам, – типажность вместо лицедейства: последствие серийного обучения системе Станиславского не по Станиславскому. Но неактерство уже не раздражает. Нет умения задуманное сыграть, однако виден смысл в том, что исполнитель роли старается донести до зрителей. Сыграть того, что пытается сыграть, не может, но в его усилиях проскальзывает нечто важное, и сейчас это оказывается важнее его неумения: исчерпанность гамлетовской темы. «Хватит, наслушались! – подразумевает Высоцкий, произнося «Быть или не быть». – Вы мне лучше скажите, как быть?» Неумело, но требовательно исполнитель как бы припоминает навязший на зубах текст и говорит: «Есть в этом смысл или это слова, слова, слова?».

В постановке Юрия Любимова «Гамлет» был представлен созданием Пастернака: имя переводчика пьесы на афише набрано крупнее имени авторского, чтобы подсказать, кого собственно играют. Веру Строеву особенно интересовало, как участники обсуждения оценят «Гамлета с гитарой». Теперь вижу и слышу, как ради режиссерского замысла подменить и усилить Шекспира Пастернаком Высоцкий поёт на слова стихотворения «Гамлет» из «Доктора Живаго». Выразительное стихотворение проигрывает рядом с Шекспиром даже в невыразительном переводе. Высоцкий бренчит на гитаре, но расчетливые стихи – это не задушевные песни Высоцкого.

Владимир Высоцкий явил тип прозревшего рас…дяя, его песни – вопль души нашего простого человека, ошалевшего от сознания, что его, куда ни погляди, об… вают, однако наш человек и сам про себя знает, способен разве что принять одну-другую смертельную дозу. «Хрипатый», как его называли поклонники, пел по-любительски, от последующих поколений потребуется непосильное напряжение, если захотят они услышать в хрипе слышанное нами. Но для нас, современников, он свершился, что называется состоялся. Магнитофонные записи, таков был дар низкорослого, узкогрудого, с непропорционально великоватой головой, на вид шпанистого паренька.

Другого профсоюза

«Петровка, 38».

Книга Юлиана Семенова.

«Петровкой, 38» зачитывался мой сын, когда ему исполнилось лет десять. Мы с автором были в приятельских отношениях, я попросил «Юльку» принять нас, и когда мы к нему пришли, Федя обратился к создателю увлекательной книжки: “У меня к вам один вопрос: у вас есть оружие?» Семенов подыграл. «Да, – говорит, – есть, но я держу его в сейфе». Ответ подействовал на юного читателя силой теплового удара.

Познакомились мы с Юлианом Семеновым через нашего общего друга Василия Ливанова, они сотрудничали в Театре детектива. “Васька” знал “Юльку” и по Николиной Горе – Семенов был зятем Михалковых, соседей и друзей Ливановых. Мы были знакомы с Юлианом Семеновым ещё и заочно через наших отцов, отцы же знали друг друга по Издательству Иностранной литературы и по Гослитиздату, в том и другом издательстве Юлькин отец Семен Александрович Ляндрес администрировал, а мой отец редакторствовал или сотрудничал как переводчик. Причина мучительных испытаний, постигших Семена Александровича, едва ли, как во множестве подобных случаев, до конца известна даже его близким. Юлиану Семенову в наследство досталась связь с тем закрытым миром, который служил ему «крышей», как сказали бы теперь, а тогда было ясно, что тот мир явился для него также источником творчества. Как и его отец, Юлиан Семенов зависел от власти, его прижимали и ему покровительствовали. Всякий человек сознательно относившийся к происходившему, понимал, что вести себя и высказываться, как Юлиан Семенов, без скрытой поддержки невозможно. Как-то встречаемся мы с ним на улице, у Никитских ворот, «Юлька» выпаливает: «Застрелился Цвигун». А я, в литературном кругу уже пообтершийся, понятия не имел, что за Цвигун[273].

Кто станет писать биографию Юлиана Семенова (документированную, каких у нас, как говорил Симмонс, ещё не появилось), тот будет должен поставить его фигуру в пределы особого направления нашей литературы и кино: индоктринация идеей секретной службы как движущей силы общества. Доктрину всесилия секретных служб воплотили в своих книгах Владимир Богомолов (Войтинский), Александр Проханов и Юлиан Семенов.

Освоить ставшее ему доступным Семенов смог не сразу. Его ранняя журналистика и беллетристика, если сравнить с образцами, это как бы Джек Лондон до Юкона. Юлиан Семенов стал явлением, начиная с романа что называется «полицейского» – с «Петровки, 38». Прежде «Петровки, 38» вышла его книга «Семнадцать мгновений весны», но книга прошла незамеченной. Зато о телефильме с таким же названием нельзя было не слышать. Москва пустела с началом показа очередной части сериала, все, в том числе, моя семья, сидели по домам, прилипая к экрану. Телесериал – коллективное творчество, о чем, стараясь преуменьшить заслугу Семенова-сценариста, злословили в литературной среде. Особенность наших суждений: либо превозносить выше меры, когда надо бы как следует обругать, либо не признавать достоинств. Среди способных сотрудников, с опытным режиссером-постановщиком и добротными актерами, Семенов нашел свое место, нашёл эффектно, чего никак не хотела за ним признать литературная среда, зато признали зрители.

Наше поколение находилось под гипнозом Хемингуэя, Юлиан Семенов ему прямо подражал. Подражал прежде всего в манере писать. Кто не подражал? А Юлиан Семенов даже бороду «под Папу» отрастил. В писательской среде на этот счёт опять-таки злословили. Но судьба за преклонение перед своим литературным идолом наградила Юлиана Семенова знакомством, если не с Хемингуэем, то с его вдовой. В дружеских отношениях с четвертой женой писателя была Татьяна Алексеевна Кудрявцева. Выполняя функции литературного посланника, она уговорила «Мисс Мэри» приехать в СССР. Гидом при ней стал Юлиан Семенов. Он отвез вдову в Ясную Поляну, а на обратном пути они, в память о Папе, по-хемингуэевски «поддали». “Юлька” считал себя вполне вознагражденным (не знаю, писал ли он о той поездке).

Если бы меня попросили определить Юлькин облик, я бы сказал компанейский. Умеющий разбираться в людях Васька сравнивал его с медвежонком. Медвежата вырастают в медведей, а Юлька внешне остался медвежонком, являя собой воплощение благорасположенности: походил на увальня, однако, подобно медведю, мог укусить и царапнуть. Он же, ставший знаменитостью, согласился поговорить с моим сыном. Позвонил я ему без предварительной договоренности, он предложил тут же приехать, открыл дверь, одарил мальчика автографом, ещё больше одарил ответом на вопрос, есть ли у него револьвер. Все было исполнено артистически. Реальность подражала искусству создателя «Петровки, 38».

Квартира на Беговой, куда Юлька пригласил нас, была однокомнатная. Мы увидели кулисы, буквально кухню, где отдыхали не писатели. Отразились ипостаси явления «Юлиан Семенов». Так стало общенародно известным и другое явление «Владимир Высоцкий». Не могу назвать ещё примеров столь бесспорной и непростой легендарности. Юлиан Семенов играл роль собственного персонажа – двусторонний шпион, служивший одной и той же системе. На мой век почти не пришлось просто писателей, поэтому стать олицетворением своего создания – достижение, остающееся в литературных преданиях.

Ген крокодила

«…Рецензию написал Дмитрий Урнов: был такой писатель, он еще про лошадей писал. Его рецензия – страниц на двадцать: «Когда человек берется за книгу для детей, он должен понимать…» И так далее. А у меня, по сюжету, герой ищет источник с серебряной водой, который был потерян во время Гражданской войны. Урнов пишет: «В книге Успенский говорит, что во всем виновата советская власть, источник потеряли. А ведь если бы не советская власть, то мы бы с Успенским, как люди одной формации, свиней бы пасли». Я написал ответ в редакцию: «Почему Урнов решил, что мы с ним пасли бы свиней? Может, он бы моих свиней пас»».

Эдуард Успенский в интервью Елене Горнфункель (2005).

Мы с ним никогда не виделись, но умудрились поругаться. Мне горько, что мы не поладили – он дружил с моим братом Сашкой, его знаменитейший персонаж Крокодил Гена обрел узнаваемый голос благодаря моему другу Василию Ливанову. Сашку он спрашивал, что это я на него обрушился. Сашке я ответил, что на двадцати страницах внутренней издательской рецензии я, как мог, постарался объяснить, почему: поношением советской власти, когда это стало возможно и безопасно, занялись полностью зависевшие от неё.[274]

Уже в постсоветское время в Интернете мне попалось его интервью, в котором говорилось, что я был, то есть меня уже как бы и нет. На преждевременные похороны я бы не обиделся и откликаться не стал, не стал бы меряться родовитостью и выяснять, кому и у кого пришлось бы пасти свиней, но в том варианте интервью, которого я в Интернете уже не вижу, было сказано, что я обвинил его в антисоветской деятельности: по существу упрек в том, что написал политический донос на него. (Аналогичный случай: критик В. Я. Курбатов приписал мне оскорбительные слова о Бутовиче, каких я произнести не мог.) Подобные поклепы тогда оказались распространены, прежде всего потому что оставались безнаказанными. Но я запросил его, что именно мной было сказано. На этот раз, в отличие от прочих случаев, ответ я получил, но с уходом от вопроса, вместо ответа – оскорбления. Опять попросил прислать из моей рецензии обвинение в антисоветчине. Снова отговорки, уничижительные, указывающие на мою малость сравнительно с его славой. Наконец, на очередной запрос, получил бранчливый совет самому пойти в издательство, то есть бывший Детгиз, поискать собственную рецензию и найти, что в ней сказано.

Ещё раз скажу и подчеркну, что о нашем конфликте сожалею. Тем более что творца Чебурашки, Старухи Шапокляк и Крокодила Гены действительно взялись обвинять в подрыве потерпевшей крушение советской власти. Правда, другие голоса, когда он скончался, назвали его великим, но понятие о величии разменялось на мелкую монету, опошлилось и обесценилось, великим или великой кого угодно, на выбор, назначают поклонники, как только им удается добраться до микрофона, телевизионного экрана или печатной страницы, а серьезно выносить оценки по классической шкале – рано.

Что же касается вредоносности Крокодила Гены с компанией – эти фигурки пользовались любовью миллионов малых и старых советских людей, таковы культурные кумиры времен упадка и развала, как и всенародная популярность магнитофонных записей с песнями Владимира Высоцкого. Вытеснил ли Чебурашка из нашего сознания Мальчиша-Кибальчиша, ещё предстоит выяснить, и если в самом деле вытеснил, то опять же – почему? Среди символов позднесоветского времени надо не забыть и «Ежика в тумане»: название мультфильма сделалось нашим неофициальным самоназванием – помните? Всё это не причины, а симптомы упадка.

Три товарища

«Шекспировед-лошадник».

Александр Лазарев в интервью.

Мы с ним одновременно начали «службу», я в ИМЛИ, он у Охлопкова, который как актера необычайно ценил Сашу, так его и называл, требуя «ничем Сашу не расстраивать». Актерское дарование, сценические данные и покладистый характер, счастливейшая творческая судьба. Всё ему положенное сыграл, и как сыграл! Как обожала его публика! Саша оказал мне честь, согласившись на вечере в Доме литераторов прочитать отрывок из моей книжки о Томасе Пейне. Сидя в зале, вдруг я почувствовал в публике напряжение электрическое. Да это же зрители увидели Александра Лазарева!

«И я пройти ещё смогу…»

Геннадий Шпаликов.

Генка обладал чувством времени и уловил черты времени – героического. Он себя чувствовал современником Валерия Чкалова. «Хотя тогда я только родился», – так он написал[275], и в том коренился его взгляд на мир. «Я родом из детства» назывался его сценарий. Он чувствовал и старался выразить коллективизм, видел постоянное сочетание величия и ничтожества. В этой двойственности он был искренен. Не хватило у него способностей своё же понимание выразить, за исключением отдельных кадров. Ему удавались выразительные кадры-эскизы, не хватало повествовательной способности развернуть кинокартину. Шпаликов это сознавал. Совершенно случайно оказался я свидетелем, когда Генка дописывал письмо Виктору Некрасову, прямо на почте, рядом с ИМЛИ. Содержание письма узнал я много позднее, в его сборнике. В письме есть обещание выслать Виктору Платоновичу свой роман: «Он – ты увидишь – очень разорван – кусками – какая-то попытка, как сам я считаю (считал бы) хорошим и серьезным, но это – всё равно – не то».[276]

За Шпаликовым – «Я шагаю по Москве». И тундру, и тайгу пройду, так сказать, нам всё по-фигу, так он пел, залихватски, прерываясь и снова запевая, когда мы вместе проводили время, а правило у нас было такое: если пути наши пересекались трижды в один и тот же день, то… Песня останется в классике советского времени, как «Широка страна моя родная» – будет жить, меняя смысл согласно иронии истории. Генка наложил на себя руки, как только убедился в исчерпанности своего таланта.

«Куда нас занесло?»

Анатолий Передреев.

Толя внушил мне понимание происходящего: «Сбились мы. Что делать нам!» Были ночные бдения с ним и с Кожиновым, но откровением оказался разговор с Передреевым в ресторане ЦДЛ. Слово за словом, упомянули «Бесы». По привычке я затараторил: «Мчатся тучи, вьются тучи…» Передреев озверел: «Ты что?!» И в манере Есенина, читающего монолог Хлопуши, загудел: «Мча-атся-ту-у-чи-вью-ю-ются-ту-у-учиии…»

Толя довел себя до своевременного конца способом, который канонизировал Есенин. Ушёл из жизни безвременно? Сказать можно, всё можно сказать, но за сказанное придется и ответить. «Ты хочешь, чтобы я умер?» – Передреев меня спросил. Этого и хотеть было не надо. У него – «Окраина», антологическое стихотворение, которое, я думаю, переживет своё время, как безымянная и бессмертная песня «Гори, гори, моя звезда»:

Околица родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село…

Поколение перемен

«Лирика отнюдь не замыкается в сфере внутренней жизни людей, их психологии как таковой. Ее неизменно привлекают душевные состояния, знаменующие сосредоточенность человека на внешней ему реальности. Поэтому лирическая поэзия оказывается художественным освоением состояний не только сознания (что, как настойчиво говорил Г.Н. Поспелов, является в ней первичным, главным, доминирующим), но и бытия».

В. Е. Хализев.

Хализев – одно из преподавательских имен, какие в глазах нашего поколения были овеяны ореолом новизны. Намеренно не величаю Валентина Евгеньевича по имени-отчеству, стараясь передать, как это звучало: «Хализев… Хализев» Однако новизна – понятие относительное, поэтому ради наглядности выстрою возрастную шкалу.

Мы поступили в МГУ в год открытия нового университетского здания на Ленинских горах, являлись туда по торжественным дням, а учились в старом здании на Моховой. Бродили по коридорам, воспетыми студентом начала 1830-х, Михаилом Лермонтовым, а на общеуниверситетские собрания отправлялись в недоскреб на горах, на склоне которых стоял памятник двум студентам лермонтовских времен Александру Герцену и Николаю Огареву. Профессура у нас была соответственно многослойно историческая, были начавшие педагогическую деятельность у истоков современной российской филологии, с конца позапрошлого века, были причастные к новейшим веяниям первых десятилетий века прошлого, были «недобитые» марристы и взявшие над ними верх виноградовцы, были консультанты Сталина по вопросам языкознания, были старо-младограм-матики и осмелевшие в годы «оттепели» структуралисты. Их всех отличала большая ученость, но нам они казались ограниченными: каждый убежден был в своей догме.

От лица кого я говорю, употребляя коллективное мы, нам, нас? Думаю, большинства и, конечно, имею в виду себя, ибо не забываю о прорехах в моих тогдашних представлениях. Мало кто из нас отдавал себе отчет в том, что нынешние догматики были когда-то бунтарями и новаторами, причем бунтовали во времена, когда научно-литературная борьба бывала чревата членовредительством, а мы по молодости лет того не учитывали. Увидевшие свет в середине 30-х годов, мы тянулись к родившимся в 20-х, не позднее 1930-го, тянулись к тем, кто преподавать стал с концом сталинской эпохи и с началом нашего студенчества: Турбин, Хализев, Шанский.

Семинар лингвиста Николая Максимовича Шанского заставлял моих друзей менять специализацию, из литературоведов они переходили в языковеды. Нас захватывали лекции Владимира Николаевича Турбина. Наш курс был поделен между Турбиным и Хализевым, лекций Валентина Евгеньевича я, к сожалению, не слушал, сталкивался с ним в лермонтовских коридорах, но немало слышал о нем от своих однокурсников, которые внимали его лекциям и занимались у него в семинарах, в их голосах звучал восторг, с каким мы говорили о Турбине.

Позднее у Валентина Евгеньевича я прочитал, что он считал себя сторонником литературоведения «вне направлений». Любой из старшего поколения, пожалуй, назвал бы подобный подход эклектическим, но эклектика являлась неизбежным следствием долговременной недоступности различных школ и направлений, а когда недоступное постепенно становилось доступным, оно, слишком долго лежавшее под замком, сделалось товаром залежалым и довольно скоро разочаровывало, не давая ответов на вопросы, какие у нас уже накопились. Так было с формализмом, а завлекал нас к себе, приходя на факультетский поэтический кружок, сам Виктор Борисович Шкловский, но то, что можно было с пользой для себя извлечь, мы у него прочитали, а нового от него не услышали. Наставник Хализева Геннадий Николаевич Поспелов – в наших глазах свое отживший, о нем говорили: «Дон-Кихот, зачищающий свои ржавые доспехи». Но смотреть на литературу социологически Хализев учился у Поспелова, ученика «вульгарного социолога» Переверзева.

Хализев вскрывал (сужу по тому, что читал) общественное значение литературы без прямолинейности, а прямолинейность анализа, называемого «марксистским», резала все по живому на передовое и отсталое. Эта живодерня навязла нам на зубах ещё со школы, к тому же Маркса мы, понятно, не читали как следует.

В своей «Теории литературы», вышедшей уже за пределами советского времени, Валентин Евгеньевич отмечает, что развитие литературных теорий иногда сворачивает на тропу забвения, новая литературная теория вытесняет предшествующую, словно предшественников и не существовало. Нигде ещё не попадалось мне столь отчетливого указания на такую забывчивость. Несомненно, это так. В советских условиях, особенно на раннем этапе, вытеснение совершалось по ходу борьбы до того жестокой, что государственно-партийная власть вмешивалась и безжалостно устанавливала консенсус. В самом ли деле Переверзев попал в ссылку за «вульгарный социологизм», а Воронский поставлен к стенке за увлечение фрейдизмом? Из того, что стало известно за последние годы, ясно: подоплекой была политическая борьба, подоплеку борьбы ещё предстоит выяснять, пока в уже написанных историях чудовищной схватки слишком много домыслов и недостаточно документов, а показания свидетелей и выживших участников пристрастны. Очевидно одно – взаимная беспощадность, литературные теории разлетались на куски, а поколению Хализева выпало собирать «разбитые горшки», поневоле станешь эклектиком, выбирающим уцелевшее из пепла и осколков различных направлений. Валентина Евгеньевича можно уподобить тому подвижнику из «Пуритан», что очищал от наросшего мха плиты на могилах участников гражданских и религиозных войн. А роман Вальтера Скотта, как мы знаем, читает, забывшись, герой романа, что был создан бывшим студентом Московского Университета.

После окончания МГУ эхом университетских лет имя Валентина Евгеньевича прозвучало для меня в коридорах ИМЛИ, когда начал я там работать референтом при Отделе зарубежной литературы. Слышалось: «Хализев написал… Хализев отметил». Он выступал рецензентом трудов Института Мировой литературы, его фамилия произносилась иногда с опасением («чересчур вне направлений!») и неизменно с уважением, как говорят об авторитетах.

Голубые мозги

«Гоголевский слог определяет себя сам – “метко прибранным словом”».

С. Г. Бочаров в «Теории литературных стилей».

… Облака, тучи закрывают небо, вдруг проясняется и взору открывается голубой небосвод. Таково впечатление от работ Сергея Бочарова. «Голубые мозги» – удивительная способность раскрывать текст классический так, словно в самом деле впервые прочитанный.

Во времена догматические, подцензурные нам интерпретация служила приемом преимущественным, вселяя чувство относительного освобождения. Ещё не зная слова феноменология, интерпретировали всё, наслаждаясь возможностью прочесть и понять по-своему, вопреки со школьной скамьи предписанному историко-социальному детерминизму. Иные, дорвавшись, вершили произвол, насильничали над текстом. Но Сергея отличала естественность понимания, текст становился понятен именно так, как его прочел Бочаров.

Помню гнетущее чувство от незнания, что сказать, когда нашему Отделу теории предстояло создавать очередной коллективный труд. Далеко не все можно было сказать, если говорить о социалистическом реализме, но директор Института, вышедший на свободу политзаключенный Борис Леонтьевич Сучков, относился к Отделу теории с особой требовательностью, ибо кто же ещё, как не теоретики, должны осмыслить ведущий метод советской литературы. Прочел Борис Леонтьевич ему представленную, объемом в тридцать авторских листов, нашу коллективную машинопись и забраковал; одобрил, и одобрил восторженно, одну статью.

То была статья Сергея Бочарова «Вещество существования». Предметом статьи послужил Андрей Платонов, в свою очередь вернувшийся, но уже посмертно – из долговременного небытия. Впрочем, вернувшийся ещё несовсем. Времена были брежневские, шел откат от хрущевской оттепели, считалось нужным притормозить с разоблачениями последствий культа личности. Произведения Андрея Платонова, в свое время неизданные, оставались неизданными, но речи полились недопустимые по поводу его переизданных произведений. Разразился политический скандал после выступления поэта и скульптора, однофамильца нашего директора, Федота Сучкова. На вечере памяти Андрея Платонова Федот Федотович, сам недавний зека, грохнул разоблачительную речугу, и, по мнению блюстителей литературного порядка, Андрея Платонова пора опять изымать и закрывать. Атмосфера образовалась напряженная. Между тем в статье Сергея, особо выделенной универсально образованным и всё понимающим директором, никакого напряжения не чувствовалось. Истолкователь прочитал из Платонова, что к тому времени стало доступно, и ясно изложил понятое им. А мы, как ни были мы угнетены сознанием собственной теоретической беспомощности, единодушно согласились с директорской оценкой. Ничего не скажешь: голубые мозги!

По поводу той же статьи, всем нам казавшейся чудом интерпретационного искусства, решился я приватно высказать Сергею замечание, одно единственное, касающееся первой его фразы: «Платонов поражает прежде всего языком». Нет, обращать внимание на язык – не дело читателя, разве что потом, во вторую очередь, читатель обратит внимание, как затейливо написано. Правда, меня самого Платонов некогда поразил языком, но я и не стал его читать, язык показался мне искусственным.

Прежде чем высказаться на заседаниях Отдела, мы читали представленные работы и ставили на полях вопросы, ставил и я, а Сергей мне отвечал: «Это не мои вопросы». Спорить отказывался и не считал нужным. Вообще не помню, чтобы он пространно полемизировал в какой-либо аудитории. Участвовали мы с ним вместе в обсуждении нашумевшей статьи Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Сергей не выступил и в дальнейшем, мне кажется, о текущей литературе не высказывался. Его сдержанность была замечена за рубежом. «Бочаров – это ученый», – подобная характеристика в контексте того времени означала уклонение от конъюнктурных компромиссов, на которые приходилось идти всякому, кто решался выступать на страницах советской печати.

Осторожность Сергея я для себя объяснял какой-то психической травмой, полученной до нашего с ним знакомства, словно с ним случилось что-то страшное, отпугнувшее раз и навсегда от текущих споров. «Ты себе не представляешь, какой он был сталинист!» – услышал я от его сверстников. Что ж, в прежнем сталинизме признавался Вадим Кожинов, студент того же поколения и соратник Сергея по «Теории литературы». Ничего, кроме безусловной советской лояльности, в устах Вадима это не означало, а Сергей, возможно, чересчур темпераментно подчеркивал верность социалистическому отечеству.

К сожалению, нет нигде более или менее подробной биографии Бочарова, хотя я же и виноват, что не узнал о нем побольше, прежде всего о его родителях. А наше с ним знакомство было предуказано судьбою. Как-то зашел Сергей ко мне домой, жил я тогда на Большой Якиманке, 30. «Вы – Бочаров?» – задала ему вопрос моя тетка, учительница, завуч в школе рабочей молодежи. Упомянул ли я, что зайдет к нам мой знакомый по фамилии Бочаров, или сама она, давняя обитательница замоскворецких мест, узнала ей знакомые черты. Оказалось, что отец Сергея когда-то жил в нашем доме и моя тетка его прекрасно помнила. «Похож», – так и сказала, рассматривая Сергея. Как ответил Сергей? Сдержанно. Усмехнулся и только. Тетка готова была рассказать, что за разговоры Бочаров-отец вел с моим Дедом Васей, политически наэлектризованным «недобитым эсером». Сергей интереса не проявил. С какого-то момента (какого, я так и не знаю) раз и навсегда оградился он от шума городского, защитился литературой прошлого от злобы дня. Так он себя позиционировал, выражаясь неороссийским, англизированным языком.

Погрузившись в литературу XIX столетия, тенденциозную, политизированную даже если речь о несостоявшейся любви, Бочаров не касался общественной проблематики. К сожалению, ранней статьи Сергея в коллективном труде «Ленин о литературе» я не читал – тогда ещё не был сотрудником Отдела теории и не представляю, как обошелся Бочаров и с Лениным, и с Толстым, который, согласно Ленину, революции не понял, однако надвигающуюся революцию отразил. Однако и о злободневной подоплеке «Войны и мира»

Сергей ни словом не обмолвился в своей первой маленькой книжке-кудеснице, которая, будто волшебная палочка, безо всяких громокипящих, многозначительных слов разъясняла поэтику толстовского романа. Тенденциозность эпического повествования Толстого в свое время сразу вызвала всеобщий отклик, в основном – отпор. Почему же не упомянуть об этом? Занимался Сергей стилистическими «излишками», какие в описательной толстовской детализации усмотрел Констатин Леонтьев, но в мелочной описательности консерватор-реакционер, политически мыслящий, видел уравнительное принижение российской действительности, а Сергей этого не коснулся. В ответ на воображаемое замечание по этому поводу мне слышится его возражение: «Это не моя проблема». Собственно, Сергей так и сказал, но не по поводу «Войны и мира», а романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». На полях представленной Сергеем статьи «Марсель Пруст и “поток сознания”» наставил я вопросов. Ведь вся эта вязь переживаний вроде бы сугубо интимных заряжена социально и политически, пронизана сервилизмом в стремлении обогатившегося аутсайдера приобщиться к высшему сословию. Но Сергей разом отверг мои вопросы.

У меня на глазах Сергей сделал жест, будто он решительно отвергает книгу ещё одного вычеркнутого в конце 30-х из общественно-литературной жизни, но через восемнадцать лет возвращенного нам на расправу. «Жалею, что купил», – с раздражением произнес Сергей, имея в виду сборник переизданных работ Переверзева. Не мог автор работ о Гоголе и Достоевском не приобрести книгу «Гоголь, Достоевский. Исследования», но в глазах Бочарова корифей «вульгарной социологии» осквернял своим социологическим прикосновением тексты, над которыми Сергей священнодействовал.

Как я уже сказал, погрузились мы в тексты раньше, чем усвоили суть феноменологии. Отечественный формализм и «механика текста» явились для нас исходным влиянием, почерпнутым из первоисточников, нам доступных, до феноменологического усмотрения мы своим умом дошли, а Сергей Бочаров показал себя несравненно зорким мастером увидеть построение и понять динамику художественного текста. Шедевром его, мне кажется, можно считать убедительно продемонстрированную им перекличку «Бедных людей» с «Шинелью» на фоне «Станционного смотрителя». Связь, конечно, отмечали и раньше, но Бочаров это выявил по-бочаровски, слово за словом. У меня, поверьте, мурашки по коже забегали, когда я читал эти страницы в их машинописном варианте: сезам! Открывается дверь в писательский кабинет.

«Больше ничего не выжмешь из рассказа моего», – эту пушкинскую строку Бочаров взял за методологический принцип, тактично не превышая меры нажима. А в то время интерпретация обрела блеск циркового аттракциона: кто выкинет что-нибудь почуднее. Всякий тренд (пользуясь терминологией маркетинга пронизавшей наше сознание и наш англо-российский слог) доходит до издержек и крайностей, и о них не стоило бы упоминать, вспоминая искусные истолкования Сергея. Но от смешного до несмешного один шаг, и есть пункт, где, по-моему, Сергей выжал из текста больше, чем следовало бы.

В той же, уже, можно сказать, классической в своем роде статье «О стиле Гоголя» Сергей вдруг, смешивая два ремесла, отождествляет исследователя с читателем и требует, чтобы читатель читал так же, как читает исследователь, выискивая, «выковыривая» смысл сказанного автором. Помню, как Сергей сделал в этом направлении первый шаг и, по обыкновению, начал с Пушкина. Стих Пушкина, сказал Бочаров, не так прост, как кажется. В этой кажимости заключается неподражаемая власть пушкинского стиля, но как достигается кажимость, которой нет ничего равного в русской поэзии, это вопрос для изучающих – не читающих пушкинские строки, читающие проглатывают и запоминают те строки на всю жизнь. Читатель – не профессионал чтения, он любитель читать. Читатель поглощает текст, не думая, как он читает, а если начнет раздумывать над процессом чтения, то превратится в сороконожку, соображающую, какой лапкой шевельнуть. Читает читатель именно тем манером, какой для истолкователей, похожих на персонажей Унамуно, «скользить по тексту» (слова Бочарова).

Пушкин и Гоголь, как сам же Сергей говорит, перестали творить, когда того и другого гения покидала способность выражать себя вроде бы просто и на смену видимой невольности пришло заметнонапряженное «размышление». Составляя список своего допрофессионального, любимого чтения, Сергей, поставил всего Диккенса. Надо думать, он прочитал за томом том, скользя, прежде чем задумался над тем, почему диккенсовский текст заставляет себя читать. Это Джойс, согласно его собственному признанию, уповал прямо на интерпретаторов, а Диккенс писал, чтобы читали. Скользит читатель, пока чтение увлекает его. Скользит и вдруг поражается, увидев очами души, прямо перед собой, как в жизни, фигуру Пиквика или Плюшкина, а не столь выразительное читатель имеет право и не замечать. Будет как-нибудь перечитывать, возможно, и обратит внимание на эдакое, выисканное автором и втиснутое в текст с особым значением, которое чтобы понять, надо «расковырять» (выражение Бочарова). Исследователь читает медленно, пристально, в известном смысле разрушительно. Знаток живописи рассматривает картину, интересуясь, среди прочего, что таится под живописным покровом, как загрунтован холст. «Живое описание» в гоголевской прозе перемежается неживым, есть и такое, что надо и выжимать, и выискивать. Давно уже пишется литература заведомо для истолкователей, пишется позакавыристей, чтобы было что расковыривать.

Пруст не Джойс, он завещал уничтожить им написанное, очевидно, не ожидая, что его будут читать и тем более толковать, расковыривая, но у него такого, чтобы расковыривать, полно, однако Сергей в своей статье не отличал живое от мертворожденного, я и поставил свои вопросы против соответствующих истолкований Сергея, а он ответил, что не его это вопросы. При профессионально-служебном обращении к тексту у всех нас, в силу обстоятельств, была нагрузка дополнительная, измерялась она требованиями прочитать, что можно и даже нужно прочитать, но писать о чем нельзя. Всё же такие проблемы, как социалистический реализм, которые по условиям времени было нельзя решать, мы, согласно производственному плану, оказывались вынуждены решать. Если в свое время Розанов неприкасаемые проблемы «сбрасывал со стола», то и мы сбрасывали, но решать тоже приходилось. Сергею это удавалось лучше других, у него мозги были голубые.

Индийский попутчик

«Любая художественная форма есть, с нашей точки зрения, не что иное, как отвердевшее, опредметившееся художественное содержание».

Г. Д. Гачев и В. В. Кожинов в «Теории литературы».

Побывать в Индии мне выпало дважды. В 1967 г. послали меня от Союза Обществ Дружбы выступать на соединенном праздновании Ганди и Толстого. К сожалению, не удалось увидеть мангустов, их смыло разливом Ганга. Но дом Киплинга нашел и посетил мемориал Мадам Блаватской, увидел её статую в натуральную величину: замоскворецкая Мать Манефа из Островского «И пришла шабала…» В печати мой «индийский» очерк оказался сокращен, всё же не настолько, чтобы поклонники Блаватской не смогли в нём усмотреть «оскорбление памяти Елены Петровны». Вздохнул с облегчением уже в постсоветские времена, прочитав, что теперь в том же упрекают Сашу Сенкевича, индолога, выпустившего в серии ЖЗЛ биографию Блаватской. Сенкевич написал в традиции, что установилась со времен Всеволода Соловьева и его «Жрицы Изиды»: портрет даровитой натуры – «умный человек не может не быть плутом».

Во второй раз, в 80-х, послали нас от Союза писателей с Гачевым. Возвращаясь, я вспоминал рассказ Евгении Казимировны Ливановой: некогда Николай Черкасов оказался в Индии вместе с Михаилом Пудовкиным и говорил, что самым ярким впечатлением от Индии для него стал… Пудовкин. Таким впечатлением, в меру моего опыта, явился Гачев. Рядом с ним, в ИМЛИ, прошла жизнь, и хотя он для меня был «Генкой», близкого общения, как с Кожиновым, у нас не было. Сблизились в Индии, где Генка только мешал. Мешал энергией интереса, во всё впиваясь и всматриваясь, дабы постичь формы индийского национального сознания. Один раз это стоило нам денег и без того ограниченных. В Бомбее подходит к нам индус и сладким голосом спрашивает, не хотим ли мы посмотреть церемонию погребения. Готовность, с какой Генка устремился за нашим добровольным вожатым, была сравнима разве что с порывом гончих в погоне за лисой, что доводилось мне видеть: лавина неудержимая.

Похороны в Индии начинаются сожжением покойника на ритуальном костре. Мы оказались в капище, где это проделывается. Взвивались высоченные языки пламени – пылали костры. Ну, взглянули и пошли дальше. Не-ет! Вожатый нас не отпускал, и Генка не хотел уходить. Вожатый вел нас от костра к костру, давая пояснения. В жарком пламени не было видно ничего, кроме горящих поленьев. Ходили с час. Вдруг Генка крикнул: «Вот же! Вот!» Он увидел, чего я не видел. А вожатый требовал оплатить свою бескорыстную услугу. Средств нам было выдано в обрез, но Генка не жалел, расплачиваясь. Так и не знаю, было ли там нечто, отданное сакральному огню, или это Генка увидел. Игра воображения или же видение?

Усмотреть во всех явлениях Gestalt, topos, ядро, суть, соединить линии в единый «рисунок на ковре» (как говорил Генри Джеймс), выявить устойчивое постоянство, уловить повторяемость образца – это стремление владело моими старшими друзьями, авторами «Теории литературы», прежде всего – Гачевым. Наше поколение страдало от недоученности. Конечно, не могли мы сравниться с такими, как Самарин, но Роман всего побаивался. Гачев же, очертя голову, бросился выяснять. В «Отделении» (так называли ОЛЯ АН СССР) о диссертации Гачева сказали: «Нам стала понятна природа литературы». «По-моему, – говорю Инне Тертерян, когда мы, референты, сидели от и до, на табеле, – Генка гениален». Инна: «Это потому, что ты Гегеля не читал». Пусть я тогда ещё не читал Гегеля, зато прочел, что Генка у Гегеля вычитал.

Поколение наших детей получило возможность свободно учиться. История, философия, иностранные языки – только познавай. Попалась мне книжка Насти – генкиной дочери. Всё, что я мог сказать: «Ого-го!» Не нашей нахватанности чета, а уже начало изучения, к чему мы не могли прикоснуться. Позвонил Гачеву его поздравить. Генка говорит: «Ты ей это скажи». Последние слова, какие от него услышал. Когда мы с ним летели из Индии домой, он просил: «Говори погромче – я глуховат». В Переделкино Генка шагал по шпалам и не слышал приближающегося поезда… А Насте сказать – сказал.

Памяти супругов Ливис

«Сразу же после кончины Ливиса его вдова получила множество выражений сочувствия – из Москвы, из Саудовской Аравии, из Индии и Америки».

Из биографии Ф. Р Ливиса.

«Мой муж умирает, но если вы не прочь поговорить со мной, приходите», – услышал я по телефону голос Квини Ливис. Она, говорили, влиятельнее самого Ливиса, а Ливис… О нем говорили: «Нет в странах английского языка университета, где не работали бы его ученики».

Узнал я о Ливисе вскоре после, как приняли меня в ИМЛИ. На него постоянно ссылались в английской прессе, его полемика со Сноу стала событием. «Значительная фигура в английском литературоведении» – с таким названием написал я о нем для «Вопросов литературы». Меня вызвал Большой Иван, и с мрачным видом спросил: «Что же это вы пропагандируете консерватора?». А я ещё мало знал о Ливисе и понятия не имел о том, какой он консерватор, но люди знающие доложили по начальству.

«Великая традиция» – идея основной книги Ливиса стала для меня лозунгом. Ливис перечислил несколько имен, утверждая: это – литература, прочие пусть подождут. Строгая сегрегация способностей! Как у Алексеевых, где весь мир был театр и, казалось, соседи по квартире могли числиться актерами, но – нет: вход воспрещен. Идеей отбора и привлек меня Ливис. «Он является… Нет, этого я не скажу. Он думает, что является романистом», – так судил Ливис. Формулу я, зачеркнув конкретное имя, повторял, как стихи. У нас формула Ливиса была применима к любому второму. Володя Гусев говорил о плохописи, Толя Ланщиков посетил признанного писателя и на дверях его дома обнаружил табличку «Писатель такой-то», словно хозяин дома, выходя и входя, всякий раз самому себе напоминал, что является писателем, как если бы Чехов повесил оповещение писатель вместо «Доктор Чехов», хотя медициной уже не занимался.

Утром того же дня, когда я позвонил Квини Ливис, у меня был телефонный разговор с А. А. Ричардсом, праотцом помешательства на значениях. Успел ему сказать, что писал про него для нашей Литэнциклопедии, но разочаровался в нем, на что Ричардс не обиделся: «Всегда так бывает». Ливис, испытав влияние Ричардса, устранил союз «о»: произведение не говорит о чем-то, оно говорит собой, тем, что оно есть.

Всю жизнь Ливис вел борьбу, вызывал сопротивление, настаивая, что его не понимают и не ценят. А не понимали, что собственно он хочет сказать. «Ливис обрел дурную славу, создавая невероятную трудность при попытке понять его исходные положения и критерии», – так писал Рене Уэллек, способный понять и прояснить даже Бенедетто Кроче, который на то и не рассчитывал[277]. На склоне лет и на вершине авторитета Ливис оскандалился на потеху рецензентов. Кем и где сказано, что Дефо «не претендовал на искусство романиста и не оказал никакого влияния»? Ливисом в книге «Великая традиция». Кто третировал Диккенса как «развлекателя»? Ливис. И сам же вдруг взял и опубликовал книгу «Диккенс-романист», доказывая обратное тому, что утверждал: развлекатель, оказывается, серьезный писатель. Доктринерское насилие над материалом восстановило меня против автора «Великой традиции», но я не отрекался от идеи отбора, а также продолжал пользоваться понятием об организованной культуре.

В таком настроении приглашенный на ленч Квини Ливис шёл я на поклон к умирающему Ливису. «Вас, может, и кормить не стоит?» – в ответ на мои сомнения улыбнулась Квини Ливис. «Мой муж говорит мне, – сказала она чуть позже, – зачем ты показываешь меня незнакомым людям?» Сказано это было в объяснение, почему нельзя мне подняться наверх и поклониться её умирающему супругу.

Когда пришла весть о кончине Ливиса, Армен Оганесян, главный редактор Международного Московского радиовещания, вызвал меня на радио, и, не кривя душой, я говорил об организованной культуре. Пусть вовсе забудут о Ливисе, но это им был выявлен в литературном мире сговор родственных душ. После передачи послал телеграмму в Кембридж.

Годы спустя, уже в Америке, в колледже увидел среди книг на выброс «Великую традицию». Вдруг раздается голос: «Кому это нужно?» Преподавательница, молоденькая. «А я был в его доме, когда он умирал», – говорю. И поймал на себе взгляд, в котором читалось: «Не пора ли и тебе присоединиться к Ливису?». Преподавательница тем не менее сделала попытку утилизовать меня, преподнесла мне свою книжку об индийской мифологии и попросила написать рецензию. Но это же не моя специальность! Занимался теорией: Ливис, Ричардс, Т. С. Э… На меня посмотрело другое время: молоденькая преподавательница не понимала, почему нельзя написать о том, что мне думалось о предмете, которым я не владею.

«Зачем сюда ходить, когда его уже нет?» – таким вопросом ответил мне вахтер в лондонском издательстве, где работал Элиот. Попросил я показать кабинет Т. С. Э. Недовольный тем, что его отвлекают от изучения программы скачек, вахтер буркнул: «Там теперь котельная».

Недоумение молоденькой преподавательницы, нежелание сурового вахтера показать мне хотя бы дверь в тот редакторский кабинет, отказ обновленного «Вестника МГУ» поместить мой материал толкнули меня вспять – прежние противники стали казаться союзниками. Влекут тебя волны твоего времени – интерпретация, дискриминация, ревалюация – наши взаимные терзания уносит в океан…

«Посылка» (Envoi)

На берегу

«В конце посылки… Коснуться этого вопроса».

Эдмон Ростан «Сирано де Бержерак». Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Воплощая мечту Горбачевых, мы с женой живем в маленьком домике на морском берегу. Домик нам не принадлежит – снимаем, платим половину наших пенсий, но поселиться в таком месте и помещении надоумила меня мечта реформаторов. О мечте узнал я случайно, но было это одним из тех знаний, что открывают секрет неслучайных событий, а имена участников и причины произошедшего узнаются не сразу.

Знал мой Дед Вася, кто готовил покушение на Ленина, однако имя заговорщика нигде не упоминается. Дед Борис знал летчика, который был первым русским дипломированным, профессиональным пилотом – имени его нет ни в историях, ни в музеях отечественной авиации. Моя мать узнала от кинооператора, Лауреата Сталинской премии, в чем состоит творческая борьба советских времен, и ставшее ей известным не совпадает с тем, что справа и слева, у нас и на Западе, написано и пишется о борьбе талантов с тиранией. Мой отец знал, почему перестал печататься перевод романа «Улисс», и причина эта до сих пор не названа, хотя перевод «книги века» был в конце концов у нас издан. Из радиорепортажа я услышал первые слова, произнесенные на Луне, а потом, с незначительной поправкой, из первоисточника получил подтверждение мной услышанному, однако сама собой вырвавшаяся у американского космонавта фраза остается незаприходованной. Велика ли разница? Слова произнесенные и повторяемые были заготовлены на Земле, а первыми на Луне из уст человека прозвучали слова «Похоже на сырость». Точно так же, из надежных уст я узнал, для чего Горбачев, по желанию супруги, затеял перестройку, и это расходится со всем о перестройке известном. А едва выйду я из маленького домика на океанском побережье, мой взгляд упирается в опровержение романтической истории, которая могла в интересах России изменить карту мира. Опровержение частичное, всё же опровержение, причем самой романтической части романтического предания.

Согласно преданию о Николае Резанове и Марии Концепсион де Аргуэльо, испанская красавица, в просторечии – Кончита, ожидая суженого, в надежде увидеть парус возвращающегося корабля поднималась на самую высокую здешнюю гору. Но смотрю я на вершину Тамаплейс и вижу: гора находится по другую сторону залива, далеко от берега, моста не было, безутешная невеста не могла бы на тот берег добираться, тем более ежедневно. Историки, сравнивая с реальностью живущее в памяти потомства предание, делают вывод, что это, конечно, миф, который, как и положено мифу, передает истину с преувеличениями. Главная гипербола – чрезмерно растянутые сроки ожидания. На самом же деле не томилась Кончита годами разлукой со своим любимым, не выходила на высокий берег на крутой, вглядываясь в океанский простор. Эту часть мифа сотворил Брет Гарт. Пренебрегая расстоянием во времени и пространстве, Певец Калифорнии взглянул на годы между отъездом Резанова в Россию и уходом Кончиты в монастырь, и родился образ не потерявшей веры невесты, которая сорок лет изо в день ждет своего жениха.

День за днем, день за днем бьет прибой,

И солнце, что ни вечер, за холмы нисходит…

А тут ещё иллюстратор изобразил Кончиту на берегу океана, у пушки. Где стояли пушки тогда, не скажу, сейчас – в стороне от берега. Однако после стихов и картинки уже невозможно отказаться от неотразимых, хотя и невероятных, подробностей. Что за миф без неких геркулесовых столпов? Не было бы непомерно долгого ожидания, не было бы мифа. А легенда правдива, насколько может быть правдива легенда в основе: встреча двух пылких сердец, способных силой любви повлиять на ход истории. Любовь, роковым образом оборвавшаяся, сказалась на судьбе Края Жарких Соитий (смысл названия Калифорния) и можно добавить – участи Русской Америки.

С мыслью об иронии истории давнее предание пересказала местная уроженка, Дочь Калифорнии, популярная в свое время писательница Гертруда Атертон. В Отделе редких книг и рукописей библиотеки Калифорнийского Университета дали мне возможность прочитать машинопись правленых страниц романа. Роман должен был заканчиваться словами: «Не видать им бессмертия, если бы они обвенчались и жили-поживали счастливо до конца дней своих, но Судьба по-своему возмещает утраты!» В опубликованном варианте слов этих нет, но ясно: роман не о том, как хотела бы да не смогла суетиться у самовара некая «Маша». Роман о смелой и большой мечте: у Кончиты – вырваться на мировой простор, у Резанова – расширить границы Российской Империи.

Знавшая знавших Кончиту Гертруда Атертон прожила долгую жизнь. В детстве слышала она разговоры о злободневном и зловещем событии – убийстве Линкольна. В преклонные годы, на десятом десятке, она же, возглавляя американскую писательскую организацию при ООН, председательствовала на международном мероприятии, где советский посланец Константин Симонов держал речь о единении народов. Внешне – римская статуя греческой богини времен упадка Римской Империи, Гертруда Атертон была как символ Калифорнии увековечена на живописном полотне, но картина погибла во время землетрясения. Среди потерь в развалинах и в огне пропали материалы, собранные писательницей для романа, названного «Резанов». К счастью, роман успел пойти в печать и не выходит из печати, переиздается и помещен на Интернет. Наши читатели перевод романа получили в столетнюю годовщину прибытия Николая Резанова в Калифорнию[278].

Настроенная патриотически, но и самокритически Дочь Калифорнии спрашивала себя, а что если бы история пошла другим путём, и достигла бы её страна успехов не меньших, но с меньшими издержками и жертвами. Нельзя ли было действовать деликатнее, добрее? Что если бы её родной город стал не центром американского Дальнего Запада, а восточным форпостом России и вместо американцев здесь обосновались русские? Трудно забыть о русских, живя в Калифорнии, тут возвышается Русский холм и протекает Русская река. Индейцы называли реку Восточной или Большой, миссионеры-испанцы окрестили именем Святого Игнацио, наши соотечественники именовали Славянкой. Земляк Атертон, Джек Лондон, к славе которого она ревновала, написал рассказ «День Благодарения у Славянского ручья», но мексиканцам было трудно произносить это имя, и они стали говорить Rio Russo.

Недалеко от устья Русской реки, на берегу залива, в ста милях к северу от Сан-Франциско, русскими была заложена крепость, так и названная Форт Росс. Хотя форт давно перестал быть русской собственностью, крепость продолжала называться «Росской» и оказалась превращена в заповедник, служивший Гертруде Атертон местом отдыха и вдохновения. Здесь начала она обдумывать роман о русском мечтателе, намереваясь предложить читателям вариант сослагательного наклонения в суждениях об истории.

«Широкая равнина и высокие холмы, где ныне стоит город Сан-Франциско, в те времена представляли собой сплошную дичь…».

Гертруда Атертон. «Мой Сан-Франциско».

Переместите пушкинскую «Капитанскую дочку» на тысячи километров к востоку, как можно дальше, за океан, и вы окажетесь на Западном побережье Северо-Американского континента, в обстановке, где развертывается повествование о дочери коменданта форта Сан-Франциско. Другой язык, другая культура, нравы другие и климат совсем не тот, но такая же глушь, затерянный на краю света заштатный гарнизон: путь колонизации – мирового движения, что с пятнадцатого века начало охватывать земной шар, и то ли у границ Сибири, то ли на тихоокеанском берегу появились, выражаясь по-конрадовски, аванпосты прогресса.

У Пушкина Петр Гринев при виде крепости Белогорской оказался поражен, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал, но ничего не увидел, «кроме деревушки, окружённой бревенчатым забором». Сопровождавший Резанова доктор Лангсдорфт удивился, когда вместо форта им открылось нечто вроде фермы: невзрачные, продолговато-приземистые, сложенные из камня домишки, как войдёшь – голые стены, одна-две комнаты почти без мебели, пол глиняный, устлан соломой. Но осмотревшись, доктор не мог не воскликнуть «Благодать!» – райский климат, роскошная природа.

В этом едва тронутом человеческой рукой краю сошлись, столкнувшись, поселенцы трёх колоний: Новой Испании, Новой Англии и Новой России. Между ними – коренные жители, индейцы. Испанцы, осевшие здесь раньше других пришельцев, равно и россияне, стремились наставить «дикарей» на путь истинный, обратив их в христианство, дабы они, согласно Писанию, безропотно трудились на хозяина. Если же неверные сопротивлялись посвящению, то новую веру, требующую любить врагов, внушали им силой. А «новые англичане», называемые бостонцами, уже знали с учётом опыта побережья противоположного, Восточного: краснокожих заставляй не заставляй, они, привыкшие жить охотой, работать нипочём не станут.

По ходу борьбы за освоение жизненного пространства «новые англичане» нашли-таки применение коренным жителям: натравливали их на испанских и на русских конкурентов. К середине девятнадцатого столетия две колониальные державы ушли, третья восторжествовала, а роман «Резанов» наводил на мысль об оценке и переоценке вековых итогов торжества новых англичан, уже звавшихся американцами.

О Калифорнии, земле плодородной и малозаселённой, был наслышан Петр I, царь-реформатор держал те края на примете, но у него не до всего доходили руки, ему приходилось решать сразу все проблемы, от строительства кораблей до изготовления гробов. Екатерининский вельможа Резанов пришел в Калифорнию на купленном у бостонцев судне «Юнона» и, кроме намерения снабдить продовольствием Аляску, где его соотечественники обосновались, однако страдали от голода, он вынашивал планы петровского размаха: превращение тихоокеанского побережья в Славароссию.

Тесть Резанова, Коломб росский, Григорий Иванович Шелехов не считал зятя деятелем, но тот преуспел в меру присущих ему способностей. Умея владеть языком, хорошо зная французский и на ходу усваивая испанский, Резанов наладил доверительные отношения с комендантом форта, по испански – Presidio. А между дочерью коменданта, четырнадцатилетней Марией, и сорокадвухлетним Николаем Петровичем вспыхнула пламенная любовь.

Цветущая красавица-девица и лысеющий, отяжелевший вдовец, недавно похоронивший свою тех же лет жену? Историки между собой не во всем согласны насчет размеров резановской лысины, но ими установлено, что канцлер не любил носить парика. Как бы там ни было, драматическая история той мгновенной и пылкой любви заставляла и заставляет вспоминать Перикла и Аспазию, Ромео и Джульетту, легенда вошла в калифорнийский фольклор, запечатлена на фресках (исполненных русским художником Виктором Арнаутовым), в местном музее восковых фигур выставлены подобия возлюбленных, им посвящены стихи и проза, о них защищены диссертации, и редкая книга о Калифорнии обходится без того, чтобы в ней не было изложено «знаменитейшее местное предание».

Сочинения о взаимной страсти между российским посланником и дочерью испанского коменданта так или иначе отвечают на вопрос, которым задалась Гертруда Атертон: «А что если бы?…»[279] Окунцов Иван Кузьмич в «Истории русской эмиграции» говорит: «Резанов смотрел на Новый Свет как на особое поле русской деятельности. Он сам писал царю из Аляски о том, что скоро будет возможно заселить русскими устье реки Колумбии, и тогда там будет главное место Русской Америки и новый порт… Придёт время, когда Калифорния войдёт в состав России и станет Русской Калифорнией». Те же мечты питает, те же соображения высказывает заглавный персонаж романа Атертон, она старалась перезнакомиться со всеми, кто имел сведения о Резанове, и не исключено, летописец нашей эмиграции был среди тех, чьими консультациями писательница воспользовалась.

Резановские замыслы начали осуществляться. Спустя пять лет после безвременной кончины канцлера был основан Форт Росс. «Русские осели в Калифорнии»[280]. Почему же мы там не удержались? Потомство занесло Резанова в число крупных и даже крупнейших деятелей, мыслителей-стратегов, тех, кого называют «строителями империй». Но знавшие Резанова придерживались мнения Шелехова, считая резановские замыслы мечтаниями того рода, что станут называться маниловскими. Со временем и Кончиту взялись развенчивать, дескать, не потерявшая голову и готовая ради любви жертвовать собой очередная Джульетта, а пройдоха себе на уме. Всё – правда, но в каждой правде, совмещающей противоречивые сведения, следует, соблюдая контрапункт, выдержать правильные пропорции.

Старая русская эмиграция, успевшая услышать о постановке «Юнона и Авось» по сценарию Андрея Вознесенского, ходуном заходила, узнав, что на советской сцене близость Петро и Кончи, как их называли, представлена слишком рискованной. «Доченька губернаторская спит у русского на плече», – в таких романтических подробностях усмотрели афронт, характерный для холодной войны. Андрею советовали избегать выражений вроде «девка бесстыжая»: всякое неосторожное слово могло сыграть роковую роль во времена идейной конфронтации[281]. Однако столетняя монахиня, с которой

Кончита бывала откровенна, ещё в 1930-х годах поведала: полтора месяца провели любовники в виду форта, на острове Ангельском, и «Коцепсион стала женщиной»[282]. Читал ли поэт признания монахини, чутьем ли постиг, но, мне кажется, угадал причину последующего затворничества красавицы-испанки, руки которой настойчиво добивались блистательные кабальеро, а ей приходилось скрывать свой позор.

Кончита, уйдя в монастырь, не похоронила себя заживо. Она, творя богоугодные дела, стала преподавать в семинарии при монастыре, и по всему побережью каждая освоившая грамоту испанка являлась её ученицей. Мария Концепсьон удостоилась звания beata, благословенная. Возмущение старой эмиграции я слышал, иные признавали, что у неё был-таки выкидыш, однако настаивали: «Нечего намекать на последствия интимных отношений!». Не знаю, в чем обнаружили намек, но мудрено ожидать от рок-оперы чего иного, кроме секса.

Уже в пору перестройки тот же спектакль был вывезен на Запад, и опять перестарались, увидев в изображении Резанова намек на Горбачева: один-де наводил международные мосты, а другой внедрял «новое» мышление, обещая всемирный совет да любовь. Но что же между ними общего?! Резановские мосты – дипломатический приём, Резанов оказывал Соединенным Штатам сопротивление, Горбачёв же сложил перед американцами оружие. Резанов, думая возобладать и над Испанией, за гостеприимство в Президио заплатил радушным хозяевам наличными, чтобы не зависеть от них. Между тем Горбачев поместился в том же районе Сан-Франциско и на средства американцев открыл фонд своего имени.

Резанов старался строить Российскую Империю и как геополитический ум оказался прав: Испанская империя была слаба и становилась всё слабее. Не в силах защищать и держать в узде свои колонии, испанцы предоставляли им самоуправление, заокеанские владения испанской короны стали независимой Мексикой, но, говорят историки, свергнув гнет дряхлеющей империи, мексиканцы попали в зависимость от молодых и дерзких, быстро растущих Штатов. В Калифорнии нашли золото, о котором индейцы знали, но толку в желтом металле не видели, а при американцах Край Жарких Соитий испытал взрыв поистине дикой энергии, не либидозной – деловой: темп и размах.

Золото было обнаружено на земле торговца лесом Джона Саттера, но дровосек не увидел в золоте деловой перспективы, и его лесопилку потеснили прииски. (От Саттера остались названия улиц и больниц, в одной из них мы с женой консультируемся в поисках средств от неизлечимого недуга – возраста.) А на месте прежнего захудалого форта, пришедшей в упадок католической миссии и небольшого посёлка закипел человеческий котёл со стотысячным населением.

Гертруда Атертон с детских лет помнила, как в её родном Сан-Франциско приходилось смотреть под ноги, чтобы обойти грязную лужу, на её же памяти улицы были выложены брусчаткой, налажен городской транспорт, устроено уличное освещение. Стремительно растущий метрополис кишел нуворишами, не знавшими, куда деньги девать. И разбогатевшие, и неудачники обезумели от взлётов и падений судьбы. По городу расхаживал разорившийся богач, он потерял всё, включая разум, и величал себя Королем Калифорнии.

В центре Сан-Франциско возвышаются два холма, Телеграфный (понятно) и Русский – название дано по старинному преданию о похороненных здесь российских китобоях. О них не знают ничего, кроме того, что ночью по холму бродят их призраки. Я же оказался там днем, шел проливной дождь, конечно, затрудняя подъем, но все остальное поражало глаз. На крутизне лепились двух-трех и многоэтажные дома, удовлетворившие прихоти заказчиков. Некогда сбежавший из дома и опозоривший семью блудный сын Сэм, Сэмюэль Клеменс (alias Марк Твен), сделавшись участником деловой лихорадки, мечтал, если разбогатеет, приобрести дом на Русском холме – в самом фешенебельном районе города. Калифорнийцы продолжали торговать лесом, возводили одну за другой различные постройки, производили и продавали всевозможные товары – всё в первую очередь и даже исключительно на потребу золотого промысла и – с удесятерённой скоростью – ради человеческих потребностей. Старатели нуждались в подходящей одежде, например, прочных штанах, и в ответ на спрос возникла целая, до сих пор процветающая, промышленность по производству синеватых порток из плотной парусиновой ткани, иными словами, джинсов. Из опасений упустить удачу золоискателям было некогда заниматься стиркой – сообразительные люди открыли прачечные, возникла ещё одна индустрия, что в наши дни называется бытовым обслуживанием – сервисом. Столь же оперативно удовлетворялись все прочие потребности и надобности. Появились и множились «притоны Сан-Франциско», те самые, о которых будет петь Вертинский[283]. Одних ресторанов открылось больше сотни, пивных – не счесть. Поставка персонала для домов терпимости осуществлялась в масштабах промышленных: слабый пол завозили партиями. Подумаешь, скажут, всего лишь злачные места! Бесспорно, злачные – поточного производства. А когда торговым складам начали угрожать полчища крыс, призвали на помощь армию кошек. Оказались не забыты и культурные интересы. Начал действовать театр, и не один, целых три. Открылась опера, на подмостках которой, хотя добираться и неблизко, соглашались блистать европейские знаменитости, потому что им платили, как больше нигде не платили. Карузо, к сожалению, спеть не успел, прибыл накануне землетрясения, и оперный театр обратился в развалины. Однако вскоре тот же театр был восстановлен и вновь распахнул свои двери перед зрителями, желавшими слушать хорошую музыку. Неоткладывание на «затем» надобность обжиться, одеться, обуться, поесть, а также возможности выпить и удовлетворить все прочие, по-человечески понятные желания объясняет успех капитализма, та «высвобожденная инициативность», о которой говорит «Коммунистический манифест». Иначе никакие другие успехи, сколь угодно грандиозные, долго не протянут. Строить в надежде на затем, всё равно что строить не из кирпичей, а из соломы и прутиков, думая, что достаточно построить поскорее. Но серый волк исторической судьбы рано или поздно крышу сорвет, дверь проломит и неосмотрительных слопает.

Землетрясения в Калифорнии даже не считаются происшествиями – нас трясет почти каждый день, сами собой открываются двери, выползают ящики письменного стола, на стенах перекашиваются рамки с фотографиями и этюдами моей матери. О возможном сползании континента в Тихий океан наш свояк, ученик Тимошенко, эксперт по устойчивости зданий, предупреждает: «Вопрос лишь – когда?» Этого сказать никто не может, но эксперт определяет, сколько балов выдержит постройка, устоит ли многоэтажная махина и не рухнет ли маленький домик. Застройщики из Сан-Франциско пытались свалить на свояка их же собственный подлог, под строительство они продали негодный, зыбкий грунт, и воздвигнутый на трясине небоскреб начал оседать. Но нашего эксперта спасло знание границ своей компетенции, на незаконные претензии он ответил: «Я не геолог и не геодезист, а инженер-металлург, моя обязанность – судить об устойчивости того, что находится не под землей, а на строительной площадке». Ложный иск лопнул, и свояка продолжают вызывать всюду, где трясет, и в Японию, и в Бразилию, и в Новую Зеландию. Мы в город ездим по мосту, который свояк апробировал. Подражаем соседям, у нас, как у людей: аварийный контейнер, в нем бутылки с водой, клещи и предписанные нам пилюли. Каждые три месяца всё это надо менять – по Гэлбрайту, стимулируя торговлю, покупать и потреблять, а предприниматели откликаются на малейшие вызовы времени.

Так было и во времена Марка Твена, когда он писал «Налегке», воссоздавая Калифорнию времен золотого бума: «Денег было, что пыли, любой и каждый считал себя богачом, не увидишь ни одного хмурого лица. Процветали военные предприятия, пожарные предприятия, финансовые предприятия, банки, гостиницы, театры, танцульки, дворцы для азартных игр, клубы для политической болтовни, безостановочно следовали одна за другой уличные процессии, завязывались драки, совершались убийства, шли следствия, возникали общественные беспорядки, спиртное продавалось на каждом углу, заседал совет городских старейшин, выбран был мэр, назначен городской надзиратель, поставлен главный инженер, учреждена должность начальника пожарной охраны, а также его заместителей, первого, второго и третьего, не забыт пост шефа полиции, появился городской староста, сформирован полицейский корпус, составлены два комитета по наблюдению за приисками, на полную мощность работали двенадцать пивоварен, открылись полдюжины тюрем и столько же перевязочных пунктов, поговаривали и о строительстве церкви. Жизнь била ключом! На главных улицах воздвигались пожароустойчивые каменные здания, а вокруг города по всем направлениям росли готовые сгореть деревянные пригороды. Городские акции поднимались в цене до невероятных высот». Сравните с полусонной Мексикой в книгах Майна Рида – участник АмериканоМексиканской войны душой был за мексиканцев, но видеть видел их такими, какими они были на самом деле.

А русские, как вели себя наши соотечественники, обосновавшиеся на Западном берегу Нового Света? Они пришли туда раньше всех европейцев и раньше всех ушли. У Баранова, ещё одного

Колумба Росского, дело шло шибко: наладил он торговые связи с «пушным королём» Астором, действовала у него своя судоверфь, пылала плавильная печь, сёмгу засаливали и сбывали, даже лёд брусками выделывали на Лебедином Озере и поставляли аж в самый Сан-Франциско. Баранова называли «хозяином Тихоокеанского Севера», город им основанный, Ново-Архангельск (по старому Ситка), считался «северозападным Парижем». «Старого закала кря-жевик с примесью медвежьей крови», – так обрисовал Баранова Вашингтон Ирвинг. Медвежья порода сказывалась не в склонности к спячке и не в привычке лапу сосать, а в необычайной подвижности косолапого, способного любому, кто станет на пути, переломить хребет. Ни с кем не церемонился северный хозяин, из коренного населения трудоспособных привечал, покровительствовал им, сам на туземке женился и обожал свою полукровную дочь. А непокорных истреблять истреблял. Туземцы защищались отчаянно, захватчиков не щадили, своих собственных младенцев резали, чтобы визгом и плачем не мешали нападать на русских, их укрепления разрушали, а пришельцев кончали всех до одного. Но и Баранов не плошал, брал измором, уничтожал огнем и мечом, пока не покорятся. Если правителя Аляски сравнить с азиатскими и кавказскими завоевателями, не оставлял после себя выжженной земли, строил, создавал, готовых работать поддерживал. К нему сами бежали аборигены, испытавшие испанскую христианизацию, что была ещё хуже русской. Я бы сказал: тип Лужкова, даже внешне похож.

Но таких, как Баранов, неукротимых и несгибаемых натур, одарённых смекалкой и железной волей, одержимых бесом деятельности, неспособных сидеть сложа руки работоголиков оказалось среди русских американцев слишком мало.

Называя свою страну великой, мы до конца не отдаем себе отчета в том, насколько требовательно величие, что значит размер территории. На выставке в колледже Нассау поместили мы карту России середины девятнадцатого века, взяли из Брокгауза и Ефрона, сканировали и увеличили. Повесили карту на стену и сами же ахнули, а посетители выставки, разглядывая страну, протянувшуюся через три континента, выходили из себя: не могло быть таких чудовищных размеров державы – поддельная карта! И лишь сокровенный монархист Казинец, нам помогая, шептал: «Им-пе-ри-я». Западный полаб-ский славянин, возможно, был бы непротив укрыться от германизации под властью Российской короны. А мы сами на карту смотрели и думали: со временем не увеличились – сократились. Наша страна требует несчетное число усилий. Ни уголка на гигантском пространстве не должно оставаться без созидательного копошения. В так называемых цивилизованных странах даже непроходимая лесная чаща кажется ухоженной, а наши бескрайние просторы слабо заселены, уж не говоря – неустроены.

Разве мало лентяев в Америке? Их везде много, но чтобы страна преуспевала, готовым трудиться надо дать возможность преуспеть. «Неуспех [Форта] Росса объясняется, главным образом, тем обстоятельством, что первые [русские] поселенцы были худшие из худших», – говорит Окунцов[284]. Заселявшие и в конце концов захватившие Калифорнию американцы были тоже не из лучших, но имелся среди них пусть грубый и, прямо сказать, звероподобный, однако упорный, выносливый, охочий до дела народ. Джеймс Фенимор Купер, создатель «Прерии», успел обрисовать их, устремившихся через весь континент на Дикий Запад переселенцев-захватчиков, «помесь коня с крокодилом». Силу их напора признавала даже разобла-чительница Элен Хант Джексон. Обладали переселенцы той самой энергией, о которой будет размышлять Генри Адамс, когда энергия, по его мнению, переродилась. А они прошли, буквально прошагали от берега до берега, огромная толпа американских шелеховых и барановых устремилась через весь континент на другой конец света. Из ста человек мужского населения Нью-Йорка по крайней мере один проделал этот путь, когда чеховский Иванов в ответ на предложение бежать в Америку и начать трудовую жизнь, отказывается, говоря, что ему до порога дойти тяжело. Испанцы, придя в Калифорнию, пытались заставить на себя работать других, между тем американцы, которых Гертруда Атертон называла авантюристами, устраняли любого, кто мешал им действовать.

Ищущий причины провала перестройки Маршалл Голдман видит основной просчет Горбачева в том, что начал сверху – не снизу, не дал подняться трудовикам из массы замордованных колхозников, не пошел по китайскому пути. Почему не пошел? Окружавшие его приспешники, проектировщики с прорабом перестройки во главе думали о себе, о том, как им обогатиться. А Горбачев – спешил. Почему? У него, как я узнал, тоже были намерения частного порядка, хотя развязать массовую инициативу вроде пытался, однако ответного, как в Китае, подъема не вызвал. Сказывалась, на взгляд стороннего наблюдателя, инерция, внедренная в народное сознание веками держательства и непущательства. Собираетесь перевернуть страну – создавайте партию, не сборище охочих болтунов и хищных, затаившихся до срока профитеров, – а готовых на муки, готовых на подвиг, готовых на смертный бой. Горбачев же, в отличие от преобразователей, начиная с Ивана Грозного и Петра Первого до Ленина и Сталина, не создал, быть может, и не думал создавать опорной среды, которая бы в своих интересах стояла за него, как встали и стояли партийцы 25-го года за Сталина. Или взять диссидентов и реформаторов – за счет чего удалось отдать Россию под власть Запада? Единство вкусов, готовы были сесть гурьбой «в голубой троллейбус», думая, что это верх искусства[285]. А Горбачев на кого опирался? Чьи интересы представлял? Как Юлий Цезарь, придуманный американским романистом, хотел чего-то иного, о чем никто и не догадывался. Судьба нарушила замысел советских Первых супругов, как помешала российскому канцлеру и дочери испанского коменданта воплотить свои мечты.

Американцам-старателям руководящих указаний никто не давал. Никто не ставил палки в колеса их фургонов. По зову СУДЬБЫ, им будто бы ЯВЛЕННОЙ, шли с Восточного берега на Запад без оглядки на начальство. Из Белого Дома доносилось одно: сколько оттяпаешь и что ни захватишь – твое! В «Столетии бесчестья» Элен Хант Джексон описала захват: захватывали столько и такими способами, что потомству, которому достались обильные плоды, приходится краснеть, отмывая руки от наследственных кровавых грехов, но застой и мерзость запустения там были неизвестны. Была создана устойчивая основа Соединенных Штатов, иначе остались бы разъединенными: без жизненного пространства, жить без земли было бы не на что! А нашим «Коломбам», Шелехову с Барановым, или декабристу Завалишину, который пробовал развивать идеи Резанова, однако окончил дни свои в ссылке, приходилось запрашивать разрешение «из центра», преодолевать всевозможные помехи и препоны отечественного происхождения.

Из-за чего погиб Резанов? Поехал получать «добро» на брак с католичкой, по дороге, верхом переезжая реку, упал с лошади в студеную воду, есть слухи, копыто задело по голове, и помер. А жениться ради далеко идущих планов и не думал. Такова светотень, рельефно представляющая типическую фигуру одаренного недеятеля – говоруна из тех, кого Гоголь изобразит в Манилове и Подколесине, и Гончаров добавит Обломова. А на местах? На Аляске, согласно Окунцову, постоянно возникали перебои со снабжением. «Промышленники» (русские поселенцы) подолгу питались одной юколой (вяленой рыбой), бывало, обходились фунтом хлеба в неделю на человека, вынуждены были жрать ворон, орлов и лягушек. Прибывшие в Калифорнию люди Резанова первым делом «вволю поели хлеба». На землях Форта Росс, по Банкрофту и Гиттелю, авторитетным историкам Калифорнии, обстановка была лучше, но сравнительно с кем и с чем? Испанцы, под гитарный перебор, душу вкладывали в песни и пляски (какие песни и какие пляски – до сих пор пляшут и поют!), возносили молитвы Всемогущему (очень горячие молитвы). Индейцы в земледельцы не годились, даже те, чьи души удалось спасти насильственным обращением в Христианство. Острая умом и на язык Кончита так и говорила о сказочно плодородных родных краях: «Ничего же здесь не происходит». Зато с приходом гринго (так испанцы называли говоривших по-английски) чего только не начало происходить и – с ошеломляющей быстротой, что Гертруда Атертон своими глазами видела в детстве и что со временем опишет её литературный идол – Марк Твен.

А из планов Резанова, питавшего мечты маниловские и совершившего поступок подколесинский, мало что осуществлялось. Прибыльное хозяйствование на базе Форта Росс не задалось. Заложить крепость заложили, пушки поставили, постройки возвели, церковь освятили, сады и огороды разбили, а получать урожаи достаточно обильные для того, чтобы, как предполагал Резанов, снабжать Аляску, не смогли. «Ежели б ранее мыслило правительство о сей части света, ежели б беспрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда б не была гишпанской принадлежностью», – так писал Резанов, вынужденный ходом событий добавлять бы ко всякому обороту речи, ибо его смелые замыслы оказались в сослагательном наклонении. Не создали наши соотечественники прочной деловой основы у истоков Русской реки. Извели пушного зверя, истощили сам собой шедший в руки ходкий и дорогой товар, и уж больше не имели охоты чем-нибудь ещё как следует заняться. Искали, как поскорее сбыть заокеанскую землю под предлогом, что им здесь жить не дают, вытесняют, ссылаясь на неправильно оформленные документы. Попробовали бы, ссылаясь на какие-то бумаги, вытеснить или остановить таких, как капитан того корабля, который, зайдя через Золотые Ворота в залив Сан-Франциско, громом своих пушек возвестил о наступлении американской эры в истории Калифорнии!

Надорвавшись в борьбе с домашним сопротивлением, основатель Русской Америки Шелехов умер в одночасье, говорят, от сердечного приступа, а по-нынешнему – от инфаркта. Назначенный им правителем Баранов держался дольше, однако чувствуя, что дело плохо, в трудную минуту, после рюмки-другой, ронял горькие слёзы. А Иван Кусков, основатель Форта Росс, способный и честный администратор, когда требовались скорые решения и незамедлительные действия, на запросы мексиканцев отвечал обещанием «доложить». И спустили русский флаг над Фортом Росс и над Аляской.

Что на исходе своего существования представляла собой Русская Америка, описал Павел Огородников – источник Достоевского. Проехал Павел Николаевич через всю Америку от берега до берега, поразившись дороговизне американской жизни, а добравшись до Русской Америки, возмутился – будто никуда из кондовой России не уезжал. Продержавшаяся сто двадцать пять лет, на полстолетия дольше СССР, Русская Америка могла существовать все триста, не запылись нечитанный доклад казачьего атамана о том, что между Азией и Америкой существует пролив.

Находка Дежнева могла вызвать последствия не менее значительные, чем супружеский союз дочери испанского коменданта с российским канцлером. Постсоветские патриотические историки называют имя атамана и совершенное им открытие, однако не объясняют, почему же обнаруженный Дежневым пролив носит имя Беринга. Зачем открытое открывать вторично? О камчатских рейдах атамана Пушкин узнал из книги Крашенинникова, но межконтинентальное открытие Дежнева открыл швед Магнусон. Находившийся на русской службе иностранец сообщил о русском открытии Аляски, всё изложил, однако издать им написанное не успел. Шведская рукопись (на немецком языке) пролежала неопознанной в российских архивах сто пятьдесят лет, пока случайно не обнаружил её в архиве Царского Села зоолог. Но преданный своей науке зоолог был занят исключительно изучением морской коровы, и рукопись, оповещавшая об эпохальном географическом открытии, осталась лежать там, где лежала. В Известиях Императорского географического общества о ней со временем появилась статья, но не вызвала отклика, а рукопись в революционные годы исчезла. Перед войной её случайно увидели и приобрели в магазине антикварных книг сотрудники Ленинградской государственной библиотеки. И напечатали? Опубликована рукопись была датчанами в Дании, а я читаю американское массовое издание 1962-го года[286]. В России первый памятник Дежневу был поставлен в 1971 г., двести семьдесят лет спустя после сделанного им эпохального открытия.

Недавно был нам преподан урок, когда у нас на глазах произошло, о чем, с трудом веря, мы читали в учебниках истории – об упадке и гибели великих империй. Перестала существовать страна в три раза по размеру превосходившая Соединённые Штаты. Многие дивились: «История, оказывается, продолжает совершаться», надо бы добавить: «и повторяться». «История не повторяется в точности!» – крикнули на конференции в Адельфи. Докладчик парировал: «Повторяется достаточно, чтобы поразмыслить».

«Если в России успешно осуществится задуманное…»

Теодор Драйзер.

«Если в России успешно осуществится задуманное, – писал ещё один прекрасно нам известный соотечественник Гертруды Атертон, – то в недалёком будущем в этой стране реализуется такой одухотворённый труд, который, вполне возможно, станет ключом, доселе не найденным, к разгадке величайшего таинства – смысла жизни на земле».[287]

Так рассуждал приглашенный праздновать десятилетие нашей революции создатель «Американской трагедии». Ответ на предположение, снабженное союзом «если», дан был шестьдесят четыре года спустя: одухотворения, какое несомненно было, оказалось недостаточно, и мы свернули на дорогу, ведущую – куда? Конечный пункт давно известен и побуждает идущих той дорогой американцев задаваться вопросом, который ставила перед собой Дочь Калифорнии: ведь не жизнь – непрестанная гонка, «рэт-рейс», крысиные бега. Но вот в чем заключается conundrum, иначе говоря, головоломка. «Едва лишь нерасторопный русский, – продолжал размышлять Драйзер, – справится с задачей обеспечения общества материальными благами и станет производить предметы роскоши (подобные тем, какими мы уже с удовольствием пользуемся в Америке), это привнесёт с собой как неотъемлемое свойство любовь к вещам и оттеснит на задний план стремление к мысли, к духовному развитию».

Что же получается? Не видать нам благоустройства, если хотим мы сохранить наши привлекательные особенности, замеченные Драйзером, скажем, «бросив работу, поговорить о смысле бытия»? (там же) Герцен, наблюдая Запад, был уверен, что Россия мещанской не сделается, а супостат его, Маркс, утверждал: другой дороги человечество пока не обнаружило, «последнего» в истории нет, предстоит пройти неизбежные этапы развития, результатом которого будут новые люди.

Разве не обещал появление их евангелист Иоанн, не таких ли пытался выводить генетик Кольцов и хотел воспитывать мой Дед Вася? По Марксу этими людьми станут рабочие, которые окажутся способны преодолеть антагонизм между производительными силами и общественными отношениями. Сколько же лет на появление именно таких рабочих потребуется? «Поживем, увидим», – Писарев отвечал на критику новых людей Чернышевского. О них, вроде Кирсанова из романа «Что делать», современники говорили, что таких не бывает. И что же? Тот наигрыш, который и мы в школе не могли переварить, когда нам задавали всё тот же роман, не выдержал испытания временем. Верх взяла литература живой фигурой Базарова, погибшего в борьбе со средой и самим собой. Писарев его оценивал с долей скептицизма, полагая, что Вера Павловна выдюжит со своей девичьей мастерской и переменными мужьями. Но нереальность героев Чернышевского испытала вторичное искажение перевоплощенная в персонажах Айн Рэнд, они, любящие себя личности, вызывают такой же энтузиазм у множества наших современников, какой вызывали «новые люди» у читателей Чернышевского.

Среди тех читателей, как мы знаем, был Ленин, поверивший Наполеону Бонапарту и поспешивший с революцией в отсталой стране с недостаточно развитым капитализмом, после чего Сталину пришлось в той же, отдельно взятой стране строить социализм, а спустя чуть больше семидесяти лет, в пределах одной человеческой жизни, реформаторы, в том числе, читатели Айн Рэнд, решили социализм похерить и реставрировать капитализм.

Встречать Айн Рэнд мне не приходилось, но я насмотрелся видео записей её интервью и познакомился с людьми, которые её знали и поражались беззастенчивости, с какой она противоречила на практике тому, что утверждала в теории. Отрицала государственную поддержку и получала государственное вспомоществование, искореняя малейшую мысль о взаимопомощи и провозглашая самодостаточность творческой личности, манипулировала людьми, стараясь сделать себе практически полезным всякого, кто попадался ей на пути. В России и в Канаде Анна Розенбаум агрессивно подчиняла себе знакомых и родственников, возможно, обладая гипнотической способностью, которой обладали Блаватская, Распутин и Гурджиев. В Америке, сделавшись Айн Рэнд, она до капли, можно сказать, выжала, использовала помощника, который сделал для неё все, что мог, разошлась с ним и сошлась с другим помощником, оставившим ради неё жену и помогавшим ей до конца её дней. Шарлатанство и про-ходимство составляет в Америке одну из почтенных традиций, запечатленных их классикой (Брекенбриджем, Бирдом, Мелвиллом, Марком Твеном, О. Генри), поэтому наши личности распутинского типа сделались пророками не в своем отечестве. Вроде булычевского знахаря-трубача, лечившего все болести трубой и на вопрос, дурак он или жулик, отвечавшего: «Ведь жить на что-нибудь нужно», наши ясновидящие соотечественники завезли в Америку немало измов – анархизм, абстрактный экспрессионизм, катастрофизм, ки-нетизм, феминизм и, наконец, объективизм (целецентризм), преследование цели. Поставь цель и добивайся своего, плюя на всех и на всё, – такова у Айн Рэнд философия радикального эгоизма, слово, на котором, излагая свое учение, настаивала Айн Рэнд. Её «Защита себялюбия» это, без упоминания источников, плоды чтения Штирнера и Чернышевского, на котором росла российская интеллигенция её поколения, разумный эгоизм, перелицованный слева направо и припудренный персонализмом Лосского, лекции которого Анна-Алиса слушала в Ленинграде, и, наконец, литературный стиль в ключе Чарской, читанной ещё в юности. Всё это изложено деревянножелезным языком, каким творилась пролетарская литература. Словом, капиталистический реализм, следующий тем же принципам, что и реализм социалистический, только наоборот: народ не движущая сила истории, а инертная масса, сидящая на шее у творческих личностей, положительный герой – вместо коммуниста капиталист. С 60-х годов Айн Рэнд сделалась культовой фигурой, и от начитанных американцев я слышал: «Все шестидесятники выросли на Айн Рэнд!». Все не все, однако она была и остается учителем жизни среди определённой части американской (а теперь и российской) публики, в основном ещё нестарых мужчин и молодящихся женщин, не желающих себя чувствовать кому-либо обязанными. С видом откровения Айн Рэнд преподносила доверчивым читателям необновленные со времен штирнеровско-ницшеанских увлечений юности представления о творчестве как достижении некоего Единственного. В неописуемый восторг многих неискушенных приводило и приводит кредо индивидуализма из её романа «Первоисточник». В кинофильме, снятом по роману, речь во славу абсолютной личной независимости произносит американский из американских киногероев, Гэри Купер, которого Айн Рэнд тиранила на съемках, заставляя говорить так, как ей было нужно. Актер с неотразимой внешностью и голосом, заставляющим ему верить, прекрасно произносит полнейшую чепуху. Эгоцентрический манифест, изложенный устами героя романа и фильма, архитектора-новатора, противоречит фактам в каждом утверждении. Новатор разглагольствует о творчестве будто бы самоза-рождающемся, а величайшие творцы, как известно, учились у старых мастеров, подражали своим предшественникам и заимствовали у современников. В кризисный момент, во время финансовой катастрофы 2008 г., имя нашей бывшей соотечественницы озарилось пламенем жаркой полемики. Одни были готовы и по-прежнему готовы жизнь прожить, как их научила Айн Рэнд, они искали и всё ещё ищут истину в её населенных марионеточными персонажами романах, другие увидели в её скрежещущей, прямолинейной писанине идейный источник бедствий, поскольку оскандалившийся Председатель Совета Резервной Федеральной Системы Алан Гринспен, которому не удались манипуляции деньгами, в молодости наслушался поучений Айн Рэнд.

Этот биографический факт из жизни и деятельности финансового гуру, надо отметить, насторожил как проверка практикой обольстительных теорий Айн Рэнд. Но несведение концов с концами в её проповеди можно было и раньше заметить. «Клянусь, в жизни не помогу ни одному человеку, и сам ни от кого не стану ждать помощи», – голосом самой Айн Рэнд говорит персонаж в её романе «Атлас пожал плечами». В той же сказке для взрослых, представляющей собой нагромождение возможных и невозможных происшествий, попадается безусловно правдоподобный момент, действующий вроде булавки – прокалывает пузырь нарцистической псевдофилософии создательницы романа.

Имею в виду эпизод из части третьей, когда кто-то из персонажей, сборища творческих личностей, всё-таки должен помочь другим и… пожертвовать собой? О, нет, всего лишь помыть посуду после завтрака за общим столом. Завтракали мужчины исключительно творческие, нетворческих, обычно моющих и подметающих, ни мужчин, ни женщин нигде во всей округе не сыскать. Скороговоркой, так, между прочим, сообщается, что мытье посуды берет на себя героиня романа, неотразимая красавица, она же деловая женщина, меняющая деловых партнеров (они же и любовники), чувствующая себя призванной участвовать в спасении от экономической катастрофы urbi et orbi, страны и мира. По ряду признаков, похоже, эту даму автор романа скопировала с себя самой. Главное, посуда в то утро оказалась помыта, а кто помоет в полдень, после обеда? За ужином? Завтра? Послеза… Но Дэгни Таггарт (так зовут героиню) меняет место своего пребывания и проблема грязной посуды оказывается замятой.

Эта повествовательная недоработка, напоминающая нехватку гвоздя в подкове, в результате чего вся кавалерия, а с нею и целая армия была разбита, напомнила мне, когда я читал роман, случай из ранних лет перестройки. Под руководством Виппера небольшой делегацией из трех человек мы поехали на первое крупное международное мероприятие – Конференцию Ассоциации сравнительного изучения литератур. Приземлились в Нью-Йорке, а Президентша (ученая дама) оказалась ещё в Монреале, и нам пришлось туда звонить, чтобы уточнить программу. Дама заведовала кафедрой компаративистики в крупнейшем канадском университете, туда мы и позвонили. Довольно длительное время раздавались долгие гудки, наконец трубку подняли – к счастью, откликнулся голос нужной нам важной персоны. Извиняется, что заставила нас ждать и объясняет причину: «У нас на кафедре была вечеринка, и я мыла посуду». ЮрБор, изъяснявшийся на французском Наполеонова Кодекса и отличавшийся манерами маркиза времен Людовика XIV, не сразу нашелся, как реагировать. Что означала бытовая подробность в процедуре международного научного обмена? Не означала ничего, кроме того, что нам было сказано: завкафедрой, специалист по сравнительному изучению литератур, мыла посуду. Ученая дама не прикидывалась и не манерничала, а просто объяснила, почему заставила нас ждать. На университетской кафедре, где судомоек в штате не полагалось, профессура довольствовалась самообслуживанием. В романе Айн Рэнд – надуманность и напыщенность, претенциозная и – скомканная, концы с концами не сведены.

С той же простотой, без фантазирования и позерства, Маркс отвечал на вопрос, в наше время смело поставленный журналом «Октябрь»: что будет за жизнь при коммунизме? Требовательная редакция правоверного советского журнала, пожалуй, не приняла бы истинно марксистского ответа, но, по Марксу, предсказать нельзя, одно безусловно: коммунизм наступит, хотя и не предугадаешь, как скоро. Приговор выносит время, и те рабочие, которых имел в виду Маркс, сформируются естественным образом.

Эволюция не творение Всевышнего, а развитие, совершающееся органически. По ходу естественной адаптации гиганты-динозавры уже стали юркими ящерицами, ползавший по деревьям зверек, не больше собаки, успел превратиться в скачущего по степи коня, все виды живого переживали и переживают генетические революции – мутации, меняющие ход развития. Торопить развитие мог разве что выведенный Булгаковым ученый-сумасброд великий профессор Персиков. Ускоренное развитие, с преодолением естественных ступеней (о чем Маркс говорил) дает плоды недоношенные. Поторопить можно не развитие, а производство, обучение, тренировки, и результаты будут тоже соответственные. Сужу по скаковым лошадям. Ипподромный рынок торопит и требует, с молодняка спрашивают как со старшего возраста, а лошади – «сыплются».

Разве Горбачев Бушу-старшему не объяснял, что родить за четыре месяца невозможно? Однако, правильно ответив на требование нетерпеливого партнера поторопиться со введением рыночной системы, реформатор поторопился с роспуском Советского Союза. Но Горбачев, подобно Юлию Цезарю из американского романа, имел свои, скрытые от посторонних, намерения.

Однажды, на закате нашего режима, у нас в редакции «Воплей» состоялась дискуссия. Спорили американец и русский, точнее, советский. Каждый, продукт своего образа жизни, другой жизни не знал. О чём они спорили? О том, что же хуже. Советский участник спора, жертва сталинизма, лучшие годы своей жизни провёл в лагерях и на основе своего опыта утверждал, что хуже голода не бывает ничего. Нет, бывает, ему возражал заглянувший к нам в редакцию американец, университетский профессор: пресыщение ещё хуже. Так что же ужаснее, окочуриться от нехватки или задохнуться от изобилия? У нашего редактора, когда вспоминал он свою искалеченную жизнь, перехватывало дыханье, словно его душили, а когда американец рассказывал о всеобщем благосостоянии, его, казалось, вот-вот вырвет. А мы могли сделать единственный вывод: нет у них общей почвы даже для разногласий, один не имеет ни малейшего представления о том, что слишком хорошо известно другому, и рассудить их некому, ибо пока ещё никто не жил при таком укладе, чтобы всё самое лучшее сочеталось соразмерно, как говорится, по плепорции, чтобы и не хлебом единым жить (этого добились мы) и чтобы хлеба было – девать некуда (как у американцев).

«Несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными».

Пушкин.

Интересовали поэта вопросы те же самые, что обсуждались у нас в редакции и, видно, как были, так и оставались нерешенными. Пушкину не доставало практической проверки чужих догадок и мнений, за границу его не пускали и ему приходилось судить опосредованно, питаясь сведениями из разговоров, газет, журналов и книг. С одного взгляда, как гений, Пушкин угадал теневую сторону материального успеха: «Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)». Такое впечатление Пушкин извлек из книги Алексиса де Токвиля об Америке, ему пересказанной читавшими и частично им читанной. Опередил француза пушкинский знакомый Павел Свиньин, он побывал в Америке на двадцать лет раньше и увидел сходство между Американской Республикой и Российской Империей. Символами сходства явились для него два столичных града – Филадельфия и Петербург, выросшие на берегу пустынных волн. В своих «Наблюдениях русского» Свиньин описал трудовые привычки американцев (в старом написании): «Художники, выехавшіе изъ Европы, соединили своя знания и способности съ американскою предпріимчивостію, и ободряемые покровительствующими законами и свободою, превзошли, такъ сказать, самих себя. Не имея английскихъ богатств для учреждения обширных заведений, и чтоб замѣнить некоторымъ образом дороговизну рук, которая тамъ несравненно выше нежели въ Англии, американцы прибегли к усовершенствованию различных машин, и сдѣлали ихъ простее и легче въ действии. В сей части показали они особенно творческий ум, и во всем том, где нужда была изобретательницею, чрезвычайные успехи. Механическия изобретения совершенно заменили в Соединенных Областях человеческия руки. Там все делается машиною: машина пилит каменные утесы, работает кирпичи, кует гвозди, шьет башмаки и проч… Особливо мельницы всякаго рода доведенные до возможной степени совершенства».

Если сопоставление продолжить, то следует ввести наклонение сослагательное: если бы Пушкина выпустили и всё то же самое увидел бы он своими глазами? Один вариант – фонвизинский: съездил бы и вернулся разочарованный с убеждением «мало в них человеческого» (из писем Фонвизина родным). Вариант герценский: Пушкин остался бы на «другом берегу», но пережил переворот, им самим предписанный Онегину, так не съездившему в чужие края, но предвосхитившему Ивана Васильевича из «Тарантаса», который прозрел во взгляде на свою родину:

Россия мирная мгновенно

Ему понравилась отменно,

И решено – уж он влюблен,

Россией только бредит он.

Уж он Европу ненавидит

С её политикой сухой,

С её развратной суетой.

Онегин едет, он увидит

Святую Русь, её поля,

Селенья, грады и моря.

Это – состояние поэта, не знающего, что и думать, а вот мнение того же человека: «Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом». Пушкинские слова об Америке записала современница, которой доверяют: суждение, переданное через вторые руки, соответствует замечаниям Пушкина. Если же пушкинские высказывания и поэтические фрагменты собрать, то получится мнение понимавшего, что с истинными проблемами глубокий ум сталкивается на уровне выше, чем comfort и civilisation, но и житейские условия безусловны, иначе духовных проблем не достигнешь. «Несчастье – лучшая школа, а счастье – лучший университет», – говорил поэт. Значит, устроенность точнее мученичества проверяет человеческие способности и возможности – чище получается эксперимент. Пресловутый индивидуализм – стержень и символ прогресса, достигнутое человечеством – результат личного интереса, конечно, людские потребности не исчерпываются материальными достижениями, но без достижений не может возникнуть того, что дает прогресс, нет и не будет, с тем надо примириться, либо перемениться.

«В комнате по соседству со мной живёт машинистка… Однажды утром она постучалась ко мне… “Я хотела просить вас, не можете ли вы мне луку привезти”».

А. Аросев. «Записки Терентия Забытого» (1922).

«Привезите мне мешочки», – попросила меня сотрудница Института Мировой литературы, грамотнейшая машинистка: за тебя, если наделаешь ошибок, исправит. Отвечала она на вопрос, что ей привезти из Америки, имела в виду дармовые синтетические сумки. «Вам будут их в магазинах вместе с покупками давать, – объяснила машинистка, – а вы их не выбрасывайте и захватите с собой». Такова была просьба высококвалифицированного советского труженика, высказанная на восьмом десятке существования строя, который уже не социализмом назывался, а – развитым социализмом. Кто первым бросит в рабочего человека камень, упрекая за «вещизм»? Не было на излете режима необходимых в обиходе вещей, всё не хватало жилых площадей на территории, занимавшей шестую часть света.

На два года ехать в Америку, как мне предложили, занятый в журнале я не мог, но всё же отправился в Иностранную Комиссию Союза писателей посоветоваться, стоит ли вообще ехать. Комиссию возглавлял отставной сотрудник ООН, и от нашего человека, находившегося многие годы на передовой фронта идейной войны я услышал: «Поезжайте, поживите по-человечески». «По-человечески» значило не более того, что имела в виду теща Эмки Манделя: «Здесь всё для человека», – она ходила по магазинам в пригороде Бостона за продуктами, где и было всё, не более того. Ту же меру удовлетворенности подразумевали персонажи пьесы Уайльдера «Наш городок», их запросы, по замыслу драматурга, непритязательны и, прямо скажем, поражают убогостью. Статья Фукуямы о «конце истории» объявила венцом человеческих усилий идеал, сто пятьдесят лет назад провозглашенный чартистами «Хочу я домик и доход не больше сотни фунтов в год…» Боровшийся за свободу слова и мысли эмигрант-диссидент на вопрос, почему после отмены цензуры в СССР он всё же остается за границей, честно отвечал: быт налажен.

«Ни социализма не смогли устроить, ни женщину», – было сказано в «Бане» Маяковского. Там же говорилось «о маленьких неполадках большого механизма». Тот же мотив звучит и в «Деле Тулаева»: «Электрификация есть, а электрических лампочек нет». В повести Александра Аросева направляемого в деревню профсоюзного работника просят привезти луку. «Я прямо страдаю без лука», – у соседки, видимо, авитаминоз. И не у неё одной. «У художников нет красок, чтобы передать современные лица. Где, например, взять такой серый цвет, чтобы изобразить лицо голодного, умирающего в тифу? Где найдется такая желтизна, чтобы нарисовать человека, потерявшего всё свое здоровье в земляных рвах и госпиталях? Какое нужно сочетание цветов, чтобы намалевать мальчонку, продающего папиросы на Сухаревке?» Это – на заре социализма, но неполадки, нехватки, невозможность достать необходимого для нормального обмена веществ так и продолжали делать невыносимо трудным повседневное существование простых советских людей. В результате история нашего образа жизни, едва не развившегося до коммунизма, закончилась анекдотическим воплем «Только не это!!!» – ответ на попытку в заграничном доме терпимости расплатиться рублями за исполнение интимных услуг. Таковы были непредумышленные ответы на вопрос, сможет ли социализм выполнить ленинское условие выживания – победить капитализм экономически. Как мог ставить такое условие знавший силу капиталистического производства?

Не жившие при нашем социализме или жившие, но недостаточно, утверждают, что Сталин победил капитализм – почти, но вождю мешали и, сверх того, смерть (быть может, поторопленная) не позволила ему осуществить гигантские планы. Несомненно гигантские, как и достижения. Но те же утверждающие не жили и при развитом капитализме, мера вещей у них не уравновешена.

«Нам надо так много сделать, словно мы из первобытного дикого состояния перескакиваем в социализм», – в повести Аросева рассуждает сам с собой тот же профсоюзный деятель. Автор повести был эсером с 1905-го, с 1907-го стал большевиком, в 1917-м руководил восстанием в Москве, участвовал в Комитете общественного спасения, где с ним и познакомился Дед Вася, был с Аросевыми знаком и мой отец. На Аросеве я задерживаюсь ещё и по сентиментальным мотивам: был я назван и всю жизнь называем то Митей, то Димой по аналогии с его сыном, на два года старше меня. Александр Яковлевич, обладая высокими связями, устроил мое появление на свет в особом, так называемом «роддоме Грауэрмана».

В толстенном, объемом с «Войну и мир», историко-беллетристическом труде «Дом правительства» российско-американского историка Юрия Слезкина Аросев упоминается не реже чем Бухарин и чаще чем Михаил Кольцов, Миронов, Осинский и многие другие обитатели знаменитого здания на Берсеневской набережной[288]. Когда у Аросева высокие связи разладились, он был арестован и через полтора года расстрелян. В повести он, писатель небездарный, предугадал свою участь. «Что необходимо, то не развращает», – строка из повести в свое время получила хождение и стала крылатой. Оправдываемая необходимость – террор, фразу произносит не рассказчик-снабженец, а чекист – «чекист с головы до ног». «Он израсходовал на революцию всю свою душу», перестал улыбаться с тех пор, как невольно, от волнения, улыбнулся, сообщая проситель-нице-старушке о расстреле её сына». Им владеет замысел устроить «кинематограф для всех» и под открытым небом, на брандмауэре дома Чека, на огромном экране показывать расстрелы, с пояснениями «за то-то, чтобы всем урок был».

Конкретной вины чекисту мало, он в принципе убежден, что «для новой жизни нужны новые люди, а старые должны идти на слом». Профсоюзный работник считает чекиста из чекистов достойным увековечения, как уже не поддающиеся современному пониманию фигуры прошлого: «Клейнера наполняло нечто такое, что требовало другого способа для своего выражения». Допуская в чекисте Клейнере ненормальность, вместе с тем, профсоюзник и в себе чувствует возрастную усталость, ему для дальнейшего существования необходимо «переломиться». Перелом ему не удается, он умирает от тифа и оставляет свои записки незавершенными.

Радикальное обновление, в сущности евангельское рождение заново, три четверти века спустя, сквозь все тернии к звездам, завершилось у советских людей по-прежнему не удовлетворенной потребностью в обыденных вещах: если не лук и не лампочки, то магазинные сумки, какие в странах, называемых цивилизованными, прилагаются даром ко всякому купленному товару.

Южно-африканский писатель Алекс Ла Гума, путешествуя по Советскому Союзу, отдавал должное гигантским стройкам, однако не упускал из вида, как в достижения социализма неизменно вкрапляются детали капитализма: джинсы, джаз и т. п. Ему, политически мыслящему, было ясно, что без материальной основы капитализма социализм немыслим.

Можно прочитать повести Мачтета о русском рабочем в Америке и американские заметки Энгельса, чтобы почувствовать ту энергию, о которой упомянул Лифшиц, излагая ленинские послереволюционные планы строительства социализма в относительно отсталой стране. Лифшиц признает, что осуществление грандиозных ленинских планов требовало в сущности непрестанного принуждения, и тут же у марксиста следует многозначительный апарт: «Что касается приведения в порядок освобожденных от казенной обузы хаотических общественных сил, то об этом заботиться нечего – буржуазный порядок растет сам по себе, его создает принудительно закон рыночных отношений». «Заботиться нечего… растет сам по себе… закон рыночных отношений», – написано истинным марксистом в 1957 г., к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции, и не удивительно, что в советской печати статья не появилась[289]. Ибо так и не начал действовать закон, который бы сам по себе снабжал людей луком, лампочками, дармовыми сумками и прочими мелочами, без которых однако трудна духовно богатая жизнь.

В университетской библиотеке, которой я пользуюсь, нет сочинений Маркса в русском переводе, поэтому заимствую у Лифшица подборку высказываний Маркса, опубликованных в 1851-м году и восстанавливающих ход его мыслей о дальнейшем движении истории: «Налицо великий факт, характерный для нашего XIX века, который не смеет отрицать ни одна партия… В наше время всё как бы чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор неизвестные источники богатства благодаря каким-то странным, непонятным чарам превращаются в источники нищеты. Победы техники как бы куплены ценой моральной деградации… Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы. Этот антагонизм… между производительными силами и общественными отношениями нашей эпохи есть осязаемый, неизбежный и неоспоримый факт. Одни партии сетуют на это; другие хотят избавиться от современной техники, чтобы тем самым избавиться от современных конфликтов; третьи воображают, что столь значительный прогресс в промышленности непременно должен дополняться столь же значительным регрессом в политике. Мы, со своей стороны, не заблуждаемся относительно природы того хитроумного духа, который постоянно проявляется во всех противоречиях. Мы знаем, что новые силы общества, для того, чтобы действовать надлежащим образом, нуждаются лишь в одном: ими должны овладеть новые люди, и эти новые люди – рабочие».

Эти слова, высказанные и напечатанные в середине Девятнадцатого столетия (тогда в Лондоне начал выходить герцен-ский «Колокол», а в Индии поднялось восстание против англичан) не были гласом вопиющего пустыне. Маркс использовал «заколдованное богатство», почти никого не обогащающее – мысль Карлейля из очерков «Тогда и теперь», Генри Адамс, читавший и Карлейля, и Маркса напишет в трактате «Динамо и Дева» об энергии, вечно возрождающейся и перерождающейся, обнаруживающей всё больше силы мускульной и все меньше – мыслительной. Ни одна партия не отрицала противоречия между достижениями и упадком, различались объяснения и выводы.

Лифшиц поясняет в пределах своей темы – Маркс о проблемах искусства: «Итак, противоречие между возможностями, которые открывает для всей человеческой культуры развитие производительных сил современного общества, и тем положением, которое занимает искусство при капитализме, есть частный случай общественных противоречий буржуазного периода истории. Дальнейшая судьба искусства и литературы тесно связана с решением этих противоречий, и это последнее не может быть даром неба. Оно неизбежно требует целой эпохи коренной революционной ломки старого общества и нравственного подъема самой трудящейся массы».[290]

Сколько же должно пройти веков, чтобы этот диалектический оборот совершился? Понятно, не две и не три пятилетки, даже если две, уложившись в одну, достигнут поразительно успешных результатов.

«Приземистая опора нации» – в романе «Все люди враги» Ричардом Олдингтоном сказано о ремесленниках и торговцах. Возрастание и укрепление этой опоры заняло не меньше двух столетий. В Западной Европе сравнительно скоро ужасы Большого Террора времен Великой Французской революции были в сущности забыты, память о революции превратилась в цирковой аттракцион, благодаря революции поднялось производительное «среднее сословие», не желавшее вспоминать, какой ценой оно поднялось. Сумевшие исподволь сколотить копейку, вздыбившись революционной волной, отправили «на фонарь» аристократов, они же стали плотиной, о которую разбивались последующие революционные подъемы: кто сумел отвоевать себе сносное положение, тому было что терять, и сила революционная стала силой охранительной.

Пером Бальзака оборотистый торговый агент описывает угасание революционного энтузиазма: «То же мне, республиканцы! Беседуешь с ними, они беседуют с тобой, разделяют твои взгляды, кажется – вот-вот договорились, что пора свергнуть всё на свете… Черта с два! Если есть у него клочок земли, чтобы вырастить дюжину кочанов капусты, или лесок, где дерева хватит только на зубочистку, – так он сразу же начинает болтать об упрочении собственности, о налогах, доходах, возмещениях, о разном вздоре, и я только зря трачу время и красноречие на разговоры о патриотизме!»

Это увидели и услышали русские современники Бальзака. Превращение революционной силы в реакцию Герцен наблюдал в Западной Европе, когда успевшие остепениться вчерашние отверженные давили своих же алчущих куска хлеба собратьев. Автор «Писем с Авеню Мариньи» видел, как лавочники стреляли в рабочих, и дал увиденному определение: «Мещанство, последнее слово цивилизации, основанной на безусловном самодержавии собственности». Увиденное сделало его, западника, славянофилом. Россия, Герцен веровал, такой не станет. С ним согласились приезжавшие к нему за советом Толстой и Достоевский.

«Целой эпохи» Россия не прошла и стала поперек дороги прогресса, совершив переворот и превратив социализм в пугало, от которого стали шарахаться страны, где со временем могла бы совершиться, в точности по Марксу, революция. Это был бы не захват власти, не переворот, а всеобщий подъем, когда многие экономические проблемы уже решены. Но мы разрушили старый режим, когда проблемы ещё даже и не назрели, а когда назрели, оставив людей без достаточных средств существования и без элементарных бытовых удобств, то мещанское благополучие и стало представляться последним словом или концом истории: дальше двигаться некуда!

Семья моей матери, Воробьевы, в предреволюционные годы жили в Петрограде на углу Каменноостровского проспекта у Набережной реки Карповки (на другом конце той же набережной жил со временем репрессированный П. К. Губер). Когда поехал я туда посмотреть их места, то прямо напротив, через речку, довольно узкую, увидел на другом берегу мемориальную доску. Пошёл через мостик взглянуть, что же увековечено. Оказывается, там, на квартире меньшевика Суханова, большевики принимали решение о восстании. Это мы ещё в школе проходили, и со школьных лет у меня в сознании гвоздем застряло изумление: всепонимающий Ленин в полемике с тем же Сухановым утверждал, что революцию можно сначала произвести, а уже потом создать для неё предпосылки. Это говорил марксист, понимавший насквозь природу капитализма! Нам объясняли, что в том и заключался ленинский вклад в разработку марксистского учения. Но ведь сам Маркс в переписке с русскими марксистами, торопившимися совершить государственный переворот, им объяснял, что это было бы опрометчиво.

После Ленина пришлось спешить Сталину – с коллективизацией ради индустриализации, и он создал индустрию ценой разрушения деревни: вытащил нос, хвост увяз. Спешил и Горбачев. Если сталинская спешка объясняется враждебным западным окружением (чего и советологи не отрицают), то почему спешил Горбачев, объяснить невозможно ничем, кроме желания успеть, вместо ведомственного дворца на Черном море, пожить в собственном маленьком домике на средиземноморском побережье. О правительственной вилле, предоставленной Горбачеву на берегу черноморском, мой хороший знакомый, имевший возможность осмотреть сказочное строение снаружи и внутри, выразился так: «Э-это-на-адо-ви-и-идеть».

Обитатель дворца, властелин огромной державы, понимал временность невероятной роскоши, и в душе простой человек с простыми запросами мечтал о собственном домике. Другого способа осуществить свою частнособственническую мечту, кроме разрушения социалистической державы, Горбачев, как видно, представить себе не мог, а супруга его стимулировала.

Надежных ответов о проблемах нашей истории я искал, читая Лифшица, но всё, что Михаил Александрович мог сказать: построение социализма у нас совершалось варварски, и не могло быть иначе, удивляться сталинизму нечего. Марксиста, когда он выражался слишком верно, не печатали, все-таки марксист сумел указать на «комикс марксизма», какой создали наши руководящие марксисты, нарушавшие марксистские законы, а в результате их разработок всё рухнуло, и они стали сваливать на Маркса, дескать это он ошибся. Прораб перестройки даже целую книгу написал о «судьбе марксизма в России», в которой, к сожалению, не признал, что судьба марксизма у нас оказалась в руках таких разработчиков, как он сам, они разрабатывали, они же и хоронили марксизм, приписывая Марксу ими развитый до карикатуры псевдомарксистский комикс.

Не разложение верхушки и не происки иностранных агентов подорвали советский строй, те силы, само собой, способствовали подрыву, однако учтем вывод Гиббона: Рим пал, когда перестал быть Римом. Строй, названный советским, подрывал сам себя, как подрывала себя всякая клонящаяся к упадку великая держава, начиная с Рима. В Риме сказывалась нехватка рабочей силы, а заполнялись рабочие места проникавшими в Рим так называемыми «варварами», и проникло пришельцев достаточно, чтобы внутренним варварам, соединившись с варварами внешними, разграбить Рим. Советский Союз пал, изначально не имея достаточной материальной основы, что у нас называлось «фундаментом социализма», а было фундаментом социализма казарменного, который, в отличие от рыночной системы, сам по себе не растет, требуя и требуя принуждения. На разные лады мы всё время отделывались отговорками, что времена были не те, мы де решали крупные промышленные задачи, но основа есть основа, создается не затем (как мы пели), а сначала, на предыдущем этапе, и затем расширяется, по мере решения крупных задач. Производить социалистическую революцию сначала, а потом создавать основу социализма, это как в лунной учёной республике, куда попал Гулливер, строить дом с крыши. Мой тесть-строитель и говорил, что мы строим, а потом прокладываем подъездные пути к строительной площадке.

Всё это, говоря без иронии, не мелкие неполадки, это порок конструкции. Американцы избегают называть причины происходящего, они кропотливо восстанавливают ход событий, но почему происходит, не доискиваются. Это – их дело, они не марксисты, а мы, которых с измальства учили быть историческими материалистами? Советский Союз доказал новозаветную истину «Не хлебом единым жив человек», доказал созданием вдохновенной культуры, но даже такой истолкователь Нового Завета, как Розанов, видел в этих словах Спасителя уход от насущных вопросов и нежизненность веры. По Розанову, христианство внятно не отвечало на два краеугольных вопроса человеческого существование: хлеб и плоть. И Советский Союз, подтверждая марксистское материалистическое понимание истории, доказал, что без хлеба, понимая «хлеб» расширительно, дела тоже не сделаешь: бытие в конечном счете (подчеркнул Энгельс) определяет сознание.: (Пришлось вернуться и пройти непройденное.)

Ещё Иван Киреевский отметил и Пушкин признал, что в нашем развитии сказалось отсутствие античности, возрождать было нечего. Говорят, Ленин воскрешал древние вечевые собрания в советах, но у Ленина о вечевых собраниях я не нашел, однако и без ленинской подсказки мы можем вспомнить, почему не удержалась вечевая традиция, а ленинские советы пришлось укреплять и подгонять строгим партийным принуждением и надсмотром. Не пробудилась индивидуальная энергия, заложившая основу Нового Времени. Петр пытался наверстывать, но все должно совершаться вовремя, иначе указы, писанные пером, втолковывать приходится кнутом. Не отрицал и Ленин необходимости перевоспитания, но прежде чем перевоспитывать, надо было воспитывать, и всё синхронно, в одно и то же время с необходимостью совершать грандиозные свершения. Если, по мнению западных историков, Запад не мог заплатить нашу цену за победу в Мировой войне, то и капитализма не строил задом наперед.

Что ж, своеобразие так своеобразие с неразрывными преимуществами и недостатками. Но кто пытается воскресить идеи евразийства и проповедует российский изоляционизм, толкуя об уникальности нашей страны как «особой цивилизации», тем надо бы, по-моему, принять во внимание урок нашей недавней истории. Если полумистические, основанные на вере идеи восторжествуют, то состоится очередной исход. При современных средствах информации людей не оградишь от совращения чужими ценностями. Своеобразие могло существовать и выжить лишь в неведении о других формах жизни. Особые цивилизации есть и сейчас, нет обособленных.

Друг Олдингтона, поэт и очеркист, австралиец Алистер Кершоу, родившийся в Мельбурне, переехал во Францию, увиделись мы с ним в Париже, Алистер работал в ЮНЕСКО. Он поносил Францию так, что я его спросил: «Да можно ли тут жить?» – «Что?» – «Жить тут можно?» – «Ещё бы!» Этот разговор 1978 года я вспомнил спустя десять лет, когда пошёл в Иностранную Комиссию советоваться, принимать ли мне приглашение на стажировку в Америку и услышал совет ехать, чтобы «пожить по-человечески». Ещё через четыре года уже не было ни Иностранной Комиссии, ни Союза писателей, не стало и Советского Союза. «И по винтику, по кирпичику разобрали весь этот завод», – похоронным гимном над нами прозвучала песня столетней давности.

Историческая Комиссия

«Пишу я для мальчика, которым я был».

Хорхе Бернанос.

В школьные годы попалась мне среди домашних книг старая брошюрка, на титул я внимания не обратил, в текст не заглядывал, зато на обороте титульного листа увидел: издана в Путинковском переулке, напротив наших окон через улицу.

Этот короткий проезд, зажатый между двумя домами, служил нам футбольным полем. Там находился Радиокомитет, и мы, гоняя, едва не сшибли с ног спешившего в студию диктора, возглашавшего «Граждане, воздушная тревога» и «Говорит Москва». Прежде Радиокомитета в том же доме помещалась Музыкальная школа, где преподавал и жил Рахманинов, доски на доме не было, но у Рахманинова училась пианистка, жившая через улицу в доме почти напротив и пытавшаяся научить меня игре на пианино. В Путинковском когда-то стоял с тех пор исчезнувший дом отца Герцена, описанный в первых главах «Былого и дум», с этим домом, где Герцен рос, путают дом герценского дяди на Тверском бульваре, где Герцен родился и где ему поставлен памятник.

На совпадения я обратил внимание, но читать брошюрки не стал. Немало лет спустя, наслушавшись в Зарубежном Отделе споров о типологии социальных переворотов, брошюрку вспомнил и стал читать. Где мы гоняли в футбол и едва не сшибли легендарного диктора, оказывается, помещалась Комиссия по изучению революций. Члены Комиссии старались установить, на кого мы похожи. На французов или же на англичан? Есть ли сходство с Американской Войной за Независимость? А может быть, с восстанием в Нидерландах? Во всеоружии огромных знаний, прилагая индуктивно к будущему примеры и поучения прошлого, как говорил Константин Леонтьев, знатоки проводили исторические параллели. Новое есть хорошо забытое старое – из этого исходила Комиссия. Наблюдая события дня, историки жили в прошлом, наши времена для них повторяли уже случавшееся, известное им до мельчайших подробностей. Комиссия сопоставляла слова. Этими словами, исполненными большого и страшного смысла, пользовались ранние революции, а мы у них заимствовали радикальный словарь: правое и левое крыло, оппозиция, реакция, красный или белый террор, чистка. От революционных слов Комиссия переходила к революционным делам, пытаясь предвидеть, учтём ли мы уроки истории, избежим ли ошибок прежних переворотов. Нагрянет ли наш термидор? Угрожает ли нам цезаризм? Затрагиваемые Комиссией проблемы были накалены докрасна. Учёные шли по горячим следам: год издания 1918-й. Едва приступив к историческим сопоставлениям, Комиссия исчезла. Некоторые имена членов Комиссии мне попались в Деле историков, спровоцированном другими историками, в Комиссию не входившими. Другим историкам Комиссия, очевидно, мешала сопоставлениями.

Читать брошюрку я читал, но то был, мне казалось, les neiges d’antan – снег прошлогодний, история, как в учебнике. Современностью пахнул на меня дух отдаленных времен с началом перестройки. Коснувшийся всех нас кризис и крах воскресил прошлое. В наш оборот вошло понятие реставрация, хотя, казалось, из старых слов уж что-что, а реставрация нам не понадобится. Как только прекратил существование Советский Союз, я, помня исторические сопоставления заседавшей против наших окон вскоре исчезнувшей Комиссии, изложил свои соображения в «Признаниях бывшего – советского»: в нашей стране совершилось подобие английской Славной Революции – новые люди захотели жить по-старому. В то время мы с женой уже находились за рубежом, и один из вариантов машинописи я послал в Москву своему бывшему аспиранту, способному и самостоятельно мыслившему. Он спорил со мной, даже когда под моим руководством писал диссертацию. На этот раз я получил, что и следовало от него ожидать – критику: «Кому это сейчас интересно?» «Прошлогодний снег!» – мой внутренний голос воскликнул самокритически. Кому в самом деле может быть интересно мной пережитое? Под натиском радикальных перемен в России стало некогда обдумывать, что было вчера, там переживали уже другое время. В том убедили меня и разговоры с Братом Сашкой. История должна перетряхнуть наборную кассу проблем, чтобы вернулось подобие нашего времени, народились бы наши двойники и оказались бы они лицом к лицу с проблемами, какие преследовали нас. Тогда, пожалуй, и заинтересуются, как переживали мы распад Советского Союза, ведь мы в ту пору живо интересовались крахом старой России, что, казалось, уже никогда не станет столь остро-завлекательным.

«Процессы глобализации в мировом хозяйстве сопровождаются регионализацией – хозяйственным сближением стран на региональной основе, принимающим форму экономической интеграции».

Международные экономические отношения. Учебник. Под редакцией доктора экономических наук, профессора Н. Н. Ливенцова. Москва: «Проспект», 2008.

Называемое на современном экономическом жаргоне интеграцией называлось сто лет тому назад «экономическим интернационализмом», при этом отмечалось: «Конечно, было бы неразумно думать, что передовые страны легко и спокойно оставят свои покровительственные тарифы и допустят к себе чужие товары»[291]. Иными словами, наивно надеяться, будто процесс, как его ни называть, интернационализацией или интеграцией, будет проходить «легко и спокойно». Не отрицает того и учебник: одни приобретают, другие теряют, одним интеграция идёт на пользу, другим – во вред. Все зависит от того, в каком состоянии и на каких правах интегрироваться. Пустят ли на порог или велят у подъезда постоять?

Наш коммунистический паровоз дал задний ход – в капитализме остановка. Всё было, как бывало всегда во времена кризисов: понятно, что грядет, а сделать ничего нельзя. «Как будто сидим в медленно падающем дирижабле», – накануне Второй Мировой войны писал Замятин уже за рубежом. Мой дед-дирижаблестроитель, побуждая меня есть кашу, пока каша имеется, не говорил «Если будет война», он говорил «Когда будет война» и ещё определённее: «Начнется война, каши не получишь». Так и с наступлением советского распада у нас писали, говорили, кричали, а распад надвигался. Кошмар распада преследовал, как выразился Проханов. Мы получили нам положенное и возмущаемся тем, что у нас творится, но «Ты этого хотел, Жорж Данден!». Есть высказывающие особое мнение, они изображают происходящее так, будто происходит обособленно – только у нас одних. А у нас происходит происходящее во всем мире, но в результате регионализации нам выпали не преимущества, нам выпал вред интернационализации. Иного и быть не могло, если уже сто лет тому назад было ясно: кто же допустит к себе чужие товары? В наши дни это предвидели бывшие советские граждане, выехавшие или высланные как диссиденты и успевшие пожить на Западе. Среди них не было второго Ильина, но пережили они метаморфозу ту же самую, что случилась с Иваном Александровичем: враги режима стали патриотами советского отечества, с началом гласности они охотно пользовались возможностью печататься в советской прессе, чтобы предостеречь: не пустят передовые страны, оттеснят в третий мир, попользуются «лесом и салом», станете сырьевой колонией!

«Америке тоже нужна перестройка», – фраза, подсказанная Горбачеву академиком Арбатовым, говорит о том, насколько перестройка была в духе времени. Слово «перестройка» оказалось-таки произнесено руководителями американской политики, но у них перестройка означала восполнение рабочих мест, потерянных в результате исчезновения некоторых отраслей домашней промышленности по ходу глобализации. Сделать это, конечно, нелегко и не сделано, так и говорят: «Что ушло, то не вернется». Разница с нашей перестройкой в том, что американцы предполагали (и предполагают) возместить урон, нанесенный глобализацией, а у нас перестраивались, чтобы в глобализацию ещё только включиться. Иными словами, как гласит «поэзия бессмыслицы», начинали тем, чем они заканчивали.

За железным занавесом, согласно американо-англо-австралийским политическим романам, у нас была унылость и убогость, но мы не чувствовали тревоги, в состоянии которой жил цивилизованный мир. С перестройкой мы приобщились к миру, а идущие в мире процессы не признают границ. Из дома приходят тревожные вести, однако стоит мне местную газету открыть или по телевизионному каналу посмотреть программу новостей, то ничего, кроме тревог, не слышу и не вижу. Тех же самых тревог! Уровень разный – тревоги те же. Из них основная: богатые богатеют, бедные беднеют. Ни журнала, ни газеты не прочтешь, чтобы эта формула не попалась. Остается пенять на самих себя. Как говорится, не зная броду, не суйся в воду, или вы выходите в море, или нет. О том говорит описание первого шторма, испытанного Робинзоном Крузо, буржуа-плебеем, как назвал его князь Святополк-Мирский. Решил Робинзон отправиться на поиски приключений ради того, чтобы вернуться другим – разбогатевшим. Море стало полем предпринимательской деятельности, а плебей испугался первой же сильной качки. Не надо было выходить в море? Так ему и сказали.

Ещё во времена холодной войны, когда мы с Западом легко различались, Арнольд Тойнби предсказывал: конфликт между капитализмом и коммунизмом станет в будущем непонятен настолько же, насколько нам трудно разобраться в религиозных войнах. А со введением рыночной экономики мы сделались, как все, но при сходстве у всех разные роли: вы, будьте добры, пройдите вперед, а вы, пожалуйста, отступите подальше, с глаз долой, как это некогда случилось в Туле, где встречали Великого Князя и кого допустили руку великокняжескую пожать, а кому велели не показываться с рылом неумытым. Роли разные в одной и той же исторической драме.

Оплакивая наши нелепости, у нас то и дело кивают на сторону, говоря о «развитых странах», где тех же проблем будто бы не существует. В телевизионной программе Познера мой школьный однокорытник, драматург, ставший биографом императоров российских, Эдвард Радзинский сказал: «Ситуация, совершенно немыслимая ни в одном цивилизованном государстве, стала привычной для нашего общества и уже давно не вызывает ни протеста, ни даже удивления». Но Эдик, книги которого нарасхват переводят и печатают «в цивилизованных государствах», сам в тех же государствах бывал, поэтому, я уверен, знает: те же ситуации там очень даже мыслимы – на другом уровне, другая бедность, другое богатство, но в принципе те же конфликты. У нас, как говорил народник Михайловский, «выходит грубее», но «всюду страсти роковые», разве что выражаются аккуратнее, цивилизованнее. О зияющем разрыве между богатыми и бедными на Западе только и говорят, а у нас втихую, варварски обобрали миллионы людей и отдали национальные богатства кучке проприеторов и – «мышь не шевельнулась» («Гамлет»).

Оценка наших деятелей, упразднивших СССР, продолжает вызывать споры: кто они, реформаторы или разрушители? Послушайте Познера! Знаком я с Володей с тех пор, когда он собирался поступать в аспирантуру ИМЛИ, видел, как он выиграл телесхватку у советолога Джона Кайзера, за что постсоветологи до сих упрекают его в советизме[292]. А он – комментатор профессиональный, умеет не свое, но верное мнение, выразить и отстраниться. На американском телевидении Познер обратился к американцам (я видел и слышал): «Вы столько тратили, чтобы навредить нашей стране, а теперь не хотите ей помочь!» Никто другой не выразился так прямо и четко. «По мнению народа, они – воры», – сказал Познер, сочувствующий реформаторам. Сравните отточенность определения с эвфемизмом Маши Гессен: «предприниматели, типичные для перестройки». Типичным предпринимателям многое простили бы, будь они сколько-нибудь похожи на капитанов промышленности Карлейля и пусть даже на баронов-грабителей Джозефсона, а они оказались просто клепто-кратами. У всех так начиналось, но – давно, когда ещё и законов не существовало, чтобы законы нарушать (как говорил Шкловский о свободе литературных дебатов).

Занятие бесплодное плакаться о том, что нам посланы не такие преобразователи, каких хотелось бы иметь. Важно, что выйдет в конечном счёте, как писал Горькому Вильям Джеймс. Моё поколение существовало при последствиях событий 1905–1917 гг. Потомки будут жить при результатах пережитого нами в 1980-1990-х. Результаты могут оказаться прекрасными, могут быть и ужасными, но результаты не изменят нами пережитого. У нас есть основания бросить в океан времени бутылку с нашими письменами, они помогут потомкам связать, выражаясь слогом Герцена, концы и начала. Оценивая итоги значительно задержавшейся российской реставрации, люди будущего смогут заполнить паузу в «Медном всаднике» между прологом и основным повествованием: триумф преобразований и прах растоптанных поступью истории.

Социально-экономический первородный грех грабительской приватизации будет сказываться вечно, как сказывались и сказываются колонизация, рабство, крепостное право, индустриализация с коллективизацией и красный и большой террор. Приватизация скажется в меру отличия наших накопителей от профитеров Драйзера. Те, вместе со всем капитализмом того времени, являлись националистами: себя не забывая, в то же время строили заводы, прокладывали железные дороги, одним словом, создавали инфраструктуру и рабочие места в своей стране. Если Господь пробуждал у грабителей совесть или же прижимал их закон, они жертвовали на цели культурно-благотворительные в интересах своей страны, как заставили казначея под угрозой процесса купить у нас шедевры Эрмитажа и построить Вашингтонский музей искусств. Сейчас – не допросишься. С началом глобализации пропало многое, очень многое, созданное грабителями-созидателями, чья созидательность неразрывна с грабежом, как неразрывен с террором сталинский метод создания великой державы в отдельно взятой стране. Исчезновение гигантских предприятий, а с ними – умирание целых городов, устарелость железнодорожной сети, изношенность шоссейных дорог, опасное одряхление мостов. Жутко было видеть обезлюдившие пригороды Детройта, колыбели американского автомобилестроения.

В Детройт вызывал меня Хольцман помочь ему с каталогизацией книг на русском языке, высылал в аэропорт за мной машину. Шофёр, пока мы неслись по опустевшему шоссе, спрашивал: «Почему в часы пик едем беспрепятственно?» И отвечал: «Некому ехать с работы!». Ездил я и в набоковскую Итаку помочь Антонине Гляссе разобрать книжное собрание её покойного отца. Ехал на автобусе через опустевшие промышленные центры Штата Нью-Йорк. Едешь и думаешь: разве это не то же самое запустение и упадок, вроде умолкнувших ещё в позапрошлом столетии ткацких фабрик Массачусетса? Фабрики закрыли, но не разрушили, показывают, словно дают урок истории, а за окном «Грейхаунда» история повторяется. Угрюмые прохожие – не манекены, на что они живут? Нынешние Каупервуды преуспевают своекорыстно, отстёгивают копейки. Таков у них «ндрав», которому трудно препятствовать, таков, по мнению экономистов, нынешний мир: верхи отвечают перед многонациональными корпорациями. Так и говорят: «Чем были нации, тем стали корпорации». Можно ли надеяться разжалобить тех «новых русских», что из царства социалистической необходимости попали в условия предпринимательской свободы?

Под колесами истории

«Вода – это прибыль. Чтобы извлечь эту прибыль, тот, кто торгует водой, должен дочиста отмыть в ней свою душу от сострадания. Он должен выполоскать из сердца всякую жалость, до крошки выскрести следы сочувствия к ближнему. Надо иметь водопроводный кран вместо сердца, цистерну вместо головы, свинцовые трубы вместо внутренностей.

Алекс Ла Гума. И нитка, втрое скрученная. Перевод Анны Мартыновой.

Афро-американский «Горький» Алекс Ла Гума, автор повествований о существующих на дне сегрегированного общества, жил у Бейкеров в то время, когда мы с нашими преподавателями английского языка вели в Лондоне курсы русского языка. Англо-африканский юрист Джулиус Бейкер и его жена Тамара, урожденная Зунделевич, родом из Западных Губерний Российской Империи, русского языка не знали. Джулиус записался на Лондонские курсы, которые вели наши преподаватели, слушал он и мои лекции. Всю нашу группу в пятнадцать человек Бейкеры пригласили к себе на прощальный ужин, и я бы с Ла Гумой познакомился. Но преподавательницы – в слезы. Как поедешь, туда-сюда в пригород и обратно, протратишься, уже всё до цента рассчитано, чтобы сувениры купить. И не поехали. Возмещая потерю, я стал читать книги Ла Гумы, а от Джулиуса услышал слово и не понял, что это такое – мультики, а мультинациональные корпорации, оказывается, уже управляли миром.

Удалось мне найти полный текст «Советского путешествия» Ла Гумы. Его путевой дневник у нас был издан дважды, но тех изданий достать не удалось. А хотелось бы сравнить наш подцензурный текст с книгой, вышедшей в американской серии «Критические африканские исследования» с богатым сопроводительным аппаратом. Редактор критического издания подчеркивает, что Ла Гума под опекой сопровождавших его сотрудников Иностранной Комиссии Союза писателей многое просто не увидел. Сравнить бы и проверить, как мы объясняли предпочтение, отдаваемое Ла Гумой нашему социализму.

О приемлемости Ла Гума не говорит прямо, но сказанного им достаточно, чтобы сделать вывод: советский социализм он нашел годным для Африки. Сосредоточившись на республиках Средней Азии, африканец увидел и описал интеграцию в современность народов, живущих ещё при феодализме: «Опыт советского образа жизни показал, что столь большое различие не препятствует объединению народов в одном государстве, этого типа социализм дает относительно отсталым народам возможность быстро нагнать более развитые»[293].

Эти строки написаны с мыслью о том, как проходила интеграция в его стране, Южной Африке. «Всё распадается» – заглавие романа другого африканца, Чинуа Ачебе. Такова формула интеграции, в результате которой для многомиллионного чернокожего населения города не получилось и навсегда утрачено село. В Советском Союзе Ла Гума увидел уравнивание разных народов, он же понимал: нужно интегрировать в современность и миллионы русского населения, что экономически означало для русских жертвы и торможение.

В то же самое время образовалась и советская верхушка, не желавшая медлить, напротив, люди, называющие себя элитой, спешили, как Горбачев, использовать тот случай, когда можно ухватить своё, интегрируясь в современный западный капитализм. А как быть со всеми прочими? Наши реформаторы были (буквально) пойманы на слове, они, не смущаясь, выражали циническую неозабоченность судьбами тех, кому прибарахлиться не удалось.

Джулиус вручил мне только что вышедшую книгу своего единомышленника Сэма Марси[294]. Критикуя начавшуюся перестройку, американский марксист говорил о том, что будет. Книгу я недавно перечитал: теперь это книга о том, что стало. Последствия перестройки, о которых предупреждал Марси, не замедлили себя ждать с распадом и распродажей страны на вынос. Главное, о чем говорил Марси, это недемократический характер горбачевских реформ при нескончаемых разговорах о демократии и демократизации. Впечатление таково, писал американский марксист, будто права диссидентов интересуют Горбачева и его сторонников больше, чем права советских трудящихся.

В чьих интересах совершилась у нас перестройка, дает понять недавнее сообщение «Нью-Йорк Таймс». Русские значатся первыми в списке наиболее вероятных покупателей замков, которые вынуждена продавать обедневшая итальянская аристократия[295]. Когда замки окажутся проданы, то в них, надо думать, поселятся покупные князья, но в отличие от уральских купцов Демидовых, которые, прежде чем приобрести княжеское имя Донато и перейти в итальянцы, создали на своей земле индустриальные промыслы, существующие до сих пор, то нынешние российские «Каупервуды» едва ли что-нибудь оставят в своей стране, пожалуй, заберут им доставшееся даром и смоются.

В Россию капитализм вернулся на финансовой стадии развития мирового капитала, люди с большими деньгами сейчас ориентированы не национально, а международно. Неоромантические усилия переориентировать центробежное движение денег равны двухсотлетней давности романтическим попыткам приостановить капитализм на ранней стадии, когда капитализм являлся центростремительным, националистическим. Современному капитализму «родная почва» не нужна. Капитализм сейчас называют компьютерным, не только беспочвенным, но и бестелесным. Отчуждающая сущность денег, которую, по словам Маркса, уловил ещё Шекспир, выявилась до предела, и, как недавно выразился российский, патриотически настроенный государственный деятель, «стали наконец говорить об очевидных вещах». Словом, всё шло, как должно идти на взгляд наблюдателя, который придерживался Маркса. А чем отличался марксистский подход к происходящему? Называнием вещей своими именами.

«Авось дороги нам исправят».

«Евгений Онегин».

Согласно художественной энциклопедии нашего образа жизни, мы всё делаем не вовремя и в «минуту злую» оказываемся в положении пушкинских персонажей, по словами Белинского, ни с чем, надеясь:

Авось, аренды забывая,

Ханжа запрется в монастырь,

Авось по манью Николая

Семействам возвратит Сибирь…

Авось дороги нам исправят…

Для поэта, изъездившего не по своей воле европейскую Россию и своими боками испытавшего неисправность магистралей «отеческой земли», дороги служили мерой нашей неустроенности, не один раз Пушкин говорил о том, насколько у нас не создана то, что в наши времена называется инфраструктурой. Так было, так и осталось.

Нашу страну ограждал «железный занавес», нам стало тесно за колючей изгородью, и мы, повторяя опыт чеховского персонажа, нашедшего благодаря иностранцам источник благосостояния в пределах собственной усадьбы, распахнули ворота настежь: «Милости просим, леди и джентльмены!» Кто эти мы? То были наши воплощения персонажей «Всадника без головы» – компрадоры, партийно-государственная верхушка и близкие к ней, желавшие войти в мировое сообщество. Марси так и писал в 90-м году: пособники Горбачева, в том числе экономисты, кажется, не знают разницы между народом и государством, они спешат обуржуазиться.

«Бесы» будущего

«Он, например, чрезвычайно любил свое положение “гонимого” и, так сказать, “ссыльного”».

«Бесы».

Бароны нашего первоначального накопления, начавшегося с опозданием «вослед иным», послужат персонажами для нового Бальзака или Драйзера, они будут фигурировать в эпопее развала, разврата, грабежа и мучительного рождения общества, очертания и характер которого пока неясны. Явится и драматург, способный творить в традиции Островского, на сцену выйдут волки международной коммерции, пожирающие овец отечественной обираловки и делающие бешеные деньги. Найдется сюжет и для нового Максима Горького: вырождение олигархических семейств от дедов и отцов, правдами и неправдами создающих богатство, до «никчемушных купеческих детей», слизнувших сливки образования и висящих над пропастью бездонной душевной пустоты.

«Передовые люди века Просвещения верили, что с гибелью феодального общества наступит пора всеобщего счастья и процветания. Они не видели – и не могли ещё видеть – тех противоречий, какие таил в себе капитализм».

Из предисловия советского редактора к «Человеческой комедии».

За перечитыванием «Человеческой комедии» скоропостижно скончался мой отец. Помнивший ещё дореволюционные времена, он застал наступление постсоветских времен и взялся за Бальзака, который сделался злободневен, как газета. С переходом реформ в разрушение страны наступил устрашающий хаос, и любое исследование, даже дотошное, но одностороннее, казалось, неспособно охватить и отразить происходящее. Взыскующие понимания восклицали: «Нужен Шекспир!» или «Только Бальзак!».

Пришло время и мне перечитывать Бальзака. Удалось достать десятитомное издание, которое редактировал отцовский приятель, директор Гослита Александр Иванович Пузиков. Перечитывая его предисловие, я спрашивал себя: думал ли Пузиков, рассуждая о смене старого порядка новым, что мы доживём до такого конфликта?

Классика капсулирует современность. Меняются имена действующих лиц и место действия, но всякая семейная драма наших дней отражена античной трагедией, наблюдая современную борьбу за власть, ничего не надо додумывать в шекспировских хрониках, постсоветская человеческая комедия напоминает романы Бальзака, не требуя поправок. Текст Бальзака мне представляется трафаретом, который достаточно наложить на происходящее, чтобы узнать всему название. Стоит руссифицировать французские имена, освежить давние даты, перенести в Россию место действия, осовременить детали, и постсоветская эпопея уже написана. Как написана! Бальзак создал многотомную хронику разложения феодального уклада и рождения буржуазного общества. Мы пережили смену государственного капитализма (называемого развитым социализмом) капитализмом неразвитым и грабительским (vulture capitalism). Бесконечные и замысловатые, объясняемые Бальзаком денежные операции, и модернизировать не надо, спекуляции парижских банкиров времен Реставрации, «снимающих сливки с ещё не полученных доходов», достаточно перевести на язык Интернета. Читая «Музей древностей» после наших телепередач я, право, чуть не вскрикивал, пораженный сходством картин суда с тем, что показывали на экране: юридическая машина работает, преступники привлекаются к суду, им уже готовы вынести приговор, как вдруг в налаженный механизм вторгается некая сила, колёса тормозят, скрипят, останавливаются, а потом начинают вертеться в обратную сторону. Оказывается, состава преступления нет, и подсудимых отпускают на свободу. Внешняя строгость и внутренний произвол правосудия – слово в слово, разве что у Бальзака слова сильнее, прорывают страницу, как говорил Бодлер.

Мотив мошенничества у Бальзака – готовая канва, осталось только вышить. Переименованные на русский лад Вотрен и Растиньяк сойдут как живые с книжных страниц по уже прописанному полотну. Не придется менять ни слова в поучениях французского пророка элитизма (он же беглый каторжник) – социальному паразиту (често-любцу-цинику-приспособленцу-альфонсу).

Старинные правила преуспеяния не устарели, достаточно взять социо-биологический манифест из «Отца Горио» и вложить в уста бывшего комсомольского работника или специалиста по многокритериальной оптимизации: «Презирайте людей и находите в Своде законов те прорехи, где можно проскользнуть. Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано».[296]

В романах о самоподрыве советского общества, как случилось после 1917-го, выступят в новом облачении вечные типы нашей жизни. Обновленный сюжет «Бесов» я предложил на встрече в Американском Посольстве. Участие принимали интеллектуалы перестройки, их снимали, материал решили напечатать, мое выступление в объектив не попало. Редактор Карен Степанян попросил у меня текст и включил в публикацию («Знамя», 1990, № 7, стр. 215–216).

«…Хочется высказать несколько мыслей, хотя бы при этом пострадала художественность».

Достоевский о романе «Бесы».

В постсоветском повествовании, вроде «Бесов», на первом плане явятся лакеи социализма, поступившие на службу к другому хозяину. Тут же – диссидент, причастный к советскому официозу и принятый зарубежным истэблишментом. Заметная фигура – дама из бывших, графиня, голубая кровь, в революционных обстоятельствах стала красной и пользовалась советскими привилегиями, а с перестройкой опять переменила цвет и вновь заголубела. Тут и выкормыш советских условий, открещивающийся от причастности к взрастившей его системе. Ещё один ярчайший тип – человек из советского подполья, один из тех, кто совершили перестройку, старающийся саморазоблачиться и (по Бахтину) плюнуть самому себе в лицо прежде, чем это сделают другие. Паучье хитросплетение влиятельных лиц, схватка за власть, оппозиция агентам влияния наверху – всё найдет себе место в романе о советских бесах. Мелькнут консультанты руководства, под маской разоблачения протаскивающие певцов, отвечающих их задушевной привязанности и любви. Певцы станут к ним подлаживаться, льстить им сравнением с трусоватыми серыми хищниками. Будет, как у Достоевского, показан зажим разумной критики с одновременным потворством протестантству, вельможи-догматики, держающие и непущающие, они же свободомыслящие и сочувствующие поощряемому (и оплачиваемому) из-за рубежа инакомыслию, советские гранды и гранда-мы, покровительствующие бездарностям, но бунтарям. Кого и чего только не увидят!

Они за чашею вина,

Они за рюмкой русской водки…

«Евгений Онегин».

Рюмка водки (и не одна) сыграла, как известно, свою роль в удавшейся попытке развалить СССР и неудавшейся попытке сохранить советскую державу. Две исторические попойки (вроде гусарского буйства, в котором до войны с Наполеоном принимает участие Пьер Безухов) могут стать, по контрапункту, эпизодами в эпопее о наших временах.

Высказав романом «мысль народную», то есть общенациональную, Толстой, однако, оставил последнее слово за личностью – представителем подрастающего поколения. На заключительных страницах романа появляется человек будущего, сын героя Отечественной войны 12-го года, ему предстоит вернуться к вопросам, попытка ответить на которые вела в тюрьму, на виселицу и в Сибирь[297]. В описании патриотического подъема Толстой эти вопросы неглижировал, но его персонаж, сын героя-патриота, не исключено, присоединился бы к тем, кого современник Наполеоновских войн Пушкин вывел в главе, хотя и уничтоженной, но всё же им самим зашифрованной:

У них свои бывали сходки…

Наше время, Сталинская эпоха охватывает более чем полувековой период с конца 1920-х годов до конца режима, разрушение которого шло под антисталинскими лозунгами. Если власть Наполеона над умами французов сказывалась больше ста лет, если в «Человеческой комедии» Бонапарт присутствует от начала и до конца, а незадолго до Второй Мировой войны было подсчитано, что наибольшее число книг в мире посвящено Наполеону, то и Сталин остается в нашем сознании до сего дня, неизбежно его присутствие и в будущем романе о наших временах.

«Можно ли представить себе ещё большую любовь к деньгам, большую боязнь потерять свое место и большую готовность сделать что угодно, лишь бы угодить прихоти хозяина, составляющие основу всех лицемерных речей тех, кто урывает свою долю свыше пятидесяти тысяч из государственного бюджета! Я держусь того мнения, что с частной жизни человека, расходующего свыше пятидесяти тысяч франков, должно быть сорвано покрывало тайны… Какое удовольствие получили бы вы, убедившись на ряде фактов, что этот министр – вор, смертельно боящийся потерять свое место и каждое слово которого – сплошная фальшь?»

Стендаль. «Люсьен Левен». Перевод Б. Лившица.

Первое, что поразило меня, когда лет десять тому назад переступил я порог частной постсоветской конюшни, потеснившей знакомый мне с 50-х годов показательный государственный подмосковный конный завод, были невиданные у нас лошади редких иностранных пород, принадлежавшие потомству маяков перестройки, детям реформаторов, отпрыскам новых русских, вышедших на свет из недр теневого бизнеса. Прежде даже высокопоставленные отцы кататься на лошадях такого класса возможности не имели, хотя иномарки автомобилей им уже были доступны.

Катающиеся на дорогих выводных (из-за границы) лошадях сыновья и дочери, внуки и внучки политических ловкачей позднесоветского времени напоминают Генри Адамса, за вычетом мозгов и образованности, нарочитым непониманием, откуда это у них всё взялось и зачем люди дают взятки. Приходилось ли их дедам и отцам давать и брать взятки, они вопросом, очевидно, не задаются, а если о чем-то подобном их спрашивают, они говорят, что эту страницу пора перевернуть, значит, забыть. Иначе говоря, отказываются признать, что являются наследниками грабежа, устроенного их предками под видом демократических реформ. Пришедшие на готовое и начитавшиеся Айн Рэнд, элитарные потомки полагают, будто всем обязаны исключительно самим себе и не преследуют других целей, кроме удовлетворения своих аппетитов и амбиций. Однако, не исключено, что со временем, лет через пятьдесят, именно из этого беспамятного потомства выделится писатель и в пределах своего дарования в историческом романе предъявит отцам и дедам морально-политический счет.

Какого бы художественного уровня широкомасштабное произведение ни появилось, оно, подобно эпическому творению Толстого, окажется тенденциозно-пристрастно, с автором согласятся и станут спорить. В полемике могут послужить комментарием и наши показания. Мы пережили гегелевское «несчастье действительности» – рождение нового из погибшего прежнего. Счастливая сторона несчастья, постигшего нас с крушением Советского Союза, проявилась в осуществлении убеждения: «Так дальше жить нельзя!» Но победа досталась хищничеству, чудовищному настолько, что у нынешнего большинства возникла тоска по несчастию застойных времен, возвращения которых могут желать разве что не жившие в ту пору.

Постсоветская Россия, как на этих страницах уже не раз отмечено, напоминает трагикомедию, повторяющую трагедию великих достижений и великих потерь, то есть Францию от выдвижения и поражения Наполеона Бонапарта до Второй Империи, учрежденной его племянником Луи Бонапартом.

Дальше я не стану выражать моих мнений, а в память о первых этапах своей инстутитутской службы предложу реферат, составленный на основании четырех источников: «Письма из Франции и Италии» Герцена, «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркса, «Франция при Людовике Наполеоне» Чернышевского и, с другой стороны, «Мемуары» Алексиса де Токвиля.

Авантюрист, осужденный политический преступник, бежавший от тюрьмы за границу, вернулся, чтобы взять высшую власть. Противоречия классовой борьбы и сила достаточно случайных обстоятельств позволили, по словам Маркса, «посредственному и смешному персонажу сыграть роль героя». «Смешной персонаж» с шайкой каторжников совершил госпереворот и был избран в президенты республики.

Переворот удался «смешному персонажу», как обычно удаются подобные перевороты смешным персонажам, в обстановке всеобщего отчаяния из-за бедственного экономического положения. Крестьяне, помня о славе, связанной с именем «великого человека», избрали его племянника – человека «малого». Большинство желало «сильной руки», способной устранить проблемы, грозившие общему спокойствию. Поэтому считавшийся прежде политическим авантюристом сделался во мнении народа проводником глубокой политики. В нем видели мудрого, пользующегося доверием народа успокоителя и спасителя страны. Но избранный президентом оказался человеком, обладающим упорством в своих намерениях и решительною волей. Президентскую власть он обратил в диктаторство и восстановил деспотизм, несовместимый с народным благом. Здоровое проявление гражданского духа оказалось подавлено произвольными повелениями той же железной руки.

Способности Наполеона-малого были ограничены иностранными делами, он обладал способностями дипломата, стремясь любой ценой установить дружеские отношения с вражескими державами. Но как ни хороша была внешняя политика, одной ее недостаточно для эффективной деятельности правительства, при котором коррупция пронизала всю государственную систему. «Без денег не сделаешь ничего, никто не судит ни того, ни другого». Неизменный правительственный курс плодил взяточничество, предоставлял власть банкирам, учредил продажу «благородных» титлов и высоких должностей. Глава правительства, премьер-министр, не только терпел продажу мест, но принимал участие в установлении условий продажи. Ложные показания свидетелей на уголовных процессах являлись обычным делом. Разоблаченные чиновники Палаты депутатов оказывались оправданными. Идея классового содружества воплощалась на деле в крайнем мальтузианстве под лозунгом «Не всем есть место на земле» и вела к вымиранию народа.

Власть защитила себя Национальной гвардией в числе 35000 человек. Если гвардия Первой Империи составлялась из войск, показавших себя в битвах, то гвардия Второй Империи, составленная по личному желанию президента, должна была служить ему корпусом преторианцев, верность которых президент упрочивал привилегиями и наградами. Ряды этой гвардии пополнялись наемными волонтерами в противоположность армии, составляющейся через мобилизацию, причем, волонтеры получали больше жалованья, чем армейские солдаты.

Образовалось «полицейское государство». Участились заключения под стражу и ссылки задним числом за давние нарушения порядка. Оказалась отнята всеобщая подача голосов. Если результаты выборов не устраивали власть, то выборы переносились или отменялись. Власть подчиняла всех жителей какого-либо города желаниям префекта и принуждала их подавать голоса по внушению префекта.

При таком положении дел выборы были пустой комедией, даже если не замечалось подлога при подсчете голосов. Но Наполеону-малому показалось мало подлогов при подсчете голосов, он счел нужным исказить порядок выборов разными другими, тайными и явными средствами, лишающими выборы всякого значения повсюду, кроме нескольких больших городов, где общественное мнение слишком могущественно. Он прибег к произвольным средствам для запрещения независимым кандидатам являться перед избирателями. По распоряжению префектов уничтожались напечатанные независимыми кандидатами обращения к избирателям и бюллетени для голосования. При этом правительство выставляло своих кандидатов, действуя в их поддержку всевозможными путями, прямыми и косвенными. Когда, несмотря на все эти гарантии успеха, Луи-Наполеон со своими кандидатами потерпел неудачу на нескольких выборах в больших городах, он издал новый закон, которым оказался упразднена суть выборов: прежде избиратель клал в урну свернутый билет с именем своего кандидата, теперь тайна, обеспечивающая свободу волеизъявления, была уничтожена. По новому закону избиратель уже не мог подать голос за кандидата, если тот не предъявил имперскому прокурору своего намерения выдвинуть свою кандидатуру, и легко понять смысл такого распоряжения. Желающий быть независимым кандидатом становился жертвой всевозможных преследований.

Принятая при «смешном персонаже» новая конституция явилась обманом, выдаваемым за конституцию. Правительство, которое хвалилось будто бы охраной закона, порядка и добродетели, передало всю власть «пожизненному консулу». Деспотизм поддерживался генеральным прокурором и префектом полиции. «Общество прав человека и гражданина» было закрыто. Подавлялись протесты, включая шествия женщин и детей. В отношении к высшему образованию правительство преследовало те же самые цели, что и в отношении средних и начальных училищ, – повсюду сокращало и обрезало объем преподавания. Издатели, назначаемые министром, получили предписание не делать никаких замечаний в осуждение преступных событий прошлого – убийств Варфоломеевской ночи и отмены Нантского эдикта о веротерпимости.

По новой конституции исполнительная власть присвоила право распоряжаться тарифом и всеми таможенными делами без совещания с Законодательным корпусом. В начале своего императорства Луи-Наполеон имел намерение установить тариф по принципу свободной торговли, но с первых шагов на этом пути он был встречен агрессивной оппозицией людей, занимавшихся теми отраслями промышленности, которым покровительствовал запретительный тариф: во главе их стояли железнозаводчики. Защищая свою выгоду, они не побоялись заговорить с императором языком угроз, Наполеон-малый испугался, бросил свою мысль и сделался покорным слугою протекционистов. Потерпев неудачу на этом пути, он схватился за другое средство для обновления французской промышленности биржевыми шарлатанами. Он стал покровительствовать всевозможными льготами и даже денежными средствами учреждению акционерных обществ для осуществления гигантских предприятий, обольщавших огромными дивидендами. Держа эти компании под своей властью, он хотел располагать всеми денежными средствами страны, и вот учредились торговые комиссии или, лучше сказать, одна колоссальная компания, потому что все остальные должны были постепенно поглотиться одной, знаменитым Credit Mobilier. Но и тут Луи-Наполеон обманулся: основатели колоссальной спекуляции думали, конечно, не о его выгодах, а только о своей пользе; однако он не умел отличить дельных финансовых проектов от шарлатанства, и его покровительство послужило только для доставления громадных богатств проходимцам, надувавшим публику. Финансовое учреждение, которое в добросовестных руках могло бы служить могущественным двигателем промышленных успехов, обратилось в спекуляцию, разорительную для всех, кроме своих ловких учредителей и их клиентов; и правительство было принуждено прибегать к произвольным мерам для избавления от банкротства того общества, за успехи которого ручалось своим кредитом. Луи-Наполеон силою своего влияния принуждал акционерные общества, дела которых находились в хорошем положении, сливаться с Credit Mobilier, который таким образом поглотил компанию омнибусов, газовые компании, компанию извозчичьих экипажей и множество других обществ. В то же самое время под предлогом обуздать сумасбродство спекуляции, возбужденной самим Луи-Наполеоном, но в самом деле для того, чтобы обратить все мелкие капиталы исключительно на покупку фондов государственного долга, было запрещено компаниям, имеющим более 200 000 франков капитала, выпускать акции менее 200 франков. На государственные займы принималась подписка самыми мелкими суммами, до 10 франков. Эти меры были придуманы для того, чтобы бедный класс обратил свои небольшие деньги в государственные облигации, был заинтересован высотою их курса и, следовательно, боялся всякого политического кризиса, роняющего курс фондов, и видел свою выгоду в прочности Наполеоновой системы.

По распоряжению власти были обращены в развалины 250 парижских улиц и переулков, главным образом в тех частях города, которые населены простолюдинами. Немедленным следствием такого громадного и поспешного разрушения прежних жилищ было то, что почти весь рабочий класс лишился своих прежних жилищ. Стеснение, происшедшее из этого для рабочих, усиленное повышение квартирных цен и дороговизна хлеба сделалось так ужасно, что Луи-Наполеон, испуганный последствиями своей торопливости, начал строить огромные дома, в которых работники могли бы получать жилье за умеренную плату. Но эти cites ouvrieres (рабочие районы), которыми так хвалился Луи-Наполеон, были подчинены строгому и мелочному надзору полиции, потому что Вторая Империя боялась заговоров между работниками. Дешевизна квартир не вознаграждала работников за стеснение, которому подвергались они в cites ouvrieres, простолюдины не хотели быть угнетаемы казарменным распорядком. Cites ouvrieres совершенно не удались, и тогда Луи-Наполеон, смущенный вызванной им бедностью, которая могла вести к социальным взрывам, вздумал выдавать награды и пособия тем домохозяевам, которые согласятся перестроить мансарды своих домов для помещения рабочих; иначе сказать, он увидел себя в необходимости денежными пожертвованиями покупать содействие частных людей для смягчения последствий от своих опрометчивых поступков. Но все это оказалось недостаточным. Рабочие, принужденные дороговизною квартир выселяться из Парижа в окружающие его деревни, должны были, помимо своей работы, нести дополнительную нагрузку, совершая длинные походы от своих квартир до фабрик и мастерских. Рабочий вставал на два-три часа раньше прежнего, чтобы вовремя прийти на работу, и за работу принимался уже изнуренным длинной дорогой, а по окончании тяжелого рабочего дня тащился за город в свое далекое жилище. Даже промышленники жаловались, что работники, отличавшиеся прежде ловкостью и старанием в работе, не в состоянии заниматься внимательно и усердно своим делом.

Почему Вторая Империя держалась так долго, хотя и не отвечала требованиям своих граждан? Опорой, которой держалось это государственное устройство была армия. Но условие существования армии – война, и армия, которая разрослась до гигантских размеров, не могла бесконечно сохранять свое господство над обществом. Приходилось искать повода для начатия какой-нибудь новой войны. Если бы даже император искренне желал мира, как он уверял, необходимость заставляла его искать войн. Рядом внешних войн «посредственный и смешной человек» продлевал свое правление, как он же узурпировал свою власть манипулцией с помощью классовой борьбы. Вторая Империя кончилась тем же, чем началась: жалкой пародией. Народ стал опытнее и не хотел низвергать существующий порядок прежде, чем можно было достаточно ясно увидеть, какие учреждения появятся в случае падения существующих, нужно было удостоверится, что новые учреждения заслуживают хлопот перестройки.

«Высшие сословия льстили себя надеждой, что смогут долго дурачить низшие сословия и тем не надоест оставаться в дураках».[298]

Моего соседа, слесаря, прошедшего войну, по фамилии Зайцев, все называли «Зайцем», и даже мороженщица, с которой он жил, пользовалась прозвищем, с чем он мирился как обозначением своего места в мироздании. Когда поют «День Победы», при словах «приближали, как могли», в моей памяти воскресает он, знавший, на что способен, и не более. В кино таких играл Крючков Николай, имя соседа мне осталось неизвестно.

Вторая Империя низвергла сама себя в результате последствий ее собственных действий, которые вели к финансовому кризису и междоусобию в лагере её собственных преторианцев. Похоже?

Что о происходящем сказал бы Лифшиц? Излагая взгляды Маркса на диалектику общественного развития, Михаил Александрович использовал термин физиологии регрессивная метаморфоза: живые существа утрачивают некие органы и обретают новые. У насекомых это выражается исчезновением органов чувств и прогрессивным развитием органов репродуцивных.

1991–2018 гг.

Приложения

В закрытой зоне

Над страницами Терца-Синявского

Не буду повторять уже сказанного о внутренней рецензии на сборник А. Д. Синявского для издательства «Советский писатель» (см. Т. 1, с. 499-500). Отмечу лишь один момент: тогда в печати со ссылкой на Г. А. Белую появились сведения, будто бы я высказался против издания сборника и высказался потому, что в него были включены «Прогулки с Пушкиным» (см.: Хроника «гражданской войны» – «Книжное обозрение». № 5, 1992, стр. 5). Как увидит читатель, у меня этого мотива не было. «Вопросы литературы» при моем редакторстве полностью опубликовали «Прогулки», сопроводив публикацию обсуждением за «круглым столом», где я в свою очередь высказался. Доработав текст рецензии, я включил рецензию в сборник своих статей для издательства «Столица», но мой сборник не появился. У меня сохранился лишь один из вариантов, подготовленных для «Столицы». Оставив по существу текст нетронутым, я все же разрубил чересчур длинные фразы и перенёс подсторочные примечания в основной текст.

«Политика всё перекрутила и перепутала».

Алексей Ремизов, 1923 г.

Андрей Синявский приводит слова, произнесенные представителем старшего поколения русской эмиграции свыше шестидесяти лет тому назад. Сейчас запутано до невозможности распутать в границах отпущенного нам времени! Сваленность в кучу всевозможных обстоятельств, политических и литературных, перепутанностть и смещенность критериев, общественных и творческих, создает у нас особые явления, которые, оказавшись политически недозволенными, признаются критически неприкасаемыми. Отнимая у автора политические права, мы предоставляем ему неограниченное право самоутверждения в качестве преследуемого. Созданы условия, при которых запретность и нелегальность гарантируют репутацию оригинальности и даже талантливости.

Об этом собственно и говорится у Синявского в статье «Литературный процесс в России», основной для становления его репутации там, за рубежом: у нас литературный процесс – прежде всего процесс судебный. Запрет побуждает писать и родит литературу: оказаться под судом или, тем более, в заключении, значит, считаться писателем. Нельзя не видеть широчайших возможностей, открывающихся для спекуляции, когда преследуемость служит основным признаком одарённости, и вместе с приговором суд выдаёт патент на звание писателя. «Писателю – ему что? ему море по колено, он сидит себе спокойно в тюрьме, в сумасшедшем доме, и радуется: сюжет! Он, и загибаясь, потирает руки: дело сделано! …» – Синявский знает, о чём говорит: та же ситуация, тот же принцип отразились на его собственной судьбе.

Это и я могу подтвердить как сослуживец по Институту мировой литературы, где он работал до ареста. О, если бы перед нами был не Андрей Донатович Синявский, он же Абрам Терц, судимый и осуждённый, отбывший лагерное заключение, выехавший за рубеж, реабилитированный, и вот, хотя бы на время, вернувшийся! Но кто станет выслушивать сомнения в литературно-критической правоте и наивысшей квалифицированности данного автора, если он оказался «не дозволен»? Как и в случае с Белинковым, отделить скандальность от существа дела стало практически невозможно. Пусть какой угодно рецензент тысячу раз прав, но моральная победа – за пострадавшим. Кто поверит, что Синявский небрежно пользуется специальными терминами, понятие «пространство прозы» применяется у него неверно, его характеристика Бориса Пастернака это зачастую нестрогий набор слов и даже в сведениях о лагерях он неточен?

В статье «Срез материала», посвященной Варламу Шаламову, Синявский между прочим говорит, что от лагерного труда наше «государство имело большую выгоду». За рубежом существует большая и основательная литература, думаю, Синявскому известная, в которой показано: была идея дармового труда, но как раз выгоды от лагерей чаще всего и не было, это был рабский труд в полном смысле со всеми особенностями непроизводительного труда.

А какие передержки Синявский допускает в статье о социалистическом реализме! Какими штампами пользуется в борьбе со… штампами! Он не делает сносок на источники используемых им идей, и люди малосведующие принимают раскавыченные цитататы за его собственные идеи. А он – ничего, как ни в чём не бывало, в согласии с собственным описанием, вполне этим, видимо, удовлетворён: дело сделано! Недавно в редакцию «Вопросов литературы» пришёл американский славист и принёс статью – о положении писателей-эмигрантов. В статье, конечно, присутствовал Синявский, вернее, Абрам Терц.

– Разве, – спрашиваю автора, хорошо осведомленного, – взгляд на писателя как преступника принадлежит Абраму Терцу? Ведь ещё Стиве…

Улыбнулся американец и прервал меня:

– Это уже не имеет значения. Все это знают как идею Абрама Терца.

Да, дело сделано! Тюремная решётка ограждает от выяснения существа дела, и удивительно ли, что, по словам Синявского, «русские авторы влюбились в свою неволю», их «от неё… теперь пряником не оттянешь»? Тот самый случай, когда, по ленинским словам, цензура только помогает формированию литературных репутаций. Запретили, стало быть, замечательно! И продолжает помогать. Долго будет помогать. Говорят же о ныне возвращенных и разрешённых авторах при малейшей попытке высказать по их адресу что-то профессионально критическое: «Не накидывайтесь на них, они столько вынесли». Сами пострадавшие заинтересованы в запутанности вопроса. Учли: как ни тяжелы гонения, но всё же имеют выгодную сторону, защищая от профессиональной критики. Потерпевшие авторы, а также их близкие и поклонники, переводят всякий профессиональный разговор на политическую подоплёку, намекая нам, что мы, критикуя их, возвращаемся к сталинизму, догматизму, репрессивным методам.

Так что для людей авантюристического склада почва, «обогащенная» политически-скандальным элементом, сделалась подобием Клондайка: можешь погибнуть, а можешь и озолотеть. Синявский всю ситуацию описывает, и, мне кажется, вот эти строки ещё долго будут цитировать добросовестные исследователи литературы как точное воссоздание сложившегося положения: «Сейчас во всём мире самый острый, самый сочный сюжет – русский писатель со своей загадочной судьбой. То ли его посадят, то ли его повесят, то ли выпустят, то ли выдворят. Писатель нынче ходит по острию ножа, но, в отличие от старых времен, когда резали всех подряд, испытывает удовольствие и моральное удовлетворение от этой странной забавы. Писатель нынче в цене. И попытки его урезонить, застращать или ссучить, сгноить и ликвидировать, всё повышают и повышают его литературный уровень». Уровень ещё надо проверить, но безусловно: личная мифология, о которой Синявский говорит на примере других авторов и на своём собственном примере, в нашем веке сделалась верной помощницей при нехватке собственно творческих качеств и эксплоатируется с особой интенсивностью.

Меня эта мысль просто преследовала ещё с тех пор, когда в качестве младшего научного сотрудника указанного Института я по долгу службы, как референт, в тиши спецхрана читал одно за другим появлявшиеся в зарубежной печати произведения Абрама Терца, он же, как нам вскоре стало известно, наш бывший сотрудник А. Д. Синявский. О многом ли в опубликованном можно говорить всерьез, как об исследовании или системе взглядов? Чем это привлекает ещё, помимо заманчивости «запретного плода»? Есть ли тут истинная оригинальность? Стал бы я этому автору внимать, не окажись он там, в юдоли горя, а затем и за границей? Неужели запретность придаёт этому значение? Насколько же Синявского (Абрама Терца) выручает материал, и лагерные истории говорят сами за себя?

Вопросы эти обострялись при сравнении со статьями, в которых у Синявского говорится о явлениях сравнительно нейтральных, о поэзии Кузмина и прозе Ремизова: видно, что сказать автору, кроме уже известного, нечего. А перед нами (референтами) благодаря допуску в тот же спецхран и вообще в целом, за счёт замечательных фондов библиотеки Института мировой литературы, были открыты все те книги, где говорилось и о Кузмине, и о Ремизове, и вообще референты знали доподлинно, кто из сотрудников Института что читал и чего не читал, потому что ради экономии усилий сотрудников библиотеки нам разрешали брать книги из хранилища самим, и мы собственной рукой вписывали свои фамилии в библиотечные формуляры. Вписываешь и – видишь: многие в Институте рассуждают об этой книге, но, судя по формуляру, никто её в руки не брал. Да что там в формуляр смотреть, когда книга даже не разрезана!

Подчас, напротив, видно, многие читали да никто не сослался. Иногда руки у нас дрожали. Это когда приходилось вписывать свою фамилию прямо после имен репрессированных. Луппол… Динамов… Рокотов – никто, как их забрали, в те же книги и не заглядывал. По той же причине, понятно, в некоторых случаях делать ссылки, как положено, было и невозможно: книги и авторы как бы перестали существовать. Но мы, младшие сотрудники, видели, как часто за счет «закрытых» первоисточников наши старшие коллеги пускают в ход против идейных противников (Троцкого или Лукача) их же средства, используют их доводы и формулировки. Но кто же поверит? Кто это читал?

Например, что в статье о Ремизове Синявский ссылается на Евг. Трубецкого и даже пространно его цитирует, хотя в данном случае с концепцией Евг. Трубецкого здесь связан лишь побочный мотив. Зато в статье о блатной песне, которая вся построена по Трубецкому, тот же первоисточник даже не упоминается. В статье о Ремизове не прослеживается истинная родословная литературной маски, начата почему-то с Блока. Впрочем, наведение с помощью сносок на ложный след во имя собственной оригинальности – распространённая черта современного литературоведения, как отечественного, так и зарубежного. Но неужели и страдалец за правду на это способен?

А как у него передёрнут вопрос о неоклассицизме («Что такое социалистический реализм»), словно он и не читал того, что читал: вот же откуда это взято, можно сказать не только откуда, но даже и когда взято – всё по тем же формулярам, скажем, русского издания Поля Валери. Однако взято и – переиначено. Просто-напросто искажено по смыслу. Извращено? Слова-то какие! К таким авторам вроде бы и неприменимы такие слова, эти авторы сами – разоблачители извращений.

Не задаваться такими вопросами было невозможно именно по роду и месту службы, в центре изучения литературы, среди моря книг, где мудрость веков находится от тебя вблизи, буквально на расстоянии вытянутой руки – до книжной полки, и стоит открыть любую литературную летопись, как исторические прецеденты один за другим показывают, до чего часто люди обманывались в оценках представлявшегося им смелым, глубоким, оригинальным, а оно перед тобой на странице, как на ладони, лежит потухшее, бесцветное, безжизненное.

Теперь читаю в биографическом словаре: «С[инявский] был известен как одарённый литературовед…» (В. Казак, Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года, Лондон, 1988, С. 773.) Свидетельствую как человек своего времени: известными в качестве дарований у нас в Институте были прежде всего конечно, те молодые ребята, которые под руководством Я. Е. Эльсберга и благодаря поддержке В. В. Ермилова опубликовали трёхтомную «Теорию литературы». Прочитав диссертацию одного из них, сам М. Б. Храпченко будто бы так и сказал: «Наконец-то я понял, что такое литературоведение». (Наши рыцари литературной борьбы смело нападают теперь на влиятельных покойников, против которых в своё время боялись слово сказать. До чего отважно против Храпченко один на один выходят! Но что-то не помню я этих нынешних смельчаков среди оппонентов того же Храпченко, когда от многоуважаемого Михаила Борисовича зависело либо их личное положение, либо научно-служебная участь их близких родственников.) Синявский в ту «команду» не входил. Лишь после его ареста и суда стали говорить о том, какого же замечательного исследователя мы потеряли. Отчётливо-наглядный случай перевёрнутой связи: автор попал под суд – чувство сострадания повысило оценку его творческих возможностей.

Так что же, был или стал казаться талантливым? Правда, прежде мы вовсе не знали Синявского-беллетриста, но тут определённо можно сказать: даже ореол мученичества не завораживал читателя, хотя и окружал прозу Абрама Терца, его «Суд идёт», «Гололедицу», «Любимова», другие повести и рассказы. Стараясь всё это читать, я думал: «Ради этого идти на Голгофу?». Но в сущности, только взойдя на Голгофу, можно было вызвать значительное внимание к этим посредственным вещам. Всё это, в лучшем случае, играло роль приложения к публикациям Абрама Терца, критика и эссеиста. (Не отрицаю возможности сказать что-либо интересное по поводу прозы Абрама Терца, что и делает Георгий Гачев. Но феноменологический подход, каковой он и его сверстники переняли у М. М. Бахтина, то эйдетическое вычитывание, каковому научил нас незабвенный Михаил Михайлович, позволяет извлечь бездну смысла из любого текста: игра ума на каком угодно подсобном материале.)

В Институте, по рабочему плану, Синявский писал разделы, похожие на общую продукцию до такой степени, что уже после его ареста разразился большой скандал. Один его плановый текст попал в печать в разделе, написанном коллективно. «Куда смотрели?!» Так ведь имя автора не значилось! Как же можно было догадаться, что это написано тем одарённым литературоведом, которого нельзя печатать? (Авторство оказалось установлено не «по когтям льва», а просто потому, что один экземпляр машинописи нашёлся где-то, где знали, кем это написано.)

Когда перечитываешь прежние статьи Синявского, опубликованные в периодической печати, то видишь, почему и они не могли оказаться особенно заметными. В них выражается и подчёркивается та обычная, само собой разумевшаяся, советская лояльность, которую впоследствии Синявский вытравил из тех же статей. Как всякий советский гражданин, он выражал чувство любви к своей социалистической родине, гордость за её достижения, в своих суждениях он исходил из социалистических ценностей в их вполне традиционном понимании. Говорил он обо всём этом не громко, не часто, но вполне определённо. Вообще стиль Синявского всегда был аккуратен, отделан, старателен, как бы несколько заторможен, но это, чувствовалось, ради ясности.

Сказывалось влияние Владимира Александрова (Келлера), печатавшегося в «Литературном критике». Ориентир надёжный, хотя Синявский не во всём выдерживал равнение на него. В «Литкритике» называли вещи своими именами, за это собственно журнал по настоянию писателей, не желавших слушать о себе ничего, кроме похвал, и был закрыт. У Синявского ясность подчас была мнимой, характеристики оказывались отчётливыми лишь по-видимости, но это не являлось его индивидуальной уловкой, таков и по сию пору стиль нашего литературоведения.

В статьях Синявского выявилось и нечто другое, что автор не предполагал высказать. Впрочем, это было видно и тогда, но стало ещё заметнее: пристрастность выбора. Так, объектом его критики стал Анатолий Софронов, которому досталось за казённость путевых стихов. Впечатления и чувства поэта не требовали того, чтобы ездить далеко, то же самое можно бы декламировать, оставаясь дома, – Синявский остроумно посмеялся над поэтом-путешественником. Но ведь казённость можно увидеть и в путевой лирике им здесь же перечисленных Павла Антокольского, Константина Симонова, Николая Тихонова. У них в стихах имеются точно такие же домашние впечатления от дальних стран. Эти впечатления во что бы то ни стало требовалось выразить, разве что оформив по-изящнее дежурнообязательные впечатления. Быть может, за изящное лицемерие поэтам и следовало бы «вложить» по первое число. Нет, о них Синявский судит с одобрением, а Софронов стал для него мишенью по неназванному, но очевидному поводу, не столько за свои поэтические грехи, сколько как редактор старого «Огонька».

Вполне убедительно показывая тенденциозность Ивана Шевцова, его параноидальную одержимость идеей «иностранного вмешательства» в наше искусство, Синявский, однако, не задаётся важнейшим по существу вопросом: ну, а помимо фобии, есть в этом какая-то сермяжная правда?

Существуют ли уже не в разгорячённом воображении автора «Тли» подспудные силы, сговоры, организация мнений и проч. и проч.? Не явилось ли засилье казённого реализма 30-50-х гг. реакцией на тиранию авангардизма годов двадцатых, когда, скажем, рисуемый теперь забитой овечкой экспериментатор буквально командовал искусством, выкладывая пистолет в качестве наиболее веского аргумента? И пусть не говорят, что подобные приёмы полемики оставались чисто символическими. Нет, на деле доносили, по мере возможности преследовали, вычеркивали из всех почётных списков, всячески затирали, оттесняли – шла жестокая борьба. Ещё не написана повесть о том, что у нас творилось до начала чудовищного сталинского террора и какие настроения Сталин мог демагогически использовать в порядке контракции, короче, какими действиями было вызвано противодействие, растянувшееся кровавой полосой на два с половиной десятилетия. Это первое же, о чём будет написана относительно объективная, научная история нашей эпохи, в ней будет показано, что привело к сталинской реакции.

Судьба и сочинения Терца-Синявского, как и других диссидентов, неизбежно заставляют задумываться о том, насколько они сами были заражены той неправдой, против которой боролись, и до какой степени пускаемые ими в ход полемические средства были теми же самыми средствами, то есть подгонкой фактов, фальсификацией, коньюнктурщиной, которые обычно использовались против них. Одним словом, насколько лучшие, передовые люди своего времени на поверку являются худшими ретроградами только наоборот. Это возвращает нас к вечной теме великой русской литературы, быть может, именно в этом особенно злободневной для нас. Наша классика проявляет сплошное бессмертие, продолжает жить каждой строчкой, ни один тип, ни один конфликт, ни одна ситуация или проблема, ею выявленные, пока ещё не ушли в прошлое. Но все-таки есть иерархия проблем по степени их злободневности. Хотя любая классическая строка бессмертна, всё же самодурство крепостника не столь для нас сейчас актуально, как благородство передового человека. А ведь передовой человек и его честность, порядочность, просвещённость, бескорыстие, всё это изображено русскими писателями с неменьшей правдивостью и, в результате, столь же глубоко ими разоблачено, как и самодурство крепостника. Правда, этой особой разоблачительности нашей литературы в отношении носителей добра и красоты как-то не хотели и попрежнему, за редчайшими исключениями, не хотят замечать. Хотя и была сделана попытка говорить, допустим, о Салтыкове-Щедрине как жесточайшем обличителе именно просвещённой части общества, интеллигенции, но созданы ли об этом целые труды? Осознано ли нами, против кого собственно направлена разящая щедринская сатира? А как мы читаем Достоевского, тех же «Бесов», поминаемых ныне чуть не в каждой политической дискуссии? Впечатление таково, будто люди, рассуждающие в наши дни о «Бесах», не читали этого романа, во всяком случае, если читали, то неполностью. Разве это разоблачение только нечаевщины, как теперь эту книгу толкуют? Это же картина целого общества, с самого верха, включая либеральных властителей дум, и всё это, согласно логике романа, ведёт к нечаевщине. Прежде чем говорить о нечаевщине, там говорится обо всех слоях и представителях общества, несущих за неё ответственность. «Пророческий роман!» – слышишь в очередной раз со страниц нашей печати. И думаешь: друг мой, понимаешь ли ты, что пророческая сила этого романа проявилась, кроме всего прочего, в том, что и ты в нём предусмотрен как социальный тип и человеческий характер?

Насколько же речь идёт в самом деле об истине, а не о влиянии и власти, когда мы читаем диссидентов? Ответы на этот вопрос, уже сейчас предлагаемые, как правило, поверхностны. Ведь мы пока не знаем подоплёки диссидентского движения. Мы ещё не имели возможности заглянуть за кулисы борьбы. А в тех случаях, когда перед нами, обрушиваясь на диссидентов, все-таки раскрывали вроде бы подноготную современного инакомыслия, это делалось до того неубедительно и нелепо, что, право, напоминало игру в поддавки и вызывало сомнение в неподдельности разоблачительных намерений. В самом деле намеревались вывести кого-то на чистую воду или же хотели только добавить к вящей славе тех же преследуемых лиц? Кажется, диссиденты сами больше и прямее говорят о себе, в особенности, когда между собой ссорятся.

Синявский рассказывает, исходя из опыта своего зарубежного существования: не нужны там диссиденты никому и в то же самое время кому– то нужны, потому что «заработок, средство собственного прокормления, а иногда, к сожалению, и доходное предприятие» («Диссидентство как личный опыт»). «Вот это обстоятельство, – говорит Синявский, – вносит порою не совсем благородный привкус в диссидентское дело на Западе». Вносит или не вносит, привкус – привкусом, а выехавшие этим пользуются, за счёт этого живут, и оправдание то же, что и дома: нет другого выхода. Если ради хлеба насущного в родном отечестве приходилось оставаться видимо правоверным советским гражданином, то за рубежом приходится работать на антисоветскую пропаганду.

Делать одновременно два взаимоисключающего дела Синявского, как видно, научил опыт, он познал, что это возможно. Он рассказывает, как был исправным сотрудником Института мировой литературы АН СССР и – подпольным автором, посылавшим свои сочинения за пределы СССР. Причем, являлся по-видимости легально-советским настолько, что теперь вынужден вычеркивать некоторые свои прежние высказывания, чтобы все-таки собрать свой облик воедино. «Мне неприятно называть мою родину Советским Союзом», – пишет Синявский в зарубежной статье «Солженицын как устроитель нового единомыслия». А из подсоветской статьи он вычеркнул фразы, свидетельствовавшие о его былой правоверности. Например: «автор книги, высказывающий близкие нашему сердцу мысли и чувства, вызывает уважение как гражданин Советского Союза», – вот это убрано из статьи «О новом сборнике стихов Анатолия Софронова».

Зарубежный опыт научил Синявского ещё одному. Позволил сделать своего рода открытие. А именно, допустимо, оказывается, быть тем и другим уже не тайно, а публично, одновременно выступать в двух ролях: «просто писателя», как говорит Синявский, и пропагандиста ради заработка. А публика, несмотря на не совсем благородный привкус, всё это скушает.

Детально Синявский описал ситуацию в эссе «Сны на православную Пасху». «Однажды, – пишет Синявский, – мне предложили в Риме сымпровизировать перед телезрителями что-нибудь о Боге». И он сымпровизировал, при этом сознавая, что «о Боге нельзя болтать. О Боге подобает молчать». Иными словами, подобная телевизионная импровизация кощунственна. И вот это одновременное состояние стыда и бесстыдства, которое в конечном счёте сходит с рук и даже приносит успех (уже не говоря о заработке), есть для Абрама Терца основной жизненный урок и эффективный инструмент.

Утратить приверженность своей стране у Синявского причин более чем достаточно. Здесь он натерпелся, насмотрелся, наслушался. У него есть право на неприязнь к самому названию страны. У него есть основания называть эту страну так, как он её называет(см. «Литературный процесс в России»). Однако … На Западе нельзя обругать своего издателя. Мыслимое ли дело не то что критиковать А. И. Солженицына в контролируемых им изданиях, не то что спорить с ним на страницах его печати, но хотя бы не превозносить его до небес? Синявский сам рассказывает, что сделать этого нельзя, что ему отказали даже в узаконенном праве на возражение («Чтение в сердцах»). Говорит он и о том, что, хотя на Западе тирании государства не чувствуется, зато сильна власть сфер, групп, клик и могущественных лиц. Даже улочку в Париже, где он живёт, Синявский называет не иначе, как милой («Отечество, блатная песня…»). Это в свою очередь знакомо. В письмах, которые я получал от эмигрантов ещё прежней генерации, неизменно, до навязчивости часто, употреблялось именно слово «милая» или «милые» по адресу приютившей их страны и её граждан. Таков штамп эмигранта, хорошо знающего, что нельзя безвозмездно попирать чьи бы то ни было ступени и вкушать чей бы то ни было хлеб.

Если книжно-издательское дело там частное и управляется отдельными лицами или группами лиц, то у нас оно, как известно, государственное. Стало быть, там: признаешь Солженицына – печатаешься при поддержке Солженицына; здесь, казалось бы, признаешь государство – печатаешься в государственном издательстве. Но государство безлико, его тотальная заинтересованность распадается на множество противоборствующих заинтересованностей и незаинтересованностей, что и позволяет кому-то одному позорить всех нас во имя государства, а потом приводить к покаянию, когда нам не в чем каяться; другому – отрекаться от государства и пользоваться услугами государства.

Синявский пишет: «Мы искренне желаем помочь и порою действительно помогаем тем, кого преследуют в Советском Союзе» («Диссидентство как личный опыт»). Они – помогают, факт, но ещё больше они помогают организации и осуществлению зарубежного давления на наше руководство, считающееся с мнением интеллигенции. И в этом состоит их назначение, за которое им обеспечивается на Западе поддержка и заработок. Добиваться управляемости нашим государством извне таков у диссидентов резон д’ээтр, первопричина их существования с точки зрения Запада. Через связи, знакомства, всевозможные взаимозависимости, через друзей, детей и других близких родственников, в особенности людей государственных, прямыми и косвенными путями достижение доступа наверх, самый верх, – вот для чего нужен диссидент, в общем-то больше ни для чего действительно не нужный. Откуда это известно? Из этого не делается секрета. Всё это обсуждается открыто – в общедоступной западной печати. Подсчитывалось даже количество учёных, согласившихся и не согласившихся пойти на контакты с соответственно настроенными учёными в нашей стране.

Когда сотрудник Института мировой литературы А. Д. Синявский стал Абрамом Терцем (а я со студенческой скамьи – референтом того же Института), в это же самое время в Институте работал как стажёр, самый первый зарубежный стажёр, основоположник американской советологии, организатор первого исследовательского центра по изучению СССР, так называемого Русского Института при Колумбийсуом Университете, профессор Эрнест Дж. Симмонс. Он не знал, кто же такой на самом деле Абрам Терц (мне он говорил, что это, вероятно, какой-то поляк), но ему принадлежала фундаментальная идея, на основе которой до сих пор развивается вся советология: советская литература, если хорошо к ней присмотреться, противоречит «марксистко-ленинской догме». Поэтому свою задачу, как советолога, Симмонс видел в изучении расхождения между литературой и идеологией. У него это изучение носило академический характер. Он не был лично знаком почти ни с кем из писателей, он представлял себе взаимодействие с нами в сущности так же, как и мы это себе представляли, в форме борьбы идей, он был на свой лад рыцарем идеологической борьбы, у него были свои мнения, так, например, он невысоко ставил «Доктора Живаго» и говорил: «Я убеждал их не делать ставки на этот слабый роман». Однако те, кто ставку сделали, были уже другого рода советологами – другого времени, других условий. В их борьбе уже не книги как таковые играли важнейшую роль и даже не идеи, а мнения, хорошо – до полной неприступности – организованные. Симмонс с трудом проник к нам из-под едва приподнявшегося железного занавеса. Он и представить себе не мог, во что превратится советско-американское общение. Какие откроются возможности для чисто практического использования открытого им расхождения литературы и идеологии. Мало учитывал он и возможность, освоенную уже следующим поколением специалистов по советским делам. Они изучили и переняли наши приёмы по обработке зарубежной «левой» интеллигенции, по формированию «прогрессивной» литературы других стран. И стали формировать свою «советскую» литературу, по собствеенному выбору, действуя уже в самом непосредственном контакте с писателями. Не представлял себе Симмонс и того, насколько само наше руководство станет со временем менее догматическим. Он видел только упрямое, хотя и подспудное сопротивление некоторых писателей ещё прежней догматике (он это изучал на творчестве Федина, Леонова и Шолохова). Его преемникам открылась гораздо более многообразная картина: одновременная оппозиционность и ортодоксальность многих писателей, оппозиционность творческая, ортодоксальность – гражданская. В советологических трудах ещё недавнего времени, появлявшихся в канун перестройеки, то и дело говорилось: не нужно искать сопротивления догматизму обязательно среди диссидентов, оно есть и среди писателей, занимающих виднейшие официальные посты. Советологи заметили формирование у нас элиты, готовой, как западно-европейская элита прошлого века, жить по принципу «двух наций». Эта формула Бенжамена Дизраэли (либертина-консерватора, пре– мьер-министра-писателя), использованная Лениным, означает свободу для избранных и ортодоксию для массы, для всех прочих. И у нас тот, кто благодаря условиям застоя преуспел при застое, получив всё за счёт родственно-личных связей, коррупции, обзавёлся степенями, званиями, удостоился премий, защитился, издался, занял пост, одним словом, использовал все преимущества прежнего состояния нашего общества, тот теперь хотел бы использовать состояние нынешнее, выйдя на международный простор. В этих условиях под свободой надо понимать широту возможностей, открывающихся для современного человека, для писателя, имеющего доступ всюду, всюду печатающегося, всюду бывающего, даже не обязательно живущего в одной стране, снабжённого в достатке валютой. Словом, советского гражданина мира. На всех и каждого подобных условий у нас, понятно, не хватит, так пустите тех, кто к этому в наибольшей степени подготовился. Выехавшие или высланные, ставшие гражданами других стран, готовят почву для приёма этих писателей за кордоном, и сейчас идут последние приготовления для узаконения подобной свободы. Так, статья Синявского «Пространство прозы» говорит о том, что он принимает участие в организации особой советской литературы – на экспорт, именно так, как мы в своё время составляли и формировали «прогрессивную зарубежную литературу» из нужных нам имён. Чтобы экспортный товар продать, его нужно подать соответствующим образом, сделать наших писателей похожими на зарубежных и показать, что они не лыком шиты, умеют пользоваться теми же распространёнными на Западе приёмами.

При процедуре приспосабливания становятся заметны натяжки, оказывающиеся профессиональными неточностями. Например, в рассказах Татьяны Толстой нет пространственного построения прозы, которое ей приписывается Синявским, не говоря уже о завышаемой новизне самого этого приёма, известного со времен Флобера. В очерке «Диссидентство как личный опыт» правильно говорится, что «диссиденты это явление. возникшее непосредственно на почве советской действительности, советской системы, пришедшие в противоречие с идеологией и психологией отцов». Какова была эта идеология и психология? Приспособленческая. Чуть раньше у Синявского сказано не совсем правильно: «Диссиденты в своём прошлом это чаще всего очень идейные советские люди». Нет, не только диссиденты, но уже их отцы идейными людьми не являлись. Это были люди, преданные советской власти в той мере, в какой они от власти зависели. Среди большевиков, ставших жертвами сталинского террора, были разные люди. Были идейные борцы, были люди авантюристического склада. Первые «пали в борьбе роковой», вторых постигло историческое возмездие. Не нужно путать старых коммунистов со старыми карьеристами. Первые выдохлись в первые же годы после Октября, вторые тогда и поднялись. Это носители советского обывательского сознания. Своим детям они передали не идеалы, а опыт приспособления, который те использовали до конца, а затем, получив всё возможное на основе данного опыта, стали искать ради дальнейшего преуспеяния других путей – нового, еще более благополучного приспособления. Отсюда двойничество – без сердцевины. Диссидентство это особого рода карьеризм и конформизм. Диссидент – предмет для пера художника, который изобразит эту фигуру со всеми оттенками и в различных вариантах, как было это, скажем, с нигилистами. В будущем фигура диссидента найдёт своего изобразителя не апологетического и не обличительного, а художественно-объективного, как радикал или либерал, показанные со всей правдивостью русской литературой XIX века наряду с крепостником-самодуром и другими типами русской жизни. У Синявского же, или Абрама Терца, мы пока находим лишь схему или версию диссидентства, являющуюся на сегодня общепринятой. Это феноменология диссидентского духа, а генезис, то есть подоплёка явления, откроется лишь со временем.

Если теперь Синявский изображает свою участь как некий риск одиночки, то это дело его совести, как делом его совести является утверждение, будто он ещё в сталинские годы уже был настроен антисталински. Пусть сам читает в собственном сердце. Будущий биограф, быть может, установит истинный ход вещей. Чтобы выяснить подобные вещи доподлинно, требуется время, причём немалое, прежде всего нужно поголовное, то есть долговременное, вымирание заинтересованных лиц. Чтобы некоторые факты вышли на свет божий, не должно остаться ни одного человека, сколько-нибудь, хотя бы отдалённо и косвенно, заинтересованного в сокрытии фактов. Нашего века едва ли хватит на выяснение всей правды о том, как создавался в качестве международно-известной фигуры Абрам Терц. Даже если бы Андрей Донатович Синявский рванул рубаху на груди и высказал все, как на духу, мы бы не узнали да он и сам, вероятно, не знает о себе некоторых вещей.

Будем судить о том, о чём уже можно судить. Вот перед нами две статьи Синявского, по-моему, прекрасные статьи. Прямо замечательные. Это – «В защиту пирамиды. Заметки о творчестве Евг. Евтушенко и его поэме “Братская ГЭС”», а также «Люди и звери. По книге Г. Владимова “Верный Руслан. История караульной собаки“» – просто лучшая статья автора. Обе остались ненапечатанными. Будь такие статьи опубликованы в своё время, наша литературная жизнь была бы другой. Но что у нас мешало, в самом деле, высказать в нужный момент совершенно здравые суждения, и тогда сразу же другой уровень понимания проблем был бы достигнут? Отгадка, хотя бы предположительная или частичная, может быть обнаружена, я думаю, в статьях самого Синявского. Ведь все мы являемся творцами и жертвами одной и той же ситуации, только не всегда можем или хотим осознать наше собственное участие в создании ситуации.

Так, наряду с разбором и оценкой поэмы Ев г. Евтушенко, Синявский попутно дает истолкование стихотворения Киплинга «Еварра и его боги». Поразительное дело! Просто нельзя поверить своим глазам. Судите сами. У Киплинга говорится о способности человека создавать и разрушать свои кумиры.

И вот попал он в Рай и там нашел

Своих богов и то, что написал,

И, стоя близко к богу, он дивился,

Кто смел назвать свой труд законом бога,

Но бог сказал, смеясь. «Они – твои».

Еварра крикнул: «Согрешил я!» – «Нет!

Когда б ты написал иначе, боги

Покоились бы в камне и руде,

И я не знал бы четырех богов

И твоего чудесного закона,

Раб шумных сборищ и мычащих стад».

Перевод А. Оношкович-Яцыны

Английский поэт проводил свою излюбленную идею: люди в массе – обезьяны, мартышки, племя бездумных подражателей. Создавая очередного бога, человек, по Киплингу, забывает о всех своих прежних идолах, как будто он никогда им и не поклонялся. Кажется, понятно и типично, узнаваемо. Тому мы тьму примеров видим. Кто, скажем, мог подумать, что сотрудник советского научного учреждения вдруг когда-нибудь возьмёт и вычеркнет свои же слова о «советском человеке – строителе первого в истории социалистического государства», словно заметая следы, бдуто он никогда не произносил и не мог произнести подобных слов. Однако надо ли тому удивляться, если тот же сотрудник тогда же (свидетельствует формуляр) читал Киплинга и, как нарочно, не понимал читаемое? Синявский даже цитирует киплинговскую строку о человеке, который есть «раб шумных сборищ и мычащих стад». И что же? «Мораль этой притчи, – пишет Синявский, – заключается в том, что художник в процессе творчества не должен быть всеядным», что он должен сегодня любить (или не любить) только одно, а завтра – только другое. К доказательству этой морали (Синявского, а не Киплинга) тут же привлекаются Толстой и Шекспир, которого Толстой «поносил», Горький, который «одно время недолюбливал Маяковского», Маяковский, который «нападал на Художественный театр», но какое это имеет отношение к Редьярду Киплингу? Киплинг пишет о таком человеке, который (условно говоря) клянётся именем советской власти, а потом вдруг – р-р-раз! – всё вычеркивает и утверждает, что ему само слово «советский» неприятно произносить. Так, будто он никогда этого слова не произносил. Не просто разочарование в прежнем идеале, но и забвение, полное забвение прежнего очарования. Вот о чём пишет Киплинг. А что у него вычитал Синявский? И вот представим себе редактора, цензора, читавшего в рукописи статью Синявского о поэме Евтушенко. Читал и отверг. Что опасного и вредного мог редактор найти в статье? А что угодно, как Синявский по своему усмотрению, вместо мысли Киплинга о бездумной забывчивости и переменчивости, нашёл у английского поэта отсутствующую у того мораль о вреде всеядности.

Не хочу сказать, что в этом всё объяснение задержки со статьей о поэме Евтушенко. Статья своей убедительной критикой, несомненно, нанесла бы реальный урон поэту, автору стихотворений «Бабий Яр» и «Наследники Сталина». Статья примечательна искренним сочувствием к поэту. Это «плейсмент» – помещение поэта на подобающее ему место. Не смещено и не занижено – в самый раз. Могли (при задержке статьи) действовать со– бражения уже и не поэтические, а хозяйственно-политические: критика поэмы бросила бы тень и на её предмет – Братскую ГЭС. Наконец, если статья была написана незадолго до ареста её автора, то, возможно, автор статьи уже находился под наблюдением и являлся фактически персона-нон-грата, и о публикации его работ не могло быть и речи. И всё же надо учесть последовательность указанного принципа. Если Синявский исказил Киплинга, то почему не могла его самого постичь та же участь? Это действие закона, определяемого как «мера за меру» или «что посеешь, то и пожнёшь». Здесь как раз всегда обнаруживался камень преткновения свободолюбивой мысли, искавшей свободу лишь для себя.

А вот две статьи Синявского о Борисе Пастернаке. Поскольку мы находились и всё ещё находимся в условиях невозможности поставить и решать вопрос о месте этого поэта в поэзии сколько-нибудь нормально, статьи написаны не ради того, чтобы выявить суть его творчества, а чтобы как-нибудь не навредить ему, чтобы воздать ему сторицей за понесённый моральный урон. Написанные в глухое, трудное для Пастернака время, эти статьи тем более отражают ненормальность сложившейся ситуации и предлагают не решение проблемы по существу, а наилучший выход из трудного положения.

Очевидное назначение большой, в своём роде программной для Синявского, статьи «Поэзия Бориса Пастернака», пусть прямо не объявленное, но понятное – противостоять резко-отрицательным, обвинительным характеристикам поэта в нашей печати. Как известно, Бориса Пастернака ещё с 30-х годов обвиняли в оторванности от жизни и элитарности. Статья показывает или, точнее, написана так, чтобы показать его близость к жизни и особенно к родной природе. С точки зрения существа дела, это – ложь во спасение, иллюзия, мистификация. Но такого рода иллюзорное литературоведение давно и надолго стало нашей участью, поскольку называние вещей своими именами было невозможно, оно в самом деле могло быть опасным, причём и для называемого, и для называющего. Поэтому странно ожидать или требовать от Синявского, чтобы он давал лирике Пастернака другое истолкование, не пасторальное, не житейски-чувственное, а принципиальное, гносеологическое, как поэтическому претворению положений его марбургских учителей, субъективных идеалистов Когена и Наторпа. Статьи Синявского о Пастернаке в своём роде и по условиям времени могут считаться образцовыми. Если некогда о мировозренческой основе творчества Пастернака на страницах того же «Литературного критика» говорилось вполне квалифицированно, и Владимир Александров, видя в пастернаковских стихах субъективный идеализм, так и говорил – идеализм, то всё это плохо кончилось. Точный подход не мог привлечь никого из писателей: слишком чувствительные удары по авторскому самолюбию. Кроме того, адекватные характеристики могли быть опасными, поскольку все поголовно зачислялись в реалисты, что и сделало просто невозможным существование критического органа, в котором вещи назывались своими именами. Когда перечитываешь подшивки журнала теперь, то становится видно, насколько критика в качестве особой силы противостояла литературе, и совершенно ясно, такая критика может обрушиться на любого

писателя, нежелательная возможность оказалась устранена. Раз советский поэт не может быть идеалистом, то делается вид, что поэт-идеалист, он же советский гражданин, никакого отношения к идеализму не имеет, в его стихах – сама природа. Где поэт, следуя урокам Марбургской школы, истолковывает природу не как существующую вне и независимо от познания, а как целенаправленную идею мышления (то есть поэт оказывается отгорожен от мира своим сознанием), там Синявский видит в своих стихах самое непосредственное отражение жизни.

Точно так же в статье «Панорама с выносами Михаила Кузмина» Синявский не хочет или не может назвать реальную подоплёку творчества поэта – гомосексуализм – придумывая нечто мифическое. Поэтому там, где у поэта всё противоестественно, всё намеренно извращено, где игра в реальность поставлена впереди реальности, вывеска оказывается важнее содержания, там Синявский видит нечто естественное – «торжество жизни над смертью». Если из Киплинга Синявский вычитал какой-то другой, не свойственный его стихотворению, смысл, то и Пастернака он выдаёт за какого-то другого поэта. Не того, который ездил в Марбург и чему-то там выучился. И если в случае с Киплингом превратность истолкования остается (для меня) психологической загадкой – ведь обстоятельства в этом случае не мешали написать всё, как есть, то с Пастернаком дело понятное. Поздний декадент с модернистским оттенком, он соединил в своей поэзии символизм с отечественной авангардистской «Центрифугой» – страшно подумать, что было бы, если Синявский взялся бы адекватно описать Пастернака как явление, в современных, международно-принятых терминах. Например, так: «По традиции и типу либеральный авангардист (в отличие от левого авнгардиста Маяковского), если бы со временем он смог обратиться к национальной почве, то мы имели бы правого авангардиста, вроде Стефана Георге, которого Пастернак ценил, даром что тот оказался одним из вдохновителей фашизма. Однако почвы у Пастернака не было (такой, какую находили себе неоклассицисты вроде Поля Валери или Морраса), а к идеям национального (сионистского) единения, которые разделял его отец-художник, он оказался безразличен. В результате Пастернак в самом деле как бы повис в воздухе, и этого положения не мог изменить даже его переход в христианство». Подобная характеристика, конечно, не безусловная, но всё же имеющая отношение к сути дела, считалась бы смертным приговором. Вот мы и получаем уравнение с одними неизвестными. Либо адекватное литературно-критическое определение плюс несправедливый политический приговор. Либо мистифицированная литературная характеристика, но зато и политическая реабилитация впридачу.

О Пастернаке, как о всяком поэте, разговор по существу следовало бы вести в системе понятий. Пусть это потребует уточнений, пусть даже будет оспорено, но всё так же по существу, в системе. Да, так и надо бы определить творческий облик Пастернака, когда бы мы не боялись навредить ему определениями. Естественно, Синявский – боится, вынужден был бояться, поэтому в характеристике, которую он дал любимому писателю, нельзя доверять ни одному слову, это ложь во спасение. Таков выработанный горестным опытом наш общий подход к литературе. Если кто-то когда-то писал с одной мыслью – навредить писателю вне зависимости от реального содержания его творчества, то затем стали писать с одной мыслью – помочь этому писателю, защитить его любой ценой, любыми средствами. Поэтому Синявский говорит о Пастернаке всё самое лучшее – о слиянии его с природой – вне зависимости от того, насколько это отвечает творчеству поэта. А ведь там, у Пастернака, не отражение, а выражение – экспрессия, замещение (по неокантианским понятиям, известным Пастернаку) реальности интенциональной идеей, и ради этого, во имя отличавших его от поэтов– органиков особенностей, творил поэт-рационалист, которого беззаветно преданный, любящий критик, ради спасения от политических наветов, перетолковывает в духе самой прямолинейной органики. Перетолковывая поэта по-своему, критик по существу предает его, но по обстоятельствам – спасает.

«Это единение с природой, без свидетелей и соглядатаев, придает стихам Пастернака особую интимность, подлинность и заставляет их звучать как голос самих ландшафтов», – пишет Синявский. Типичная ошибка, называемая в литературно-критическом словаре «аффективной», «эмоциональной» – впечатление от произведения критик выдает за анализ произведения. На самом деле, как известно, впечатление очень часто и даже как правило расходится со средствами достижения впечатления, в сущности обманчивого: где возникает впечатление близости, там на поверку – отдалённость и т. п. Задача профессионала, разбирающего произведение, в том и заключается, чтобы вскрыть его секрет, демистифицировать текст. Вместо этого Синявский предлагает обманываться вместе с ним. Обстоятельства сильно – до непоправимости – дисквалифицировали нас, отучив не только называть вещи своими именами, но и понимать их, ибо понимание могло сыграть в судьбе правильно понятого поэта роковую роль. Так что всё написанное Синявским о его любимом поэте есть классика распространившейся у нас спасительной фальсификации, призванной сменить фальсификацию губительную.

«Один день с Пастернаком» – имеющий историческое значение эпизод, хотя. конечно, здесь оба собеседника – поэт и его апологет – слишком сознают историчность их встречи, слишком позируют перед историческим зеркалом, чтобы в реальность приводимых высказываний можно было бы безраздельно верить. Так, неправдоподобна успокоенность Пастернака в отношении романа «Доктор Живаго», ибо поэт подвергался не только несправедливо-заушательской, но и принципиальной критике, на которую он, судя по опубликованным письмам, реагировал тревожно, болезненно. В частности, по поводу национальных мотивов в романе. Эта запись Синявского – рукотворный лик.

Вернуться же к определениям и разборам реальным, к разговору не «во спасение», к речам не «за» и не «против», а по существу, мы сможем только пройдя через очистительный период, опубликовав всё это, позволив этому отлежаться и затем уже подвергнуть всё это пересмотру. Приведу пример из области, которой занимался специально – шекспировские переводы Пастернака. Со временем переводы Пастернака потребуют такого пересмотра, какой по нынешним условиям трудно себе представить. Как справедливо указывает Синявский, Пастернак переводил Шекспира по необходимости, занимаясь этой работой вместо собственного творчества, и подобная вынужденность, подневольность, не могла не сказаться на переводах. Страшно произнести, но в некоторых случаях, кроме «халтуры», не приходит на ум никакого иного слова, когда видишь в этих переводах недостаточное знание языка, реалий и просто небрежность. Характерная особенность этих переводов, при восторженном отношении к ним, это отсутствие крылатых строк. Вместо прежней «связи времен» (Кронеберг) у Пастернака – «дней связующую нить» («Гамлет»), вместо «Она меня за муки полюбила, а я её за сострадание к ним» (Вейнберг) – «Я ей своим бесстрашьем полюбился, она же мне – сочувствием своим» («Отелло»), вместо «Нет в мире виноватых» (Дружинин) – «Виновных нет, поверь виновных нет» («Король Лир»). Причём, пастернаковские строки соответствуют оригиналу меньше, чем прежние переводы. Разумеется, обсуждение подобных вопрсов только дело будущего.

Оценка Синявским переводов Пастернака еще одно общепринятое мнение: оцениваются Синявским восторженно. Однако, при всей любви и преданности к предмету своего исследования, литературовед-учёный не должен верить писателю на слово, не должен доверяться его высказываниям, автохарактеристикам, он может ими пользоваться, но сверив их с материалом. Синявский этого не делает, считая, что всё именно так и обстоит, как сказал Пастернак. Из этого он выводит и оценку пастернаковских переводов как конгениальных Шекспиру. В частности, Синявский цитирует стихотворную строку самого Пастернака, конечно, доверяясь ей полностью: «О! Весь Шекспир, быть может, только в том, что запросто болтает с тенью Гамлет». Между тем, именно с тенью, то есть Призраком своего отца, Гамлет не «болтает», а говорит крайне осторожно, исполненный ужаса и уважения. Не стоило бы придираться к одному примеру, но из этой строки, из этого «запросто болтает» Синявский выводит переводческие принципы Пастернака, считая их конгениальными Шекспиру.

Такие пер едержки не только всё вр емя в стр ечаются у Терца-Синяв ского, они составляют своего рода систему, передержки – необходимый элемент, исходный принцип: делается некорректное допущение и на этой основе в дальнейшем развивается мысль. В статье о Достоевском Синявский пишет: «Пройдя этот опыт (каторжный – Д.У), Достоевский не изменился, во всяком случае, не изменил самому себе». Достоевский очень изменился, он изверился в своём прежнем идеале, социалистическом. И всю жизнь он потом доказывал оправданность этой произошедшей в нём перемены. Почему не захотел этого учесть бывший советский автор, вычеркивающий из своих статей строки о достоинстве советского гражданина?

Статья «Река и песня», с точки зрения методологической, упражнение в духе той полудилетантской мифологической поэтики, которой на Западе уже давно занимаются, исходя из вкусового допущения, на глазок. «…В России реки связаны с песней». Принято? А дальше всё уже пошло само собой, всё так или иначе из этого выводится. Раньше это считалось бы просто эссе, свободным ходом мысли, теперь этому зачем-то придаётся видимость объективности, научности, как бы доказанности.

А зачем потребовался А. Д. Синявскому Абрам Терц как маска, как псевдоним? Первичные причины понятны, но в дальнейшем почему он настаивал на двойничестве? Это особенно ясно обнаруживают «Прогулки с Пушкиным», которые будто бы написаны в тяжелейших лагерных условиях и одновременно содержат постраничные сноски на старинные русские журналы пушкинской поры: в лагере была чудесная библиотека? И ею можно было свободно пользоваться? Эта передержка есть мера всех прочих передержек, неточностей чисто фактического порядка, которые А. Д. Синявский допускает и приписывает Абраму Терцу, чтобы не нести за них профессиональной ответственности.

«Россия-Мать, Россия-Сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобой и выброшенное потом на помойку, с позором – дитя!» Эта взбудоражившая всех реплика списана у Олдингтона с заменой названия страны: «Старая добрая Англия, да поразит тебя сифилис, старая сука! Ты сделала из нас мясо для червей». Только у Олдингтона там, в «Смерти героя», прибавлено: «Мы сами сделали из себя мясо для червей». И это уже иной уровень самосознания по сравнению с той желчной обиженностью, на какую оказался способен Синявский-Терц.

Надо всё это напечатать, не сокращая ни слова. Автору ответят. Нынешний автор, в особенности, как Синявский, прошедший Западную выучку, совершенно имммунен ко всякой критике, он не краснеет ни при каких разоблачениях, но читатели почувствуют силу контрудара, тем более, что всё будет гласно, в честном литературном бою. Снятием судимости, реабилитацией мы признали свою вину перед автором, и чем скорее возвращением автора читателям эта вина будет заглажена, тем лучше – тем скорее можно будет перейти к решению специальных вопросов, насколько всё это содержательно, состоятельно и т. п. До тех пор говорить об этом некорректно и бесполезно. Нам выпало пережить двойной позор. Мы были свидетелями необоснованных осуждений (всякому здравомыслящему человеку было ясно, что творится нечто неправедное: так нельзя осуждать людей, как это делалось), мы стали свидетелями признания этой несправедливости по мере возвращения – триумфального возвращения – некогда осужденных и затем изгнанных. Чтобы не пережить позор втройне, затягивая литературную реабилитацию тех же лиц, следует как можно скорее восстановить их контакт с читательской аудиторией. Больше света! На свободное пространство! И только тогда можно будет выяснить, чего же на самом деле стоят эти авторы – художники, поэты, писатели.

1985

Приглашение на суд

О Владимире Набокове

Прозу Владимира Набокова я всегда терпеть не мог, но кто поверил бы в искренность моей неприязни, когда он был у нас труднодоступен? Я же читал его с конца 50-х годов по обязанности, по службе в Институте мировой литературы, точнее, читал прежде всего о нем, поскольку в обязанности мои как референта входило ознакомление с новинками зарубежного литературоведения и критики. И вот я видел: организуется репутация, насаждается, канонизируется… Видел такое не впервые, наблюдал тот же самый процесс на других примерах, с другими именами. Мне уже стали известны признаки и отчасти приемы подобного возведения на вершину литературной славы, поэтому я мог про себя отметить, что наступил час Набокова.

Имя Набокова, когда я увидел его на страницах зарубежной печати в некоем ореоле, было мне знакомо. Но практически только имя. В пятьдесят седьмом году появился «Пнин», написанный по-английски, попробовал я читать этот роман, показалось не интересно, и я не притрагивался к Набокову до тех пор, пока не начался шум вокруг «Лолиты».

«Лолита» произвела на меня именно то впечатление, о котором, суммируя отклики ряда читателей, сообщает сам Набоков, – обмана. А когда вскоре вышла в США первая монография о нем, то, штудируя по долгу службы эту книгу, я увидел его на суперобложке – на фотографии – таким, каким он и представлялся мне по впечатлениям от его произведений: хитро и в то же самое время с тревогой на всех поглядывающим, дескать, удалось мне вас провести или же пока еще кое-кого не удалось?

Провести меня, как и многих моих сверстников, вообще говоря, не трудно: многого в силу обстоятельств мы не читали и даже многих громких имен и названий не слыхали, пока учились, поэтому испытывали чувство вины перед неизвестными нам мировыми знаменитостями. Этот, как говорится, комплекс действовал в нашем сознании, заставляя при запоздалом знакомстве со знаменитостями воздавать им сторицей, возмещать избытком восторга перед ними свое прежнее невежество: раньше не знали, не читали, зато уж отныне и вовеки полюбили беззаветно, безраздельно, на всю дальнейшую жизнь! Головокружение от прозрения проходило со временем, и в отношении к новому – для нас, для меня – литературному явлению устанавливалось равновесие, хотя из-за ненормально-запоздалого знакомства нетвердость, несамостоятельность суждений так и осталась в наших мнениях. Вот почему любому из нас и сейчас легко, что называется, забить баки, взять каждого из нас на пушку, обвести, как маленького, вокруг пальца, короче говоря, подействовать на нас испугом, стоит лишь авторитетно и многозначительно намекнуть, будто мы не знаем чего-то такого, что всем давным-давно известно…

Однако в случае с Набоковым головокружения у меня не было, клянусь, с самого начала. Напротив, первым и устойчивым чувством в отношении к нему стала антипатия. Непосредственная реакция была такова: один из тех ложных литературных кумиров, возведение которых я уже видел…

А это я видел не раз, читая западную прессу. Как в одночасье, словно могучим ураганом, вдруг сносило всякую критику по адресу некоего писателя, и на ее место водворялась апологетика. Что вчера считалось недостатком, именно в том неожиданно обнаруживались достоинства, очевидные для всякого, а ежели, кому что не нравилось, того объявляли непонимающим. Когда «непонимающий» был лицом в критике незначительным, то с ним не церемонились, давая ему вдогонку еще пинка. Если же «непонимание» проявлялось каким-то образом у давно признанной литературно-критической знаменитости, то эту знаменитость не третировали как попало, не обижали, но и не оспаривали, а говорили обычно к пущей славе прославляемого: «Даже сам X. его не понял!»

С Набоковым все разыгрывалось как по нотам. Всякий, кто заблаговременно успел восхититься им, кто сумел вовремя прийти от него в восторг, тот теперь выходил в пророки, а весь букет ядовитых суждений по его адресу, который Глеб Струве собрал в своей книге о русской эмигрантской литературе, вышедшей прямо накануне набоковского подъема к славе, как бы распался, выветрился. Ничего подобного уже не только не говорили, но и обсуждать вопросы, поднятые прежней критикой, стало не принято. Если некоторые из старых критических высказываний новые авторы приводили, то лишь как курьез, нонсенс; прежние мнения, если они были невосторженными, новые авторитеты цитировали ради того, чтобы тут же пожать в недоумении плечами или выразиться, максимум, так: «Набоков никого и никогда не оставлял равнодушным».

Мне же плечами не пожималось. Набоков оставлял меня равнодушным, неравнодушным – критика. Читая отзывы о Набокове, высказанные до канонизации его имени, с 20-х годов, я читал и… и соглашался, и не мог понять, как же это так, писали-писали многоумные люди, а теперь их даже правильной полемики, хотя бы внятных возражений не удостаивают?

Нет, это я, конечно, мог понять, ведь я же видел, как то же самое происходило в других случаях, с другими именами, английскими, американскими… Но тут имена были русские, и это ближе, чувствительнее меня касалось. Какие они там никакие, эмигранты, люди чужого мира, а принадлежали-то они в основе к той же нашей читательской традиции, поэтому, я чувствовал, у них при чтении Набокова возникало то же самое сопротивление, что и у меня. «Это знакомый нам от века тип способного, хлесткого пошляка журналиста, «владеющего пером» и на страх и удивление обывателю, которого он презирает и которого он есть плоть от плоти, «закручивает» сюжет «с женщиной», выворачивает тему, «как перчатку», сыплет дешевыми афоризмами и бесконечно доволен» (Г. Иванов); «Большой напор, большие имитаторские способности, большая, должно быть, самоуверенность» (Г. Иванов)[299]; «Все чрезвычайно сочно и красочно и как-то жирно. Но за этим разлившимся вдаль и вширь половодьем – пустота, не бездна, а пустота, плоская пустота, как мель, страшная именно отсутствием глубины» (В. Варшавский).

Под каждым из таких суждений я бы поставил свою подпись, и даже еще от себя добавил бы критики, усомнившись, например, в набоковском умении владеть пером. Ведь он умел лишь отвлекать читательское внимание от характерного дефицита литературных способностей.

Мне всегда нравились писатели хорошо пишущие, умные, одним словом, талантливые, и не нравились подделывающиеся под таковых. Иному писателю, положим, не хватает ума или слога, но это можно ему простить за счет, скажем, богатого жизненного материала его произведений. Нельзя простить и невозможно стерпеть подсовывания под видом «блестящего слога», «яркости», «изысканности» или «больших способностей» каких-то других свойств. Помните чеховское суждение о том, что в литературе «сделано несвободной, напряженной рукой», и противопоставление этому «свободной, наивной, талантливой вещи»? Талант и наивность сочетание не обязательное – это ясно, Чехов хотел подчеркнуть не всеми замечаемую разницу между естественной, пусть даже небольшой, способностью и неспособностью, возмещаемой хотя бы и очень большим усилием. «Напряженная рука» в литературе нашего века стала очень заметна, можно даже сказать – возобладала, и Набоков не только к этой линии принадлежит – он ее возглавляет, эту традицию эффектной неталантливости. Поскольку компенсаторное усилие бывает-таки значительным, поэтому оно может производить впечатление силы, сверхспособности, а на самом деле это усилие, лишь заменяющее талант. По данному поводу у Чехова прямо сказано немало, и в рассказах, пьесах показана на характерах, типах та же разница, будь то ум и ученость, чистоплюйство и порядочность, сила и потуги. Вот, говорил Чехов, «воробей», литературный «воробей» по своим возможностям, однако он живой в отличие от вроде бы огромной, важной, но, увы, искусственной литературной фигуры. Чехов производил подобные разграничения на примере своих современников, в том числе выдающихся, тех, кого сам же считал «большими писателями»: Бунин и Куприн, Леонид Андреев и Скиталец – большой ли, средний, маленький писатель. Чехов всегда выявлял, что за писатель, за счет чего, благодаря каким способностям? Из-за нехватки каких-то способностей Чехов человека не зачеркивал, но старался и не обманываться, выделяя, что у пишущего человека есть и чего нет как нет. И мы же это учили, проходили, на том воспитаны, так в самом деле, читая набоковскую прозу, неужели нельзя почувствовать того самого напряжения от несвободы (внутренней)? А раз такая несвобода проявляется, стало быть, налицо неталантливость: как же еще иначе понимать специфику писательских достоинств?

Некогда были критики, которые, обсуждая и оценивая Набокова, говорили об этом пусть преувеличенно и пристрастно, а все же говорили: как же критикам не говорить о том, что имеется в литературном тексте? Вдруг как бы не стало этого в тексте. Пришли другие критики (которых следовало бы назвать апологетиками), не желающие даже спорить о прежних вопросах и сомнениях. А мне, сами понимаете, поделиться своими чувствами, и соображениями было не с кем. Кто мне поверил бы?![300] Грустное выражение на лице у любого собеседника появлялось при попытке о том заговорить: «Мне бы твои заботы»… Да, ему бы еще только почитать, а не обсуждать… Но теперь я могу излить свою душу, в особенности на фоне многих наших панегириков Набокову[301]. Зная, насколько неподдельна моя неприязнь к Набокову, я могу оценить искренность приязни к нему восторженного читателя, и это прекрасно, что наши мнения печатаются вместе: я могу не делать оговорочных реверансов и говорить прямо то, что думаю.

Прежде чем говорить, необходимо условиться, о чем пойдет речь, о каком писателе. Мне кажется, это необходимо ради ясности. При том, что Набокова у нас широко читают, все же нельзя сказать, что уже сложился некий общественный его облик, как это было у нас, скажем, с Эрнестом Хемингуэем, о котором в какой-то момент, на рубеже 60 – 70-х годов, общепринятое представление сложилось и к этому представлению можно было апеллировать как угодно, критически или апологетически: о чем идет речь, понимали все, хотя и не всегда принимали сказанное. Образ Набокова в такой же мере пока не сложился, поэтому, обозначая исходные условия дальнейшего разговора, я дам о нем как бы словарную справку, вроде из Большой литературной энциклопедии, которой у нас еще нет. Это не значит, что в данной «справке» сказано все, что нужно, и все – верно. Просто пусть читатель учтет, что я имею в виду, когда произношу это имя – Набоков.

* * *

Владимир Владимирович Набоков (1899, Петербург – 1977, Монтерей, Швейцария) – русско-американский писатель, занесенный в американские литературные справочники как «американский писатель русского происхождения». Девять романов им были написаны по-русски, восемь по– английски, некоторые свои произведения он сам перевел соответственно на русский и на английский язык.

Эмигрировал из Крыма в 1919 г., три года учился в Кембридже, где получил университетский диплом[302]. Печататься начал еще в России, но в литературу вошел как собственно эмигрантский писатель, когда жил в Берлине (1922 – 1937), в Париже (1937 – 1940) и писал исключительно по– русски под псевдонимом В. Сирин, т. е. Райская Птица. Тогда появились его основные произведения – «Защита Лужина», «Камера обскура», «Дар», «Приглашение на казнь», романы экзистенциалистского толка, изображающие абсурдность мира, покинутость человека, его задавленность обществом и государством.

В 1940 г. Набоков переехал в США и получил американское гражданство. При поддержке известного американского слависта Марка Слонима, на сестре которого был женат, он стал преподавать русский язык и литературу первоначально на курсах, затем в колледже и, наконец, в университете Корнелла (г. Итака, штат Нью-Йорк)[303]. Незавидное, неустроенное положение Набокова тех лет отразилось в написанном уже по-английски романе «Пнин» (1957); вообще с тех пор он писал по-английски.

В 1955 г. им был опубликован, в свою очередь по-английски, роман «Лолита» – о любви университетского профессора и «нимфетки», двенадцатилетней девочки; скандальный и коммерческий успех этой книги возник не сразу, а лишь несколько лет спустя благодаря восторженному отзыву Грэма Грина. После этого Набоков обрел возможность полностью заняться литературным творчеством и в 1960 г. переехал в Швейцарию, где провел последние семнадцать лет своей жизни, оставаясь американским подданным.

Основная тема и основной персонаж Набокова – это обделенный судьбой гедонист, человек, умеющий и желающий наслаждаться жизнью, но лишенный силой обстоятельств возможности осуществить свое предназначение. Проза Набокова, в особенности зрелая, несет на себе отчетливый оттенок так называемого интеллектуализма: представляет собой род сложной, многозначительной умственной игры. Манера Набокова воздействовала не только на наших, но и на американских писателей.

Слава сделала Набокова фигурой легендарной, что повело к целому ряду преувеличений в его биографии, как бы переписанной задним числом: завышается и аристократизм его происхождения, в сущности полубуржуазного[304], и его ученая степень (он был не профессором, а только доцентом), и успех его лекций, которые иногда посещали всего несколько человек, и точность его переводов русской классики, подвергавшиеся в свое время авторитетному критическому разбору. Ему прощаются все недостатки, прежде всего неистребимое высокомерие, проявлявшееся как в жизни, так и в творчестве.

Набоков – фигура, несомненно, влиятельная и столь же несомненно принадлежащая как русской, так и американской культуре. Творчество Набокова внесло некий русский элемент в американскую литературу XX века, это осуществилось благодаря тому, что совершенно русский человек в совершенстве, как родным, владел английским языком. В представлении американцев Набоков присоединился к сонму русских классиков, которые уже были им известны еще с конца прошлого столетия, хотя, разумеется, по своему духу и направленности набоковское творчество принципиально отличается от проникнутой состраданием к человеку литературы Толстого – Чехова, место сострадания у Набокова занимает холодное презрение, в том числе к самому себе, к своему герою, как правило, автобиографическому.

Заметный вклад Набоков внес и как пропагандист русской литературы в США, как лектор, критик, переводчик. Им (уже в поздний период) были переведены: «Слово о полку Игореве», «Герой нашего времени» и «Евгений Онегин» – с обширнейшим комментарием, в четырех томах. Однако, надо подчеркнуть, это привлекло к себе внимание не качеством переводов, не верностью подлиннику, а прежде всего потому, что принадлежало Набокову, тогда обретшему широчайшую известность. Изданные ныне в США его лекции по русской литературе также интересны постольку, поскольку отражают мнения и пристрастия не кого-нибудь, а самого Набокова.

Сейчас в американском книжном обороте находятся десятки изданий с этим русским именем – Набоков, и звучит это имя для американцев не менее знакомо, чем имена их знаменитейших писателей – Хемингуэй или Фолкнер. Набокова преподают в американских университетах, о нем американцы пишут дипломные и диссертационные работы, ему посвящаются научные конференции, в частности, в Корнелле, где он преподавал, проводятся ежегодные Набоковские чтения. Набоков ныне это целая отрасль литературной промышленности, в сырье для которой у американцев превращается всякий прославившийся писатель.

Еще в 1970 годах американское издательство «Ардис» (г. Анн-Арбор, штат Мичиган), выпускающее книги на русском языке, предприняло относительно массовое переиздание одного за другим романов Набокова, которые с тех пор и стали постепенно проникать в нашу страну. Однако в основном творчество Набокова продолжало у нас оставаться объектом заочной и к тому же редкой критики. В 1986 г. публикацией в нашей печати «Защиты Лужина» началось широкое знакомство с Набоковым наших читателей. С тех пор у нас вышли практически все его значительные произведения, в том числе «Лолита», выпущенная в приложении к журналу «Иностранная литература» тиражом в 100 тыс. экз. Однотомник, включивший четыре романа Набокова («Машенька», «Защита Лужина», «Камера обскура», «Приглашение на казнь»), вышел в издательстве «Современник» в количестве 200 тыс. экз. Собрание сочинений Набокова в 4-х томах в приложении к журналу «Огонек» имеет тираж каждого тома 1 млн. 700 тыс. экз.

Отношение Набокова к революции и Советской власти определялось одним словом – ненависть. Причем эта ненависть была вполне конкретна по своим мотивам в отличие от тех общегуманных соображений, которые ему приписывают наши истолкователи, упоминающие об издержках времен «культа личности». Сам Набоков говорил совершенно определенно, что предъявляет Советской власти счет за те утраты, которые он понес в результате революции.

Ностальгия, гнетущая тоска по родине, пронизывает творчество Набокова, хотя, опять же необходимо отметить, это в первую очередь тоска по тем условиям жизни, которые ему были уготованы, если бы не Октябрь 17-го года. Вздыхающие сейчас как бы заодно с Набоковым о тех же потерях не учитывают, что нас с вами к этому сочувствию он не приглашал и, если бы не 17-й год, не пустил бы к себе на порог. Есть полулегендарные, непроверенные сведения о том, будто сразу после войны Набоков по чужому паспорту решился приехать на несколько дней в СССР.

Итак, в Западной Европе – в Берлине и в Париже – существовал обративший на себя внимание эмиграции (и только эмиграции) русский зарубежный писатель В. Сирин. Наряду с двумя другими русскими зарубежными писателями (М. Алдановым и Г. Газдановым) его причисляли к наиболее крупным литературным явлениям, сформировавшимся, как уже сказано, собственно в эмиграции, и принадлежал он по месту жительства и материалу творчества Старому Свету. Затем этот писатель как бы исчез. Не получив признания за пределами европейской эмигрантской среды, он словно самоупразднился. Зато в Новом Свете, за океаном, возник другой писатель с русским именем – В. Набоков, уже не писавший по-русски, писавший по– английски, но и он по-прежнему не имел заметного признания до тех пор, пока его заведомо рассчитанный на скандальный успех роман «Лолита» не получил необходимой рекламной поддержки. Обретя искомый организованный успех в качестве американского писателя русского происхождения,

В. Набоков, однако, тут же покинул Штаты и снова стал европейцем, хотя и с американским паспортом.

Основное, что создал Набоков, это произведения, подписанные именем В. Сирин, написанные по-русски в Европе и не имеющие отношения к США, однако именно в США произведения В. Сирина, пусть под другим именем – благодаря славе В. Набокова, обрели вторую, с первой по известности не сравнимую жизнь. Сумев удовлетворить условиям американского способа производства литературных величин, наш соотечественник стал первой, изначальной фигурой в том ряду, который формируется и, вероятно, еще будет формироваться из американских писателей русского (советского) происхождения.

Набоков представляется мне непосредственным преемником Федора Сологуба (1863 – 1927), но преемником худших, слабейших его сторон. Это подстрочное примечание к Сологубу, в первую очередь, к сологубовскому роману «Мелкий бес».

Мои суждения покажутся, конечно, грубыми по форме и неверными по существу. Что касается формы, то в отношении Набокова, который вел себя с наглостью, я думаю, грубость вполне уместна и естественна. Как же еще говорить о человеке, который, рассуждая о других писателях, за словом в карман не лез и мог сказать о Достоевском, что это второстепенный автор, чье значение сильно преувеличивается? По существу же сопоставление Набокова с Ф. Сологубом может показаться неоправданным, прежде всего, социально, Федор Кузьмич Сологуб – «кухаркин сын», бастард, а Владимир Владимирович Набоков – наследник богатейшего семейства, сын дворянина и сановника, основателя влиятельной партии. Разумеется, сословная дистанция между Сологубом и Набоковым велика, но духовно они состоят в том родстве барина с лакеем, которое, как характерное явление, вскрыл Достоевский. Они оба восходят к персонажам Достоевского, прежде всего, к «подпольному человеку», это персонажи, осмелевшие до того, что они сами стали себе хозяевами – писателями.

Осмеление проявляется во все меньшей подконтрольности изображаемых чувств и страстей. Уже «подпольный человек» озадачивает, ошеломляет нас видимой бесконтрольностью всех своих проявлений. Но глубина мысли, содержащаяся в произведении, в «Записках из подполья», говорит нам о том, что это ущемленное ничтожество не может быть делом своих собственных рук, это существо созданное, наблюдаемое великим автором. Незабываемый Передонов, основной персонаж «Мелкого беса», хамит открыто, бесстрашно, и все же над ним тоже еще чувствуется высшая, авторская незаурядная воля. Когда же я почитал Набокова, то мне вспомнился тот же Передонов, но уже как бы добившийся полного самоуправства. «Ты, может, еще и плюнешь?» – говорят Передонову иронически. А он «взял и плюнул». Именно такое впечатление оставалось у меня от чтения Набокова, тем более что мотив назло сделанной и сошедшей с рук гадости, можно сказать, проходит у него во многих вещах красной нитью, как, например, в «Машеньке», его первом романе, – бросить в почтовый ящик окурок, наозорничать, и притом небезобидно: это порывы прямого потомка Передонова, окончательно охамевшего холуя.

До чего скупо был наделен Набоков литературными способностями, видно по его самой первой публикации, переводу «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. По ранним вещам судить исчерпывающе об авторе нельзя, но в этом переводе, как уже не поддающийся изменению остов всей дальнейшей постройки, торчит угловатый, с напряжением сконструированный, неудобочитаемый язык. Измениться может многое. – стиль едва ли… Беспомощность перевода сказывалась уже в отдельных фразах, которые мне попадались в международной кэрроллиане обычно с присказкой: «В своем блистательном переводе Набокова…» и т. д. Это тоже было знакомо: в один прекрасный день тусклое объявляется ярким, и все тут. Но когда мне удалось прочитать перевод полностью, я все-таки поразился, до какой же беспардонной степени он бездарен[305]. Но дело не только в переводе. Стало ясно, что этот человек изначально не владел языком, что он не мог писать, а раз уж он все-таки стал писать и сделался писателем, даже знаменитым, это означало, что он всеми способами скрывал свою неспособность и, как безнаказанная выходка, ему это сошло с рук, удалось! О нет, я вовсе не хочу сказать, что этот человек кругом бездарен. У него, несомненно, имеются какие-то дарования, только в чем сни? И я не утверждаю, будто у таких людей нет содержания, нет страстей. У них есть своя драма, однако какова она? В автобиографии Набоков мечет громы и молнии по адресу, так сказать, товарищей по несчастью, других эмигрантов, которые будто бы упрекали его в корысти, в претензиях, предъявляемых им Советской власти исключительно по материальным мотивам. Нет, возмущается Набоков, ему имущества движимого и недвижимого не жаль, ему детства своего жаль! А что такое было, простите, его детство, как не изобилие всевозможного имущества?

Но прежде давайте договоримся, что, обсуждая писателя, в том числе и критически, мы ни в коем случае не осуждаем его. Иначе нам пришлось бы просто проголосовать: кто за Набокова – поднимите руки, кто против, кто воздержался…

Набоков – русский зарубежный писатель, может быть, крупнейший из русских писателей, которые сформировались собственно за рубежом. При всех индивидуальных отличиях между ними есть нечто общее, прежде всего, конечно, это сказывается в языке: особый русский язык, сформировавшийся за рубежом, в чем-то сохраняющий связь с языком старой России и одновременно на нем налет зарубежности, модерности.

Набоков – это, конечно, явление упадка. Всякий раз после чтения любого из его произведений у меня остается такое ощущение, как будто кто– то мне как читателю сделал неприятность. Или даже гадость. И не показал, не изобразил нечто гадкое, нет, остается впечатление непосредственное – неприятное.

Это впечатление идет, я думаю, от глубокой внутренней безнравственности позиции Набокова. Безнравственности серьезной, той аморальности, родоначальником которой в западноевропейской мысли считается Ницше. Достоевский, наблюдая, изображал людей, переступающих границы традиционной нравственности, прежде всего, конечно, христианской морали. А Набоков – это как бы один из персонажей Достоевского, скажем, Ставрогин, который сам стал писателем и со ставрогинских позиций написал ряд романов.

Основная проблема для Набокова – это выбитость из колеи. А то была колея полнейшего благополучия, просто комфорта. И если бы не потрясение, не революция, то Набоков так и прожил бы в благоустройстве и, я думаю, во внутреннем бездействии. К революции такой человек, как Набоков, должен бы, по-моему, испытывать признательность, потому что именно она сделала его писателем. Он мог бы и до революции сделаться писателем, но каким по рангу? Не выше третьестепенного, я думаю, если иметь в виду, что высший уровень – Толстой, Чехов, далее – Бунин, Куприн, еще дальше – Шмелев, Чириков… Где вы поместите Набокова?

Революция вышибла Набокова из колеи и вместе с тем поставила его в другую шкалу, дав возможность занять в литературе особое, исключительное место. Потрясение открыло Набокову совершенно новые возможности для того, чтобы он стал летописцем, изобразителем этого потрясения – для людей его среды. Но ничего, кроме чувства вышибленности из колеи, это потрясение из набоковской души не исторгло. Набоков – представитель декаданса, упадка, но не в каком-то уничижительном смысле, а упадка как утраты идеалов. На всем его творчестве как бы лежит налет мертвенности. И уж, во всяком случае, искусственности. Искусственность возникает, конечно, еще и потому, что такие люди, как Набоков, рождались прямо внутри культуры, как бы в книжном шкафу, хотя удивительно, как он мало читал. И лекции его по русской литературе обнаруживают прежде всего малую начитанность – в самой литературе и тем более в литературоведении, критике, философии.

Сознаться такие люди ни в чем не сознаются – это для них смерть заживо. Но проговориться могут, и даже намеренно проговариваются, играя с нами, читателями: дескать, заметим мы очень рискованную (для автора) откровенность или не заметим? Поймем прямо и просто, как надо, что она означает? Или же пустимся во все интеллектуальные тяжкие, изыскивая для этой самообличительной, хотя и минутной, откровенности какие-то замысловатые оправдания? Осознаем мы наконец, что нас в грош не ставят и потешаются высокомерно над нами? Или примем циничную прямоту за доверительную мольбу о сострадании?

Окурок в почтовом ящике, озорство это в «Машеньке» одна серия таких откровенностей. Другая – «благополучное небытие» и все, что с ним связано, что напоминает о нем. Казалось бы, ряды из разных эпох: благополучие было в прошлом, а желание наозорничать, насолить, напортить, нагадить относится к нынешнему к тому существованию главного героя, которое развертывается у читателя на глазах. На самом же деле это все, что у героя осталось от прошлого, от былых привилегий и возможностей. Но драма такого человека не в том, что от прежней принадлежавшей ему роскоши осталось одно озорство (как раз А. Н. Толстой успел в свое время, еще до революции, выступить одаренным живописателем этого барского хулиганства). Истинная драма этого человека в том, что озорство как было, так и осталось основной формой его проявления. Изменились, стали неизмеримо скромнее масштабы проделок: взять и уехать, не сказавшись, – все, как в «Машеньке», а раньше – раньше можно было позволить себе выкинуть что-нибудь покрупнее, с размахом. Однако что ни выделывай, ни выкаблучивай, как ни изощряйся, все это лишь заменитель реальной деятельности, а заменять чем-либо какую-либо деятельность приходилось этому человеку потому, что достаточно сильных способностей у него ни к чему нет. Вот его истинная драма, которую, однако, (ему) не трудно выдать, а (нам) легко принять за совсем другую драму: невосполнимых потерь, разлуки, тоски и т п., как можно выдать и принять свойственную тому же человеку сообразительность за творческий, писательский дар.

Потеряно Набоковым (и) было немало – что говорить! Воочию в том убедиться можно, совершив паломничество по адресам, пунктуально указанным самим Набоковым в своих мемуарах. Дом на бывшей Морской, ныне ул. Герцена в Ленинграде, где он вырос, – не каждый из нас (я имею в виду прежде всего самого себя) удостоился бы у ворот такого дома дворником постоять, не переменись коренным образом обстоятельства. Так что с высоты своего нынешнего положения, позволяющего нам судить о Набокове так, как нам будет угодно, мы тоже можем оценить размеры его потерь. Но уж чего не было, того не было: был гонор, который не надо путать с чувством достоинства, была воспитанность, которую не надо отождествлять с культурой. Духовность? А была ли духовность?

До чего скудны в духовном отношении воспоминания Набокова! О чем он пишет? Что ему вспоминается? И о чем он не пишет? Чего не может или не хочет вспомнить, как будто того и не было? Однако о том вспоминают, о том пишут другие, принадлежавшие к той же среде, но обладавшие, в отличие от Набокова, известной объективностью в отношении к самим себе и «своим». Так вот, эти люди, которые считали, что в руках у них должна быть вся Россия, иронизировали над Толстым, как вспоминает об этом почти что сверстник Набокова, наш старший современник Олег Васильевич Волков. Свысока та же среда смотрела на Чехова, как рассказывал об этом в своих зарубежных лекциях по русской литературе Д. П. Мирский (Святополк Мирский). Может быть, это была публика Художественного театра? Или посетители Третьяковской галереи? Почитать бы нашим читателям ради прояснения подобных вопросов мемуары Сергея Щербатова («Художник в ушедшей России», Нью-Йорк, 1955), содержательную книгу воспоминаний, не в пример набоковским, почитать бы, и стало бы всем понятнее, что представляла собой эта среда.

В сфере искусства Щербатов очерчивает свое положение, отграничивая себя, знатного дилетанта, от профессионалов – Репина, Серова, Врубеля, Бенуа… Он показывает, как это было – ни они ему социально не чета, ни он им – творчески. Щербатов был живописец все-таки способный – мы же видели его портрет Достоевского, потому-то он и пишет об этом спокойно, потому и приводит подобные разграничения с тонкостью и точностью. Относительно свободное, независимое от многих забот положение дилетанта позволяло такому человеку культивировать, проявлять свои способности, если они у него были, и одновременно не напрягаться настолько, чтобы стали видны границы отпущенных ему способностей. Набокову в силу изменившихся обстоятельств пришлось напрячься, и под напряжением стала видна внутренняя необязательность творчества для него: каждая книга не нажита, а с усилением придумана и «выдана» после длительных размышлений о том, что бы еще такое устроить всем на удивление[306].

Те же самые обстоятельства помогли Набокову, они позволили ему создать иллюзию утраты чего-то, что осталось у него там, в России… А в России-то, будь все по-прежнему, пусть бы нам (мне) даже улицы перед домом Набокова не мести, но зато уж и ему самому в писателях не бывать. Так, пописывал бы себе, как разговаривал на разных языках или играл в теннис.

С другой стороны, читая ту же «Машеньку», я думаю: как много нужно было нам всем потерять, забыть или не иметь возможности узнать нормальным путем, всем и вовремя, чтобы теперь такая столь незначительная вещь читалась с жадным, вниманием, даже восторгом! Нам потерять – не Набокову, он только приобрел в литературном весе за счет наших потерь. А мы?.. Нас то и дело призывают сейчас к бережности, уважению – к чему? Неуважение проявлялось в умолчаниях, в отвержении и очернении чего попало, а также в путанице понятий, когда, например, мы приписывали себе измышленные приоритеты, а реальных первопроходцев забывали. Это была насмешка над патриотизмом, издевательство над патриотизмом – путаница и темнота в головах. Но что же толку, если мы произведем новую путаницу, начнем снова темнить, примем одно за другое и будем считать, что «уважаем» и «бережем», сами точно не зная чего… Не хочу больше никакой слепоты, никакой уступки конъюнктуре, хочу знать и называть вещи своими именами, как бы они ни назывались: талантливое – талантливым, бездарное – бездарным. Плохо Набоков перевел «Алису», уж давайте так и скажем – плохо. Вы не согласны, что же, обсудим, установим критерии, но уже если придем к выводу, что действительно плохо, то и скажем во всеуслышание, не опасаясь ложного «неуважения». «Машенька» вы хотите превознести этот роман? Зачем же? По нашей-то шкале, где А. И. Куприн – второстепенный писатель, это же третьестепенная вещь, не более. Что ж тратить на нее лишнее уважение? Вот описание комнаты, сделанное нарочито с таким расчетом, чтобы читатель, вероятно, ахнул: «До чего картинно!» Один из двух стульев «вместо того, чтобы стоять., забрал было в сторону. Другой стул… исчезал под черным пиджаком…». И я должен притворяться, будто созерцаю все это очами души, не смея сказать, что на самом-то деле я ничего не вижу, кроме назойливого подсовывания мне деталей обстановки вместо настроения? А катанье в лодке! «Вдоль белых складок спадающей воды рыжеватым золотом отливали подплывшие стволы сосен». Если все, что нагромождено на этих двух страницах, вплоть до «павлиньих глаз», которые нам следует принять за отражения в воде ольховых деревьев, если все это не вычурная, выдуманная, и неизобретательно к тому же выдуманная, красивость, тогда следует стукнуться головой об стену покрепче, чтобы отшибло всякую читательскую память, способную подсказать десятки описательных прецедентов, на фоне которых это описание просто, как говорится, не сделано. А это: «Молча, с бьющимся сердцем, он наклонился над ней, забродил руками по ее мягким, холодноватым ногам», – уже тогда, в двадцать пятом году, это было бульварщиной, а теперь: как будто ни в чем не бывало? Никто никогда ничего в этом духе не писал и не читал? А я должен это поглощать да похваливать? Однако такова ситуация, так сложилось, и нам надо это прочесть, чтобы уже больше не страдать никакими комплексами неначитанности. Когда этот комплекс будет нами наконец изжит, то и ровное отношение к Набокову установится.

Люди, которые ничего не потеряли, – под таким примерно обозначением или титулом набоковские персонажи и он сам войдут со временем в состав историко-литературных представлений (я так думаю). Обозначение, разумеется, парадоксальное. Еще бы! Вроде бы остались без родины… А им что на родине, что на чужбине – хоть трава не расти, – на удивление, все теми же остаются они при любых условиях, ничего-то не понимающими про себя, ничему-то не способные научиться от истории. Вы представьте себе тех же персонажей «Машеньки» появившимися в нашей литературе лет на десять раньше; этот поэт, Панин, эти женщины, да они там и были: что они представляли собой в повестях Куприна или Ивана Шмелева? Какие-то заштатные типы! Нет, Набоков в данном случае не подражает, он пишет о том, о чем уже было написано, однако нелишне написать еще раз в силу изменившихся условий. И он свидетельствует, хочет он сам того или не хочет: гигантский катаклизм, в который эти типы попали, который вышиб их из наезженной колеи, не изменил их внутренне нисколько, ничего не исторглось, выше обывательского неудовольствия, из их душ. Изначальная и неизменная опустошенность размышляющего, чем бы заняться и занять себя, – вот откуда возникает впечатление пустыни, о котором раньше говорила русская эмигрантская критика по поводу произведений Набокова.

Набоков дописал последнюю страницу той, стоящей на полке в третьем ряду книги русской литературы, которая была начата «Оскудением» С. Атавы-Терпигорева, засвидетельствовавшего про свой круг: «На вдумывание не много было способных». Уже не обломовщина, а оболдуевщина – вот их родовое клеймо.

При некоторых сопутствующих обстоятельствах Набокова можно читать. Это когда жизнь за него допишет, подсказывая и раскрывая проблему, затронутую в его книгах. Например, я все-таки дочитал «Пнина», правда, уже по-русски. Талантливый перевод, сделанный не самим Набоковым, конечно, а неким преданным ему энтузиастом (напоминающим М. О. Смирнова), помог мне читать. Но главное, помогла сама действительность, поскольку опять же по долгу службы я повидал людей вроде Пнина: русскую профессуру в американских университетах. Кто это видел, тот в порядке литературной справки по тому же вопросу прочтет и «Пнина». Но сам бы по себе роман, я так прикинул, нет, даже несмотря на хороший перевод, я бы не стал читать.

Словом, не знаю, как другие, я испытывал, испытываю и буду, вероятно, испытывать по отношению к Набокову неприязнь, временами – классовую ненависть.

Хорошо, что у нас его теперь издают, читают, обсуждают, высказывают различные мнения и я могу, не таясь, выразить, что о нем думаю.

1987

Ответственность перед историей

«Дальше… дальше… дальше!» Михаила Шатрова

Новая пьеса Михаила Шатрова, с которой нас познакомил журнал «Знамя» (книга первая, январь, 1988), полностью называется так: «Дальше… дальше… дальше! Авторская версия событий, происшедших 24 октября 1917 и значительно позже». Содержание пьесы не вполне соответствует ее названию или, точнее, подзаголовку. Октябрьское восстание 1917 года, положившее начало Великой Октябрьской социалистической революции, в пьесе представлено мало и даже почти не обсуждается. Речь главным образом идет о том, что было позже, преимущественно в конце 20-х и в 30-х годах. Это не версия того, как совершалась революция, а характеристика социализма в нашей стране, даваемая действующими лицами, которые носят имена исторических деятелей.

В авторской ремарке говорится: «Мы хотим говорить с теми, кто в октябре 17-го года и значительно позже стояли на авансцене Истории… Мы хотим дать им возможность говорить с нами». Как же это желание и эта возможность реализуются? Персонажи с реальными историческими именами произносят воображаемые речи в обстоятельствах воображаемых. Так, например, участники пьесы, в том числе Сталин, обсуждают критику «культа личности» на XX съезде КПСС и разговор об этом начинает меньшевик Мартов: «Хрущев… пытался»…

Не все беседы в пьесе носят столь же вероятностный или, лучше сказать, маловероятностный характер. Иные из них вполне правдоподобны по обстоятельствам. Но ход мысли и стиль речи действующих лиц, носящих исторические имена, большей частью оказываются выдуманными.

Персонаж, обозначенный в пьесе ленинским именем, произносит речи на языке, состоящем, в значительной мере, из того, что В. И. Ленин называл «словесными пустышками» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 15, с. 277278).

От лица Ленина в пьесе говорится: «Все мы знаем свой великий народ, его слабости, его, пока что, забитость и темноту. Национальная спесь нам глаза не закрывает. Но что из этого следует, какое действие? Вот вопрос вопросов, который разделяет людей на партии, философии, определяет политику, нравственность и все остальное. И даже нас, большевиков, людей одной партии, тоже разделяет, в конечном счете, отношение к народу… С трибун клянемся его именем, а в кабинетах делаем так, как нам удобно. Предпочитаем порядок, когда одни властно вещают, а другие смиренно внемлют. Кардинальный вопрос жизни партии будем решать в кругу партийных сановников, но только не с делегатами съезда, не с партийной массой, которую боимся. И человек в итоге – средство, а не цель. Социализм ли в таком случае мы строим, или же нечто такое, что противоположно его принципам и от чего человеку ой как тошнехонько будет».

А вот как говорил В. И. Ленин: «Старые социалисты-утописты воображали, что социализм можно построить с другими людьми, что они сначала воспитают хорошеньких чистеньких, прекрасно обученных людей и будут строить из них социализм. Мы всегда смеялись и говорили, что это кукольная игра, что это забава кисейных барышень от социализма, но не серьезная политика. Мы хотим построить социализм из тех людей, которые воспитаны капитализмом, им испорчены, развращены, но зато им и закалены в борьбе… Другого материала у нас нет. Мы хотим строить социализм немедленно из того материала, который нам оставил капитализм со вчера на сегодня, теперь же, а не из тех людей, которые в парниках будут приготовлены, если забавляться этой побасенкой… Социализм должен победить, и мы, социалисты и коммунисты, должны на деле доказать, что мы способны построить социализм из этих кирпичей, из этого материала»… (Ленин В. И., Полн. собр. соч., т. 38, с. 53–54).

Похоже это по сути и стилю на речи, которые вкладываются в уста персонажу с ленинским именем в пьесе «Дальше… дальше.;, дальше!»? Нет, речи из пьесы напоминают скорее разглагольствования тех самых утопистов от революции, с которыми Ленин всегда спорил. В отношении «живых людей» он им, в частности, говорил: «И я, разбирая вопрос о том, почему общественные отношения… сложились так, а не иначе (вы этого вопроса даже не поставили!), разбирал именно то, как «живые личности» свою историю делали и продолжают делать. И у меня был надежный критерий того, что я имею дело с «живыми», действительными личностями, с действительными помыслами и чувствами: критерий этот состоял в том, что у них уже «помыслы и чувства» выразились в действиях, создав определенные общественные отношения. Я, правда, не говорю никогда о том, что «историю делают живые личности» (потому что мне кажется, что это – пустая фраза), но, исследуя действительные отношения и их действительное развитие, я исследую именно продукт деятельности живых личностей» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. I, с. 426–427).

Используя из приведенной ленинской цитаты выражение «Я… не говорю», можно сказать, что в пьесе М. Шатрова персонаж, носящий ленинское имя, говорит в духе и стиле, в каком Ленин не говорил.

Приведем характерную реплику из пьесы.

«ЛЕНИН. Как человеку подняться с колен? Это в конечном счете и смысле содержание нашей революции. Как? Как превратить созерцателя в борца? Страшно. Тысячи видов страха. Как преодолеть? Я убежден, что человек формируется в деянии, в поступке, а не в столетнем стоянии перед иконой. И когда он поднимается с колен, чтобы сказать правду, сделать правду, примкнуть к правде, – именно в этот момент он изменяет общественные обстоятельства и изменяет себя».

Что это за речи? Достойные, за вычетом намерения «сделать правду», типичного чеховского мечтателя-нытика. А вот как говорил В. И. Ленин: «Революция, в узком, непосредственном значении этого слова, есть именно такой период народной жизни, когда веками накопившаяся злоба… прорывается наружу в действиях, а не на словах, и в действиях миллионных народных масс, а не отдельных лиц. Народ просыпается и поднимается для освобождения себя… Это – та великая пора, когда мечты лучших людей России в свободе претворяются в дело, дело самих масс…» (Полн. собр. соч., т. 41, 384–385).

По пьесе, Ленин в полемике и со Сталиным, и с Троцким (точнее, с персонажами, носящими имена Сталина и Троцкого) все время уходит от сущностных к организационным вопросам, отделываясь общими фразами типа: «Я искал решение проблемы в расширении демократии, а вы в противоположном направлении»… И это вложено в уста персонажу, реальный однофамилец которого не хотел и говорить о «такой словесной пустышке, как «демократия», до тех пор, пока она не наполнится «определенным содержанием», пока различное понимание «демократии» разными классами не вскроется в ходе классовой борьбы (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 15, с. 277–278)!

Ленин, по пьесе, ссылается на Розу Люксембург в качестве авторитета и с одобрением пересказывает ее суждения, с которыми В. И. Ленин всегда спорил. В ленинских «Очередных задачах Советской власти» говорится: «Было бы величайшей глупостью и самым вздорным утопизмом полагать, что без принуждения и без диктатуры возможен переход от капитализма к социализму… Только еще люди, безнадежно тупые или упорно решившие отвернуться от правды, могут еще заблуждаться в этом отношении. Либо диктатура Корнилова… либо диктатура пролетариата – об ином выходе для страны, проделывающей необычайно быстрое развитие с необычайно крутыми поворотами, при отчаянной разрухе, созданной мучительнейшей из войн, не может быть и речи… Тупость мелкобуржуазных демократов, Черновых, Церетели и Мартовых, с их болтовней о единстве демократии, диктатуре демократии и т. п. чепухе. Кого даже ход русской революции 1917–1918 годов не научил тому, что невозможны средние решения, на того надо махнуть рукой» (Полн. собр. соч., т. 36, с. 194–195). Однако в пьесе персонаж, носящий ленинское имя, на таких людей не только не машет рукой, но, обращаясь именно к Мартову, произносит прочувствованно: «Нам очень тебя не хватало».

Слов о диктатуре пролетариата в пьесе тот же персонаж не произносит ни разу. Во всяком случае, не произносит так, чтобы они стали заметны в качестве центрального пункта ленинской политической программы.

Вместо этого персонаж под ленинским именем восклицает: «Браво, Роза!»

– и пространно цитирует в духе самой форменной «болтовни… о демократии»: «Социализм без политической свободы – не социализм. Без свободы не будет ни политического воспитания масс, ни их полного участий в политической жизни… Если не вовлечем народ в управление государством, останемся властью для народа, а не самого народа, отдадим страну на откуп бюрократам, политику подменим политиканством, если будем как черт от ладана бежать от демократии, если класс будет подменен партией, партия

– аппаратом, а аппарат будет смотреть в рот вождю и оригинальное, отличное от вождя мнение будет преследоваться как государственное преступление, если бурлящая жизнь будет убита страхом и заменена казармой, мы столкнемся с самым страшным вопросом: «зачем?» Это реальная и грозная опасность, такая возможность есть, – Роза права! – но этот результат абсолютно не обязателен, он не запрограммирован! Я в этом убежден! Каждый человек, кто умеет читать и мыслить, я надеюсь – разберется, где программа Октября, а где ее искажение, дискредитация. Я совершенно согласен с Розой: опасность в том, чтобы не возвести необходимость в добродетель»[307].

«Отличное от вождя мнение», «человек, кто умеет» – отнеся эти выражения к вкусовой идиосинкразии автора, «запрограммирован» – к модернизации, отметим, что по существу это вложенное в уста Ленина суждение являлось объектом его полемики, начиная еще со II съезда РСДРП. Имея в виду именно такие положения (которые здесь вложены ему в уста), отвечая своим оппонентам (в том числе Розе Люксембург), Ленин писал: «Как отдельные люди, любые представители партий и классов могут заблуждаться, но когда они выступают на публичной арене, перед всем населением, то отдельные ошибки неизбежно выправляются соответственными группами или классами, заинтересованными в борьбе. Классы не ошибаются: в общем и целом они намечают свои интересы и свои политические задачи соответственно условиям борьбы и условиям общественной эволюции» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 16, с. 347).

Для Ленина, таким образом, не существовало ни тех вопросов, которые ему в пьесе приписываются, ни тех страхов, которыми нас от его имени в той же пьесе пугают А если же все-таки опасность, как история показала, реализовалась и революционный класс, в какой-то мере, ошибся, то надо либо набраться смелости и серьезности, чтобы внести коррективы в ленинские суждения, либо вовсе не затрагивать этого вопроса. Но уж во всяком случае недопустимо вносить дополнительную путаницу, заставляя Ленина поддакивать Розе Люксембург по тем пунктам, по которым он с ней спорил.

«Сколько демократии, столько и социализма!» – так, по пьесе, утверждает Ленин, что опять-таки не соответствует истинно ленинской позиции, согласно которой подобные утверждения являются абстракцией, метафизикой. Вот что говорил В. И. Ленин: «Решительно никакого принципиального противоречия между советским (т. е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет. Отличие пролетарской диктатуры от буржуазной состоит в том, что первая направляет свои удары против, эксплуататорского меньшинства в интересах эксплуатируемого большинства, а затем в том, что первую осуществляют – и через отдельных лиц – не только массы трудящихся и эксплуатируемых, но и организации, построенные так, чтобы именно такие массы будить, поднимать к историческому творчеству (советские организации принадлежат к этого рода организациям)» (Полн. собр. соч., т. 36, с. 199).

Суждения в духе расхожего либерализма, с которым Ленин неизменно полемизировал, в пьесе ему приписываются: «Да, единство – сила партии, но слепое безыдейное единство, основанное на беспрекословной воле вождя, на личной преданности ему, на отсутствии споров, борьбы мнений – это страшная слабость партии. А если вождь вдруг пошел не туда? Ведь тогда партия, подавленная догматическим пониманием единства, не сможет воспользоваться своими правами и обязанностями, она будет молчать, хотя обязана кричать, она санкционирует все, что изречет и сделает вождь». Подобные разговоры Ленину приходилось слышать на всем пути строительства большевистской партии, именно на это он отвечал: «Вопрос встал действительно громадного значения: во-первых, вопрос принципиальный, совместимо ли вообще назначение отдельных лиц, облеченных неограниченными полномочиями диктаторов, с коренными началами Советской власти; во-вторых, в каком отношении стоит этот случай – этот прецедент, если хотите, – к особенным задачам власти в данный конкретный момент. И на том и на другом вопросе надо очень внимательно остановиться» (Полн. собр. соч., т. 36, с. 198). Ответ, по Ленину (см. выше): совместимо!

По пьесе, в ответ на реплику Петра Струве о том, что революция явится торжеством «хама». Ленин ссылается на Писание: «Я отвечу словами святого апостола Павла из первого послания к коринфянам: «Ибо как смерть через человека, так через человека и воскресение». Отвечая на замечание Мартова о том, что и его, Ленина, не миновала ирония истории, Ленин опять отвечает по-библейски: «И был вечер, и было утро».

Дело даже не в том, что в пьесе вождь пролетарской революции вдруг заговорил языком библейских пророков. Дело в том, что персонаж, выступающий под ленинским именем, выражается многозначительно туманно или же уходит от вопроса именно в тот момент, когда вопрос ставится прямо и со всей остротой. Когда Зиновьев (персонаж с зиновьевской фамилией) заявляет, что в период XII съезда партии «речь шла о том, как будет развиваться революция – по Ленину или по Троцкому», персонаж с ленинской фамилией говорит: «Я не касаюсь сейчас содержания ваших дискуссий. Я оставляю в стороне их суть и выбор момента – что было по Ленину, что было по Троцкому». Но что же тогда выяснять, если оставить в стороне вопрос о том, что было и что не было по Ленину? В разговоре со Сталиным тот же персонаж говорит: «После всего, что произошло, я даже не хочу тратить слов на то, хороша она или плоха, что она дала стране, она не наша». Но как же не тратить слов, когда речь идет о том, что произошло за тридцать лет, когда «она», т. е. сталинская «система координат», определяла жизнь страны? На что же тогда следует тратить слова?

Подобных моментов, когда реально имевшая место постановка принципиальных вопросов заменяется хлесткими, но приблизительными, не имевшими места или не имеющими отношения к сути дела разговорами, подобных моментов в пьесе немало. К таким моментам относится и один из самых центральных по смыслу, когда Сталин, по пьесе, утверждает: «Альтернативы у нас не было», а Дзержинский и Бухарин в один голос возражают ему: «Была. Была». После этого Сталин замечает, почему-то по адресу только одного Дзержинского: «А вам-то что неймется? Ушли из жизни как честный большевик, ну и молчите!»

При каких угодно оценках личности и деятельности Сталина это не соответствует фактам, его линии поведения, поскольку он как раз не уходил от этого вопроса в свое время в докладах, статьях и интервью. Можно и, вероятно, даже необходимо перечитать ответы Сталина на этот вопрос, но нельзя же создавать иллюзии, как это сделано в пьесе, будто он не отвечал на вопрос.

Персонаж, фигурирующий в пьесе под именем Троцкого, в свою очередь, уходит от обсуждения принципиальных пунктов своей доктрины и важнейших моментов своей деятельности. Мы слышим (почему-то из уст Дзержинского) лаконичное указание на суть противоречий: «Все, что предлагали нам в 26-м году сделать Зиновьев, Каменев и Троцкий, метод искания ими путей, постановка ими вопроса, откуда взять средства для индустриализации страны, – все сводилось к тому, что надо обобрать мужика». Автору пьесы должно быть известно, что и как отвечал на подобный упрек Троцкий. Почему бы не дать и ему высказаться собственными силами? И если, по пьесе, он называет себя солдатом Мировой Революции, то почему не процитировать его суждение о том, что, с точки зрения интересов мировой революций, поражение и гибель России, быть может, принесли бы больше пользы, чем строительство, с его точки зрения, какого-то неполноценного социализма в одной, отдельно взятой стране?

Версия событий нашей истории, начиная с Октября и кончая, по меньшей мере, 64-м годом, версия, которую излагает автор, приписывая ее себе, является одной из самых распространенных. Эта версия, конечно, варьируется, но сводится к одному: была совершена «чистая» революция, которая была затем использована превратно, скомпрометирована, опорочена; надо вернуться к какому-то моменту революции до «грехопадения» и оттуда заново продолжить строительство нашего общества. Представляется, что эта версия может послужить источником новых и очень опасных заблуждений. Эта версия на руку тем, кто хотел бы забыть реальные уроки революции, тем, кто не помнит или не хочет помнить сказанное В. И. Лениным: «Коммунист, который, говорит, что нельзя впадать в такое положение, чтобы руки пачкать, что у него должны быть чистые коммунистические руки, что он будет чистыми коммунистическими руками строить коммунистическое общество… пустой фразер» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 58). Признавая неизбежность тяжелейших ошибок в ходе революции, «глупостей», В. И. Ленин говорил: «Надо стараться поменьше их делать и поскорее исправить сделанные, учитывая, как можно трезвее, какие задачи и когда можно и какие нельзя решать приемами революционными» (Полн. собр. соч., т. 44, с. 223–224). Этого трезвого учета и не чувствуется в предлагаемой пьесе. Напротив, здесь чувствуется намерение возбудить некую либерально-революционную эйфорию, в состоянии которой недолго натворить новых трагических ошибок и глупостей.

* * *

Переоценка – естественный спутник перестройки, аналог перестройки в сфере идеологии и культуры. Но как мы собираемся производить эту переоценку и как она происходит? Легче всего провести ее конъюнктурно – наскоро переписать прошлое так, как, нам кажется, диктуют сегодняшние неотложные нужды. И получится модернизация прошлого. Потом, можно быть уверенным, в неотдаленном будущем придется ту же самую «историю» переписывать еще раз, снова сокрушаясь относительно различных «уступок моменту».

Шиллеризация и шекспиризация – эти принципы изображения прошлого, отмеченные Марксом и Энгельсом, предполагают либо перенесение явлений прошлого в сегодняшний день, изображение их так, как они нам видятся сегодня, либо конкретно-историческое, подробное и детальное проникновение в суть того, что и как было.

Наша литература опередила историческую науку, подсказала ей кое– что, повела ее за собой, обратившись к «белым пятнам», к забытым или, точнее, неудобопроизносимым именам. Отдав должное нашим писателям, мы должны проанализировать то, что имеется в нашей литературе, когда она обращается к истории.

На одной из лекций по современной литературе, лекций, которые прекрасно посещаются, потому что люди хотят услышать оценку современных литературных явлений, я получил записку: «Почему не запретят?!» Это касалось пьес М. Шатрова, прежде всего пьесы «Дальше… дальше… дальше!». Кончились те времена, когда запрещением и умолчанием можно было «оценивать» явления. Однако лишь начинаются времена настоящей, трезвой, посильно объективной оценки литературных явлений.

Да, Шатров, безусловно, сыграл роль литературного и общественного лидера, обратившись к изображению фигур и событий, как бы не существовавших в нашей памяти, в памяти моего поколения, во всяком случае. Но в той же пьесе «Дальше… дальше… дальше!» есть модернизирующий оттенок: речи персонажа с ленинским именем напоминают иногда разглагольствования тех, с кем В. И. Ленин спорил. Не только в стилистике, но и в позиции по существу мы видим иногда расхождения между тем, что этот персонаж говорит и что мы читаем у Ленина. Как уже сказано, не существовало для Ленина тех интеллигентских колебаний, которые ему в пьесе приписываются, тех страхов, которыми нас сегодня от его имени пугают, и если в пьесах М. Шатрова персонаж с ленинским именем, вроде современного Гамлета, тревожится, как бы ненароком кого-нибудь не расстрелять,

В. И. Ленин говорил и подчеркивал, что в революциях счет идет на миллионы, и только на миллионы.

Эти мои замечания ни в коей мере не направлены на то, чтобы приуменьшить значение пьес Шатрова, их смелости.

Иногда говорят, стоит ли беспокоиться об оттенках? Сейчас, говорят, главное упразднить старые догмы, стереотипы. Но мы знаем, что если просто так, не разбираясь, упразднить одни догмы и стереотипы, то на смену им придут новые догмы и стереотипы. Нет, конкретное историческое понимание должно быть для нас ключом, понимание, которым вооружили нас основоположники нашего мировоззрения.

1988

«Безумное превышение своих сил»[308]

«Доктор Живаго» Б. Пастернака

Крупнейшее произведение Бориса Пастернака, которое мы наконец прочли, дает, согласно намерениям автора, картину нашей страны в первой трети нашего века. Но прежде всего – это история заглавного героя. Роман написан не только о Живаго, однако он написан ради Живаго, чтобы показать драму такого современника революционной эпохи, который революции не принял.

Юрий Андреевич Живаго, отпрыск богатой буржуазной семьи, москвич, получил в Московском университете медицинское образование, побывал как врач на фронте Первой мировой войны, в революционные годы находился в плену у сибирских партизан, потерял связь с семьей, высланной за границу, все же сумел спустя некоторое время вернуться в Москву, вел неопределенный образ жизни, кормясь то врачеванием, то литературой, поскольку писал с юных лет, умер скоропостижно от сердечного приступа, после него осталась тетрадь стихов.

«Что за чертовщина?.. Что-то читаное, знакомое» – так однажды думает герой, и та же мысль сопровождает чтение романа. Москва предреволюционная и в пору нэпа, Сибирь времен гражданской войны, «кожаные куртки», «уплотнение» по жилплощади, злой демон-совратитель, девушка, полетевшая, словно ночная бабочка, на притягательный и губительный огонь, интеллигент, очутившийся между молотом и наковальней, – все это встречалось в нашей литературе столь часто и настолько хорошо было известно автору романа, что нельзя и думать о случайности впечатления чего-то уже читанного при чтении «Доктора Живаго». Случайно ли, например, что квартирует Живаго на Сивцевом Вражке, который служит местом действия, по меньшей мере, в трех произведениях, в том числе в романе писателя-эмигранта М. Осоргина[309] «Сивцев Вражек»? Погода у Бориса Пастернака и та повторяется, как бы цитируется, в особенности если играет роль символическую. Скажем, вьюга, которая «была одна на свете», как будто залетела в роман из «Двенадцати» Александра Блока. А произносимая с подъемом фраза «Надвигается неслыханное, небывалое» вторит чеховской «громаде», которая тоже «надвигается», и «готовится здоровая сильная буря» («Три сестры»).

«Могло показаться, что мальчик хочет сказать слово на материнской могиле» – таково первое, на первой же странице, появление Юрочки Живаго, когда он, десятилетний мальчик, поднимается на свеженасыпан– ный могильный холм. Что-то знакомое!

И действительно вспоминается: «Рассказывали, будто раз за обедом у Веселовских… вдруг запищало от края стола: – Милостивые государыни и милостивые государи… – И тут лишь увидели, что над столом – голова «пупса», Юрочки; Юрочка, поднимая стакан… тост произносит» (А. Белый. «На рубеже двух столетий». М., 1931, с. 110).

Конечно, это случайность, что оба Юрочки и обоим как раз по десяти лет. Кроме того, Юрочка Живаго, в отличие от Юрочки Веселовского, поднялся не за торжественным столом и говорить на самом деле не собирался – он зарыдал, но по существу эпизоды аналогичны. Истинная разница между ними заключена в отношении к «пупсу», мальчику, выступающему наравне со взрослыми, изначально получившему и чувствующему за собой жизненное полноправие. Один автор над своим Юрочкой иронизирует, другой – проникновенно всматривается.

Подобная перекличка с предшественниками могла бы послужить предметом целого исследования. Но и так ясно: если автор предлагает нам перечитать знакомое, то, стало быть, о знакомом у него написано иначе, под другим углом зрения, чем писали прежде.

Борис Пастернак почувствовал себя, очевидно, исторически обязанным высказаться на тему уже, казалось бы, исчерпанную, – об интеллигентском индивидуализме. Не думаю, что он полемизировал именно с мемуарными книгами Андрея Белого, охватывающими в точности тот же период, или, скажем, с чеховской «Скучной историей» и с «Жизнью Клима Самгина». Но вернуться к проблеме, к типу личности, раскрытой в перечисленных и во многих других классических произведениях, ему, вероятно, представлялось необходимым.

Он оказался свидетелем парадокса в судьбе таких людей, как горьковский Клим Самгин или его Юрий Живаго: революционный процесс разметал их среду и в то же время вынес ее обломки на поверхность, помещая заурядных представителей этой среды выше, чем они заслуживали: что считалось заурядным, то стало выглядеть исключительным. Это касается тех дореволюционных интеллигентов, кто в свое время, при очевидной культурной вышколенности и холености, был оценен невысоко, как духовная «бедность» (А. П. Чехов), «пустая душа» (А. М. Горький), «безмыслица» (А. Белый). И вдруг пустая душа попала на место духовности, а искусствовед типа профессора Серебрякова («Дядя Ваня»), которому Чехов поставил диагноз полнейшей глухоты к искусству, оказался принят за тончайшего ценителя искусства, и литературная неодаренность при профессиональности и образованности поднялась по шкале творческих достоинств, причем очень значительно поднялась, не ступенькой выше – чуть ли не на вершину. Совершалась подобная переоценка по мере того, как прошлое уходило все дальше, и любые его приметы и представители могли, за отсутствием шкалы для сравнения и прежней конкуренции, обрести преувеличенное значение. Тут мог возникнуть и вопрос: а не ошиблась ли наша литература, разоблачая индивидуализм как замаскированную безличность? И вот автор «Доктора Живаго» заново проделал детальный анализ личности, перечеркнутой его предшественниками.

Если, закончив чтение романа, вернуться к первой странице, к эпизоду на похоронах, то становится видно, что детски-непосредственный порыв, неумышленное восхождение, невольное возвышение над окружающими Юрочки Живаго это символ его последующего поведения, уже осознанного.

«Он чувствовал себя стоящим на равной ноге со вселенной» – так передано Юрино самочувствие, когда он подрос, стал студентом. И то же чувство в нем с годами не убывает, а только увеличивается, растет, достигая столь сверхъестественных размеров, что незадолго до своей скоропостижной кончины Юрий Андреевич готов сказать окружающим: «Единственное живое и яркое в вас, это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали». Так высоко в собственных глазах поднялся тот Юрочка, что некогда, взойдя на материнскую могилу, рыдал на виду у всех.

Надо отметить, что многих сверстников и друзей Живаго с детства приучали оставить мысль о том, что они «как все». Но, пожалуй, никто из них, кроме Юрия, не поддался этому внушению полностью. И если близкий приятель Живаго как раз остерегается «безумного превышения своих сил», то сам он на превышение готов, он и превышения никакого не видит, считая, что встать где-то над миром ему вполне по силам.

Хотя о собственном величии заявить во всеуслышание Живаго все же не решился, он, по ситуации, мог бы это сделать: с ним бы, пожалуй, согласились его близкие и друзья. «Ты талантливый…», – говорят ему свои люди, не подозревая, насколько он в том уверен и как этого еще недостаточно для его немыслимой гордыни.

Живаго приходилось выслушивать и другие суждения о себе, противоположные. Получал он прямо в лицо, как мы можем судить с его же собственных слов, и «мелкую душонку», выслушал тираду и об «олимпийстве тунеядцев», даже дал себе труд ответить на упреки в «неоправданном высокомерии» и «непозволительной надменности», но фактически он все это пропускал мимо ушей. Его сокровенное желание – сделать общим убеждением то, в чем уверена его жена и он сам. То же самое он слышал от будущей тещи, только в кратком изложении (это будущая теща сказала ему – «талантливый»), а Тоня Громеко, ставшая Живаго, как послушная дочь, как верная, хотя и потерянная мужем супруга, рассуждает развернуто, договаривая все до конца: «Ах как я люблю тебя, если бы ты только мог себе представить! Я люблю все особенное в тебе, все выгодное и невыгодное, все обыкновенные твои стороны, дорогие в их необыкновенном соединении, облагороженное внутренним содержанием лицо, которое без этого, может быть, казалось бы некрасивым, талант и ум, как бы занявшие место начисто отсутствующей воли. Мне все это дорого, и я не знаю человека лучше тебя».

За ум, да еще талант действительно многое прощается. Поэтому надо проверить данную характеристику. Автор предоставил нам полную возможность для этого: в романе многое о герое высказано и все же место его настоящего оппонента оставлено не занятым. Никто как следует не поспорил с Живаго о том, что для него самого является существенным, что оправдывает в нем, как и говорит жена, все: умен он или не умен? Талантлив или не талантлив?

Правда, к роману приложены стихи, чтобы, как говорится, снять подобные вопросы, но о стихах скажем позже. В романе, когда мы слышим о «талантливости» Живаго, когда говорится, что «Юра хорошо думал и очень хорошо писал», это, скорее, утверждается и повторяется слиянными голосами семейно-дружеского круга и самого Живаго, чем раскрывается и подтверждается. Вернее, когда раскрывается, то, по меньшей мере, вызывает сомнения.

Например, услыхав о своей талантливости, Живаго разражается словесной трескотней и, вместо того чтобы проявить ум, произносит массу «умных» слов. Впрочем, именно таким образом он утешает мать своей будущей жены, но ведь у нас свои уши есть, а главное, это, как и похороны в начале, эпизод символический, обозначающий ситуацию в целом: для определенного круга Юрий Живаго, что бы он ни говорил, это воплощенный ум, талант, и лучше него быть не может.

Но когда заканчиваешь читать «Доктора Живаго», то вспомнить из жизни заглавного героя оказывается нечего – ни эпизода, ни момента, ни сцены, которые бы запечатлелись в памяти как яркое переживание. Пересказ сюжета у того, кто не читал роман, может создать иное впечатление: ведь, кажется, сколько всего происходит! Да, события, великие и малые, общественные и частные, обозначаются непрерывно: то похороны, то самоубийство, то рабочие демонстрации, то мировая война, и в то же время ни одно из событий, больших и мелких, не пережито Живаго с достаточной (для читателя) выразительностью. Словно все это совершалось не при нем и не с ним, будь то рождение его собственного ребенка или революция. И это впечатление также не может быть случайным. Постоянно говорится (прежде всего устами Живаго) о многих переживаниях, но нет самих переживаний, что – в характере героя.

Даже та сцена, которую в 1956 г. в своем письме к Борису Пастернаку приводили Константин Федин, Константин Симонов и другие члены редколлегии журнала «Новый мир», объясняя отклонение рукописи, теперь в составе всего повествования выглядит едва заметной за счет все той же внутренней вялости, душевной непричастности главного персонажа к происходящему. Конечно, как всегда, Живаго и здесь говорит о чувствах, но где его чувства в непосредственном выражении? Не говоря уже о том, какова, с нравственной точки зрения, его позиция в этот момент? Он стреляет нехотя и убивает случайно!

Это – бой в тайге, Живаго поневоле сражается на стороне партизан против колчаковцев, «близких ему по духу». Здесь сказано: «Жалость не позволяла ему целиться в молодых людей, которыми он любовался и которым сочувствовал». Достойно ли любоваться людьми, которые сами идут на смерть и другим несут смерть? Но уж таков Живаго – говорит о чувствах, не испытывая их, или, лучше сказать, испытывая лишь такие чувства

– мелодраматические в момент трагедии: «Но, о ужас! Как ни остерегался доктор, как бы не попасть в кого-нибудь… двух он задел и ранил, а третьему несчастливцу, свалившемуся недалеко от дерева, это стоило жизни». Итак, посылая пули куда попало, он угодил не в одного – в троих, и если стрелять, не целясь, было вынужденным предательством по отношению к тем, в чьих рядах он находился, то ранить и даже убивать наобум того, кому – на словах – сочувствуешь, это… это… прошу, по собственному усмотрению подберите, как говорил Шекспир, имя действию.

«Я достоин жалости», – уверенно утверждает Живаго, и это предписание другим относительно себя самого, как обычно, совпадает с его самочувствием: «Ему было жаль себя». Ожидая от мира снисхождения, пощады и, наконец, признания, которое бы совпало с его самооценкой, Живаго судит о мире, человечестве и вообще о других так, как ему угодно, и не замечает или не хочет замечать, что другим-то он не позволяет пользоваться теми мерками, которые считает подходящими для себя. «… – Выяснилось,

– толкует он Ларисе Федоровне, – что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара». Нужно ли оспаривать мнение доктора Живаго о деятелях революции? Не достаточно ли спросить, а он сам, поставивший себя «на равную ногу» со вселенной, разве согласен на меньшее? Чему же он удивляется? И что же он поражается жестокостям с той и с другой стороны, когда сам не только проявил жестокость, но – еще худшую жестокость, чем любая из сторон? Те знали, за что и почему убивают друг друга, а он ухлопал человека по нечаянности, из лучших чувств, стараясь «не попасть в кого-нибудь».

Как выяснилось, тот человек не был убит и оказался только оглушен, но дело не в этом: все равно – трагедия, однако Живаго трагедии не пережил, он красиво, как по книжке, давно читанной, спросил себя: «Зачем я убил его?» – и ни разу в дальнейшем не вспомнил этого ужаса.

А как он, если обратиться к чувствам другого года, говорит о женщинах и с женщинами? Тут тоже возможно целое исследование, но мы ограничимся лишь немногими примерами. «Ее руки поражали, как может удивлять высокий образ мысли», или – «лебедино-белая прелесть». А как они с Ларой бросаются в объятия друг к другу? Вы, если еще не читали роман, вероятно, не поверите: «как безумные».

Понятно, победителя не судят: если им восхищаются и в объятий к нему бросаются, то уж, как говорится, им виднее. Однако каждому глаза даны и, по-моему, ничего в любовном романе Лары и Юры, кроме банальной связи, оформленной со всевозможным позерством и фразерством, не видно. Собственно, некоторые друзья пытались указать Живаго на его скрытое, вычурными фразами маскируемое бездушие, но, по своему обыкновению, он их долго слушать не стал: сам выговорился и, не дав возможности возразить на его рацеи о том, как ему «до страсти хочется жить», сказал «до свидания» и тут же ушел.

Наконец, стихи, о чем свидетельствуют стихи, приложенные к роману? Что ж, стихи – разные, и не все хорошо, тем более очень хорошо из того, что будто бы написал Юрий Живаго. «Ты – на курсах, ты родом из Курска», «Разговоры вполголоса, и с поспешностью пылкой…» – такие строки, вне всякого сомнения, принадлежат ему, персонажу, автору сборника под названием «Игра в людей», стихи не лучше, не глубже его рассуждений в самом романе и читаются, соответственно, как стилизация расхожей поэзии того времени. Эти стихи – в самом деле перепев читаного и знакомого, они подражательны, напоминают Игоря Северянина и других мэтров начала нашего века. Помещенные здесь же стихи иного рода и уровня, стихи самостоятельные и уникальные, принадлежат, мне кажется, другому человеку – Борису Пастернаку, но для того чтобы именно об этих стихах «из романа» говорить, надо говорить о поэзии Бориса Пастернака вне романа, а уж такую задачу придется отложить до другого случая.

Особый случай и более обширное печатное пространство требуются и для анализа взаимоотношений автора со своим героем. И, наконец, совершенно особая тема – публикация «Доктора Живаго». Для этого сейчас не только места, но и, прямо надо сказать, достаточных данных пока нет[310].

Кто спешит представить дело так, будто роману противостояла одна только косность, не желавшая видеть замечательное произведение опубликованным, тот невероятно упрощает ситуацию. Просто изымает из нее внутренний драматизм. А этот драматизм был: ведь даже некоторые преданнейшие поклонники Бориса Пастернака считали, что поэт не оправдал их надежд как романист. Разумеется, и тупое сопротивление играло свою роль. Но держательство и непущательство своими силами помогали поддерживать атмосферу мученичества вокруг автора романа, парадоксальным образом содействуя шедшему из-за рубежа прославлению «Доктора Живаго». А за рубежом, в крупнейших капиталистических странах, тоже все складывалось не просто: сначала появились отзывы довольно сдержанные и прямо отрицательные, зато уж когда автор оказался лауреатом Нобелевской премии, все распри были позабыты, и многие критики увидели глубину и силу, где прежде видели слабость. Это даже зафиксировано в американском «Справочнике по русской литературе», вышедшем в 1985 году. Там сообщено: «Доктор Живаго» отчасти следует традициям русского романа прошлого столетия, отчасти отклоняется от этих традиций, нарушая причинно-следственное чередование событий в повествовании, не соблюдая исторической хронологии, не сохраняя особенностей обстановки в ее достоверности, и, главное, «размывая отчетливость облика центральных персонажей», и после добавлено: «Эти черты некоторыми критиками рассматривались как недостатки романа». Но в своем большинстве критики перестали быть критиками в отношении «Доктора Живаго» и сделались его апологетами либо занялись безоценочной расшифровкой символики в романе. И в самом деле, как критиковать роман, когда автор находится в несчастье? Поистине парадокс: грубые и заушательские нападки на Бориса Пастернака послужили для его произведения надежной защитой от серьезной критики. Нам теперь, когда мы прочли или читаем роман, предстоит разобраться и в этом парадоксе.

На этот раз, завершая разговор о «Докторе Живаго», я хотел бы сказать еще раз: конечно, очень жаль, что Борис Пастернак не свел своего героя с идейным противником по-настоящему сильным. Умный большевик, который встречается ему в Сибири, все-таки щадит Живаго, словно угадывая его пожелание, чтобы к нему проявляли жалость. А ведь Живаго можно было бы припереть к стенке и загнать в угол. Ведь не трудно увидеть и показать, что о больших идеях и больших событиях говорит он начитанными наборами чужих слов, многие из которых относятся к тому, что его сверстник Андрей Белый, на тех же словесах выращенный, и назвал безмыслицей. Разумеется, чтобы порисоваться перед Антониной Александровной или Ларисой Федоровной и произвести на них неотразимое впечатление, этого, может быть, предостаточно, но разве это уровень эпохи? Юрий Живаго внутренне соглашается с тем, что он – укор новому миру, «насмешка над этим миром», ему и в голову не приходит, что, не приемля революции, он на самом деле должен быть признателен ей: только решительное потрясение, выбитость из своей колеи придали его чувствам и переживаниям некоторые краски. А то остался бы Юрочка благополучным «пупсом» до седых волос, стал бы второстепенным поэтом или (как «Юрочка» у Белого) посредственным переводчиком – не больше. Правда, и революционное потрясение не много исторгло из души Живаго: уж такой человек, такой тип, о котором в свое время было классически написано, и мы это читали, нам это знакомо: его раньше звали Николай Степаныч, профессор Серебряков, «русский денди», Клим Самгин, словом, пустая душа.

1988/1991

История одной рецензии

Памяти друзей-противников, рыцарей литературной борьбы

С Майей Михайловной Кореневой (1936–2016), зам-главного редактора шеститомной «Истории литературы США» (1997–2013), мы договорились, что я напишу рецензию на заключительный том фундаментального труда. Объем рецензии не более десяти страниц, срок – три недели, но удалось уложиться чуть раньше, и началась наша электронная переписка. Получил я от М. М. био-библиографические уточнения и сразу их учел, но возникли между нами и разногласия, начиная прямо с заглавия рецензии: «Шестой том самаринской школы». К этой школе себя Майя Михайловна не причисляла, сомневалась и в причастности своих соратников, авторов шеститомника.

Мы с Майей Михайловной были друг для друга «Майя» и «Дима», учились в одной и той же группе на романо-германском отделении филологического факультета МГУ, по окончании Университета оба оказались в Институте мировой литературы, Майя аспиранткой, а я – референтом. И в МГУ и в ИМЛИ нами руководил профессор Самарин. Фамилия эта и послужила камнем преткновения, последовали и возражения по тексту, каких я принять не мог: или так, или – никак. Майя приняла мое «еже писах – писах» и передала рецензию редколлегии издания, для которого рецензия была предназначена. Какого именно издания, я не знал да и не спрашивал в меру нашего взаимного с Майей доверия, если бы требовалось, то мне, уж наверное, было бы сообщено. В то время Майя вела мучительную борьбу со смертельной болезнью, обрушивались на неё и новые немощи, прямо перед заседанием редколлегии она попала в больницу и, хотя была не согласна с моей рецензией, собиралась, но не смогла высказаться в мою защиту. Пришло от неё извещение: «Дима, к великому сожалению, вынуждена тебя огорчить… твою [рецензию] отклонили, так как, по их мнению, там мало анализа конкретного материала, всё строится на импрессиях». Зная, насколько строга Майя лингвистически, я удивился в её послании несуществующему слову «импрессии», хотел бы, однако не решался увидеть в словесном уродце неологизм намеренный – ради иронии в адрес некоего неведомого коллегиального судилища. Как бы там ни было, Майя предвидела подобный исход, заранее сообщив в одном из своих электронных посланий, что авторский коллектив свое «неудовольствие» уже выражает. Что ж делать, нет – так нет, не первый отказ получаю. Судьба многотомного издания, в которое Майя как координатор и автор вложила последние десятилетия своей скоро уходившей жизни, тревожила её, и, уже не имея сил сидеть за компьютером, она через общих друзей передала, не захочу ли я теперь написать рецензию на весь шеститомник. Просьба вогнала меня в ступор. Что ответить?! Пообещать, зная, что получишь тот же самый аховый результат?

Как у всякого, кто пытался писать и печататься в советское время, у меня накопилось достаточно опыта отказов, успел этот опыт пополниться и отказами времени постсоветского, но если в советское время главными источниками отказов были государственная цензура и литературная групповщина, то в постсоветское время цензура исчезла, зато групповщина только ожесточилась. Кроме того, усилилась цензура личная, для советских времен не характерная. Рукописи «заворачивают» потому, что написанное тобой не приемлют имеющие власть редакторскую, а за ними власть тех, кто изданию покровительствует. Если с тобой не согласны, то и слушать тебя не станут, по законам рыночной экономики: кто покровительствует, тот и заказывает мнения. Это – универсально, но у нас раньше, при командной системе, можно было искать суда, пойдя наверх, в СП и повыше, а теперь куда деваться? Мир печати сцеплен личными связями, негласный сговор взаимно заинтересованных, литературный картель, организованная культура, если использовать терминологию Ф. Р. Ливиса [Leavis: 187–189].

Обратился я в «Вестник МГУ». Один из член Редаколлегии «Вестника» посоветовал мне снабдить мой текст пояснениями, чтобы подчеркнуть характер конфликта вокруг всего лишь одной рецензии, что и было мной сделано. Не возражал я и против полемической реплики со стороны Редколлегии. Однако Редколлегия выразила согласие принять статью с переделками, которые по существу означали отказ от того, ради чего статья написана.

Шестой том Самаринской школы

Шестой том «Истории литературы США» – памятник Роману Михайловичу Самарину (1911–1974), многолетнему наставнику российских литературоведов-зарубежников. Посвященный «двум десятилетиям, пограничные вехи которых отмечены двумя мировыми войнами», шестой том – это два полутома, итог усилий четырёх поколений специалистов, испытавших непосредственное и косвенное воздействие профессора Самарина. Прямой наследник Самарина – руководитель труда Я. Н. Засурский; его заместитель Майя Коренева под руководством Самарина писала свои курсовые работы, была им принята а аспирантуру Института Мировой литературы, возглавляла американскую группу, созданную Самариным в ИМЛИ в начале 1960 гг. Ушли из жизни участники труда, воспитанники Самарина Алексей Зверев (1939–2003) и Александр Ващенко (1947–2013). Одна из центральных глав труда и некоторые другие главы принадлежат Николаю Анастасьеву, он студентом прослушал самаринский спецкурс по американской литературе. Автор пяти глав Василий Толмачев, сын самаринского студента Михаила Толмачева, заведует кафедрой на филологическом факультете МГУ, которой некогда руководил Самарин. Многие авторы и редакторы помоложе – студенты и аспиранты бывших студентов и аспирантов Самарина. Словом, шестой том «Истории литературы США», как и весь многотомный труд создан коллективом его школы. Из той же школы вышел и пишущий эти строки, однако мои сотоварищи знают, что мы с ними бывали и противниками, подчас непримиримыми. Оказалось, участники труда, за исключением Я. Н. Засурского, действительно не считают себя «птенцами самаринского гнезда». Что ж, с учителем можно спорить, поссориться, разойтись, но можно ли от учителя, каким бы он ни был, отречься? Всякое случается, но как это называется?

Век двадцатый отошел в прошлое, шестой том создан уже в новом веке, что вполне осознано авторами труда, создателями ретроспективной панорамы. «Литература между двумя войнами» – указывается в подзаголовке, но содержание тома гораздо шире. Приходится и начинать раньше, и заканчивать позже, например, в главах о русско-американских литературных связях или в главе об индейской литературе. Выходят за пределы хронологических рамок и монографические главы: творческий путь крупнейших американских писателей, о которых идёт речь, закончился позднее, уже в 1960-е годы.

Насыщенность литературным материалом в шестом томе исключительна. Впервые история американской литературы развертывается как летопись литературы этнически неоднородной. В свое время энтузиастом этой идеи стал ещё один самаринский воспитанник, Сергей Чаковский. С началом нашего сотрудничества с американскими литературоведами в конце 1970-х годов Чаковский привез из Америки и распространил среди коллег только что вышедшие сборники статей. Один назывался «Многомерная литература Америки», другой именно так, по жанрам построенный «Путеводитель по текущей американской литературе» [Hoffman: VII–VIII].

Подобный подход при попытке воссоздать всю историю национальной литературы предполагает универсальную образованность. Намерения предпринимались, но если осуществлялись, то не вполне. «Издание рассчитано на два тома» – было сказано от редакции «Истории американской литературы», запланированной сотрудниками Института Мировой Литературы почти полвека тому назад, но вышел только один том [История американской литературы: 5]. Почему? Мне выпало близко знать участников той борьбы, стоявших по обе стороны баррикад, выдающихся ученых, и одно могу сказать: происходило групповое взаимоуничтожение. Но где, в какой сфере нашей науки, обстояло иначе? Это запутанная связь причин и следствий, распутать которую сегодня не хватит ни пространства, ни времени: нужна дистанция и документация, короче, дело будущего.

Участие Р. М. Самарина в схватке и сделало из его имени табу. Позднейшие поколения зарубежников единодушно сочувствуют одной стороне. Не выслушав altera pars, молчаливо, как говорится, втихую осуждают «другую сторону». Но так было принято раньше, во времена тирании, а теперь, при свободе, историкам вроде бы полагается представлять обе стороны, иначе неубедительно выходит.

Сравнение того одинокого тома с нынешним шеститомником было бы во многих отношениях поучительно. Вот лишь две выдержки об одном и том же литературном явлении – так было написано тогда и так пишут теперь.

«Творчество Мельвиля проникнуто пафосом отрицания современного ему буржуазного общества. Среди американских романтиков он занимает в этом смысле наиболее радикальную позицию. Он, не задумываясь, сравнивал цивилизованную Америку 1845 г. с обществом нагих полинезейцев и при этом находил, что во многих отношениях последние были более счастливыми» [История американской литературы: 293]

«По самому характеру дарования Мелвилла “банальное” оставалось вне поля его интересов. Сферой этого писателя были, главным образом, метафизические коллизии и духовные борения личности в её противопоставлении вульгарному и пошлому царству обыденности, в поисках этической правды и безусловного добра, которое, как она с горечью убеждалась, остается эфемерностью в окружающем её мире»[История литературы США: т. III, 123–124]

Чему научил нас «Роман», как называли мы Самарина? На зачетах и экзаменах он не спрашивал, читал ли ты, скажем, «Американскую трагедию», он вежливо допрашивал: «А что ещё вы прочли об “Американской трагедии”»? Энциклопедически образованный, враг нахватанности и произвольных истолкований, профессор Самарин требовал не просто осведомленности, он требовал знаний систематических. Всякую излишне вольную мысль прерывал, восклицая: «Дорогой ученик, а где историзм? Историзм!».

Историзм сказывается в двух полутомах сразу, с первых страниц первой книги, где перечисляются основные литературные фигуры и первым стоит имя – Эрнест Хемингуэй. Американские литературоведы, быть может, и не согласятся с таким предпочтением, но это российская история американской литературы, и именно так, оглядываясь на прошлое, представляют себе ретроспективу наши авторы, понимающие, что было, то было – культ “Папы Хема” Чуть ли не в каждой интеллигентской квартире, словно мирская икона, висел тот самый фотопортрет, сделанный для журнала «Лайф» Альфредом Эйзенштадтом, что помещен в «Истории» среди иллюстраций. «Когда мы узнали о трагической смерти Эрнеста Хемингуэя, многим казалось, что погиб не просто замечательный современный писатель, а близкий человек, чьи победы и поражения, успехи и неудачи мы принимали близко к сердцу» – так в свое время писал Самарин [Самарин: 430]. Можно это предпочтение подвергнуть пересмотру и переоценить, но то будет взгляд и оценка уже из другого времени. Нет для нас более американских писателей, чем Эдгар По и Хемингуэй, хотя сами американцы считали их слишком европейскими. С другой стороны, так называемая «Южная школа» (ей в «Истории литературы США» посвящена обстоятельная глава), необычайно важная в глазах американцев, почти не существует для нас и едва ли будет нами усвоена. Например, в главе лишь упоминается Старк Янг, автор романа о Гражданской войне «Роза так красна» (1934), а я, пока не встретился с южанами, каюсь, и вовсе понятия о нём не имел. Оказалось, Старк Янг для них чуть ли не важнее Фолкнера или по крайней мере величина того же калибра. Ко всемирной славе Фолкнера у южан отношение несколько оппозиционное, им кажется, что он им навязан извне – Европой, а Старк Янг для них – свой. В 1985 г., в Миссисиппи, перед началом Фолкнеровской конференции, только и слышалось в разговорах: «Старк Янг… Старк Янг… Старк Янг…» Чуть было я не ляпнул: «Простите, кому посвящена конференция?» Стало быть, Старк Янг говорит им нечто, чего не говорит нам.

Принцип историзма в шестом томе оказался, к сожалению, нарушен лишь в сильно заниженной оценке американских литературных произведений и кинофильмов, появившихся в годы Второй Мировой войны и проникнутых чувством союзничества с СССР. Надо было жить в то время, чтобы почувствовать, что значили для нас эти произведения, которые авторам шестого тома кажутся наивными и прямолинейно-пропагандистскими. Пропаганда служила словесным оружием! Тогда и отношение к нам союзников проявлялось иначе, чем теперь. «Это твой друг – он сражается за свободу» – гласил американский плакат с изображением Русского солдата. Тогда популярнейший американский композитор Ирвинг Берлин создал песню, навеянную воспоминаниями о собственном сибирском детстве, – «Белоснежное Рождество». Английский издатель Фредрик Варбург в мемуарах поведал, как его жена, понимавшая, что советские солдаты сражаются не только вместе с союзниками, но и вместо них, пригрозила ему разводом, едва он собрался накануне Сталинградской битвы выпустить «Скотный двор». Книга Оруэлла была издана, как только советские солдаты отвоевали. «Видно, войне скоро конец, если стало возможно оскорблять союзника» – рецензией откликнулся Грэм Грин [Greene: 7].

Мои расхождения с коллегами, авторами «Истории литературы США» остались. Об этом «можно говорить много и долго», как выражался любимый нашим учителем и ныне сделавшийся удобопоминаемым Константин Леонтьев. Разделяет нас оценка так называемой «трудной», или «труднодоступной», проще говоря, неудобочитаемой литературы, а таковой из крупнейших явлений является поэзия Т. С. Элиота и основные романы Уильяма Фолкнера. «Советское элиотоведение до поры было сковано необходимостью так или иначе критиковать поэта» – говорится в главе об Элиоте [История литературы США: nVI, кн. 2, 9]. Но чувствуется ли скованность в суждениях о нём у Д. П. Мирского, А. А. Елистратовой, Я. Н. Засурского? Был ли скован Р. М. Самарин, когда писал вступительную статью к переводам из Элиота? [ «Иностранная литература»: 221–223] Кривил ли душой А. И. Старцев или А. И. Абрамов, когда они писали о Фолкнере в 30-х годах?

Трудночитаемое «прочитано и даже перечитано», полагают авторы труда [История литературы США, т. VI, кн. 1, 191] Да, прочитано и перечитано, но остается вопрос – кем? Необычайно разросшейся специализированной аудиторией. Исчисляемая десятками и даже сотнями тысяч, эта аудитория количественно почти неотличима от читающей публики. Ежегодная конференция Ассоциации Современной Словесности (MLA) собирает до десяти тысяч участников, в Америке свыше полутора тысяч университетов, в каждом – кафедра словесности, и каждый студент должен приобрести книгу, указанную в списке обязательного чтения. Размножившийся «наш брат» литературовед, он же преподаватель, внушает студентам необходимость потрудиться, но те же литературоведы, они же профессора, признают: если того же Фолкнера исключить из учебных программ, то спрос на его произведения сократится что-нибудь до трех процентов. Иными словами, добровольно читают трудночитаемое немногие, а если и читают, то из-под преподавательской палки. Сталкивался я с изучавшими Фолкнера, сталкивался буквально, в полемике, а встречать читавших его почти не приходилось. Так что присоединяюсь к тем, кто спрос на «трудную» литературу считает потреблением навязанным, подобным любым другим вещам в обществе потребления.

Это второй пункт наших расхождений, и суть спора сводится к разграничению исследовательских истолкований и читательских впечатлений. Насколько истолкования соответствуют тому, как воспринимает текст читатель? Истолкования и чтение, по-моему, различны по своей природе, а удобочитаемая и неудобочитаемая литература – разные до несовместимости виды писательства, неудобочитаемость – признак творческой неудачи или же нехватки таланта.

Когда в труде утверждается, что писателю «удалось создать» или «удалось показать», то нередко, по-моему, совершается грех «завышения замысла». И если в главе о Фолкнере указано: воплощение того или иного замысла создателю Йокнапатофы «не удалось» [История литературы США: т. VI, кн.1, 443, 459], то в главе о Томасе Вулфе таких указаний нет, намерение принято за исполнение, а надо бы тоже у читателей спросить, насколько удалось Томасу Вулфу им задуманное. Приходилось и приходится слышать жалобы даже искушенных читателей: романы Вулфа – чтение нелегкое. Относительно читаемым его первый и самый известный роман, «Взгляни на дом свой, ангел», сделался в результате сотрудничества с редактором, легендарным Максом Перкинсом, через руки которого прошли и «Великий Гэтсби», и «Прощай, оружие». У меня был случай спросить у издателя Чарльза Скрибнера, почему бы не опубликовать правку Перкинса, и последовал ответ: «Макс не правил, он только присутствовал». Присутствие помогало править авторам! Увидевший свет в 1929 г. авторский текст романа «Взгляни на дом свой, ангел» был сокращен и перекомпанован, а вариант исходный «О, утрата!», выпущенный университетским издательством к столетию Вулфа в 2000 г., так и остался предметом изучения – не чтения.

В главе о «замысловатом» поэте Каммингсе говорится, что он был любимцем читающей публики. Тут однако надо бы уточнить, что за публика: молодёжь, который нравились и нравятся его словесные выкрутасы, а также преклонных лет любители поэзии, которые, по выражению американского составителя антологии поэзии США, остаются молоды до седых волос [Untermeyer: 547].

Так что же в двадцатом веке произошло, если литература, считающаяся серьезной и значительной, далеко отошла от диккенсовского правила «Писать, чтобы читали»? Ответ авторов труда: «В первой трети ХХ в. была признана узость традиционных представлений о реальности» [История литературы США: т. VI, кн.1, 483] и своим чередом, по их справедливому мнению, радикально изменились понятия о литературе. В результате традиционная, важнейшая повествовательная способность увлекать какого угодно читателя ушла в литературу, которую авторы труда снисходительно называют «массовой», хотя это умело написанные, что называется, хорошие книги. А между тем обсуждаемых, изучаемых писателей называют большими и даже великими – с оговоркой, что назвать хорошими их никак нельзя.

Один зоркий наблюдатель современного литературного процесса отметил, что в двадцатом столетии стало принято печатать то, что раньше оставляли в ящике письменного стола [Палиевский: 228], но мало сказать – печатать, стали требовать к себе внимания, требовать настойчиво, и как ни удивительно, добивались признания, оставаясь не читанными. А уж теперь и на премии нередко выдвигают и премии часто присуждают, не прочитав выдвинутых на премии произведений – такие сведения доходят из кулис литературного ареопага современности, Нобелевского Комитета. (Изображено в документальном романе Ирвинга Уоллеса «Премия». Роман был издан в 1962 г. с одобрения Ответственного секретаря Нобелевского Комитета, Андерса Естерлинга, он как надежный источник упоминается в шестом томе.) Вместо постепенного читательского признания, как бывало в прежние времена, у нас на глазах канонизация учреждается сверху, помимо читателей – отличительная особенность литературного процесса в двадцатом столетии.

Авторы шестого тома в деталях описывают, как в убеждениях и приемах американских писателей, стремящихся отразить сложность современного мира, сказываются основные черты модернизма, порождения нашего времени: исторический пессимизм, познавательный агностицизм и повествовательный индетерминизм. В определениях мы не расходимся, наши расхождения – в оценках и выводах, в разграничении хаоса жизни и хаотичности повествования или драматического представления.

Ради устранения этой границы, как указывают авторы труда, от читателей стали ожидать и даже требовать сотрудничества с писателями. Но представим себе житейскую аналогию: посетителям ресторана, прежде чем усадить их за свободный столик, предлагают пойти на кухню, чтобы посмотреть на изготовление и даже участвовать в приготовлении изысканных блюд, однако при этом посетителям не обещают, будто в конце концов им подадут кушанье съедобное и удобоваримое. Такой в сущности результат признается и авторами труда: усложнение литературы по мере усложнения представлений о реальности приводит к уничтожению литературы как доступного и увлекательного чтения. Происходит это в том случае, когда подобное передается подобным – сложность сложностью, хотя, как нас учили, принимать изображаемое за реальность – тяжкая ошибка критического суждения.

В главе о таком поэте, как Уоллес Стивенс, признается, что он эзотерически закупорен, долго сочинял стихи «для себя», но, по мнению автора главы, к его «изощренной поэтической метафизике» остаются глухи разве что профаны. Дальше разъясняется: «Между изощренной и вызывающе легкомысленной формой и серьезностью подразумеваемого содержания образуется широкий зазор, и для читателя внимательного и открытого он становится источником наслаждения» Стало быть, между формой и содержанием – «зазор», значит, скважина, пустое пространство. Выходит, органического единства нет? Но следует предупреждение: «А другой читатель поэзии Стивенса не воспримет вообще» [История литературы США: т. VI, кн.2, 163–165]

О характерном стихотворении другого, создающего чересчур оригинальную форму, поэта, Уильяма Карлос Уильямса, читаю: «Единственное предложение разбито на фрагменты – короткие, преимущественно односложные слова, из которых каждое “значит много”: смысл стихотворения здесь порождается непосредственно формой. Форма и есть смысл, поскольку он состоит в интенсивном видении объекта» [История литературы США: т. VI, кн. 2, 204]. Что же это – пиктограмма, дословесное письмо? Тогда зачем же «интенсивному видению» вообще слова? Любая, слитая со смыслом форма, как «лесенка» Маяковского или Харта Крейна, усиливает смысл, но те же стихи можно разместить в строку, пусть смысл ослабнет, но не исчезнет. А в стихотворении Уильяма Карлоса Уильямса, если единственное предложение на изобразительные фрагменты не разбить, смысл, как видно, исчезнет. Мне приходят на память слова Олдингтона, писатель английский тогда жил в Америке и не раз упоминается в этом полутоме. Он, наблюдавший восхождение на Олимп столпов модернизма, имел обыкновение говорить: «Если это ум, то позвольте мне быть дураком» [Aldington: 125].

Основных уроков Самарина создатели «Истории литературы США» не забыли, их труд – компендиум (любимое слово Р. М.), компактное вместилище обширнейших упорядоченных сведений. «Поразительно, как они всё это охватили!» – возглас американского литературоведа солидной академической выучки, который увидел переведенные на английский аннотации двух полутомов. Изумление понятно: подобных трудов в Америке уже не пишут – результат долголетнего, охватившего несколько поколений, воздействия так называемой «Новой критики». Авторы труда сами прошли «новокритический» искус, но не поддались ему чересчур. Глава о литературоведении включена во второй полутом шестого тома, есть там и о «Новой критике». Вместе с тем сказано: «Мы не будем говорить о “новой критике” как таковой, сколько постараемся указать на ее истоки» [История литературы США: т. VI, кн. 2, 777]. Иными словами, влияние «Новой критики», пришедшееся на 1940–1970 гг., не рассматривается. Между тем читать и перечитывать по канонам «Новой критики» «труднодоступное» стали именно в те годы и продолжали читать до полного истощения «критического» влияния, наступившего с концом «века критики». А теперь о тогдашем засилии теоретической критики говорится прямо: «Химера».

Читая главу за главой шестого тома, я вспоминал разговор с Алексеем Зверевым, моим литературным противником. Зверев назвал важнейшую, с его точки зрения, особенность современного литературного процесса в США: выживание значительной литературы в обществе потребления. Весомость той оценки сделалась понятна теперь, когда и у нас утвердилась рыночная экономика, а литература как общественная сила исчезла. Нам это, исходя из их опыта, пророчили американские участники двусторонних симпозиумов, но как-то не верилось, мы думали, главное – упразднить «Министерство правдопроизводства», Главлит, и не подозревали, что упразднение цензуры повлечет за собой упразднение литературы.

В шестом томе рассматривается, как американская литература создавала многомерную картину происходившего в стране и подрывала идеологию, то есть самооценку, лишенную самокритики. Авторы труда избегают пользоваться словом «разоблачение», тщательно разбирая тексты, они стараются показать, как художественное изображение проверяет самообольщение на прочность и обнаруживает «неразрешенность, а может быть, неразрешимость “американской мечты”»[История литературы США: т. VI, кн.1, 526–529] Как известно, в Америке материальный успех оказался отождествлен с представлением о счастье, тут, читая шестой том, я опять вспоминал Алексея Зверева, одну из его последних статей. Насколько я знаю, он лишь на короткое время бывал за океаном, однако успел взглядом специалиста, осознанно и воочию, убедиться в том, насколько в Америке силен так сказать «противник» серьезной литературы, а для подъема литературы, как видно, необходимо сильное сопротивление.

Достижение материального успеха в американских масштабах – это героическое свершение, это размах, равномерно преобразивший континент от берега до берега, превративший даже глушь и пустыню в благоустроенные национальные парки. Но и оборотная сторона достижений, цена успеха громадны, так что материала для литературы предостаточно. Литературный союзник Зверева, Николай Анастасьев, об этом написал…

Моя ошибка: это написал Василий Толмачев. Был ли он единодушен с А. М. Зверевым, сказать не могу, не знаю и по незнанию тут же допустил ещё одну ошибку. Я-то думал, Алексея Матвеича нет среди авторов последнего тома потому, что он ушел из жизни до начала работы над этим томом. А на самом деле, как я с опозданием узнал, Зверев за несколько лет до кончины разошелся с авторским коллективом по принциальным соображениям. Каким? Слышал, будто на заседании Ученого Совета «Алексей Матвеич заговорил, как Дмитрий Михайлович». Но слышать это мне уж слишком лестно, чтобы быть принятым за правду. Итак, Василий Толмачев:

«Поставив в центр своего творческого процесса вопрос о том, каков современный смысл выражения “иметь и не иметь”, а другими словами, чем мог бы стать жизненный ориентир “естественного человека” в ситуации чеканки фальшивых ценностей, ситуации предельно жестокой и в своей жестокости противоестественной, Хемингуэй создал развернутую мифологию романтическо-модернистского индивидуализма» [История литературы США: т. VI, кн.1, 312].

В этих словах, по содержанию и слогу, суть шестого тома «Истории литературы США», созданной российскими американистами того поколения, что пережило крушение мечты коллективистского общества.

Литература.

История американской литературы. Том первый. Ред. А. А. Аникст, А. А. Елистратова, В.М. Жирмунский, А. И. Старцев, В. Ф. Шишмарев. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1947. 341 с.

История литературы США. Гл. ред. Я. Н. Засурский, Зам. гл. ред. М. М. Коренева. Том VI, кн. 1–2. Литература между двумя мировыми войнами. Отв. ред. Е. А. Стеценко. Москва: иМлИ РАН, 2013. 851с. и 966 с.

Палиевский П. В. Литература и теория. М.: Советская Россия, 1979, 285 с.

Самарин P. М. Т. С. Элиот // Иностранная литература. 1970. № 12. C. 221–293.

Самарин Р. М. Зарубежная литература. М.: Высшая школа, 1978. 463с.

Aldington, Richard. Death of a Hero. New York: Covici Friede, 1929. 398pp.

Greene, Graham. They wanted to use another name. A review of “Animal Farm” by George Orwell // Book Review. Evening Standard. August 10, 1945. P. 20.

Hoffman, Daniel, Ed. Harvard Guide to Contemporary American Writing. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1979. 618 pp.

Leavis F. R. New Bearings in English Poetry. Harmondsworth: Penguin Books, 1963. 261 pp.

Untermeyer, Louis. Modern American Poetry. A Critical Anthology. New York: Harcourt, 1942. 712pp.

2015/2016

Лев Толстой как зачинатель русской революции

О книге Д. Котсовского «Достоевский, Толстой и революция» (1955)

(Стэндовое сообщение на международных, приуроченных к Столетию Октябрьской революции Толстовских чтениях 2017 года в ИМЛИ по теме «Толстой и революция», которые я не смог посетить, чтобы участвовать в дискуссии необычайно острой, согласно дошедшим до меня сведениям.)

Прямо на обложке книги «Достоевский, Толстой и революция» указано: автор книги – доктор медицины. Сведения о нем скудны, известно – сын Анатолия Дмитриевича Коцовского, врача-психиатра, видного кишиневского медицинского деятеля 1880-х годов, о нем в Кишиневе вспоминают до сих пор, в отличие от сына, о котором упоминаний нет. Судя по спискам публикаций Коцовского-младшего на Интернете, он занимался ма– кробиотикой, изучал возможности продления жизни. В 1923 г. в Кишеневе вышла брошюра «Генезис старости. Сравнительное био-химическое исследование», автор – д-р Д. А. Котсовский. В дальнейшем его сочинения о долголетии и бессмертии издавались и переиздавались на французском, английском и немецком языках под именем Диму А. Котсовского. На книге о Достоевском и Толстом фамилия автора так и обозначена.

Отчаянно смелый экспериментатор – характерная фигура 1920-х годов. Не только доктор Котсовский (1886–1967?), но и доктор Сергей Воронов (1867-?) ставили своей целью постижение секрета бессмертия, и, заметьте, дата кончины Котсовского стоит под вопросом, а у Воронова и вовсе отсутствует: они, подразумевается, в своих изысканиях будто бы добились успеха. Тогда же наряду с макробиотикой самоутверждались новые отрасли биомедицины: лечение гравиданом (экстракт из мочи беременных женщин) и евгеника – отбор наиболее приспособленных, этим увлекались генетики. Гравидан после катастрофических исходов был запрещен, а на многообещающие проекты перерождения откликнулся Михаил Булгаков, врач по образованию. Сейчас его повесть «Собачье сердце», ставшая в наши дни особенно популярной, воспринимается вне контекста того времени как карикатура на пришедшего хама, но это прежде всего изобличение ученого безрассудства, вознамерившегося выводить образцовых людей (тематика статей основоположника отечественной экспериментальной биологии Николая Кольцова). Дерзания биомедиков-новаторов могли быть лишь отчасти научными из-за отсутствия соответствующей технологии. И это преждевременное, должным образом научно-технически неоснащенное вторжение в наследственность и в естественное течение жизни, по нынешним понятиям, должно быть сочтено варварской вивисекцией и преступлением против человечества[311].

Добился ли доктор Котсовский серьезных биомедицинских результатов, сказать нельзя, но судя по публикациям, появлявшимся за границей до 1960 г., он не приостановил свои занятия макробиотикой. Однако, при том, что его труды значатся, согласно саморекламе, в «восьмидесяти библиотеках мира», они не числятся в каталогах ни Британской Библиотеки, ни Библиотеки Конгресса.

На склоне лет доктор медицины обратился к литературной тематике. В предисловии к сочинению о Достоевском и Толстом, он сообщил, что его книжка (78 стр.) является главой из подготовляемой им к печати «большой работы НАРОД и ХАРАКТЕР». Но книжка осталась его единственным, появившиймся на свет критическим опытом. Доктор медицины на литературный профессионализм не претендовал, но был начитан и владел пером, его небольшое по объему и формату сочинение содержательно насыщено. Книжка была выпущена в Нью-Йорке «Славянским издательством», не переиздавалась, стала библиографической редкостью и остается единственной монографией о двух великих русских писателях и Великой Октябрьской Социалистической революции.

У нас книга Котсовского упомянута исследовательницей, поместившей на Интернет под именем Helen Verber свою работу «Достоевский и нигилизм». В печати ссылка на книгу Котсовского сделана Е. Р. Пономаревым в работе «Лев Толстой в литературном сознании русской эмиграции 19201930-х годов» («Русская литература», 2000, № 3. с. 202–211, на Интернете с 2008 г.)

По справедливому мнению Пономарева, позиция, изложенная Котсовским в середине 50-х годов, это рецидив давней критики Толстого и Достоевского за их «вклад в подготовку русского бунта». Действительно, ещё в начале 1900-х годов по российским редакциям распространялось открытое анонимное письмо Толстому с требованием одуматься и прекратить пропаганду своих антагонистических воззрений, подливающих масла в разгорающийся революционный пожар. Критика Толстого, обзор которой дает Пономарев, обострилась в послеоктябрьские годы. Пономарев рассматривает колебания в отношении к Толстому зарубежной России, представленной старшим поколением эмигрантов (Бунин, Зинаида Гиппиус, Маклаков, Струве, Шестов и др.).

Конечно, книге Котсовского тематически близка статья Бердяева «Духи русской революции», что отмечено Helen Verber, но эта статья не могла попасть в поле зрения Котсовского. Верстка сборника «Из глубины», для которого Бердяев написал статью, в 1918 г. оказалась остановлена советской цензурой, а самовольно выпущенный в 1921 г. тираж конфискован[312].

Пономарев прослеживает: «вторая волна»[313] эмиграции хваталась за Толстого как за якорь духовного спасения (Бунин) и в нем же видела виновника постигшей их катастрофы (Ильин). Критика постепенно утихала по мере усиления ностальгии – тоски по родине. С возрастом и в силу обстоятельств, прежде всего укрепления России советской, стареющее поколение зарубежных русских оказалось охвачено чувством безвозвратной утраты своей страны. Пономарев приводит запись начала 30-х годов из дневника

В. Н. Муромцевой-Буниной: «В Россию нам не вернуться». Возвращением духовным стало сочувственное обращение к русской классике, прежде всего, к Толстому.

В конце 30-х годов начавшаяся на Западе Мировая война и ставшая для России с 1941 г. войной Отечественной возбудила патриотизм среди эмиграции. Однако после войны и с началом «войны холодной» конфронтация двух геополитических лагерей, преследование «красных» в странах капиталистического лагеря, а с другой стороны непризнание зарубежной России в Советском Союзе сделали невозможным единодушие российской диаспоры. Эмиграция должна была решительно расколоться, и вопрос, кто виноват в утрате прежней России, опять сделался злободневным[314].

В 50-60-е годы каждое из многочисленных и разноголосых эмигрантских периодических изданий на русском языке искало и находило виновников или даже виновника краха монархии, бед Февраля и пагубы Октября. В пылу взаимных обвинений, революция стала выглядеть персональной виной, результатом чьей-то ошибки или намеренного вредительства, чаще и больше других доставалось генералу Алексееву. Ситуацию нам нетрудно себе представить. Рецидивы конспиративного, не исторически обусловленного объяснения крупнейших событий мы в изобилии имеем и сегодня, когда уроки Октября сводятся к проискам тех или иных «чуждых сил», а оценка результатов эпохального переворота, сделавшего полуфеодальную страну современной сверхдержавой, ограничивается оплакиванием разрушения старой России. Развал двух великих российских государств, совершившийся с интервалом в три четверти века, мало чему научил тех, кто слишком молод, чтобы представлять себе Советский Союз, и тех, кто пристрастно озлоблен по отношению к «позорному советскому прошлому», причем, ненависть к развалившемуся СССР чаще всего проявляется у тех, кто целиком принадлежит советскому периоду русской истории. Нет у революции худших врагов, чем люди поднявшиеся благодаря революции, говорит Бальзак, живописуя Францию двух революций: явление универсальное и вечное.

Книга Котсовского появилась в разгар внутриэмигрантской склоки – трудно подобрать другое слово для обмена взаимными нападками, полными злобы и яда. Однако сам Котсовский соглашался с Бердяевым, который в 1953 г. на страницах нью-йоркского русского «Нового Журнала» высказался примирительно: «Все виновны и должны сознать свою вину». Эти слова из посмертно опубликованной статьи Бердяева «Третий Исход» Котсовский поставил эпиграфом к своей книге и, кроме того, он вспомнил Талейрана, говорившего: «Никто не устраивает революции и никто в ней невиновен, виновны все». Те же слова, утверждал Котсовский, «можно полностью применить при анализе Февральской и Октябрьской революции». Не имея возможности прочесть ранней статьи Бердяева, где виновные названы, Котсовский самостоятельно выбрал и перечислил в сущности тех же виновных: «всё прошлое русской истории», «царское правительство», «сам русский народ», «русская интеллигенция», «демократический Запад». Отличие от Бердяева у Котсовского лишь в персоналиях, он, заканчивая свой список «виновных», называет не два, а три имени: «те три гиганта русской интеллигенции, которые своим творчеством стали “властителями дум” русского народа и тем самым подготовили невольно благоприятную почву для будущих социальных потрясений, стоивших огромных кровавых жертв как русскому народу, так и всему человечеству». Три виновных «властителя», названных Котсовским, – это «Достоевский, князь Кропоткин и граф Лев Толстой».

Поставленное между двух исключительных по значению имен, имя Кропоткина, может показаться включением несоразмерным. Однако надо учесть устойчивость и размах кропоткинского влияния и на Западе, и на Востоке. Международное почитание Первого Мая, трудового праздника, учрежденного в память рабочих вожаков, которых называли анархистами, вдохновлено учением «милейшего из анархистов», как величали Кропоткина в Гарварде, где он читал лекции о русской литературе, а затем на основе своего курса создал книгу «Идеалы и реальность в русской литературе», со временем послужившую идейным источником и русистики, и советологии[315].

Знал или нет Котсовский ту книгу, но в те же времена, когда появилась книга Кропоткина, была опубликована статья Ленина «Лев Толстой как зеркало руской революции», автор которой Котсовским упомянут, хотя нельзя быть уверенным, что он читал статью. Во всяком случае, если «диагноз», поставленный доктором медицины сначала Достоевскому, а затем Толстому, не совпадает с оценками Кропоткина, то тем более другие выводы им сделаны в отношении «кричащих противоречий» Толстого, подчеркнутых Лениным. Кропоткин говорил о расхождении идеалов и реальности в представлениях Толстого и Достоевского, Котсовский упрекал того и другого в приверженности идеалам утопическим, в умозрительнопредвзятых и вместе с тем непродуманных, недостаточно основательных воззрениях на реальность. Различие Котсовского с Лениным в этом пункте ещё значительнее.

В ленинской статье сказано: «Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, в школе Толстого – действительно кричащие. С одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны – помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, неосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, – с другой стороны, “толстовец”, т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который. публично бия себя в грудь, говорит: “я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием, я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками”»[316]. Однако противоречия во взглядах Ленин видел воплощенными в творчестве Толстого. Недаром же из «Войны и мира», романа, который журналистика левого лагеря определила как «философию застоя», вождь революции выделил главу об охоте, насквозь непротивленческую, по-толстовски примирительную.

Если Кропоткин для иллюстрации своей мысли о воплощении философии Толстого в его творчестве взял «Холстомера», повесть-притчу, откровенно нравоучительную, о которой либеральная критика злословила, что это «конь в толстовской блузе», то Ленин привел пример, ослепляющий живописностью настолько, что невозможно и подумать о тенденции, а между тем во время травли, помещичьей забавы, холопу позволено пустить старого барина по матушке, молодому барину дано насладиться видом крови и грязи варварской расправы на загнанным зверем, экзальтированная барынька может вести себя не comme il faut и от восторга визжать, и даже объект погони, затравленный волк, кажется, готов смириться со своей участью: всё мирком да ладком в крепостной Аркадии. «Толстой велик, – говорил Ленин, – как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России».

По мнению же Котсовского, тот «русский народ» и тот «русский мужик», о котором пеклись и печалились и Достоевский, и особенно Толстой – это не в самом деле народ и не действительно мужик, а придуманная ими фикция: не разрыв между мечтой и действительностью, а отрыв от действительности. За непонимание (с его точки зрения) двумя несомненно великими русскими писателями и русского народа, и русской истории, и российской действительности Котсовский предъявил им моральный счет как пособникам революции и разрушителям России. О Достоевском, считая его чистосердечно заблуждавшимся, Котсовский судил сострадательно, а Толстого он обличал как лицемера, юродивого и человека не вполне в своем уме. «Если как писатель Лев Толстой подарил миру художественные шедевры, – заключает свой разбор Котсовский, – то как философ, бунтарь и революционер он ничего, кроме вреда, для России не принес».

Разделение великого писателя на художника и другого Толстого (по выражению Бердяева) – это ещё одна давняя критическая традиция. Разграничение «десницы и шуйцы» Толстого было произведено литературной публицистикой, когда от него ожидали разрешения внутреннего конфликта. Разделение бытовало в непосредственном окружении Толстого, в его семейном кругу, было распространено среди толстовских современников, преклонявшихся перед художественным гением писателя, как преклоняется и Котсовский. Наше поколение успело соприкоснуться с людьми, знавшими Толстого, или хотя бы жившими при Толстом, читавшими и почитавшими его как писателя-современника. Мы могли, и не раз, увидеть и услышать, как они, сопровождая свою речь небрежным взмахом руки, ниспровергали и отбрасывали «чепуху», какую по их мнению являла собой толстовская «философия». Снисходительный reprochе (упрек) по адресу Толстого-философа звучал в речах нашего литературного патриарха Олега Васильевича Волкова. А совсем недавно, участвуя в очередном мероприятии Американо-Российского фонда культурного сотрудничества, я услышал пренебрежительное упоминание толстовских проповедей от человека по фамилии Толстой, родственно связанного с писателем.

С одной стороны, с другой стороны – способ суждений, а тон ниспровержений одной из сторон, высказываемых между прочим и в то же время настойчивых, выдает озадаченность, свидетельствует о ненайден– ности удовлетворительного ответа на вопрос, что же в целом за явление – Толстой. Ответ нужен нескольким поколениям наших зарубежных соотечественников, для которых это не академический вопрос. Толстовское воздействие сказалось на их судьбе, коренным образом изменило их жизнь, отняло у них отечество, наделило их ущербным сознанием, что «под небом чужим» они – постоянные пришельцы, короче, нанесло им незаживающие раны. Выражение той же неприкаянности – книга доктора медицины, потерявшего родину, пусть недостаточно знакомого с литературой о Толстом, однако нутром знающего, почему и зачем он написал свою книгу[317]. «Преклоняясь перед художественным гением графа Льва Толстого, – повторяет Котсовский свой исходный тезис, – нельзя теперь, спустя более чем сорок лет после его смерти, закрывать глаза на роковое влияние его философских идей, способствовавших развитию крайних революционных течений как в России, так и во всем мире».

«Был ли Лев Толстой революционером? – снова и снова ставит вопрос Котсовский, понимая под революционером и революцией безусловное зло. – Он не только был революционером, но и одним из главных предтечей всего того, что сейчас творится в столь уродливой и кровавой форме».

Как прецедент мирового влияния личности Котсовский вспоминает то же самое имя, ту же фигуру, что в связи с Толстым упомянута и Кропоткиным, – Руссо. Однако оценка толстовского влияния опять иная. «Можно со всей уверенностью утверждать, – заканчивает Кропоткин свою главу о Толстом, – что со времен Руссо никто не бередил людскую совесть, как Толстой». «Если Руссо, – пишет Котсовский, – провозгласили подготовителем и вдохновителем французской революции, то Лев Толстой с неменьшим правом должен быть признан зачинателем того всеобщего ниспровержения общих ценностей, которое, вопреки его воле и в противоположность духу и букве его учения, выразилось в русской революции “грабежом награбленного” и поруганием святынь».

Допуская превратное понимание толстовских идей, Котсовский тем не менее призывает Толстого к ответу: «Сознавал ли граф Лев Николаевич Толстой – бессмертный автор “Войны и мира” и “Анны Карениной” – что он делает, когда он пользуясь своим именем, своим положением, своим пером, начал свои проповеди утопических идей, сея в безграмотном, озлобленном и голодном народе семена неосуществимых социальных утопий и поддерживая своим авторитетом, своим независимым во всех отношениях положением глухое брожение предреволюционной бури?»

В словах и действиях Толстого Котсовский находит «истерические метания от одной крайности к другой». Толстой в его глазах «вечный Нехлюдов», который «пытался как-то благотворить мужику барскими копейками – за счет рублей, у того же мужика награбленных». Вывод Котсовского: «Чувства элементарной ответственности у великого старца не было».

Обращенное к Толстому увещевательное письмо 900-х годов, ротапринт которого обнаружился среди бумаг толстовского современника, редактора «Вестника воздухоплавания», раннего авиаинженера, моего деда Б. Н. Воробьева, я показал нашему крупнейшему знатоку биографии и текстов Толстого Л. Д. Громовой-Опульской. «Очень интересно, – отозвалась Лидия Дмитриевна, – но не знаю, куда это можно поместить». В то время даже для архивной публикации достаточно давней критики Толстого не было места. Неизвестна и недоступна нам была книга Котсовского – рецидив критики, требующей обдумывания.

Пономарев в своей работе приводит воспоминание жены Бунина о беседе её супруга с историком Ростовцевым. Разговор происходил в первый год эмиграции и по свидетельству Муромцевой-Буниной Ростовцев сказал следующее: «В Россию? Никогда не попадем. Здесь умрем. Это всегда так кажется людям, плохо помнящим историю. А ведь как часто приходилось читать, например, “Не прошло и 25 лет, как то-то или тот-то изменились”? Вот и у нас будет так же. Не пройдет 25 лет, как падут большевики, а может быть, и 50 – но не для нас с вами, Иван Алексеевич, это вечность».

Прошло семьдесят с лишком лет… Некогда с разных позиций и в то же время единодушно современники, судившие о Толстом: Кропоткин, Ленин, Котсовский и анонимный автор открытого письма, пришли к выводу о воздействии Толстого на ход революционных событий. Однако из единого вывода у них последовали два ряда оценок: одобрение и отрицание. Котсовский выступил обличителем Толстого как зачинателя революции.

Доктор медицины не тот адресат, с которым следовало бы вступить в заочную и запоздалую полемику. Незачем упрекать его в непоследовательности, когда он соглашается с выводом «все виновны», а затем у него оказывается, что одни виновны больше чем другие. Было бы нетрудно указать на его односторонность, когда он называет прежнюю Россию «житницей Европы» и сам же говорит о «голодном» русском народе. В своем разноречии он не замечает противоречий, однако видит «кричащие противоречия» Толстого. Уличает Толстого в отчужденности от народа, даже в незнании и в непонимании народа, а сам называет Толстого «отображением своего народа».

Хотя уже не требуется отвечать Котсовскому ради защиты Толстого, но его критика наводит на мысль об отсутствии состоятельного решения общей и принципиальной проблемы о роли литературы в обществе, когда у творцов литературы, по выражению Пушкина, «зубки прорезываются и начинают грудь матери-кормилицы кусать», иначе говоря, подпиливают сук на котором сидят. В самом деле, кто виноват и что делать? Два вопроса, называемых во всем мире вопросами русскими, сводятся к выбору: шестьдесят лет великого русского романа от «Евгения Онегина» до «Воскресения» или семьдесят четыре года последствий революции, предсказанной или даже спровоцированной великим русским романом.

Мы знаем точку зрения Константина Леонтьева: русская литература ниже русской действительности, русские люди типа Вронского нужнее России, чем создатель фигуры Вронского. Известна розановская анафема русской литературе. Есть книга В. Ф. Иванова, из которой следует: большинство русских писателей, причем, крупнейших писателей, создавали пасквили на Россию. Сейчас договорились до того, что русская классика – «гнойный нарыв на теле нации». Серия изданий Московского Института русской цивилизации предворяется указанием, что в серию вошли «великие русские мыслители, отражающие главные вехи в развитии русского национального мировосприятия». Среди великих, вошедших в серию, есть Достоевский, но нет Толстого.

У Котсовского говорится: «Русский мистицизм – вера в Бога, вера в пребывание его в каждом из нас, он – вера в чувственное, но не умственное познание Бога. Этот русский мистицизм, несмотря на все преследования, начинает возрождаться в СССР». У нас на глазах мистицизм возродился и поддерживается государством. Этот «Религиозный Ренессанс», надуманный и лицемерный, – расплата за надругательство над отечественными святынями за годы советской власти. Невозможен возврат к навязываемому литературе учительству и показному «духовному здоровью». Есть необходимость ответить на вопрос, которым задавался Толстой, говоря о музыке: «Что она делает и зачем она делает это?». Вопрос целесообразно адресовать и литературе.

2017

Не читавший «Анны Карениной»

О книге Павла Глушакова «Шукшин и другие». Санкт-Петербург: «Росток», 2018

(Помещенный здесь отзыв о книге известного русского литературоведа из Риги журнал «Вопросы литературы» был готов опубликовать, однако требовалась жанровая определенность: либо это рецензия, либо – статья. Если рецензия, то текст придется сократить, если статья, то журналу нужно подыскать оппонента, который бы высказал другую точку зрения на затронутые в моем тексте проблемы, в особенности, что касается всего советского. Литературным журналам сейчас тяжело живется, и пока в Редакции решается вопрос, какой из вариантов предпочесть, я воспользовался возможностью поместить свой материал в приложениях.)

На вступительных экзаменах во ВГИК Василий Шукшин сознался, что «Анны Карениной» он не читал. С этого начинает свою книгу о Шукшине Павел Глушаков. Заканчивает он книгу сопоставлением паломничества в Ясную Поляну с нескончаемым потоком стремящихся в музей Шукшина на Алтае. Так, сравнением с классиком, определяется масштаб личности и творчества нашего современника. По мнению автора книги, Василий Шукшин явился осуществлением гоголевского пророчества о Пушкине: русский человек в его развитии через двести лет.

Справедливость сопоставления окажется проверена со временем. Но во всяком случае, Павел Глушаков неодинок. В книге Евгения Вертлиба, появившейся впервые в Америке тридцать пять лет тому назад, Шукшин уже рассматривался как источник «русского духовного возрождения» В ту же пору историк Михаил Геллер и писатель Владимир Максимов, обмениваясь мнениями о Шукшине на страницах парижского эмигрантского журнала «Стрелец», размышляли о том, что же движет Шукшинскими «чудиками», и один из собеседников предположил: «Ищут волю», другой добавил: «Они ищут душу». Могу, подтвердить как свидетель-современник, что именно таков был читательский отклик, вызванный произведениями Шукшина, и нельзя не согласиться с определением причины подобного отклика, какое предлагает Павел Глушаков: «В прозе Шукшина впервые не просто заговорил, но стал мыслить (иногда чудно, нелепо) тот огромный народный материк, который оставался в русской интеллектуальной культуре неизведанным и пугающе странным».

Да не будет мое уточнение принято за педантизм, но верное определение портит впервые. Огромный народный материк неприкаянных был охвачен ещё Максимом Горьким в предреволюционной книге «По Руси», охвачен с актуальной целью, ради ответа на вопрос, следует ли этот народный материк подвигать на революцию. Ответ был получен в советское время, когда место горьковских босяков и бродяг заняли шукшинские чудики. «Горьковские герои явились благоприятным художественным материалом для Шукшина» – отмечает Павел Глушаков, называя шукшинское отношение к Горькому «отзывчивостью». Однако среди горьковских произведений Глушаков не называет именно той густо населенной книги, созданной, по словам Горького, чтобы очертить «свойства русской психики и наиболее типичные настроения русских людей».

Пропуск крупнейшего и прямого предшественника, возможно, объясняется обстоятельствами – книга Горького в то время, когда формировался писатель Шукшин, выпала у нас из широкого обращения как отрицательный ответ на ещё один принципиальный вопрос: даже если русских людей удалось-таки вдохновить на революционный бунт, можно ли с этими людьми построить социализм? Книга дополнялась по ходу революционных событий, и в окончательном варианте была выпущена Горьким, когда он жил в эмиграции – демонстративной: расходился во мнениях с руководителями государства рабочих и крестьян. Важнейшие расхождения сводились к вопросу, на который к нашим временам, казалось, уже был получен неопоро– вержимый утвердительный ответ, поэтому обращать особое внимание на эту книгу считалось необязательным.

Обстоятельствами объясняется не только отзывчивость, но и свойственное Шукшину отталкивание от Горького, о чем Павел Глушаков говорит, называя причину – горьковское неприятие крестьянства. Сказалось неприятие в хрестоматийном рассказе «Челкаш», который подробно рассматривается Глушаковым, сказалось и в статье «О крестьянстве». Эта статья Горького наряду с его «Несвоевременными мыслями», в отличие от книги «По Руси», находилась «под гайкой», в спецхране, и могла быть прочитана только по специальному разрешению. Павел Глушаков не сообщает, добивался ли Шукшин допуска, чтобы прочитать статью, но убеждения Шукшина могли побуждать его сторониться «закрытых» антисоветских материалов. Поэтому Владимир Максимов, признавая «огромный талант» Шукшина, назвал его «типичным конформистом», который, если не пишет (очень хорошо), то изъясняется «партийно-советскими банальностями». Шукшин в самом деле, не будучи диссидентом и не доверяя «интеллектуалам», примыкал к лояльно-патриотической интеллигенции, которая называла себя «государственниками», настроенными к советскому режиму и лояльно и критически. Для директивных инстанций договориться с патриотами было едва ли не труднее, чем с диссидентами, поскольку государственники подвергали критике неприкасаемые события советской истории – индустриализацию и коллективизацию. Павел Глушаков, говоря о невнимании к «бесконвойной» среде, разумеется, имел в виду отношение к чудикам в нашей интеллектуальной культуре второй половины ХХ века.

До чего противоестественным выглядело безгласие огромного материка, говорит цитируемая Глушаковым запись из рабочих тетрадей Шукшина: «Черт возьми! – в родной стране, как на чужбине». Эту запись я, живший в то время, решусь истолковать. Шукшин, похоже, соглашался с мнением, ставшим тогда распространенным. В те времена один русский советский писатель того же, что и Шукшин, поколения и сходного с ним умонастроения, подал докладную советскому правительству. Писателем этим был Дмитрий Жуков, автор преимущественно исторических сочинений. Шукшин для Жукова был «Васькой», Жуков для меня – «Димкой», и я слышал от Димки, какова была мысль его докладной: он чувствует себя на родине – иностранцем.

Подобную точку зрения поддерживал патриотический голос «из-за бугра», подавал его эмигрант, философ, писатель и программист, специалист по исчислениям Александр Зиновьев. Находился он ещё за границей, но уже собирался вернуться на родину, и его атаковали интервьюеры, упрекая за великодержавный шовинизм. На это со страниц того же «Стрельца» следовал зиновьевский ответ: «В СССР самый низкий уровень жизни у русских, образования – у русских и самый низкий социальный уровень – у русских… Возьмите социальную структуру каждого народа, и вы увидите, что буряты устроены лучше, чем русские». Поэтому и Шукшин, не покидавший родной почвы, чувствовал себя словно живущим на чужбине.

«Сейчас Шукшин не очень популярен» – это суждение академика Александра Панченко, высказанное в предисловии к русскому изданию упомянутой книги Евгения Вертлиба, относится к следующей эпохе, к истории уже другой России – не советской, перестроившейся, когда народный материк, обретший голос в прозе Шукшина, оказался обойден, обманут и был вынужден вести борьбу за существование.

С тем, что интерес понизился, причем, не только к Шукшину, но и к другим писателям его поколения, так называемым «шестидесятникам», отчасти согласна Екатерина Васильевна Шукшина, дочь Василия Макаровича, литературный труженик, переводчица. В пору радикальных перемен фигуры «шестидесятников», безусловно, не первенствовали.

Книга Павла Глушакова – плод передышки, когда накатилась новая волна интереса к Шукшину и люди, ставшие бывшими (советскими), устремились на поиски источника желанного и необходимого духовного возрождения. У меня о том, каков сейчас интерес к Шукшину, представление, признаюсь, фрагментарное. Сужу по его книгам, доступным в местном магазине русской книги. Не могу сказать, что книги расхватывают, но тут книг вообще не расхватывают. Всё же интерес есть, владелица магазина предложила мне вместительный сборник рассказов, выпущенный издательством «Вагриус» под названием «Шире шаг, маэстро» (составитель, увы, не указан). Был мне предложен и целый том, «Калина красная», с текстом киноповести, с записью текста по фильму, с комментариями и иллюстрациями, но, к сожалению, без реквизитов, что придает этому изданию «пиратский» оттенок нелегальности. Но мои недоумения отпали, когда я прочел, что в составлении тома вместе с зарубежным шукшинистом (шукшиноведом) Робертом Манном участвовала Л. Н. Федосеева-Шукшина. Есть в американском магазине и другие шукшинские книги, всего не перечислишь.

Книга Павла Глушакова – слово в полемике о нашем недавнем прошлом, о советском времени. Одни называют то время позорным, для других – это наш Ренессанс. Проблема в том, что стыд и расцвет нерасторжимы, а полемистам приходится занимать одну из сторон. Как стороны связать, есть лишь один способ аргументации, к нему и прибегает Павел Глушаков – ad artis, искусство. Примером искусства Павлу Глушакову служит писатель– прозаик, поэт, кинорежиссер, сценарист и актер, который за десяток лет сыграл двадцать семь ролей, поставил как режиссер шесть фильмов, опубликовал семь книг, куда вошли около двухсот рассказов и два романа. И уж, наверное, своевременно не прочитавший «Анны Каренины», тот же писатель с лихвой наверстал пропущенное как читатель. Пусть не диссидент, но, вне сомнения, неортодоксальных взглядов, Шукшин, вызывавший настороженность и сопротивление цензуры, удостоился престижнейших государственых премий, почетных званий, пользовался широченной, можно сказать, общенародной любовью. Фильм «Калина красная», который, как подчеркивает Роберт Манн, Шукшин поставил по собственной повести и сыграл в картине главную роль, просмотрело шестьдесят два миллиона зрителей.

Время, когда возникло такое творческое явление, не может быть только позорным, и вместе с тем позорные рубцы видны на судьбе Шукшина. Он снимался в кино, сам снимал фильмы, писал рассказы и романы, всё это вызывало колебания советской культурной почвы, однако в критике не появилось ни слова о том, что же сказывается в сыгранном, поставленном, написанном разносторонним дарованием. Не было критических перьев и умов высказаться? Некому было по поводу «Калины Красной» написать так, как некогда в русской критической традиции откликались на «Грозу», «Обломова» и «Накануне»? Были достаточно острые перья, нашлись бы и проницательные умы, не было условий, чтобы высказаться, называя вещи своими именами. Обсуждая «деревенскую прозу», с которой обычно связывали Шукшина, рассуждали об исконных чертах русского национального характера. Во вступительной заметке (без подписи) о «Калине красной» сказано: «Одной из главных причин необычайного успеха фильма является то, что особенно важную роль в нем играют народные традиции и христианское наследие» И это в издании уже неподцензурном, когда никто бы не помешал определить, о чем фильм, однако в суждениях о фильме особая роль отведена традициям и наследию. А «деревенщики», в их числе и Шукшин, писали о чем? Они оповещали о кастовом расслоении и социальном разладе в стране, о росте во всех слоях советского общества преступности, отличающейся зверской жестокостью, и особенно (NB!) о бедственном положении колхозной деревни, державшейся на Федорах Кузькиных Бориса Можаева, Иванах-Африканычах Василия Белова и шукшинских «чудиках». Если эмигранты, рассматривая чудиков, рассуждали о них как о «людях из умирающей деревни», то советские критики умилялись «душевностью» потерявших опору и сорвавшихся с якоря людей, вместо того, чтобы видеть в них очевидные признаки социальной катастрофы.

К душевным, вольнолюбивым сельским жителям на подмогу из года в год каждой осенью отправляли научных работников моего возраста, отправляли и маститых по-старше, но сколько бы все мы сообща ни старались, многие из тех селений позднего советского времени оказались по ходу перестройки сочтены «неперспективными» и подлежащими упразднению. Нашему зрению в панорамной картине, открывшейся на трудовом фронте, бросался в глаза штрих, проскальзывающий и в рассказах Шукшина: сельские населенные пункты, куда нас посылали, походили на «покинутые деревни» времен европейской Индустриальной революции конца ХVIII столетия, вид которых был для нас узнаваем по переводам английских баллад Жуковским. Словно в элегических стихах, подмосковные деревни бывали безлюдны, мы оказывались в колхозах без колхозников. Весной зерновые и картошку под Загорском или под Можайском сажала техника районного МТС, осенью та же техника убирала хлеба, мы собирали картошку, а харч нам из года в год готовила очередная вылитая тетка Марья, сошедшая по случаю нашего пожарного прибытия со страниц шукшинского рассказа «Беседы при ясной луне».

В книге Павла Глушакова содержится и такой многозначительный эпизод. На элитарном Новодевичьем кладбище, где похоронен Василий Шукшин, к его матери подошел незнакомый гражданин, видно, посещавший могилу своей супруги, подошел и, не представившись, сказал: «Спасибо вам за такого сына». Представляться и не требовалось – слишком узнаваем, этим гражданином был глава советского правительства, Председатель Совета Министров СССР и член ЦК КПСС Алексей Николаевич Косыгин. Трогательное признание! А в печати мы прочли ещё и такие слова отзыв– чего Предсовмина и партийного босса: «Больной человек». Так в прессе отозвался глава советского правительства не о Василии Шукшине, а о Светлане Аллилуевой. Было это сказано после того, как дочь усопшего вождя осталась за границей и выпустила там книгу разоблачительных воспоминаний. Такой поступок и такую книгу можно оценивать по-разному, но никак нельзя сказать о Светлане Иосифовне, с которой мы вместе состояли в Институте мировой литературы, будто она психически ненормальна. Напротив, и поступок и книга были ею тщательно продуманы. Но такова была шизофрения нашего ренессансного времени: искреннее убеждение высказывалось с глазу на глаз, втайне, а в печати те же правительственнопартийные уста изрекали заведомую ложь, и не только изрекалась ложь, но и возводился поклеп.

В силу тех же стеснительных обстоятельств литературные критики молчали о том, что значит не эмоционально, а в терминах социологии и политики творческое явление Василий Шукшин. Родственный «деревенщикам», он шел дальше них и ближе подошел к разоблачению язв советского послесталинского времени, но в печати мы об этом не читали. Образец вынужденно-иносказательного, аполитичного подхода к Шукшину – высоко оцениваемая Глушаковым (и Вертлибом) работа, которую мы, сотрудники Отдела теории Института мировой литературы, обсуждали по службе. Оказались мы свидетелями того, как автора работы, Галину Белую, отчитывал старший научный сотрудник Александр Григорьевич Дементьев, он же замглавного редактора журнала «Новый мир». Руководитель печатного флагмана правдоговорения Александр Григорьевич предъявлял Гале претензии, имея в виду стиль её работы: зачем писать усложненно-ветвисто, а не выразить прямо, что хочешь сказать? Попробуй скажи! Например, четко определи обстоятельства, в которых персонажам Шукшина удавалось сохранять свое вольнолюбие и свою душевность! У Галины Белой, само собой, это подразумевалось между строк.

Пришло время высказаться начистоту, и Павел Глушаков высказался. Он определил масштаб фигуры, поставив Василия Шукшина в один ряд с классиками. Он же отметил в Шукшине исключительную, не всегда свойственную даже великим писателям, способность формировать людей своим существованием как живым примером. Вопрос о Шукшине, с точки зрения Глушакова, состоит «более чем в литературе».

«Более чем» – формула опасная, обоюдоострая. Следом за Евгением Евтушенко повторяли: «Поэт в России больше чем поэт», но где больше, там и меньше чем поэт. Впрочем, Павел Глушаков признает, что подход к Шукшину ещё не выработался, творчество Шукшина он называет мерцающим, а самого Шукушина – писателем «бесконвойным». Бесконвойность проявляется и в суждениях Павла Глушакова. Прямо на глазах у нас, читателей его книги, он, обозревая путь Шукшина, с кем только из классиков его не сопоставляет! И с Данте, и с Шекспиром, и с Кафкой, и… и… И почти ни разу мы не узнаем с определенностью, что же это – гомология, типология, подражание, след влияния, заимствование или же намеренная перекличка?

«Павла Глушакова читать интересно» – в послесловии к его книге говорит Екатерина Шукшина, она отмечает литературные параллели как привлекательную особенность его «аналитического метода». Действительно, скажем, глава «Шукшин и Шолохов», которую выделяет Екатерина Шукшина. Это – ядро книги Павла Глушакова, обработано ядро основательнее, чем предшествующий раздел «Шукшин и Горький». Но и шолоховская глава могла бы расшириться за счет досказанного до конца.

В прежние времена околичности были объяснимы и простительны, как были нам понятны умолчания в работе Гали Белой, понятна и невыполнимость адресованных ей требований старшего товарища сознаться, что она тоже анти…, короче – против. В то время был введен редакторский термин «неконтролируемый подтекст». Значит, поймать вас за руку не поймали, чисто сработано, так что уж вы сами устраните недопустимую, порочную идею, которую вы пытаетесь «протащить». Теперь, когда цензурные оковы пали и свобода дарована, мы тоже можем требовать от автора не подразумевать, а высказываться прямо, без сентиментов и околичностей. Обозначив пункты «неслучившегося диалога» между живым классиком и даровитым молодым писателем, Павел Глушаков мог бы договорить в конкретно-историческом смысле, почему же при некотором поверхностном сходстве деревенский драчун Степан Воеводин (из рассказа «Степка») не ровня по социальному существу казачьему сотнику Григорию Мелехову.

Эти два персонажа обозначают один и тот же конфликт, но на разных этапах по мере вращения исторического колеса от трагедии к траги-коме– дии. И Григорий Мелехов, и Степан Воеводин выразили народное неприятие творимого с огромной, многострадальной страной, что в конечном счете и завершилось распадом построенного на её территории советского государства. Но Григорий Мелехов в открытом бою рубал классовых врагов, а Степан Воеводин в подпитии рукоприкладствовал. Григорий Мелихов в конце концов противостоял «новому» чуждому для него миру, а Степану Воеводину в самом деле место в милиции, но его и туда забрали нехотя: «Ненормальные какие-то» – приговор стража порядка. Такого о Григории Мелехове никто не сказал и не скажет, он – «нормальный», сознательный, сильный и опасный противник.

Против романтизации подобных «достойных соперников» в письме к Шолохову высказался не кто-нибудь – Николай Островский. Выразив восторг перед талантом Шолохова, творец революционной романтики на правах старшего давал «Мише Шолохову» совет в ожидании заключительного тома его эпопеи: «Развенчайте, лишите романтики тех своих героев, кто залил кровью рабочих степи тихого Дона». А Степан Воеводин – непредсказуемый бузотер, что бы он сам о себе ни думал.

Вырождение, измельчание борцов за свое достоинство – нет литературного мотива актуальнее сейчас, когда к утраченному вроде бы непротив вернуться. Основательное изучение и ответственное истолкование литературы, достойной от Шолохова до Шукшина исследовательских усилий, поможет избежать самообмана и понять, что же в самом деле мы потеряли и, с другой стороны, от чего надо было бы давным-давно отделаться. Екатерина Шукшина делает, по-моему, нужную оговорку: «Иные сопоставления, например, Шолохова и Шукшина – при всей их разности, читательский опыт принимает сразу, и интерес вызывает сравнительный метод и найденные автором точки пересечения. Другие заставляют поначалу лишь недоуменно поднять брови». Почему? Скажем, героев Горького Павел Глушаков назвал «материалом для Шукшина», а стиль использования материала – отзывчивостью. Как понимать такой параллелизм? Границы использования одним автором созданий другого автора уже давно охраняются законами авторского права. Перекличку и подражания у нас когда-то называли цитатностью, а теперь по примеру французских постструктуралистов называют межтекстуальностью, – в книге Глушакова понятие «межтек– стуальность» мелькает, но не конкретизируется, не применяется. Как ни называй, в свое время, читая «Василия Теркина», мы не сомневались, что Александр Твардовский хотел, чтобы его строки напомнили нам 12-й год и Лермонтовское «Бородино», когда Отечественная война 40-х годов станет предметом воспоминаний:

И солдат мой поседелый,

Коль останется живой,

Вспомнит: то-то было дело,

Как сражались под Москвой.

Незатейливо, понятно и прочувствованно. А Павел Глушаков производит сопоставления, заставляющие поднять брови даже дочь писателя, переводчицу: сопоставления озадачивают искушенную в работе с разноязычными текстами!

Например, Павел Глушаков исходит из ещё одной рабочей записи Шукшина: «Сто лет с лишним тянули наши титаны лямку русской литературы, И вдруг канат лопнул: баржу понесло назад. Сколько же сил надо теперь, чтобы остановить её, побороть течение и наладится тащить снова, сколько богатырей потребуется! Хорошо ещё, если баржу-то не расшибет совсем о камни». Запись рабочая, для себя, не для чужих глаз, поэтому неуместны возможные недоумения и вопросы к сделавшему запись: почему сто лет и сколько лет составляет излишек? Что за канат, который лопнул? Богатыри тянули баржу? Тянули, а не творили? и т. п. Но по направлению мысли мне, современнику, запись кажется вполне понятной: в тех знакомых нам условиях не позволяли, не давали, запрещали говорить правду, душили цензурой такой тотальной строгости и мелочной придирчивости, какой сто лет тому назад наши титаны, тянувшие литературную лямку, и не испытывали на своей шкуре. А у Павла Глушакова ясная по смыслу запись осложняется неисчислимым множеством допущений, окружается поис– тине бесконвойной толпой ассоциаций и напоминаний. Начинаются напоминания и допущения у «истоков европейской цивилизации» и доходят до наших дней. Для чего это делается? Для того, чтобы показать, как подна– читался не прочитавший вовремя «Анны Карениной»?

Свой обширный экскурс, который мог быть ещё обширнее, до бесконечности, Павел Глушаков завершает откровенным признанием: «Наш комментарий почти неминуемо балансирует на грани очевидного и гипотетического». Очевидность подтверждается сходством шукшинских слов с крылатыми словами и сюжетными ситуациями из классики. Гипотетична, проще говоря, предположительна неслучайность сходства, но предположительность так и остается предположительной, то есть не установлен характер сходства. Скажем, вспоминая «наших титанов», думал ли Шукшин о титанах древнегреческой мифологии, «детях Урана и Геи»? Мог и подумать, ну и что из этого? Другое сопоставление: не приходила ли Шукшину в голову «распавшаяся связь времен» Шекспира, когда он писал о лопнувшем канате? Но кто из читающих людей не вспомнил хоть раз в жизни эту распавшуюся связь, удачно найденную русским переводчиком вместо «вывихнутого века» на английском?

Павел Глушаков оградился от подобных вопросов, обезопасил он себя и от критических упреков в бесконвойности сопоставлений, он подчеркнул по-прежнему «мерцающую», пока лишь намечающуюся оценку Василия Шукшина в отечественном культурном каноне, и эта исследовательская осторожность достойна уважения.

Процветающие Алтайские фестивали в честь Шукшина и непрекра– щающиеся переиздания его книг, разумеется, внушительный показатель широкого признания и устойчивой популярности, но признание и популярность невечны. Многие, некогда гремевшие, однако безвозвратно и бесследно исчезнувшие имена нелегко хотя бы вспомнить, о них должны помнить специалисты литературы, но и специалисты едва ли возьмутся объяснить, почему стерлись в общей памяти авторы небесталанные и произведения небездарные, умно и мастерски написанные, а дух испарился, иссякла жизнь в содержательных и хорошо расставленных, легко читаемых словах. Влияние литературных мумий доходит до нас опосредованно, через тех, кто выросли на их произведениях, но литературных прародителей, которых когда-то называли гениальными и великими, давно не читают, они разве что упоминаются в подстрочных примечаниях. Бывают, если не забвения, то охлаждения временные с последующим возрождением. Подобной участи не избежал даже Пушкин. Бывало, что пленительная сладость его стихов начинала претить, неповторимой поэтичностью пресыщались, волшебшая словесная музыка казалась неуместной. Непоколебимым колоссом Пушкин возвысился собственно только у нас на глазах, когда пали все, и поэтические, и политические кумиры, и поэт остался нам единственной духовной опорой, вроде мирского Завета.

Время всех расставит на свои места. Что торопиться? Разумеется, подталкивают и практические мотивы. Литературно-критическая монография Павла Глушакова наполнена биографическими сведениями, и мы видим, как Шукшин входил в литературу и – в литературный мир. Ему не только в силу творческой потребности надо было съездить к Шолохову, вокруг которого групировались патриотические писательские силы.

А почему в середине 80-х годов возникла необходимость поднять престиж и без того могучего творческого объединения – Союза писателей? Подул ветер перемен, и среди прочего наверху заговорили об оптимизации творческих объединений. Слово оптимизация ещё не было в ходу, но власти уже были готовы провести мероприятие того рода, что теперь обозначаются этим словом: слить воедино союзы писателей, композиторов и художников. Писателям это было невыгодно в узком смысле – накладно, пришлось бы делиться с другими творцами. О планах писательской самообороны я узнал из первоисточника – от руководителя Московской организации СП, доктора фиологических наук Феликса Феодосьевича Кузнецова. Он искал пути на самый верх, где принимались судьбоносные решения, а принимал их тогда Генеральный Секретарь КПСС Константин Устинович Черненко. Кузнецов намеревался сообщить Генеральному секретарю нечто напоминающее сопоставления Павла Глушакова. Но у Павла Глушакова нет иной подоплеки, кроме историко-теоретических соображений, и, делая слишком смелые сопоставления, он отвечает за одного себя. А у Феликса Кузнецова за спиной стояла Московская моторизованная писательская дивизия в полторы тысячи пишущих машинок (кое-кто продолжал пользоваться перьевыми ручками или авторучками, компьютеров – считанное число). Чтобы защитить эту стрекочащую, как из пулемета, армию, требовался неотразимый, просто сногсшибательный довод, и Кузнецов готовился доложить наивысшему руководству, что несправедливо равнять писателей с художниками неслова: советская литература наших дней поднялась до уровня классики XIX века!

Недалеки от столь высокой оценки были и эмигранты в их суждениях о Шукшине: они оценивали Шукшина по шкале классической. Время проверит, но меру исторического отсчета Феликс Феодосьевич уточнил. «Наши современники не хуже?» – решился я у него спросить, имеет ли он в виду литературных титанов, влачивших бичевой баржу российской словесности. Нет, Кузнецов, защитивший диссертацию о демократической критике шестидесятых годов девятнадцатого столетия, расчитывал установить планку на уровне ему хорошо известных демократов-шестидесятни– ков, пришедших на смену титанам-дворянам. По убеждению руководителя Московского отделения писательского союза, советские одна тысяча-де– вятьсот-шестидесятники не уступали одна тысяча-восемьсот-шестидесят– никам.

К сожалению, недолго Константин Устинович Черненко пробыл на высоком посту, и поход к нему не состоялся, но пример соединения прозы как высокого искусства с тусклой прозой повседневности нагляден. Нигде высокое и повседневное не сочетается так тесно, как в деятельности исследовательской и творческой. Ради практических целей надо было Шукшину поехать к Шолохову, а нашему брату, научному работнику, экзистенциально тогда было и сейчас необходимо защитить диссертацию и получить ученую степень. Так возникает поточное производство публикаций.

По мнению Екатерины Васильевны Шукшиной, «сегодная российское литературоведение пребывает в глубокой коме». Я бы этого не сказал, хотя представление о сегодняшнем российском литературоведении у меня тоже, мягко говоря, неполное. Но как вулканирует наша литературно-критическая промышленность! Статьи, книги, сборники, конференции… Однако, преобладает интерпретация – не фудаментальные, основанные на изучении источников исследования. Не появилось ни одной авторитетной, строго документированной, писательской биографии, в том числе, Василия Шукшина.

«У вас же нет биографии ни одного вашего классика», – услышал я в начале 60-х годов от американского биографа Пушкина, Толстого, Достоевского и Чехова, русиста и советолога Эрнеста Симмонса. Действительно, не было и нет у нас заведенных на Западе едва ли не на каждого писателя прошлого и настоящего, того подобия адресно-телефонных справочников, как документированные биографии назвал Бернард Шоу, ставший ещё при жизни предметом исчерпывающей инвентаризации в трех томах.

Истолкований предостаточно (см. сноски в книгах и Павла Глушакова, и Евгения Вертлиба). Однако истолкования истолкованиям рознь. Об этом, предваряя книгу Евгения Вертлиба, написал академик Панченко: «Его стилистика в общем типична для Самиздата эмиграции, а также и отечественной продукции после воцарения “гласности”. И достоинство, и недостаток этой манеры – в свободе размышления и свободе изложения, когда человек говорит всё, что ему заблагоросудится». Академик Панченко отметил, что Вертлиб этого соблазна не избежал, однако Панченко подчеркнул: тем не менее, книгу Вертлиба стоит прочесть и над нею подумать. Екатерина Шукшина находит, что у Павла Глушакова некоторые сопоставления чрезмерно гипотетичны, всё же, «хотя о Шукшине сказано очень много, автор нашел точные слова, как находит их тонкий литературовед». Со своей стороны я согласен с выводом Екатерины Шукшиной: «П. С. Глушаков ещё раз показывает, что искусство интерпретации в том и заключается, чтобы, пройдя по тонкому льду, суметь убедительно соединить авторскую мысль с авторским восприятием».

2018

Время перечитать «Книжку чеков» Глеба Успенского

«Недоимка – что осталось за кем[-то] в долгу».

По словарю Даля

Рассказ Глеба Успенского «из жизни недоимщиков» с названием «Книжка чеков» – это, по мнению изучавших классика, живая картина вторжения капитализма в пореформенную Россию: избавились от засторелого зла и угодили в пасть чудища пострашнее. Основное отличие прежних тягот от новой напасти – призрачность всего существующего и совершающегося. Раньше, худо ли, хорошо ли жилось, но сомнения быть не могло: жили-поживали и будут жить дальше, как жили. Вдруг в один прекрасный день является власть и объявляет: «Убирайтесь! Чтоб к завтрему духу вашего здесь не было!». И уходит у людей почва из-под ног, над головой исчезает крыша. Такова участь новых «недоимщиков» – двойное бессилие. Нет у них ни средств уплатить долги, ни способности понять происходящее.

Двигатель непреодолимых перемен – Иван Кузьмич Мясников, купец и фабрикант. Чудодейственным орудием, чтобы свою власть показать, ему служит «книжка чеков», или, по-нынешнему, чековая книжка. Достаточно из этой книжицы вырвать страничку, то есть чек, предъявить кому следует, и все совершится к его удовольствию.

Успенский подчеркивает: «Иван Кузьмич ровно ничего не имеет общего с тем типом купца, к которому привык читатель, которого он видел и в лавке и на сцене. Между Иваном Кузьмичом и купцом старого типа ни в фигуре, ни во взглядах, ни в манере деятельности нет никакого сходства».

Далее следует пояснение: «Старомодный купец жил обманом, богатство приходило к нему темными путями, и слова «темный богач» так же справедливы по отношению к старомодному купцу, как поговорка: «не обманешь – не продашь» справедлива относительно его деятельности. В нем все было обман. Женился он обыкновенно не на женщине, а на сундуке, но притворялся, что он – семейный человек и живет в страхе божием, зная, что все в его семье точно так же притворяются и лгут, как и он сам. Обходительность и ловкость, которыми он щеголял перед покупателем, пришедшим к нему в лавку, были не более как средством «отвести» покупателю глаза, «заговорить зубы» и всучить тем временем гнилое, линючее или спустить против настоящей меры на вершок, а то и на целый аршин, если удастся…» О том же, если вспомнить, читали мы и у Гоголя, и у Островского, Успенский им наследует, учитывая, что новые условия придали уже известному особую рельефность: «Так думали про старинного купца все, да так думал и он сам, потому что, хоть иной раз он и наживал большие капиталы, хоть иной раз и ловко удавалось ему обойти покупателя, – в глубине души он чувствовал, что дело его не чисто, что каждую минуту его могут уличить и поступить на законном основании, да и на том свете, пожалуй, будет не очень хорошо <…> Закон, начиная булочником и кончая губернатором, постоянно стоял над старомодным купцом в самом угрожающем виде. Купец был дойною коровою всех, кто представлял собою какую-нибудь власть. Он давал взятки, подносил хлеб-соль, жертвовал, участвовал карманом в каком-то аллегри [лотерее] в пользу и т. д., не говоря о том, что пирог с приличной закуской – при чем всегда должна быть отличнейшая икра и редкостнейшая рыба (две вещи, неразрывно связанные со словом «купец») – этот пирог не сходил у него со стола для званых и незваных. Квартальный, городничий, частный пристав, брандмейстер, судейский крючок, ходатай и т. д. – все это шло к нему в дом, в лавку и брало деньги, ело икру, рыбу, пило водку, постоянно грозилось и требовало благодарности за снисхождение. Старомодный купец всем платил, всех кормил, чувствуя себя виновным…»

Иван Кузьмич Мясников, настаивает Успенский, «ничего общего с этого рода типом не имеет; в физиономии его нет ни той слащавости, которая замечалась у прежнего купца в моменты спускания аршина на четверть против настоящей меры <ср. «Ревизор»>, ни страха, являвшегося при появлении квартального <ср. там же>. Напротив, физиономия Ивана Кузьмича – физиономия смелая, уверенная, и эту открытую смелость Иван Кузьмич не прячет даже в бороду, потому что по нонешнему времени он эту бороду бреет.

Такая существенная разница между старым и новым представителем капитала объясняется тем, что старый тип считал свое дело в глубине души не совсем чтобы по-божески, а новый, напротив, ничуть не сомневается в том, что его дело – настоящее и что отечество даже обязано ему благодарностью за то, что он жертвует своим капиталом на общую пользу, и хотя действует из личных выгод, но зато дает другим хлеб, оживляет «мертвые местности» и капиталы, как пишут в газетах (с которыми Иван Кузьмич частию знаком), капиталы, которые, по словам газет и по убеждению Ивана Кузьмича, бог знает сколько времени лежали бы без движения, если бы он, Мясников, не приложил к ним своих рук. В этом убеждении Ивана Кузьмича укрепляет общественное мнение, мнение печати и та действительная нищета, среди которой его капиталы, его хлеб – действительно благодеяние. Вот почему взгляд его прям и прост, вот почему ему нет надобности ни вилять, ни бояться: он действует на законном основании. Действуя на законном основании, Иван Кузьмич совершенно покоен и с этой стороны, зная наверное, что его никто не посмеет тронуть: на все у него есть патенты; везде заплачено что следует; без заискивания, без страха, не с заднего крыльца, не тайком в темном углу сунуто, дадено в руку, а прямо заплачено что вам следует, и благодаря этому начальство не только не может принять относительно его той угрожающей позы, в которой оно постоянно фигурировало пред купцом старого типа, но, по примеру духовенства, знает, что тут больше не ухватишь, и держит себя в почтительном от Ивана Кузьмича отдалении. Словом, сознание, что капитал – сила, что прятать его в сундук – глупость, что делать на этот капитал оборот, что покупать и продавать можно решительно все, что продается и покупается, что получение барыша тоже вполне разрешено и допущено, – все это проводит резкую границу между старомодным купцом и купцом нового типа и делает последнего спокойным, уверенным и не боящимся ничего ни здесь, ни там.

Иван Кузьмич, в качестве нового типа, кладет в карман шестиствольный, заряженный шестью пулями револьвер и совершенно спокойно отправляется оживлять мертвые места и капиталы, отправляется в глубину русской глуши, где этих капиталов везде лежат непочатые углы, совершенно недоступные для купца старого закала. И, словно сказочный богатырь, наделенный непомерною силою денег, Иван Кузьмич начинает буквально двигать горами. Прикоснется он с своими капиталами к дремучему темному бору, грозно шумевшему тучам и грозам: «вороти назад, держи около», и – глядишь, в две-три недели после появления в этом лесу Ивана Кузьмича – лес исчез, и уж больше нет этого дремучего богатыря! Останется голое, изрытое место да деньги в кармане Ивана Кузьмича, какие-то разноцветные маленькие бумажки, которые тотчас вновь идут в дело, и – глядишь, где-нибудь в другом глухом уголке идет стон и рев, и рекою льется кровь быков, свиней и овец. Стадо превращается в мясо, в солонину, в сало, в шкуры, в пуды, в фунты – и все это скоро исчезает, уезжает на скрипучих возах, оставив после себя пустое пастбище да бумажки разноцветные в кармане Ивана Кузьмича, тотчас идущие на какое-нибудь новое дело. Но какого бы рода дело это ни было, всегда что-то очень похожее на опустошение, на исчезание, на смерть чего-то, что было и чего не стало, остается по приведении этого дела к окончанию<…>

Надо отдать справедливость твердости характера и нервов Ивана Кузьмича; он никогда почти не испытывал этого ощущения смерти – ни тогда, когда, треща и крича испуганными птицами и не хотевшими сдаваться топору стволами, падали тысячи деревьев, ни тогда, когда под ножом умирали тысячи быков, тысячи рыб, ни тогда, когда тысячи других тварей, оставленных живыми, с ревом, хрюканьем или беспомощным блеяньем, битком набитые в вагоны, крепко-накрепко запертые, увозились на убой неведомо куда. Все это было для него: триста двадцать пять сажен дров, пятьсот пудов сала и столько-то голов скота. Покончив со всеми этими еще недавно живыми саженями и пудами, он чувствовал только усталость, утомление и убеждался, что деньги достаются не даром, что труда он кладет в них много и что прозвища «благодетель», «кормилец», которые иной раз приходилось Ивану Кузьмичу слышать в оживляемых им глухих местах, «пожалуй что» и справедливые прозвища. И в самом деле, как в сущности ни проста система оборотов капитала, которой придерживается Иван Кузьмич, как ни прост прием обогащения, основанный на том, чтобы в корень извести все, что произвели природа или чужие руки, как ни просто, проглотивши этот многолетний труд природы и человека, положить потом себе в карман чистые деньги, но условия жизни глухих мест бывают иной раз таковы, что и такая система действия, такая голая купля готового добра, такое бесследное уничтожение естественных и трудовых богатств могут, поистине, считаться благодеяниями, а Иван Кузьмич – действительным благодетелем»

Очертив облик и обозначив образ действий Ивана Кузьмича, Успенский устремляется следом за ним в «мертвые области», в глушь, и обнаруживает там результаты его вторжения. Деревня Распоясово прежде, чем появились в ней капиталы Ивана Кузьмича, могла быть причислена к одной из самых обыкновенных глухих местностей на Руси. Поля бесконечные, оживленные только скачущими галками и воронами или фигурой крестьянина с сохой, издали весьма напоминавшего собою тоже ворону. Лес, темневший по окраинам этой холмистой равнины, глухой и дремучий, в разгар полуденного зноя, в глубине этого леса чувствовалась прохлада, солнцу было трудно проникнуть сквозь густую чащу ветвей и листьев, и только иногда луч его, как алмаз, блестел где-нибудь на поверхности быстрого ручья, гремящего по оврагу, совершенно затерявшемуся в обильной растительности <…> Глушь и тишина царствовали здесь поразительные; лес стоял словно в заколдованном сне. Привольно жилось здесь зверю и птице; великое множество было здесь кустов с ягодами; великое множество рыбы сновало в быстрой речке… И никто не прикасался к этим сокровищам, и никто, казалось, не вспоминал и не думал о них. Раз или два в течение двух-трех лет, в летнюю или осеннюю пору, удавалось кой-кому увидать выбегающего из лесной чащи сеттера, и по этой собаке догадывались, что барин воротился из-за границы и охотится в своих владениях <…> Нагнув голову и заложив руки назад, рассеянно бредет он вслед за обезумевшей от обилия дичи собакой и о чем-то, по-видимому, скучает, о чем-то крепко думает; ружье лениво болтается у него за спиной. О чем же думал барин?»

На этот раз, нет сомнения, Успенский сознательно двигается в тени Толстого и Тургенева, который, восторгаясь «Книжкой чеков», перевел рассказ на французский и читал отрывки в кругу своих буживальских друзей. Автор «Книжки чеков» следует по пятам за размышляющим барином: «Думал он, несомненно, об очень многом, но выходило всегда как-то так, что думы эти ничуть не изменяли печального положения тех мест, где бродил он; несмотря на обилие всего, что росло и жило в лесу и реках, находившихся во власти этого барина, несмотря на громадные пространства полей, – леса эти, и поля, и реки и после его отъезда за границу (он был болен) оставались в том же забвении; кое-где среди бесконечных владений его торчали черные, нищенские деревеньки, виднелся тощий скот и тощий человек, носивший уже кличку вора и неплательщика, потому что действительно покушался прорваться в эти дебри за дровами, за ягодами, за рыбой, норовил урвать тайком, а что следовало платить – платил не иначе, как из– под палки. Богатство стояло забытое, никому не нужное и никому не доступное. У барина пропадал аппетит охотиться в лесу, где каждый выстрел попадал в цель, – так было много всякой твари; у мужика не было дров зимою, и он зяб в разоренных лачужках, выводился со связанными руками из леса, если, конечно, попадался на глаза сторожу, или уходил без ружья, если тот же сторож запримечивал в нем намерение убить тетерьку <вспомним известный из мемуаров толстовский вопрос и совет, обращенный к мужику, который тащил из яснополянского леса наворованный хворост: «Не много ли ты взял? Ну, неси, неси»>. Вот в каком виде была распоясов– ская округа лет шестнадцать тому назад: всего много, и никому нет от этого пользы. Барин скучал, страдал меланхолией, мужик бедствовал и тоже терял аппетит жить на белом свете».

Успенский отмечает коренную психическую перемену в общественном сознании, произведенную «Великой реформой»: «Освобождение крестьян сразу покончило с этою обоюдною меланхолией барина и мужика. Как только, благодаря этому событию, что-то такое «отошло» от мужиков к господам, от господ к мужикам, тотчас же и в тех и в других появились первые проблески чувства собственности; как только какой-то кусок леса или поля стал чужим, барин сообразил, что все это – «мое», и как только увидел это же самое мужик, то и он тоже сообразил, что ведь это – «наше». «Мое» и «наше» – ощущения до такой степени были новыми для меланхоликов и до такой степени оказались кстати как для души барина, так для души и желудка мужика, что аппетит к «моему» и «нашему» стал возрастать не по дням, а по часам – и у барина и у мужика. У старинного управляющего распоясовской округой явилась в это время довольно счастливая мысль; оказалось, что места, на которых издавна сидели распоясовцы, как раз подходят под что-то такое, что ежели это что-то «округлить» с чем-то – как раз вчетверо можно получать доходу более против прежнего».

Выписывая пространную цитату, я вместо округлить чуть было не поставил оптимизировать, настолько само собой напрашивалось сопоставление с постоянно случающимся ныне в Российской Федерации. А мы с ветеринаром Е. В. Шашириным (о чем я уже упоминал) оказались наслушаны о попытке нашего советского Внешторга приобрести у крупного американского предпринимателя породистых бычков, однако сделка не состоялась (покупателям будто бы отказали в «откатах»), зато в постсоветские времена той же ценной породы бычки, правда, уже у другого владельца, были благополучно куплены и доставлены под Брянск, из-за чего жители тех мест лишились школ, больниц и других полезных местным людям учреждений.

Учреждения пришлось оптимизировать, чтобы освободить поля под пастбища для бычков (так англичане четыреста пятьдесят лет тому назад жертвовали нуждами людей ради разведения овец). Успенский же сто пятьдесят лет тому назад написал о том, как «решили переселить распоясовцев куда– то в другое место, где им все под стать и еще лучше прежнего».

В основу рассказа, сообщают комментаторы, Успенский положил реальные факты: писатель оказался свидетелем насильственного переселения и сноса дворов крестьян села Переволоки Крапивенского уезда, крестьян переселяли по требованию помещика, к нему отошла после реформы земля, на которой находилось село. Сходная судьба постигает распоясовцев: «Управляющий сообщил свой план барину, и хотя барин долго колебался в своем решении, но проклятый, совершенно прежде неведомый аппетит к «моему» довел его, наконец, до того, что он как бы прирос к сознанию, что это – его собственность. «Ей-богу же, ведь это мое!» – стало все чаще и чаще думаться ему среди всяких соображений за предложение управляющего и против него, и наконец, уехав за границу, он написал из Лозанны управляющему, чтобы он действовал как знает, «как лучше». Управляющий принялся за дело, «наши» тоже ощетинились, началась свалка <…> Распоясовцы, думая «Наше дело верное!», как могли, упирались, писали прошения, отправляли в инстанции ходоков, требуя «не лишать их живота» и «уважить сиротские слезы», но в очередной раз являлся представитель власти, исправник или становой, и объявлял: «На основании тома, статьи и на основании статьи… тома… уложения… и по случаю пятнадцатого примечания к тому… статье… и параграфу… определено: объявить крестьянам деревни Распоясово, что просьба их возвращается без последствий за пропущением срока и «постановление» входит в законную силу…»

Постановление требовало, чтобы распоясовцы сделали все добровольно, не только переселялись, но и разобрали своими руками собственные дома и хозяйства. Распоясовцы, понятно, отказывались: «Время теперь не прежнее!..»

«И как только эта мысль о правде вступает в головы распоясовцев, – говорит Успенский, – остолбенение их тотчас же заменяется жаждою борьбы в сотни раз сильнейшею той, которая двигала ими в первых двух попытках. – Али правды нет на свете? – гремит «коновод», вдруг взявшийся незнамо откуда. – Подымай, ребята, последними животами!.. Все одно помирать! Этот момент в жизни распоясовцев был полон таким удивительным самоотвержением, какое бывает только в самые решительные минуты. Выворотив все, что «оставалось», «выпустив последний дух», распродав «коровенок, овчонок», распоясовцы стали доходить до Москвы, которая казалась им выше губернского города, стали доходить в Петербург, после того как Москва «просолила дело». И когда в Петербурге тоже оказалось что-то плохо, то, воодушевившись мыслию, что Петербург сошелся не клином, стали распоясовцы достигать до сената и т. д., пока не уперлись в пересылочную тюрьму. Но покуда шли эти расспросы, покуда распоя– совские мужики медленно шли и перевозились по этапу домой, сроки все были пропущены окончательно и безвозвратно, и при наступлении осени уездный исправник, явившийся в деревню на тройке собственных лошадей, с колокольчиком и бубенцами, очень коротко и просто объявил, что с завтрашнего дня распоясовцы должны переселяться. Он прочел им все бумаги, которые когда бы и куда бы то ни было подавали распоясовцы, прочел решение по этим бумагам, прочел решение по бумагам петербургских ходоков и повторил, что после всего этого разговаривать нечего. Если же, прибавил он, распоясовцы по-прежнему будут упорствовать, то переселение будет сделано полицией на их счет, что рабочих теперь – сколько угодно». И на следующий день, с восходом солнца, восемьдесят человек народу, собранного со всех окрестных деревень, пришло в Распоясово.

– Вы что, ребята? Здорово! – спрашивали распоясовцы.

– Здравствуйте! Да вот нанялись…

– На пересел, вишь, сгоняли…

– Али это нас разорять пришли?

– По делам так, что вроде как – вас!

– Ни-ча-во!

– Нам что же? Восемь гривен в день!.. Суди сам!

– Цена хорошая!..

– Наше дело, сами знаете, чай…

– Так-то так! По восьми гривен?..

– По восьми…

– Шабаш, значит!..

Это событие сразу разрушило все распоясовские надежды. В довершение беды скоро вслед за рабочими приехал исправник и подтвердил, что рабочие наняты на счет распоясовцев, и если поэтому распоясовцы добровольно не исполнят того, что следует им исполнить, то рабочие сейчас же приступят к делу. Минута была тяжелая для распоясовцев. Надежды и мечты были разрушены окончательно; они ничего не могли сообразить в виду очевидности их неудачи, и, вместо того чтобы негодовать, шуметь и буйствовать, чего так ожидал исправник, они совершенно ослабли духом, отчаялись, впали в глубоко-упорную апатию. «Помереть!» – было единственным желанием почти всех распоясовцев, а фразою: «нам легче помереть» – они отвечали на новые бесконечные доказательства безрассудности их упорства и окончательно проиграли дело. Истощив все усилия в борьбе с этим окаменелым состоянием народа, исправник скомандовал наконец:

– Ломай!

Рабочие принялись за дело. Три недели шла ломка распоясовских дворов; три недели над деревней стояла пыль густым облаком от развороченной соломы крыш, разломанных печей; три недели от Распоясова тянулись возы с бревнами, с рамами, с досками от крыш, с оторванными дверями и проч. и проч. Исправник ходил весь черный от пыли и еле таскал ноги от усталости. Он совершенно охрип, так много было работы.

Распоясовцы молча, словно каменные статуи, смотрели на это разрушение. Они действительно как бы окаменели, ничего не ели, не слыхали и не видали.

– Прими ребенка-то, сумасшедшая! – кричал исправник распоясов– ской бабе. – Ведь убьет! Дура этакая! видишь, стропило падает!..

Баба стоит и не слышит, и только бог спас ребенка: стропило упало рядом с ним.

– Ишь! – буркнул распоясовец, глядя, как бревно проносилось над ребенком.

В другом месте никто не тронулся с места, когда среди разрушающегося дома раздался раздирающий женский крик. Оказалось, что там лежала беременная женщина в последних муках…

– Православные! – обращались рабочие к распоясовцам: – помогите старичка снять с печи, что вы столбами-то стоите? Дьяволы этакие!

И на это приглашение никто не отвечал: всем было «все равно», все были словно каменные. Чрез три недели Распоясово представляло такой вид: груды содранной с крыш соломы валялись на тех местах, где прежде были дома, амбары, сараи; от домов остались завалинки, от погребов – ямы, от сараев кое-где торчали столбы. И среди этих груд соломы без призора бродила скотина, тщетно взывая к какому-нибудь вниманию хозяина; в этой же соломе возились дети и спали родители, не раздеваясь и не переменяя белья и одежды с первого же дня разорения деревни. Что они ели? отвечать трудно; хлеба они не сеяли и не собирали. На берегу реки кое-где виднелись вырытые в земле печи, по временам дымившиеся, около которых возились женщины. Распоясовцы не шли на новые места и держались по-прежнему убеждения, что «лучше помереть».

Настали осенние дожди… Распоясовцы сказали себе:

– Ну, робя, тепериче чистая приходит наша смерть! Отдавай, ребята, богу душу… Помирай!

И все-таки не шли со старых мест. Вместе с больными ребятами мокли они в мокрой соломе, в ямах, оставшихся после погребов и выломанных печей.

И действительно стали помирать…

Наконец всех их отдали под суд».

И вот в минуту, грозившую распоясовцам крайней нищетой, появился вместе с управляющим Иван Кузьмич. Успенский хроникален: «Они, очевидно, объезжали и осматривали округу. Иван Кузьмич просто и прямо оценивал, что чего стоит, и скоро стало известно, что купец снял у барина все – и лес дремучий, и реки, и поля, все-все до нитки. Скоро новораспоя– совцы узнали, что и их Иван Кузьмич тоже снял, всех до единого: «полтина в сутки пешему и рубль конному»; «кто хочет по этой цене идти на станцию за пятнадцать верст принять оттуда паровик – иди». Такова была прокламация Ивана Кузьмича к народу. «Человек-полтина» – вот суть теории, принесенной им в распоясовскую среду. Тут не предполагалось никаких рассуждений о том, что – наше, что – ваше. Насчет каких бы то ни было «правов» тут разговору быть уже не могло. Просто: хочешь полтину – иди, не хочешь – не надо. Все это потерявшему внутренний смысл распоясовцу было как нельзя лучше по душе: у него после полного нравственного разгрома оставались целыми руки, ноги, мускулы и желудок. Иван Кузьмич только того и требовал, назначив желудку полтинник в сутки и самое главное – водку.

Масса распоясовцев, превращенных уже в полтинники, сводила лес самым усердным образом, превращая в сажени, в срубы и т. д. С треском валились деревья, громко разносились песни, звон пил и стук топоров, и вечером, когда все это замолкало, начинал гудеть и дрожать от плясу, брани и драки выстроенный Иваном Кузьмичом из этого же лесу кабак.

Иван Кузьмич, после того как исчез лес, напал на камень и стал рыться за ним в глубь земли, таскать его оттуда и продавать до тех пор, покуда не вытаскал весь и покуда вырытые им пещеры не обвалились и не задавили несколько десятков человек. Тогда оказалось, что и железа в этих местах видимо-невидимо! Иван Кузьмич принялся за железо. Рыл, вывозил и продавал, а деньги возил в банк и получал книжки чеков. Шумела мельница, стучали толчея (малые мельницы) и крахмальный завод. Иван Кузьмич все скупал, все молол, толок и продавал. Тысячи народу копошились на фабрике, на заводе. Сюда была согнана вся распоясовская округа – по рублю, по полтиннику, по четвертаку, и даже самые маленькие мальчики и девочки могли зарабатывать по гривеннику в день, занимаясь щипаньем корпии, которую доставляли из больниц в гною и крови и которая шла на бумажный завод. Все было поставлено к делу и оценено».

Иван Кузьмич поселился в центре фабричного поселка, за всем наблюдая из окон маленького домика, все совершалось согласно плану, однако, заглянув во внутренний мир делового человека, Успенский сообщает: «А чего-то – это Иван Кузьмич чувствовал постоянно как будто ему и недоставало. Несколько раз мысли его останавливались на женитьбе. Но, подумав хорошенько, он находил, что это – чистая глупость… Поэтому-то и теперь он решился отделаться от скуки так, как отделывался обыкновенно. Позвал лакея и велел подыскать ему бабу. Лакей сообщил, что подходящая есть на толчее, но…

– Муж с ей…

– Сунь ему зеленую! <значит, трешку>

Лакей отправился на мельницу. И замужняя пошла? Пошла?! Побежала, с малолетним дитем на руках! «Сама она про себя знает, что цена ей ничтожная, что хватает только кормиться… Что же она скажет своему мальчишке? Что же может выйти из него кроме человека, который нужен в делах Ивана Кузьмича как сила, как дрова, как тряпки?» – Успенский заканчивает рассказ.

* * *

Когда взялся я перечитывать Бальзака, воссоздаваемое им стало перекликаться с происходившим в нашей стране, нам прежде неведомым: власть денег, мир биржи и банков, судов и преступности, неразлучной с развратом и действующей на всех этажах, сверху донизу (правда, это было картинно представлено в «Русской красавице» Виктором Ерофеевым). Само собой, резонировали населявшие мир Реставрации человеческие типы, двойники которых вдруг возникли и размножились у нас: приличный фасад и зверская хищность натуры.

Перечитывая Глеба Успенского, чувствуешь себя как дома (уж если воспользоваться словами Гегеля об Античности) – всё узнаваемо, всё то же тогда и теперь, только степень злободневности меняется от явления к явлению: пережили бы до Октября и не надо мудрить задним числом.

«Книжку чеков» я пречитывал в день московских протестов, и слова Успенского оказывались созвучны тому, что слышал я с экрана компьютера: на основании законов из такого-то тома и согласно такой-то статье протестующим возвращали их требования без последствий… Слова и действия властей не обнаруживали никаких сомнений в том, что их дело настоящее, слышались утверждения, знакомые распоясовцам: страна должна быть обязана властям благодарностью за то, что отпускаются средства на общую пользу, и делается это не из личных выгод, а ради того, чтобы дать хлеб другим, нет властям надобности ни лгать, ни бояться разоблачений, всё делается на законном основании, а если с нищими не поделилась всё богатеющая и богатеющая власть, то ведь нищие сами виноваты – недоимщики набрали кредитов, наделали долгов, не подумав, кто станет за них расплачиваться.

Чем отвечали постсоветские нищие? Как распоясовцы, смотрели словно каменные статуи на это ограбление, не понимая, кто в самом деле виноват, и ничего не предпринимая. Двойное бессилие верующих в батюшку царя.

Доколе?

2019

Невидимое Солнце

Последнее слово Брата Сашки

Мой брат, астрофизик Александр Михайлович Урнов, сотрудник Физического Института им. Лебедева, провел семинар со своими студентами в Физико-Техническом Институте. Участник семинара Тарас Могилюк заснял занятие видеокамерой и поместил в Интернет (Урнов А.М., 07.10.2009 Youtube) С докладом о своих исследованиях солнечной атмосферы брат готовился принять участие в конференции, но имя докладчика пришлось обвести в программе траурной рамкой.

Речь пойдет о внеатмосферной астрономии Солнца, т. е. исследовании невидимого глазом электромагнитного излучения его атмосферы в рентгеновской и ультрафиолетовой области длин волн, несущую информацию о строении и многочисленных процессах, связанных с преобразованием магнитной энергии в тепловую и другие ее формы – ударные волны, излучение, корпускулярные потоки. С наступлением космической эры с помощью земных спутников, ракет и других космических станций было открыто множество новых удивительных явлений солнечной активности от мощных рентгеновских вспышек, «джетов», «пауков» и других «транзиентов» до гигантских «выбросов корональных масс». С наступлением «золотого века» т. н. изображающей спектроскопии – метода исследований, основанного на достижениях современных технологий, удалось «увидеть» сложную сильно неоднородную и весьма динамичную структуру солнечной атмосферы. Пространственные размеры обнаруженных во внеатмосферных экспериментах магнито-плазменных образований меняются от тысячной доли до десятков радиусов видимого солнечного диска, а временные масштабы их «времени жизни» составляют шкалу от секунд до десятков часов и более. Физические характеристики плазмы также претерпевают колоссальные изменения на расстоянии много меньше солнечного радиуса. Температура растет – от тысяч до десятков миллионов градусов Кельвина, плотность убывает на много порядков, магнитное поле уменьшается в тысячу раз. Такие масштабы и экстремальные условия существования, характерные для космической плазмы, приводят к возникновению нестационарных процессов, природа и механизм развития которых остается в большой степени загадочными. Самые простые «детские» вопросы: «отчего дует солнечный ветер» или «почему солнечная корона такая горячая» до сих пор остаются не решенными, тесно связанными с фундаментальными проблемами современной астрофизики. Процессы накопления и выделения энергии во время вспышечных и других эруптивных явлений, нагрев «корональных петель» и возможное возникновение в них «шторма нановспышек» являются предметом интенсивных исследований и споров как экспериментаторов, так и теоретиков, работающих в области физики солнечной плазмы. Об этих и многих других, обнаруженных в самое последнее время, удивительных и загадочных свойствах «невидимого Солнца» пойдет речь.

Доктор физико-математических наук А.М. Урнов

07.10.2009

Час покаяния

«Стал я вспоминать лекции мидиевиста Сказкина и древника Ржиги»

(См. наст. изд. том 1, стр. 505)

Читаю «Избранные труды» С.Д. Сказкина. Многое я когда-то слышал от него и… не слушал. «Утверждение, что в странах Запада, где спонтанное развитие хозяйства шло от феодализма к капитализму, увеличились размеры личной свободы, остается непоколебленным…» Как интересно! До чего важно! Но мне, при моей крайней занятости, было не до перехода от феодализма к капитализму. И сквозь толщу веков увеличение размеров личной свободы не находило отклика в моей душе. А ведь только подумать: «Промежуток между XII и XIV вв. был временем постепенного личного освобождения крестьян во Франции, Англии, Западной Германии, Италии, Испании и других странах».

Мне кажется, я по-прежнему слышу профессора Ржигу, излагающего «Повесть о Петре и Февронии». Не помню, что он излагал, но, читая «Историю Древней Русской литературы» Н. К. Гудзия, нахожу ссылки на моего наставника, который, оказывается, выдвигал идею «о принадлежности окончательной литературной обработки повести в XVI в. писателю эпохи Грозного Ермолаю Еразму». Атрибуция спорная, но какие имена и какие времена, если вдуматься! Петр и Феврония, не мысля пережить друг друга, покидают сей мир одновременно и не разлучаются после смерти. Популярность повести была столь велика, что дошла до нас в ста пятидесяти списках. До меня повесть не дошла, когда суть её, в том числе, политическую (козни бояр!), мне старались втолковать многознающие умы.

2020

Примечания

1

Актеры при виде меня говорили: «Ты же будущий миллионер!». В школьном возрасте походил я на молодого Сталина, и актерская логика была такова: станут снимать о вожде многосерийный фильм, без меня не обойдутся. Но обошлись без самого Сталина. А теперь я и на себя непохож.

2

Аза Йозельсон, из семьи Ковенских канторов, эстрадный певец и актер, аналог Леонида Утесова. Тот и другой пели «Дунайские волны», слова разные, та же манера исполнения.

3

К. Аренский. Письма в Холливуд. По материалам архива С. Л. Бертенсона. Монтерей: Аренсбургер, 1968, С. 231.

4

Мы с Костей Каллауром и Соней Митрохиной решились нарушить авторскую волю и пару рассказов в сборник включили. См. Андрей Седых. Далекие, близкие. Составление и подготовка текста проф. К. Каллаура. Москва: «Московский рабочий», 1995. Редакторы С. Митрохина и Р. Волкова.

5

Непосредственное впечатление я проверил сорок лет спустя, когда в собрании очерков Гора Видала прочитал его эссе «Кто же делает кино?» (“Who Makes the Movies?”, 1976) Из этого очерка следует: взыскующие признания кинематографисты делают фильмы в первую очередь и даже преимущественно для кинематографистов, в их старательно построенных картинах главное почерк режиссера, фирменный знак творца, подпись художника, как на полотнах авангардистов. Сам Гор Видал, известный прежде всего как автор исторических романов, работал в Голливуде и по его сценариям были сделаны фильмы, имевшие успех у зрителей (скажем, «Лучший кандидат»), но не всегда принятые кинокритиками.

6

Дмитрий Щеглов. Чапаем заклейменный. Опубликовано: 1-го Января 2004 09:00. 07140 «Совершенно секретно», No.1/176.

7

Майя Коренева (1936–2016), моя сокурсница, посвятила свою жизнь изучению О’Нила, выучила его пьесы наизусть и прочла о нем всё доступное, горьковский фон в его пьесах для неё несомненен («История литературы США». т. шестой, часть 2, С. 395, 428) Во время американских гастролей Художественного театра в 1923 г. Юджин О’Нил мог видеть мхатовскую постановку «На дне». Тогда же был издан сборник переводов тех пьес, которые МХАТ показывал в Театре Эл Джолсона.

8

Б. Алперс. Театральные очерки, том второй, С. 299.

9

К тому же любителя верховой езды, но не попалось мне никаких сведений, чтобы Рахманинов ездил верхом в Америке: слишком хлопотно и накладно содержать верховую лошадь. Что верховая езда! Он за рубежом почти не сочинял новой музыки, многое ему пришлось разучивать и готовить для концертной деятельности, – об этом в документальном фильме рассказывает его племянница, сотрудница биологической лаборатории в Cold Spring Harbor.

10

Из дневника С. Л. Бертенсона по кн. К. Аренский, Письма в Холливуд, Монтерей: Издание Аренсбургера, 1968, С. 113.

11

В серии лекций «Древний мир и мы» Фаддей Зелинский мимоходом упомянул о том, что герои греческой мифологии, «прошедши через горнило всемирной истории […] потеряли то случайное и условное, то земное, можно сказать, которое им было свойственно вначале». Стоило ему задержаться на «земном» начальном, и весь курс, пожалуй, пришлось бы читать иначе, ибо по ходу курса Зелинский характеризует Ахилла и Эдипа, Антигону и Медею такими, какими они стали, пройдя «через горнило всемирной истории», а не такими, какими они были изначально. См. Ф. Зелинский. Из жизни идей. Петроград, 1916, том 2, С.82. Репринтное изд. «Ладомир», 1995.

12

Frederick Hartt. Art. History of painting, sculpture, and architecture. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 3rd. ed. 1989, p. 138.

13

Margaret Talbot, “Color blind”, The New-Yorker, October 29, 2018, pp. 44–51. В содержательной и хорошо написанной статье озадачивает описательная деталь, не имеющая отношения к теме статьи, но, надо сказать, подобные описания попадаются в самых различных статьях – внешность и одежда собеседника автора, в данном случае – университетского профессора, ведущего курс античного искусства: «Ему сорок пять лет, он высок, худощав, на нем модный темного цвета костюм и узкий цветастый галстук» (р.49) Какое отношение фасон и цвет костюма, а также форма и расцветка галстука имеют к раскраске древних статуй? Но те же детали попадаются почти непременно без всякой видимой связи с каким угодно текстом: одержимость бытом, хотя в глазах наших соотечественников американский быт налажен настолько, что его можно не замечать. Однако студенты, слушавшие у моей жены курс «Американский и русский роман», выразили ей претензию, что она вела занятия в одном и том же платье два дня подряд! Очевидно, следовало демонстрировать, что у неё ещё немало платьев, ведь бутлегер Джей Гэтсби, пробиваясь на вершину социального успеха, считал нелишним похвастаться количеством рубашек.

14

Джон А. Гобсон. Развитие современного капитализма. Машинное производство. Москва-Ленинград: Госиздат. 1926, С. 77.

15

См. В. Ермилов. Толстой-художник и роман «Война и мир», Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1951; Он же. «Толстой-романист. «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение». Москва: «Художественная литература», 1965.

16

П. В. Палиевский. Русские классики. Опыт общей характеристики (1987).

17

Всеволод Александрович Келдыш считал, что «Художественный театр помог отдалению от Чехова». См. его кн. «Русский реализм начала ХХ века», Москва: «Наука», 1975, С. 190.

18

См. Станислав Куняев. «Любовь, исполненная зла». Москва: «Голос-пресс», 2012. Ахматовскую строку Станислав Куняев сделал названием своей книги о поэтах Серебряного века, в книге нет ссылок на Чехова, но читатель и сам вспомнит записанные Буниным разговоры с Чеховым: «– Никаких декадентов нет и не было, – безжалостно доконал меня Чехов. – Откуда вы их взяли? Жулики они, а не декаденты. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не “бледные”, а такие же, как у всех, волосатые. […] – Какие они декаденты! – говорил он. – Они здоровенные мужики, их бы в арестантские роты отдать…» Бунин И. А., Воспоминания. Окаянные дни: повести, рассказы, воспоминания, М., «Эксмо-Пресс», 2001 г., С… 506. В том же духе Чехов высказывался в разговорах с Тихоновым-Серебровым.

19

Из книги А. П. Скафтымова «Нравственные искания русских писателей» (1972).

20

Prince Kropotkin. Ideals and Realities in Russian Literature (1905). New York: Knoph, 1915, p. 316.

21

Леонид Миронович Леонидов. Воспоминания, статьи, беседы, переписка, записные книжки. Сост. В. Я. Виленкин. Москва: «Искусство», 1960, С.451.

22

Об этом конфликте удалось мне упомянуть в статье «О правах прошлого», опубликованной в журнале «Москва», 1968 г., № 4. Статья вошла в коллективный, составленный Анатолием Ланщиковым сборник «Жить страстями и веяниями времени» (Москва: «Молодая Гвардия», 1970).

23

Из романа Герхарди «Тщета» (1922) – Россия времен Революции и Гражданской войны глазами англичанина, оказавшегося в окружении русских людей, которые рассуждают и ведут себя словно персонажи чеховской пьесы. См. William Gerhardie. Futility. New York: New Directions, 1991, pp. 12–13. За инсценировку этого романа мхатовская постановка «Трех сестер» оказалась принята американцами во время первых заокеанских гастролей Художественного театра в 1923 г. Такого столь же понятного и плодотворного заблуждения русские читатели не испытывали с тех пор, когда прочли первые переводы Диккенса и решили, что это обратный перевод на русский английских переводов каких-то неизвестных творений Гоголя. Герхарди своими глазами видел, как русская жизнь подражала чеховскому искусству, он почувствовал злободневность чеховской драматургии в то время, когда соотечественникам Чехова, смотревшим все те же мхатовские постановки, уже кстало казаться, будто меланхолия и бездействие отжило своё. Причем, об упадке интереса в посреволюционные годы к чеховским спектаклям Художественного театра прочитал я в трудах того же знатока, который остался недоволен поставленным по Чехову американским студенческим спектаклем и моим несогласием с ним, знатоком, государственным человеком, отвечавшим за свои слова.

24

Юрий Андреевич Урнов (р. 1976), театральный режиссер и педагог, окончил Российскую Академию Театрального искусства, делал постановки в России и за рубежом. Преподает на театральном факультете Университета Тау-сона (Балтимор, штат Мериленд), как режиссер работает в театральной компании «Мохнатый мамонт». За свои спектакли получил от театральной критики звание духовидца.

25

См. Борис Парамонов, Иван Толстой. Бедлам как Вифлеем. Беседы любителей русского слова. Москва: Издательский дом Дело, 2017, С. 193–194.

26

«Вещество существования» – Проблемы художественной формы социалистического реализма в 2-х тт. Том 2. Внутренняя логика и художественная форма, Москва, Наука, 1971.

27

Борис Парамонов даже называет Платонова мизогином, женоненавистником («Бедлам как Вифлеем», С. 183). Как ни называй, бесполость сказывается.

28

Herman Ermolaev, Censorship in Soviet Literature, 1917–1991, Princeton: Rowman Publ. 1997, P. 51.

29

Создатель Братца Кролика на русском языке и переводчик «Дымки» Виля Джемса. Отец рецензировал ковбойскую повесть в 30-х годах, мне удалось «Дымку» переиздать в 60-х.

30

Мысль возникла у Кеннана, когда он служил Советником в московском Посольстве США, и была продиктована заботой о своих детях, которых он хотел «изъять из колыбели роскоши, чтобы эта роскошь не разложила их, прежде чем они вырастут» («grow up in this cradle of luxury that corrupted and demoralized them before they even reached maturity», Harper’s April, 2014, p. 87) Замысел не осуществился, потому что когда Кеннан стал Послом, он был выслан как persona non grata за вмешательство во внутренние дела страны. Истинных причин опалы нам не дано знать, но в мемуарах Кеннан рассказывает, что в свободное время его любимым занятием, когда он находился в послевоенной Москве, было совершать длительные походы по городу и в пригороде «в поисках старинных церквей». За город американский дипломат ездил с Белорусского вокзала на поезде и невольно оказывался в гуще советских людей. Профессионально, как славист, зная русский язык, американец слушал их разговоры. Действительно, чего, бывало, не наслушаешься – те набитые пассажирами и движимые паровозом пригородные поезда и я помню. George E. Kennan. Memoirs. 1925–1950. Boston: Little, Brown, 1967, p. 191–195.

31

В доме Печерина, возможно, жил Арнольд Ильич Гессен, журналист, взявший в свое время интервью у сына Пушкина, а в наше время обретший необычайный успех легкочитаемыми книгами о Пушкине. О доме говорю предположительно в силу недоразумения. Встретились мы с Арнольдом Ильичем и обменялись начавшими входить в наш деловой обиход визитными карточками. Продолжили разговор и, прийдя домой, я достал из кармана… Оказалось, мы так увлеклись, что каждый положил себе в карман свою собственную визитку. Среди прочего Гессен мне сообщил, где он живет, в хорошо мне знакомом месте на углу Палашевского переулка, но его точного адреса я так и не узнал.

32

Андрей Платонов, Величие простых сердец, Москва: «Московский рабочий», 1976, С. 380–382.

33

См. в кн. Шервуд Андерсон, Кони и люди, Москва-Ленинград: Госиздат, 1927.

34

См.: Конст. Симонов, Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. Под ред. Л. И. Лазарева. Москва, «Книга», 1990, С. 100–101.

35

Написано задолго до издания писем Платонова. Из обширного комментария в этой фундаментальной книге следует, что Щербина высказался за публикацию рассказа «Семья Ивановых» в апреле 1946 г., «окончательное решение» о публикации рассказа было принято 11-го ноября. Рассказ появился в октябрьском-ноябрьском номере, № 10–11, отправленном в набор при редакторстве Щербины и вышедшем при его номинальном редакторстве. Главным редактором «Нового мира» Симонов стал «в конце года» (См. Андрей Платонов. «…я прожил жизнь» Письма [1920–1950], Москва: АСТ, С. 591, 640).

36

Решаюсь разграничить модернизм и авангардизм. Лифшиц считал разграничение излишним, однако, мне кажется, разница все-таки есть: модернизм – агностицизм и пессимизм, авангардизм – эпатаж.

37

Удивительная книга, упоминания которой я не нашел даже у всезнающих специалистов ранга Елистратовой. Конечно, я бы понятия о книге не имел, если бы в Адельфи не разрешили мне забирать изъятое из университетской библиотеки за отсутствием спроса. Буквально с пола, привлеченный названием, я подобрал «Историю художественной прозы» Джона Данлопа, вовсе не историка литературы, юриста по образованию, шерифа по службе. Книга впервые вышла в 1815 г., была два-три раза переиздана, о книге забыли до начала следующего столетия, когда вышло её дополненное издание в двух томах, этот двухтомник и достался мне: John Colin Dunlop. History of Prose Fiction. Revised by Henry Wilson. Vols. I–II. London: George Bell, 1906.

38

«Другая книга Джеймса Джойса» (Иностранная литература, № 12, 1976, С. 187–196).

39

См. Kevin Birmingham. The Most Dangerous Book. The Battle for James Joyce’s Ulysses. New York: Penguin, 2014.

40

Различие между профессиональным пониманием и восприятием читателей/зрителей, ради которых стараются профессионалы, нашел я отчетливо разграниченным в книге по истории цирка, которая, к сожалению, мне сейчас недоступна. Есть цирковые номера, восхищающие циркачей, однако не вызывающие восторга у зрителей. Изобретательность и трудность таких номеров понятна профессионалам и незаметна для зрителей. В книге содержалась трагическая история гимнаста, который с риском для жизни и ради любви проделывал номер, чтобы поразить даму своего сердца, тоже циркачку, однако у зрителей номер успеха не имел, и та, ради которой гимнаст рисковал жизнью, не простила ему неуспеха.

41

И. Б. Роднянская. Движение литературы. Москва: Языки славянских литератур, 2006, т. I, С. 441–442. Роднянская полемизировала с моей статьей «Трудные разговоры о “трудной” литературе», опубликованной в «Литературной газете» (1968) и вошедшей в мой сборник «Пристрастия и принципы» (1991).

42

Richard Ellman, James Joyce, New York: Oxford University Press, 1959, PP. 537, 722, 749–750.

43

Неутихающие споры о высадке на Луне или её не было, исходят из недоразумения, разъясненного Генри Киссинджером и Дональдом Рамсфельдом, их беседа снята на видео и помещена на Интернет. Высадка – факт, но показали не высадку, недостаточно презентабельную, а фильм, снятый в Швейцарии. Однако вместо того, чтобы посмотреть видеозапись, предпочитают спорить, состоялась или нет высадка, словно лучше иметь свое мнение, чем определенное знание.

44

G. S. Smith, D. S. Mirsky: А Russian-English Life, New York: Oxford University Press, 2000.

45

Евгения Казимировна Ливанова записала рассказ Бориса Николаевича, сын воспроизвел запись в кн. Василий Ливанов, Невыдуманный Борис Пастернак. Москва: «Дрофа», 2002, С. 87–91.

46

См. Леонид Миронович Леонидов. Воспоминания, статьи, беседы, переписка, записные книжки, С. 412.

47

Это письмо от 25-го августа 1945 года, ставшее известным недавно, мне удалось прочесть в кн.: Борис Соколов, «Кто вы, доктор Живаго? Тайны романа “Доктор Живаго”» (Москва, 2006, С. 84).

48

Ростислав Юренев. В оправдание этой жизни. Москва: «Материк», 2007, С. 378–379.

49

«Шекспир. Библиография 1748–1962. Сост. И. М. Левидова, Отв. ред. М. П. Алексеев, Москва: «Книга», 1964, С. 84–90.

50

Иван Толстой. Отмытый роман Пастернака. «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ Москва: Время, 2009, С. 113.

51

Cм. «”А за мною шум погони”. Борис Пастернак и власть. Документы, 1956–1972», ред. В. Ю. Афиани и Н. Томилина, Москва, РОССПЭН, 2001.

52

Василий Ливанов. Невыдуманный Борис Пастернак, С. 30.

53

Беседа о «Гамлете» 17 мая 1940 г. – в кн.: Вл. И. Немирович-Данченко. Рецензии. Очерки. Статьи. Интервью. Заметки, 1877–1942, Москва, Всероссийское театральное общество, 1980, С. 327.

54

Василий Ливанов. Невыдуманный Борис Пастернак, С. 30–31.

55

Герберт Маркузе в книге «Советский марксизм» (Soviet Marxism. A Critical Analysis, 1958) упоминает философскую дискуссию, но, к сожалению, внутренних причин атаки на Александрова не вскрывает (у меня переиздание 1961 г. с. 113). Характерно для зарубежных книг о нашей стране: если причины какого-нибудь внутрисоветского конфликта не подходят исследователям для того, чтобы подкрепить их любимую мысль, то исследователи предпочитают причин не доискиваться. Отсутствие поискового энтузиазма особенно заметно, когда речь идёт о преследованиях деятелей искусства и науки: словно истинных причин конфликта и не хотят знать.

56

Однажды, по молодости лет, и я переступил порог научного вертепа, но тут же бежал, чувствуя, что могу попасть в ловушку, откуда уже не вырвешься. Успел увидеть уровень участников – доктора наук. Советский демимонд, как в любой стране, существовал и, подобно советской зубатовщине, это непочатое поле для исследований, и не ради «клубнички», а как теневая сфера, где государственные дела решались оперативно без формальностей и протоколов. А постсоветский разврат наверху посрамит своим размахом не только «Русскую красавицу» Виктора Ерофеева, но и роман Шадерло де Лакло «Опасные связи».

57

Американские профессиональные источники единодушны: трехмоторный биплан Сикорского S-35 являлся фаворитом. Но французская фирма, финансово обеспечившая Сикорскому перелет, посадила за штурвал своего пилота и, вопреки обычаю Сикорского, торопила с пробными вылетами. В результате катастрофы на старте из-за сломавшегося колеса погиб русский штурман Илья Исламов, и не полетел самолет, который по всем показателям превосходил одномоторный моноплан «Дух Сент-Луиса» Линдберга, тому оставалось выиграть без соперников. Напоминает катастрофу в Орли, которую при странных обстоятельствах потерпел наш сверхзвуковой лайнер. Два урока истории подтверждают: не надейтесь на игру по правилам, выходя на мировую арену. Мировая борьба требует мировых связей.

58

«Король Лир», IV, 6. Перевод А. Дружинина, в его переводе Толстой, ниспровергавший Шекспира, сделал эту строку названием своего последнего произведения «Нет в мире виноватых». Перевод Михаила Кузьмина «Никто не виноват, никто», перевод Б. Пастернака «Виновных нет».

59

См. Борис Ливанов. Композиция по материалам жизни и творчества. Статьи, письма, воспоминания, Сост. Е. К. Ливановой. Ред. Д. Урнов. Москва: Всероссийское Театральное Общество, 1983, С. 30, 78.

60

Из театра поступил донос: консультировал я «Отелло» с позиций расизма. Упомянул я Киплинга, но дело не в Киплинге и не в «Отелло», стал я критиковать другой мной просмотренный спектакль в том же театре, поэтому испытал на себе символическую несвязанность выражения и сути: расизм – означающее, означаемое – месть за критику. Подметное письмо дисциплинарных последствий не имело, правда, перестали обращаться ко мне за консультациями.

61

Ю. Юзовский. Образ и эпоха. Москва: «Советский писатель», 1949. На первой странице От автора.

62

См. Наша работа над классиками. Сборник статей ленинградских режиссеров. Под ред. А. А. Гвоздева. Ленинград: «Художественная литература», 1936, С. 125.

63

См. в кн. И. Березарк. «Гамлет» в театре имени Ленинградского Совета, С. 9.

64

Ю. Юзовский. Образ и эпоха, С. 22. В 2015 г. на сцене Вахтанговского театра поставили переиначенного «Евгения Онегина», и спектакль вызвал невероятный шум. Спектакля я не видел, удалось увидеть сыну и внучке, однако они не могли мне внятно объяснить, ради чего произведено переиначивание. Кажется, в отличие от продуманного вызова традиции, нынешний вызов был вызовом без продуманности. Мне это напомнило беспричинный протест моих студентов, просто вызов, как принятая манера поведения: мода есть мода вроде специально сделанных дыр на фирменных, дорогостоящих джинсах.

65

См.: Alfred Rosenberg, The Myth of the Twentieth Century, An Evaluantion of the Spiritual-Intellectual Confrontation of Our Age, Torrance CA, Noonetide Press, 1982, P. 392.

66

Вл. И. Немирович-Данченко. Рецензии. Очерки. Статьи. Интервью. Заметки, С. 326–327, 366–367.

67

Василий Ливанов. «Мой отец – Борис Ливанов». Москва: «Алгоритм», 2015, С. 181.

68

Cм. Fred D. Crawford. Richard Aldington and Lawrence of Arabia: A Cautionary Tale, 1998.

69

С нашей легендарной знаменитостью был ещё один характерный опыт. Мне попала в руки работа о языческой славянской мифологии. Автор – сын художника Сорохтина, того, кто продал Чехову Мелихово. Позвонил я академику Рыбакову, Борис Александрович говорит: «Об этой работе я знаю, но сейчас читать её мне нельзя – сам о том же заканчиваю книгу». Тогда я обратился к легендарной знаменитости, опять же при встрече в Библиотеке ИМЛИ: судя по слухам – знаток мифологии. При следующей встрече получаю рукопись обратно – молча отдает. Неловкая короткая пауза. Слышу: «Ничего не могу сказать».

70

Когда мы с Николюкиным осматривали библиотеку Хемингуэя, среди книг нам попалась Оксфордская поэтическая антология, из которой Хемингуэй извлек строку Донна для названия своего романа.

71

Г. М. Кружков в предисловии, см. Джон Донн, Избранное, Москва: «Московский рабочий», 1994, С. 11.

72

«Хроника жизни и творчества А. С. Пушкина», том второй, книга первая, С. 397.

73

«Русское зарубежье» – «круглый стол», за которым высказались Виктор Ерофеев, Юрий Кублановский, Александр Кушнер, Валентина Полухина, и мне дали слово. «Литературная газета», 16.05.90, № 20, С. 6.

74

См.: Partisan Review, 1996, N3, PP. 423–425.

75

Назвал Лаббока и его книгу немецкий литературовед Роберт Вейман, его книга была в переводе издана у нас, однако заглавие «Ремесло прозы» (The Craft of Fiction) оказалось передано как «Искусство вымысла».

76

См.: Partisan Review, 1996, N3, PP. 423–425.

77

Семья. Сборник. Алексей Толстой. «Детство Никиты», Нина Федорова. «Семья». Послесловие Д. Урнова «Преданья русского семейства». Редактор В. Малюгин. Москва: «Роман-газета», 1990.

78

Внутренняя рецензия стала статьей Конрада «Шекспир и его эпоха» в «Новом мире» и затем вошла в его же книгу «Запад и Восток». С этого у Конрада началась переписка с Тойнби. Статья была отмечена на первой странице «Нью-Йорк Таймс», написал о статье владелец и он же Главный редактор газеты. «Сам Сульцбергер!» – поражался Николай Иосифович. Для меня поучительным оказалась очевидная библиографическая несообразность: американская апология статьи Конрада не распространялась на повод для написания статьи. Сульцбергер не упомянул нашу книжку. «Это о вашей книге писал Конрад?» – спросил меня польский литературовед. Когда же я предложил подарить ему книгу, он с усмешкой ответил: «Мне ваша книга не нужна». В очередной раз на собственной шкуре я почувствовал «согласованность культуры» по Ливису: круговая порука мнений, взаимо-апологе-тика, даже сам Шекспир тут не при чем.

79

См. Н. И. Конрад, Избранные труды. Литература и театр, С. 126.

80

Юрий Лотман – Борис Успенский. Переписка. 1964–1993. Сост. О. Кельберт, под ред. Б. Успенского. Москва: Новое Литературное Обозрение, 2008, С. 231.

81

Мой друг сам рассказал мне об этом знаменательном происшествии, поэтому во избежание недомолвок раскрою аноним: Игорь Акимович Полуектов (19371981), физик-теоретик, «предсказал эффект самоиндуцированной прозрачности в полупроводниках». Что это значит, мне понять не по силам, специалисты же считают важным научным достижением. Игоря не забыли до сих пор, однако, отдавая должное его уму и знаниям, неправильно написали его фамилию «Полиевктов» (см. «Я – Физтех. Книга Очерков» Москва: ЦентКом, 1998, С. 273.)

82

«О социально-исторической ориентации писателя» – Контекст-1981, Москва: «Наука». 1982, С. 231–242.

83

Свидетельство очевидца, П. В. Палиевского, можно найти в сборнике воспоминаний «Большой Иван. Книга об И. И. Анисимове». Москва: Издательство «Правда», 1980. Библиотека журнала «Огонек».

84

Здесь и далее по кн. М. М. Бахтин, Литературно-критические статьи. Составители С. Г. Бочаров и В. В. Кожинов. Рецензент Н. К. Гей. Москва, «Художественная литература», 1980.

85

М. М. Бахтин: беседы с В. Д. Дувакиным, Москва: «Согласие». 2002, С. 170.

86

Katerina Clark, Michael Holquist, Mikhail Bakhtin, Cambridge, Mass. Belknap, 1984, P. 101.

87

Из воспоминаний С. Г. Бочарова о разговорах с Бахтиным, опубликованы по-английски в учёных записках Американской Ассоциации Современной Словесности. См. Sergey Bocharov, “Conversations with Bakhtin,” PMLA. 1994, October, #5, P. 1021.

88

Ср. «КАРНАВАЛИЗАЦИЯ – семиотическая теория карнавала, изложенная М. М. Бахтиным в его книге о Рабле (1965). […] Смысл концепции Бахтина в том, что он применил понятия карнавала, ежегодного праздника перед великим постом, ко всем явлениям культуры Нового времени» (В. Руднев. Энциклопедический словать культуры ХХ века. Ключевые понятия и тексты. Москва: АГРАФ, 2001, С. 173).

89

Caryl Emerson, The First Hundred Years of Mikhail Bakhtin, Princeton: Princeton University Press, 1997, P. 3. «Первое столетие Бахтина» – научная монография с мемуарными вкраплениями.

90

По кн. Н. М. Бахтин, Статьи. Эссе. Диалоги. Составление С. Р. Федякина. Редактор А. Е. Махов. Москва, «Лабиринт», 1995.

91

Fania Pascal. Wittgenstein. A Personal Memoir, Encounter, August 1973, p.24.

92

Когда я это писал, то, опасаясь навредить ему, не называл философа, который обратился ко мне с вопросами касательно «Опыта о разуме», философ переводил этот поэтический трактат Александра Поупа. Философу я мало чем мог помочь, зато он мне помог понять немало. Теперь я могу его назвать: Александр Леонидович Субботин (1927–2017).

93

Katerina Clark, Michael Holquist. Mikhail Bakhtin, p.20.

94

Екатерина Ричардовна Сквайрс, тогда жена, теперь вдова Брата Сашки, филолог-германист, профессор Московского Государственного Университета, исследователь ею же найденных Новгородских материалов. См. Е. Р. Сквайрс, «Ганза и Новгород: языковые аспекты исторических контактов» (2005).

95

«Начиная с 1930 года, когда вышел его главный труд «Колесование огнем», он [Уилсон Найт] стал выпускать книгу за книгой, в которых рассматривал каждую пьесу Шекспира как поэтическую метафору, развернутую в пространстве и заключавшую в себе метафизическое “глубинное значение”» (А. В. Бартошевич. Шекспир. Англия. ХХ век, С. 205) На Стрэтфордской конференции, которая была парадом шекспироведения, Уилсона Найта не оказалось. Самарин спросил, где же он, ему ответили: «Уилсон Найт – не Довер Уилсон, это – сказочник». Впоследствии я прочел книгу Найта и даже услышал его голос. Попалась мне магнитофонная пленка, обнаружилась в колледже, где работала моя жена. Ей, как положено, предоставили кабинет, в кабинете – письменный стол. Кабинет освободился, потому что преподавателя попросили уйти: кабинет им использовался не по назначению, за письменным столом, точнее, на столе он занимался… сексом со студентками. Кабинет стал вакантен. Но жена отказалась сидеть за столом неправедного пользования. Удаляя секс-агрегат, я обнаружил в ящике стенограмму выступления Уилсона Найта в том же колледже. Выступление устроил профессор, который за столом не писал и не читал, он же был с Уилсоном Найтом в дружеских отношениях. А в библиотеке нашел я фонограмму вступления и услышал, как Уилсон Найт рассказывает сказки, иногда занимательные.

96

Литературная энциклопедия терминов и понятий. Гл. редактор А. Н. Николюкин. Москва, «Интелвак», 2003, С. 154.

97

W. Dibelius, Englische Romankunst, Berlin, 1910; Charles Dickens, Lpzg-Berlin, 1910. Главы из этих книг вошли в сб. «Проблемы литературной формы» под ред. В. М. Жирмунского, Ленинград, Academia, 1928, стр. 133–147.

98

Bakhtin M. M. The Dialogic Imagination. Four Essays. Ed. Michael Holquist. Tr. Caryl Emerson and Michael Holquist. Austin: University of Texas Press, 1990, P. 416.

99

См. в моей книге «Литературное произведение в оценке англо-американской “новой критики”» Ответственный редактор А. С. Мясников. Редактор издательства Е. И. Володина. Москва: Издательство «Наука», 1982, С. 180–186.

100

В обзоре работ по Достоевскому – “A Sketch of the History of Dostoevsky Criticism (Rene Wellek, Discriminations, New Haven, Yale University Press, 1970, P. 310).

101

Цит. по изд. Аполлон Григорьев, Воспоминания. Подготовил Б. Ф. Егоров, Ленинград: «Наука», 1980, С. 292–293.

102

Допускает, рассуждая о Достоевском, Юрий Карякин. См. его кн. Достоевский и Апокалипсис, Москва: Фолио, 2009, С. 546.

103

Из книги «Праздник, который всегда с тобой», цит. по изд. Ernest Hemingway on Writing. Ed. Larry W. Phillips. New York: Scribner’s, p. 100.

104

Ф. М. Достоевский, Письма, т. 30 (2), № 817.

105

См. Протоиерей Дмитрий Григорьев, Достоевский и церковь. У истоков религиозных убеждений писателя. Москва: Издательство Православного СвятоТихоновского Богословского Института, 2002, С.80.

106

Эти заметки были в прошлом большей частью написаны, вошли в книгу «Литературное произведение в оценке англо-американской “новой критики”». Те же соображения я высказал в 1994 г. на конференции американского Общества по изучению повествовательной поэтики.

107

Морис Каулинг (1926–2005), профессор и член совета «Петродома», старейшего кембриджского колледжа, историк философской, преимущественно религиозной мысли – лишь после его кончины я узнал, что он считался в Англии крупнейшим из консервативных умов, повлиявшим на целое поколение. По мнению Мориса, истинный консерватизм погубил Черчилля, ибо придерживался не при-ципов, а честолюбивых амбиций. Крайностей Каулинга, сводившихся к правилу «Держать и не пущать», пугалась даже Маргарет Тэтчер, но испытала его воздействие. Морису я представился как тоже консерватор. «У нас с вами разные консер-ватизмы» – ответил Каулинг вполне дружелюбно и вместе с тем жестко. Мы с ним оказались вместе в Адельфи Олин-профессорами, жили соседями, напару отдыхали. «Я много не пью», – говорил Морис, что обличало чрезвычайно либеральное отношение крайнего консерватора к мерам объема живительной влаги.

108

В первом томе своего собрания сочинений Лифшиц называет «Советскую философию» Соммервилла, где на него сделано достаточно ссылок, а также перечисляет издание переводов своих работ в странах социалистического лагеря. Но я составлял свою справку, когда социалистического лагеря уже не было, не было ссылок на Лифшица и в книге «Советский марксизм» Маркузе.

109

Переходу американской интеллигенции слева направо посвящена целая библиотека. Помимо уже названных перечислю ещё некоторые книги. Кристина Стансел. Американцы времен модерна. Богема Нью-Йорка и сотворение нового века (Christine Stansell. American moderns. Bohemian New York and the creation of a new century, 1966), Уильям О’Нилл. Лучший мир. Глубокий раскол. Сталинизм и американская интеллигенция (William l. O’Neill. A better world. The great schism: Stalinism and the american intellectuals, 1982), Александр Блум. Блудные сыны. Интеллигенция Нью-Йорка и их мир Alexander Bloom. Prodigal sons. The New York intellectuals and their world, 1986), Том Бендер. Сознание Нью-Йорка. История духовной жизни Нью-Йорка с 1750 г. до начала нашего времени (Thomas Bender. New York intellect. A history of intellectual life in New York City, from 1750 to the beginnings of our own time,1992)

110

Свои воззрения на воспитание Лифшиц изложил в полемике, таков был его жанр. Поводом послужили суждения сотрудника ИМЛИ о «жизни в мифе», которые М. А. нашел дилетантскими. См. «Античный мир, мифология, эстетическое воспитание», Мих. Лифшиц. Собрание сочинений, том III, С. 336–429.

111

«Мы знаем, что экономическое развитие современного мира опровергает целый ряд положений Маркса» – пишет Альбер Камю. Нет, не опровергает, если на развитие взглянуть как на длительный и незавершенный процесс, подобный эволюции. Во времена Камю могло показаться опровержением относительное благополучие рабочего класса – возникновение так называемой «рабочей аристократии», вроде бы исчезновение пролетариата, но к нашему времени совершился и назревает кризис за кризисом, богатые богатеют, нищие беднеют, все идет, как шло, в мировом экономическом развитии, к которому и мы подсоединились, в согласии с основными постулатами марксизма, что, кстати, всё чаще и чаще мелькает в Западной печати. Трактат Камю «Человек бунтующий» я читал в английском переводе, см. Albert Camus. The Rebel. Fn Essay on man in revolt. Tr. Anthony Bower. New York: Vintage Books, 1960, p. 212.

112

Буквально «учредиловка» от нем. Grunder, учредитель, по существу строительство на песке. «Грюндерство сопровождается созданием в спекулятивных целях дутых предприятий, а также биржевой игрой и другими мошенничествами. Финансовая олигархия при помощи и зачастую при непосредственном участии, буржуазного государства создает для грюндерских спекуляций специальные инвестиционные тресты, общества держателей акций и т. п. фантомальные объединения» (Большая Советская энциклопедия, Второе издание, том 13, С. 151). Значит, если Лифшиц намекал на грюндерство в конце 30-х годов, сколько же лет оно существовало и таилось, пока с легитимизацией теневой промышленности в пору перестройки не вышло на поверхность и пережило свой Ренессанс.

113

Почему, вернувшись домой, об этом открытии промолчал прорусский и просоветский русист-советолог Симмонс, того я от него самого не услышал, у меня на этот счет есть лишь мое наблюдение. Положительно высказывались об инакомыслящих, получавших поддержку из-за рубежа. С приближением развала и конца режима иногда как бы авансом давали апологетические отзывы официально признанным. Например, о нашей первейшей литературной знаменитости: «Он [Чингиз Айтматов] открыто критикует режим, не подвергаясь критике»(Handbook of Russian Literature, Ed. Victor Terras, P. 13). Между строк подразумевался вопрос, как же так – «не подвергаясь»? То же наблюдение, всматриваясь издалека, сделал Ефим Эткинд: в литературе нашей шла своего рода игра, видные советские писатели писали очевидно антисоветские книги, всем это было известно, однако вслух о том не говорилось (См. Efim Etkind, “On Literary lies and roundabout literature” – Our Countrty and the Wolrd, Munich, 1984, PP. 66–71). Историки, будем надеятся, разберуться, кому и как удалось смелость проявить, кому той же гражданской смелости не разрешали.

114

Кристофер Кодуэлл. Иллюзия и действительность. Об источниках поэзии. Редакция и вступительная статья и Д. М. Урнова. Москва: «Прогресс», 1969.

115

«Против вульгарной социологии. Критические заметки» (1936) – Мих. Лифшиц, Собр. Соч., т. II, С. 217.

116

См. Мих. Лифшиц. Мифология древняя и современная. Москва: «Искусство», 1979.

117

Стэнли Митчел преподавал в одном из «кирпичных», недавно построе-ных британских университетов, на которые в пьесе «Оглянись во гневе» жаловался Джимми Портер: с «кирпичным» дипломом не нашел он работы и ему пришлось торговать леденцами. Отношения у нас со Стэнли были приятельские. Хорошо владевший русским, он прочел и сам предложил перевести мою книжку о Томасе Пейне. Английский издатель, как и американский, ответил отказом. Меня, вовлеченного в наш редакционно-издательский процесс, интересовала техника и тактика отказов зарубежных. Оказалось, реальных причин не называют. Американский издатель сказал: «У нас всё это знают». Но, например, мало кто читал семидесятипятистраничное, остро критическое письмо Пейна Вашингтону. Английский издатель заверил, что книгу прочли даже два внутренних рецезента и пришли к единодушному заключению, что «это слишком серьезно». Кроме того был назван уже знакомый довод: «Английские читатели всё это знают». Но что же это за «серьезность», в которой не обнаружили ничего хотя бы малоизвестного? А реальные причины отказа узнать хотелось бы. Но Стэнли ответил: «Ничего больше предпринять не могу».

118

Мих. Лифшиц. Очерки русской культуры. Из неизданного. Москва: «Наследие»\ «Фабула», 2005, С. 88.

119

Нет содержательных объяснений и определений смыста «американской готики» в монографии, посвященной Гранту Вуду, чья живопись выражала иронический пересмотр национальных мифов. См. James Dennis. Grant Wood. University of Missouri Press. 1986, 256 pp.

120

См. Мих. Лифшиц. Собрание сочинений, том II, С. 404, 418–423.

121

Ernest J. Simmons. Russian Fiction and Soviet Ideology: Introduction to Fedin, Leonov, and Sholokhov. New York: Columbia University Press, 1958, p.7.

122

От рождения она была Анной, стала Алисой по моде на это имя, установившейся в интеллигентских кругах с выходом на русском языке «Алисы в Стране чудес». Английская книга вышла в переводе Поликсены Соловьевой, сестры Владимира Соловьева, чья философия была популярна в тех же кругах. Со своей стороны Набоков, сестра которого была дружна с Поликсеной Соловьевой, назвал Алису – Аней в своем пересказе книги Кэрролла. Это мои допущения на основе того, что прочел в кн.: Chris Matthew Sciabarra. Ayn Rand. The Russian Rebel. University Park: The Pennsylvania State University Press, 1995, pp. 29–31, 70. Розенбаум в Америке опять сменила имя, а также фамилию на Айн Рэнд.

123

Из рецензии на кн. «Айн Рэнд и созданный ею мир», The New York Times Book Review, November 1, 2009.

124

Lev E. Dobriansky, USA and the Soviet Myth, Old Greenwich: The Devin-Adaim, 1971, P. 256.

125

Понятие честность в данном контексте восходит к шекспировскому, провозглашемому устами Гамлета «честному методу» – творить, не нарушая «скромности природы», то есть естественности. У нас о «честном методе» первым написал мой учитель Роман, раньше этого как-то не замечали. См. Р. М. Самарин. «…Этот честный метод», Москва: МГУ, 1974.

126

Из предисловия Эдит Уортон к роману Уильяма Герхарди «Тщета». С «великими» в один ряд автор предисловия Герхарди не ставит, однако указывает на его важную посредническую роль: «С Бальзаком западное сознание чувствует себя, как дома, даже когда он совершенно очевидно доходит до карикатурности, нам понятно, что является объектом окарикатуривания. Но в крупнейших русских романах попадаются моменты, когда я, например, чувствуя силу воздействия романиста, спотыкаюсь, проложенная дорога становится тропинкой, тропинка уходит в песок, я безнадежно теряюсь и перестаю понимать, куда же учитель хочет направить меня, это потому, что созданные им люди ведут себя так, как не ведут себя люди, которых я знаю. Ну, что ж из этого, нам ведь известно: они действительно такие, и романист их такими показывает, но… (признаю с тяжелым вздохом) насколько же они другие. И тут, ради понимания, нелишне обратиться к романисту французскому или английскому, заведомому авторитету, который взял на себя задачу рассказать о русской душе нам внятным языком. В этом, по-моему, состоит поразительная способность Герхарди свести вместе два совершенно разных народа, к которым он принадлежит почти в равной мере, рассмотреть их одинаково сочувственно и показать их так, как они выглядят в глазах друг друга, передавая их взаимовосприятие, делая их совершенно живыми»(указ. амер. издание)

127

D. P. Mirsky. A History of Russian Literature from its Beginnings to 1900 (1925), Ed. Francis E. Whitfield: Hammondsworth, 1958, Р. 179.

128

Тема не затронутая – роль русских жен в формировании воззрений влиятельных западных фигур, таких, как Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Мейнард Кейнс, Пабло Пикассо, Сальвадор Дали, Луис Аррагон, Макс Истмен, Рене Уэллек, Гэрри Левин и целого ряда других. Влияние российских спутниц было идейным.

129

Through the Glass of Soviet Literature. Views of the Soviet Society. Ed. and with an Introduction by Ernest J. Simmons, New York: Columbia University Press, 1953. Cборник переиздавался с дополнениями и незначительными изменениями в 1961 и 1964 г.

130

А. Ю. Урнов. Внешняя политика ССР в годы «холодной войны» и «нового мышления», С. 12–13.

131

Большинство российских историков, а также некоторые американские и английские историки считают объявлением холодной войны Фултонскую речь Черчилля в марте 1946 г. и в марте 1947 г. выступление Президента Трумэна в Конгрессе с изложением его антикоммунистической доктрины. Сталин же искал компромисса ради продолжения союзничества в духе военных лет, но убедившись в нежелании прежних союзников к равноправному сотрудничеству, перешел с осени 1947 г. на риторику холодной войны. Из российских источников я опираюсь на книгу моего двоюродного брата, он дает обзор существуюших мнений и делает свои выводы: См. А. Ю. Урнов. Внешняя политика СССР в годы «холодной войны» и «нового мышления» С. 20–57. Из американских книг см. Walter Lafeber. America, Russia, and the Cold War, 1942–2002, 9th ed. Boston: McGraw-Hill. 2002; James Carroll. House of War. Boston: Haughton Mifflin, 2006. Из английских книг см. Geoffrey Roberts. Stalin’s Wars from World War to Cold War, 1939–1953. New Haven: Yale University Press, 2006. Об увеличении войск НАТО как источнике рабочих мест высказался на Валдайском форуме 2015 г. Джек Мэтлок, Посол США времен перестройки.

132

Противоборство на принципах паритета представлялось единственно взаимоприемлемым, жизнеспособным вариантом мирового баланса. В американской печати эта точка зрения отстаивалась силами националистическими, к сожалению, уступавшими поднимашейся волне глобализма.

133

Ernest J. Simmons. Russian Fiction and Soviet Ideology p. 92

134

Лекции Ивана Панина были иного уклона, духовно-религиозного. См. Ivan Panin, Lectures on Russian Literature, New York: Putnamm, 1889.

135

Prince Kropotkin, Ideals and Realities in Russian Literature (1905), New York: Knopf, 1915, РР V–VI.

136

Иван Тхоржевский, Русская литература, Париж: «Возрождение», 1950, С. 215.

137

Недавно в прессе прочёл его некролог: русофил, профессор Норман Фруман скончался – oдно из тех заочных прощаний, что сейчас у меня происходят чуть ли не каждый день, стоит лишь развернуть газету.

138

John Steinbeck. A Russian Journal, P. 27.

139

Получившие гранты ещё в годы холодной войны, однако не успевшие уложиться в срок, всё ещё пишут, причем так, будто холодная война продолжается. Между тем некоторые постсоветологи пересматривает прежние доводы и выводы. Разные по убеждениям и методике постсоветологи, принадлежат к одному поколению, но живут вроде бы в разные времена. Между книгами «Гора Магнитка» (1995) Стивена Коткина и Энн Аппельбаум «Железный занавес» (2012) меньше десяти лет, но по направлению мысли разделены, кажется, несколькими десятилетиями. Книга Коткина – труд историка, Энн Аппельбаум – журналист-пропагандист. Однако рецензируются обе книги на равных, словно рецензенты не имели возможности сопоставить устремления авторов как взаимоисключающие.

140

Vera S. Dunham. In Stalin’s Time. Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

141

Vera S. Dunham, In Stalin’s Time, p. 41.

142

Рязанов Э. А. Неподведённые итоги. Москва, Вагриус, 2005. Содержался ли в моей рецензии антисемитизм, можно проверить: «Литературная газета», 1985, 13 февраля, стр. 3 («Почему о “романсе”?»).

143

Сергей Чаковский был составителем коллективного сборника «Американская литература советскими глазами», выпущенного по двусторонней программе сотрудничества Издательством Университета Миссиссиппи. (Russian Eyes on American Literature. Compiled S. A. Chakovskii. University Press of Mississippi, 1992).

144

См. The Fulbright Difference, 1942–1992, Eds. Richard Arndt and David Lee Rubin, New Brunswick: Transaction, 1993, P. 130.

145

Alexander Yakovlev. Social Alternatives in the Twentieth Century, The Harriman Institute, Columbia University, 1992, P. 12. The Third Annual A. Harriman Lecture.

146

Например, вышедшая в Америке книга англо-германского социалиста неоконсервативной ориентации Джорджа Лихтейма (1912–1973) «Марксизм. Историко-критический очерк» (George Lichtheim. Marxism. An historical and critical study. New York-London: Praeger, 1961, 412pp.) Это в самом деле анализ марксизма как философско-социального, революционного учения. В книге одна глава посвящена Ленину и ленинизму, такого скрупулезного и уравновешенного разбора в нашей лениниане мне читать не приходилось.

147

См.: Alexander Yakovlev. The Fate of Marxism in Russia. Tr. Catherine A. Fitzpatrick. New Haven: Yale University Press, 1993, pp. 9-10.

148

Лев Шестов. Достоевский и Ницше. Философия трагедии (1903), Paris, YMCA-Press, 1971, С. 44.

149

Владимиру Владимировичу Ермилову тогда ещё не было 60-ти лет, он скоропостижно скончался на 62-м году жизни. Бенедикт Сарнов утверждает, что на его похороны в Доме литераторов не пришел никто: пришедших прощаться было немного, но были.

150

Книга Уильяма Хэзлитта «Дух нашего века» была у Пушкина, не могу сказать, знал ли Пушкин другую книгу Хэзлитта «Характеры шекспировских пьес» (1817), но должен был знать об этой книге, известной пушкинским современникам. Характеры пьес – то же самое, что действующие лица, распределяемые по амплуа (злодей, простак и т. п.) Особенность действующих лиц в пьесах Шекспира, согласно Хэзлитту, их многогранность, каждый характер – сложнее амплуа, скажем, простака, злодея и т. п. Суждение Пушкина о характере Отелло могло быть навеяно чтением «Характеров шекспировских пьес». В номере журнала «Современник», вышедшем после гибели поэта под редакцией его душеприказчика Плетнева, был помещен перевод из книги Хэзлитта очерка о Макбете. Откликом на публикацию явилась повесть Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». Об этом у меня был доклад на Лесковской конференции в ИМЛИ. Увы, единственный экземпляр доклада оказался потерян.

151

Елена Толстая. Поэтика раздражения. Чехов в конце 1880-х-начале 1890-х годов, Москва: Радикс, 1994.

152

Фрагмент мне попался в двуязычном издании The Complete Poems of Anna Akhmatova, Ed. Roberta Reeder, Somerville, Zephyr Press, 1990.

153

Ср. «Тоску и грусть, старадания, самый ад – всё в красоту она преобразила» (Пер. А. Кронеберга); «Грусть, скорбь, отчаянье и самый ад она в очарование и прелесть обращает» (пер. К.Р.); «Скорбь и печаль, страданье, самый ад она в красоту и прелесть обращает» (Пер. М. Лозинского); «Она красу и прелесть придает печали, скорби, страсти, даже аду» (пер. А. Радловой); «Болезни, муке и кромешной тьме она очарованье сообщает» (Пер. Б. Пастернака).

154

«Если этот человек на самом деле ничего не открыл и тем не менее убедил мир считать его титаном науки, тогда он является одним из самых нахрапистых (audacious) людей в истории человечества» – из статьи «Что осталось от Фрейда?» (Frederick Crews. Freud: what’s left? – The New York Review of Books, February 23, 2017, p.10).

155

См. Jonathan Brent, Inside the Stalin Archives. Discovering the New Russia, Atlas& Co, 2009.

156

Соавтор вместе с Б. И. Николаевским книги «Принудительный труд в Советской России» (1947). Книга не существовала для нас, что неудивительно, но в должной мере её не заметили и на Западе, когда это было ненужным политически. Когда же надобность возникла, был создан ажиотаж вокруг книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

157

Church Committee Report, Book I, PP. 189–190. Комитет по изучению государственных операций разведывательного назначения возглавлял сенатор Фрэнк Черч, отсюда и расхожее название «Доклад Комитета Черча».

158

Frances Stonor Saunders, The Cultural Cold War. The CIA and the World of Arts and Letters, New York: The New Press, 1999.

159

Завершить проект мы не успели, кончилась холодная война и субсидиям пришел конец, всё же появились даже две книги, правда, без сноски на наш проект. См. «Неизвестный Толстой» и «Л. Н. Толстой и США: переписка». Составление, подготовка текстов, комментарии Н. Великановой и Р. Виттакера. Москва, ИМЛИ РАН, 2004.

160

Супруга Набокова Вера Слоним отрицала своё родство с Марком Слонимом, но ей несклонны доверять. См.: Stacey Schiff, Vera. Mrs. Vladimir Nabokov, New York: Random House, 1999, P. 194.

161

А мы со своей стороны не напирали на социализм, который, согласно тому же Герцену, «выродится до нелепости». Мысль Герцена о «последнем слове» западной истории, без ссылки на Герцена, вспомнил Френсис Фукуяма в суждениях о «конце истории». Он опирался на своих менторов, Штрауса и Блума, а те слушали лекции Александра Кожева, который, тоже не ссылаясь на Герцена, использовал его идеи.

162

Прямой ответ нашёлся у Джеймса Мичнера, в его романе «Орёл и ворон» мексиканский полководец обрисован как агент. Джеймс Мичнер – американский аналог нашего Валентина Пикуля. Верить Мичнеру, как и Пикулю, приходилось осторожно, но едва ли американский, патриотически настроенный, автор возводил напраслину на соотечественников. Конечно, «Орел и ворон» – fiction, «вымысел», но Мичнер имел доступ к военным архивам. См. James Michener. The Eagle And The Raven, Austin Texas: State House Press, 1990.

163

Tom Weiner, Legacy of Ashes. The History of the CIA (2008). На исходе 70-х годов о том же прочитал я на русском языке в эмигрантской прессе, это была статья Льва Наврозова, с автором статьи познакомил меня Эмка Мандель. Том Вайнер, развивая ту же мысль, на статью не ссылается, хотя статья, с незначительными сокращениями, появилась и в переводе, см. Lev Navrosov, What the CIA knows about Russia. – “Commentary”, September, 1978, PP. 51–57.

164

«Безумное превышение своих сил» – «Правда», 1988; перепечатано в сб. «Неоконченные споры» и в книге моих статей «Пристрастия и принципы», С. 268-277.

165

Марк Альтшуллер и Елена Дрыжакова. Путь отречения. Русская литература 1953–1968, Schuykill Haven, Hermitage Publ., 1985, стр. 49.

166

См. The New York Review of Books, 2014, July 10.

167

Joel Whitney. Finks. How the CIA Tricked the World’s Best Writers. New York/ London: OR Books, 2016.

168

Nicholas A. Bisbane. A Gentle Madness. Bibliophiles, Bibliomanes, and the Eternal Passion for Books, New York: Holt, 1995, pp. 307–311; Nicholas A. Bisbane. Among the Gently Mad. Strategies and Perspectives for Book Hunting in the Twenty First Century. New York: Holt, 2002, pp. 8-10. Gently может означать не только благородное, но и тихое помешательство, безвредное и неопасное.

169

См. Денис Бабиченко. «Жданов, Маленков и дело ленинградских журналов», Вопросы литературы, 1993, № 3. С. 201 – 214.

170

Гаррисон E. Солсбери. 900 дней. Блокада Ленинграда, New York: Harper, 1969, С. 854–863. С английского перевела Регина Тодд, перевод точный, на хорошем русском. Других литературных работ под этим именем мне не попадалось. Возможно, наша соотечественница, ставшая супругой нашего партнера по Двусторонней Комиссии.

171

Владимир Адмони. «Северная смуглость». К 70-летию Федора Александровича Абрамова.: «Искусство Ленинграда», 2.90, С. 30.

172

В результате долгих скитаний по редакциям воспоминания Олдингтона о Лоуренсе нашли пристанище в сборнике рассказов Д. Г. Лоуренса «Дочь лошадника», это был, после наших изданий 20-х годов, первый перевод крупнейшего английского прозаика ХХ века. Издание стало возможным благодаря помощи редактора, которым была… дочь лошадника, Нина Семеновна Буденная. Работала она в «Московском рабочем», но там пристроить было некуда, и она рекомендовала материал Николаю Пальцеву в «Иностранную литературу»

173

В американском издании «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова переводчик снял ироническое описание американского футбола, ибо читатели не приняли бы насмешки над национальной игрой.

174

Создатель «Русской красавицы», Виктор Ерофеев оказался автором одной книги. Ещё до «Русской красавицы», когда его кандидатура рассматривалась на Приемной Комиссии Союза писателей, я его поддержал. Принять Виктора приняли, но за рубежом вышел составленный им альманах «Метрополь», и прием задержали. Из этого родилась легенда, будто его не приняли, нет, отложили.

175

Жилищная проблема советских времен: жили отец с матерью на Страстном, где была прописана мать. Отец был прописан на Большой Якиманке, чтобы замоскворецкую площадь из двух комнат не отняли после кончины его ста-риков-родителей. Старики скончались, там же была прописана и сестра бабушки, её могли «уплотнить» – одну в двух комнатах не оставить, и меня со Страстного переместили за реку.

176

См. The New York Times, May 2, 2014, P. A23.

177

Isaiah Berlin, Anna Akhmatova: A Memoir – in: The Complete Poems of Anna Akhmatova, Ed. Roberta Reeder, Somerville, Zephyr Press, 1990, vol. II, P. 27.

178

См. Brian Roberts, Randolph. A Study of Churchill’s Son. London: Hamish Hamilton, 1984, pp. 288–290.

179

Так и Набоков шармировал студентов, рисуя план расположения комнат в барском доме. «Это было потрясательно!» – вспоминал его бывший слушатель, с которым я познакомился как букинистом. Awesomic было сказано вместо обычного awesome, что я постарался передать потрясательным. Мой знакомый не вспомнил, слышал ли он ещё что-нибудь потрясательное в лекции об «Анне Карениной».

180

Isaiah Berlin. Op. Cit., P. 43–44.

181

David Brooks. The Road to Character. New York: Random House, 2015, pp.168-169.

182

C Джиласом я, когда был в Югославии, встретиться не решился, но всё же передал ему через поэтессу Десанку Максимович вопрос о Марковиче. В школе я учился вместе с Миленом Марковичем, были с ним в приятельских отношениях, это во времена разрыва СССР с Югославией. Отец Милена оставался в Югославии, и однажды Милен мне сказал, что последние им полученные известия об отце – его арест. После школы, которую мы окончили в 1953 г., Милена я не встречал. Оказавшись в Югославии в 1978, я стал о Марковиче-старшем расспрашивать. Спросил у Десанки Максимович, она говорит: «Спрошу Джиласа», это когда сам Джилас оставался у нас не в чести. В конце концов Десанка Максимович сообщила, что Маркович был преподавателем марксизма, значит, за марксизм и попал, как в нашей стране был (гуманно) затерт Лифшиц.

183

Северин Бялер. «Суровое десятилетие – 80-е годы» (Телекс, 3, 1982, стр. 35). В конце 80-х мы с ним дебатировали заочно на волнах БиБиСи. Режиссеры передачи попросили разрешения, ради драматизма, назвать меня «убежденным сторонником Ельцина». Был я таким же сторонником Ельцина, как и сторонником Горбачева, но тогда уже было всё одно, что Горбачев, что Ельцин. Сказанное мной о неизбежной победе Ельцина сторонник Горбачева Бялер счел «потрясающей бессмыслицей». Тогда я подумал: что делать, спорол чушь. А Ельцин взял верх! Интересно, что подумал Бялер?

184

“Was it a coincidenence that literally everyone from top to bottom those in position of authority and power were criminals, directly or indirectly connected to the powerful and far-flung network?” – Arkady Vaksberg. The Soviet Mafia, 1991.

185

Charles M. Laymon, Ed. The interpreter’s one-volume commentary to the Bible. Nashville: Abington press, 1971, c. 1106–1109; Stephen L. Harris. Understanding the Bible. London: Mayfield Publs., 1992, cc. 394–402; Robin Lane Fox. The unauthorized version. Truth and fiction in the Bible. New York: Random House, 1993, cc. 126–229. Опереться на книги русских авторов, к сожалению, невозможно: у них библейская история с мифологией перемешаны.

186

Костромские купцы Чумаковы. История купеческого рода: дневники, документы, воспоминания. Составители А. В. Бялко, Н. Г. Чуднова, Москва, Издательство «Октопус», 2006, С. 365.

187

См. Roy Strong, The Story of Britain. A People’s History, London: Pimlico, 1996, P. 510–555.

188

С открытием архивов пока не подтвердилось более того, что давно известно, и всё остается в области догадок, на уровне «что-то было». Убеждённость звучала в голосе Бахтина, когда мы с Вадимом стали у него спрашивать, был ли Ленин немецким шпионом, теперь сказали бы «агентом влияния». Михаил Михайлович усмехнулся, и усмешка, яснее любых слов, выразила безоговорочность его мнения. То был ещё один случай, когда мнение авторитета вызывает недоверие: документов, уличающих Ленина, не было тогда, нет и теперь. Читаю американскую книжку о Ленине «Конспиратор», из которой следует: неужели можно думать, что опытнейший заговорщик оставит следы своей деятельности? Знакомый с Кескюлой и Парвусом Дед Борис, возможно, что-то знал о «немецких деньгах», но мне того рассказывать было нельзя, а взрослые и слушать опасались.

189

См. Masha Gessen. The Man Without a Face. The Unlikely Rise of Vladimir Putin. New York: Riverhead Books, 2012, p. 17.

190

См. Breakthrough. Emerging New Thinking, New York: Walker & Co, 1988. Мы подготовили совместную книгу «Литература и общество», однако наши партнеры-литературоведы выпускать книгу не спешили, а как только распался Советский Союз, куда-то задевали. Местонахождение машинописи удалось установить через Интернет. Находится в архиве Университета Калифорнии, Отделение Эрвайн. Literature and Social Values: Soviet and American Views. 9.246. PHILOFHI; Irvine Online Critical Theory.

191

И. В. Маевский. Экономика русской промышленности в условиях Первой Мировой войны», С. 297.

192

В моем английском тексте, опубликованном журналом «Нассау Ревью», герой этой саги не был назван, потом, когда он сам изложил свою историю на страницах журнала «Нью-Йоркер» (См. The New Yorker, March 10, 2003), я назвал имя в своих «Признаниях одного из бывших», которые были выпущены Колледжем Нассау, здесь оставляю первоначальный безымянный вариант.

193

Американский социолог Талкот Парсонс, наблюдая за нашим обществом, усмотрел поворот к семейственности на исходе сталинского времени, когда на советском небосклоне (буквально!) возникла фигура генерала авиации Василия Сталина, отец не щадил его, но баловала котерия из сталинистов. Оказывался я с Василием Сталиным под одной крышей в ангаре, переделанном в манеж ВВС. Конники относились к Василию Сталину осторожно из-за его взбалмошности. На исходе дней Василия Иосифовича, сосланного в Казань, с ним сблизился на местном ипподроме мой друг, актер и потомственный конник Святослав Ушаков. См. «На благо лошадей», С. 350–351.

194

Причиной предполагаемого самоубийства Е. А. Фурцевой в Западной печати называют международный скандал, связанный с её зятем. См. William R. Corsdo, Susan B. Trento, and Joseph J. Trento. Widows. New York: Crown, 1979. В книге нескольких авторов говорится: «Привилегированные родители знали, что будут вынуждены лишиться всех преимуществ своего положения, вроде права отовариваться в номенклатурных магазинах, подмосковных дач и тысячи других вещей, благодаря которым жизнь в московских условиях становилась выносимой. Но среди матерей, озабоченных не своей личной судьбой, а судьбой дочери, зятя и внуков, была Екатерина Алексеевна Фурцева. Она сама и её супруг ради защиты своих детей были готовы на все. И что они совершили, то было страшным». Будто бы вмешательство Екатерины Алексеевны «привело к неудаче разведывательной операции Министерства Иностранных дел» (the failure of the Soviet foreign intelligence effort, p. 194.)

195

Это я проверил у Андрея, он мне объяснил: Сайрус Итон был не самым богатым, но самым независимым среди мультимиллионеров. «Что у него есть, то принадлежит одному ему» – сказал мне брат.

196

Pavel Palazchenko, My Years with Gorbachev and Shevarnadze. The Memoir of a Soviet Interpreter, The Pennsylvnia University Press, 1997, P. 316.

197

Ал. Белов, Вл. Петров. СССР-США. Перестройка отношений, Москва: «Международные отношения», 1976. Авторство – псевдоним А. М. Белоногова и В. Ф. Петровского.

198

Черпаю сведения из доступных материалов об истории возникновении работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР (1952).

199

См. Hedryk Smith, New Russians, P. 65; Robert Kaiser, Why Gorbachev Happened, PP. 58–59, 267.

200

Из нашей школы вышли многие гении, их одного за другим открывал и канонизировал Вадим Кожинов. А я, стоило Вадиму кого-нибудь назвать, ему сообщал, что с гением учился. Однажды Вадим меня спросил, сознаю ли я, во времена какого поэта мы живем, а я понятия не имел. Но когда Вадим назвал Владимира Соколова, у меня вырвалось: «Я с ним учился!» – «Ну, знаешь, – вскипел Вадим, – ты обнаглел!».

201

Об этом см.: Lev Timofeyev, Russia’s Secret Rulers, New York: Knopf, 1991, P. 103.

202

Cм. Сергей Семанов. Брежнев. Правитель золотого века, Москва: «Вече», 2002.

203

См. Сергей Семанов. Юрий Владимирович. Зарисовки по тени. Москва: «Столица», 1995, стр. 49–53.

204

См. Станислав Куняев, Поэзия, судьба, Россия. Книга 1. Русский человек. Москва, «Наш современник», 2001, стр. 122.

205

Valery Boldin, Ten Years that Shook the World: The Gorbachev Era as Witnessed by His Chief of Staff. New York: Harper, 1994. P. 283.

206

Теперь я могу назвать имена. Разговор состоялся с Кузнецовыми, Феликсом Феодосьевичем и Людмилой Павловной. Людмила Павловна, раздосадованная поверхностностью моих суждений, оборвала меня: «Как же вы не понимаете… и т. д.» Произнесено было скороговоркой и больше ничего не было сказано.

207

George W. H. Bush, Brent Scowcroft, A World Transformed, New York: Random House, 1998, P. 186.

208

См. Stephen F. Cohen, Soviet Fates and Lost Alternatives. From Stalinism to New Cold War, New York: Columbia University Press, 2009, PP. 114–115.

209

См. The New York Times, Friday, January, 2012, P. A7.

210

Мой знакомый не ошибся, см. «На благо лошадей», С. 225–228.

211

См. Дефо. Москва: «Молодая Гвардия», 1978, С. 34. Редактор А. И. Ефимов. Серия «Жизнь замечательных людей».

212

Cм. «Становление страны» – в изд.: Вальтер Скотт. Собр. Соч. в восьми тт., том 8, «Квентин Довард», Редактор тома Е. А. Ромашкина. Москва, Изд-во «Правда», 1990, С. 453–457. Тираж 1 700 000 экз.

213

Вывод сделан на том основании, что в останках Князя Ивана обнаружено много мышьяка. Главархеолог Кремля признал, что не может понять, откуда в костях взялся яд, причем, не только в костях Князя Ивана, но и самого царя, вроде напрашивается – отравление. Но ведь мышьяк служил основным компонентом для бальзамирования усопших. Так что, убивал Грозный сына или нет, мышьяк ни при чем. Сам я об этом задумался по аналогии с гибелью австралийского скакуна Фар-Лэпа. У него, когда он пал, тоже нашли мышьяк, и чтобы написать историю этого феноменального скакуна, пришлось начитаться о мышьяке.

214

Книгу А. М. Иванова «Логика кошмара» я читал в Интернете – без пагинации, нет номера страницы, могу указать приблизительно: там, где речь идет о «Съезде Победителей».

215

А. Байгушев. Партийная разведка. Москва: «Алгоритм», 2007, С. 268. Одному из будущих путчистов я, студентом, переводил, он был Председателем Совета Молодежных организаций и на приемах пил томатный сок, а я думал: «Что за ханжество!». Но с провалом путча пришлось иначе истолковать прежнее воздержание ответственного работника: ему уже тогда нельзя было в рот взять ни капли.

216

См. Торнтон Уайльдер. Мост короля Людовика Святого. Мартовские иды. День Восьмой. Москва: «Радуга», 1982. О романе «Мартовские иды» С. 12–14.

217

Дзефирелли, воссоздавая Верону в фильме «Ромео и Джюльетта, следовал «Юлию Цезарю» в Художественном театре. Понял я это с опозданием, когда посмотрел фильм ещё раз вместе с аудиторией, перед которой выступал в кинотеатре «Ударник». Но не полезешь же опять на сцену с криком: «МХАТ! МХАТ!» Это было в 70-х годах, а в 60-х мы с Романом в Стрэтфорде видели спекталь по «Ромео и Джюльетте», поставленный Дзеффирелли. Постановка, в отличие от фильма, не была перегружена декоративно, однако возрастное соответствие между исполнителями и персонажами четырнадцати и восемнадцати лет выглядело «краской» чрезмерной. К финалу молодая пара выбилась из сил.

218

James Mann, The Rebellion of Ronald Reagan. A History of the End of the Cold War, 2009.

219

Каtheleen Szasz. Petishism: Pets and their people in the Western World. New York: Holt, 1968.

220

Очерки «Кучера и ковбои», «У вороньего холма», «Речь Руди Шабала из племени Нез-Персе», «Над гробом ковбоя» в кн. «На благо лошадей» С. 173–182.

221

Дмитрий Дмитриевич Григорьев-старший (1886–1932), действительный статский советник, участник Русско-Японской войны, вице-губернатор Арахангельской и Вятской губерний, с 1910 г. губернатор Сахалинской области. После отставки в 1916 г. член Правления Красного Креста в Петербурге, выехал в Ригу, затем в Англию и наконец в Японию, в 1920 г. вернулся с японской армией на Сахалин, стал сторонником образования независимого государства Сахалин под протекторатом Японии, с 1923 г. – в Риге, где основал Общество русских эмигрантов, там же скончался.

222

Татьянинский Комитет состоял под почетным председательством семнадцатилетней Великой княжны Татьяны Николаевны. Комитет был включен в состав Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, руководила Верховным Советом императрица Александра Федоровна.

223

Карлис Ульманис, в 1918–1940 гг., с перерывами, Председатель Временного Правительства, Премьер министр и Президент Латвии. В 1905–1906 гг. по обвинению в нелояльности был заключен в Псковскую тюрьму. Со включением Латвии в состав Советского Союза был арестован, вывезен в Россию и скончался в тюремной больнице в Туркмении.

224

Изучение русской литературы, о котором рассказывает Д. Д. Григорьев, было следствием холодной войны: кафедры русской и советской литературы, учебные курсы, публикация текстов щедро субсидировались согласно Оборонному Акту по образованию. Преподавание русской литератруры, естественно, предполагало антисоветскую направленность.

225

ДимДимыч допускает обычную аберрацию, приписывая Достоевскому слова Аполлона Григорьева из статьи «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859): «Вопрос о Пушкине мало подвинулся к своему разрешению со времен «Литературных мечтаний», а без разрешения этого вопроса мы не можем уразуметь настоящего положения нашей литературы. Одни хотят видеть в Пушкине отрешенного художника, веря в какое-то отрешенное, не связанное с жизнию и не жизнию рожденное искусство, другие заставили бы жреца «взять метлу» и служить их условным теориям. […] А Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками». Однако дальше Д. Д. поясняет в духе Достоевского всемирность Пушкина, что для русского преподавателя русской литературы, живущего за рубежом, было практической поддержкой. Сказанное Д. Д. Григорьевым о Пушкине требовало бы обширной экзегезы – истолкования его слов с учетом международной обстановки. Интерес к русской литературе, о котором говорит Д. Д., – одно из последствий холодной войны, когда интерес к России субсидировался ради политических целей.

226

Памятник Пушкину работы Александра Бурганова был поставлен в 2000 г. на территории Американского Университета в Вашингтоне по инициативе Американо-Российского Фонда культурного сотрудничества. Предложение поставить памятник Пушкину (третий в США) было сделано руководством Фонда – Председателем Правления Фонда, членом Палаты Представителей Джеймсом Саймингтоном и Директором Фонда Александром Петровичем Потемкиным.

227

Русский общевоинский союз (РОВС), в 1924 г. создан генералом, бароном П. Н. Врангелем, в настоящее время объединяет потомков участников Белого движения и их единомышленников. В 1920-1930-х годах идеологом РОВС выступал философ И. А. Ильин, но его взгляды претерпевали изменения, каких нынешние сторонники РОВС не хотят замечать: одвиг от общих слов свобода, национальное единство к политической конкретности этих понятий. Ильин осознал, что борьба с коммунизмом переходит в борьбу с Россией.

228

Культурно-просветительское Общество «Родина», основанное в 1920-х годах в Лейквуде, под Нью-Йорком, преобразованное в 2012 г. в Русский Дом «Родина».

229

Russian Religious Mind. vols. I–II. Harvard University Press, 1946. Федотов писал: «Я намеревался описать субъективную сторону религии, а не объективные ее проявления: то есть установившиеся комплексы догматов, святынь, обрядов, литургики, канонов и т. д. Мой интерес сосредоточен на сознании человека: религиозного человека и его отношении к Богу, миру, собратьям; это отношение не чисто эмоциональное, но также рациональное и волевое, то есть проявление всего человеческого существа. Целостность религиозной личности – тот невидимый источник, из которого берут свое начало и получают значение основные проявления не только религиозной, но и всей культурной жизни».

230

Из главы А. А. Елистратовой в «Истории американской литературы», том первый, Москва – Ленинград: Издательство Академии Наук СССР. 1947, Стр. 166.

231

Из главы В. Н. Шейнкер в «Истории литературы США», том II, Москва: «Наследие», 1999, С. 149.

232

В тот день Генри Купер нам с женой и сыном устроил насыщенную программу ознакомления с местными литературными достопримечательностями. К ужину Генри пригласил двух американских бизнесменов, вернувшихся из Ленинграда. Жена и сын зашипели на меня, едва я открыл рот, чтобы принять участие в общей беседе: гости Генри рассказывали, чем они занимались у нас, речь шла о том, какие и кому они давали взятки. Теперь мне приходиться читать о том, что я тогда услышал, но оказался лишен возможности расспросить в подробностях.

233

«Американский Адам» книга Р. У С. Льюиса (R.W.S. Lewis. The American Adam)

234

Arnold Toynbee, America and the World Revolution, and Other Lectures, New York & London, Oxford University Press, 1942, РР 131–132.

235

На том же юбилее, со сцены Большого театра мой десятилетний двоюродный брат Андрей читал отрывок из «Полтавы» – бой. Если я скажу, что это было потрясающе, кто мне поверит? Но я слышал отзывы зрителей: «Журавлеву так не прочитать» – имели они в виду мастера художественного слова. За три года до этого первую премию на конкурсе чтецов Маяковского присудили семилетнему Андрею тоже среди взрослых, без скидки, Читал он из поэмы «Владимир Ильич Ленин» смерть и похороны. Успех Андрея был педагогическим успехом тети Веры, его матери, она как режиссер и театральный педагог сумела от сына добиться сочетания детской непосредственности и взрослой серьезности. Участвовал Андрей как чтец и в группе младших школьников, поздравлявших Сталина с семидесятилетием. Запись поздравления сохранилась, но на youtube помещен, к сожалению, только фрагмент. Если бы найти всю запись, стала бы заметна разница между общим детским лепетом и поставленным номером мальчика тех же лет. В дальнейшем, с возрастом, Андрей со сцены не выступал, прежнее было неповторимо, как пение малолетних певцов.

236

Jose L. Franco. Pushkin, el gran poeta mulato, 1937.

237

См. Under the Sky of My Africa. Alexander Pushkin and Blackness. Ed. Catharine Theimer Nepomnyashchy, Nicole Svobodny, and Ludmilla A. Trigos. Foreword by Henry Louis Gates Jr., Evanston Ill. Northwestern University Press, 2006.

238

Frederic Warburg. All Authors Are Equal, pp. 49, 57.

239

Oб отличиях Декларации Независимости от Конституции Соединенных Штатов см. в авторитетном учебном пособии: Kenneth Landa, Jaffrey Berry, Jerry Goldman. The Challenge of Democracy. Ninth Edition. Boston/New York: Houghton Mifflin, 2008, p. 88. Один из авторов этого коллективного труда, профессор права Джерри Голдман, принимал участие в конференции вместе с моей женой, и с тех пор, благодаря ему, мы получаем очредные переиздания учебника. Первое из нами полученных изданий было девятое, последнее – тринадцатое, в нем формулировка осталась по существу без изменений: «Общественное равенство само по себе никогда не составляло и не составляет до сих пор существа Конституции. Конституция занимает отчетливо выраженную позицию по сохранению порядка и свободы. Вместе с тем Конституция не утверждает равенства» (The Challenge of Democracy, 2014, стр. 82). Критика Конституции началась в своё время, среди критиков был автор Декларации Томас Джефферсон. В наши дни о Конституции не раз высказывался публицист, киносценарист и писатель, автор исторических романов Гор Видал. См. Gore Vidal. Imperial America. Reflections on the United States of America. New York: Nation Books, 2004, pp. 80, 130-157. В сборник вошли статьи 1980-2004 гг.

240

Имею в виду умолчание буквальное. В многосерийном и очень обстоятельном документальном фильме об Американской Гражданской войне голос диктора вдруг микшируется, губы шевелятся, и понятно, что говорит он о героях Миссионерской высоты, в числе которых особенно отличился бригадный генерал Джон Турчин, но мы так и не слышим имени.

241

Туpчанинов как Джон Бэзил Туpчин написал и за свой счет издал книгу «Чикамога» (1888), котоpая значится в пеpвоисточниках по истоpии Амеpиканской Гражданской войны. Рассказ «Чикамога» написал Амброз Бирс, служивший в четырнадцать лет барабанщиком в бригаде Турчина.

242

Cр. «непокорство» (Н. Полевой), «без должного смиренья» (А. Кронеберг), «с ребячески-мятежным противлением» (К. Р.), «в хмуром возмущении» (М. Лозинский), «с унынием угрюмым» (А. Радлова), «ворча, сопротивляться» (Б. Пастернак).

243

См. Б. Алперс. Театральные очерки. Том второй. Москва: «Искусство», 1977 г. С. 405, 409–410.

244

См. Ф. Зелинский. Из жизни идей. Том четвертый, выпуск II, С. 65.

245

Б. Алперс. Театральные очерки, С. 421.

246

Комментарий к переводам античной поэзии принадлежит О. М. Савельевой. «Зарубежная поэзия в переводах В. А. Жуковского», Сост. А. А. Гугнин. Москва: «Радуга», 1995, т. I, С. 531–532.

247

Б. Алперс. «Русский Гамлет» – в указ. изд… С. 405.

248

“… His perfumed, convoluted English, so dense and intense you can hardly read it without taking deep breaths… His professorial affectations and a spoken English quite other than his highly personal written English and giving every evidence of having been learned at the knee of some Scottish nanny in St. Petrsburg” (Peter Ustinov. Dear Me. Boston: Little, Brown, 1977, pp. 306, 347).

249

Ю. Ф. Шведов. «Трагедия Шекспира “Отелло”». Москва: «Высшая школа», 1969. Книга Шведова не удостоилась даже нападок.

250

Шекспир «Гамлет» (В поисках подлинника). Перевод, подготовка текста оригинала, комментарии и вводная статья И. В. Пешкова. Москва: Лабиринт, 2003. Книгу мне рекомендовал Осип Чураков, читавший Шекспира в оригинале.

251

Поэтому в философском, релятивистском смысле проблема ценностей отсутствует у Маркса, им рассматривается стоимость, детеминированная в разных ипостасях: трудовой, товарной и т. п. Когда я доложил об этом в дирекции, мне было сказано, что в таком случае наш коллективный труд о ценностях в литературе нельзя будет выпускать. Пришлось выкорчевывать, вернее, внедрять: «Марксистско-ленинские критерии ценности в литературе». Редколлегия: Н. К. Гей, Ю. Б. Борев. Д. М. Урнов (отв. ред.). Москва: «Наука», 1986. Но в самом труде подобные передержки сведены до минимума, понятием ценности, в смысле литературно-критической оценки, пользуются авторы: Г. А. Белая, Ю. Б. Борев, Н. В. Драгомирецкая, А. В. Михайлов, В. И. Сахаров, О. В. Солоухина, Д. М. Урнов, Г. М. Фридлендер, М. Б. Храпченко, С. А. Чаковский, В. Р. Щербина, В. И. Этов.

252

Cм. O.B. Hardison. Toward Freedom and Dignity. The Humanities and the Idea of Humanity. Baltimore: The John Hopkins University Press, 1972. P. IX.

253

Harry Levin The Power of Blackness. Hawthorne. Poe. Melville, New York: Vintage Books, Division of Randome House, 1958, P. 132.

254

Словарь сохранился, хотя как неприкасаемая ценность не выставлен в исторической пивной, которая, не переставая соответствовать своему первоначальному назначению, обращена в своего рода музей. Предлагал я нынешней владельце экземпляр того же словаря, чтобы положить на тот же стол. Нет, услыхав «из России», напряглась и сухо сказала: «Не надо». В 1979 г. мы с Александром Ващенко застали бармена, который работал ещё при старом владельце Хейнольде, приветившем четырнадцатилетнего Джека Лондона и подарившем ему Словарь Вебстера (аналог Даля). Нашим спутником был писатель-индеец Джеpалд Визеноp, он описал наше посещение в книге воспоминаний (Gerald Vizenor. Interior Landscapes. Autobiographical Myths and Metaphors. University of Minnesota Press: Minneapolis, 1990, pp. 242–249).

255

Clarice Stasz. Jack London’s Women. Amherst: University of Massachussetts, 2013, 392 pp.

256

Earle Labor. Jack London. An American Life. New York: Farrar, 2013, 461 pp.

257

”Long Island Graphic and Freeport Herald”, May 6-12, 2004.

258

См. Mark Twain. Adventures of Huckleberry Finn. The Only authoritative text based on the complete original manuscript. Eds. Victor Fischer and Lin Salamo. A Publication of the Mark Twain Project of the Bancroft Library. University of California Press, Berkeley, 1985, PP. XXVI, 545.

259

Дэвид Элден-Томсон, соконюшенник Фолкнеpа по Клубу любителей rnp-фоpсной охоты. Подpобности его визита см. «На благо лошадей», С. 291–293. Автоp книги, вышедшей отустя два года, очевидно, уже не застал его в живых – ссылки на Элдена-Томсона даются по печатным источникам. См. Joel Williamson. William Faulkner and Southern history. New York: Oxford UP, 1993, P. 333–346

260

Norman Cousins. Celebration of Life. A Dialogue on Immortality and Infinity. New York: Harper, 1974.

261

Из книги Пола Фасселла «Военное вpемя. Понимание и поведение по ходу Втоpой Миpовой войны», см. Paul Fussell. Wartime. Understanding and Behavior in the Second World War. New York: Oxford University Press, 1989, pp. IX, 268.

262

«Взгляд изнутри и со стороны» – в кн. : Питер Устинов. Крамнагел, Пер. Ю. Захаровича, редактор С. Котенко. Москва, Издательство «Молодая гвардия», 1987, С. 5-16.

263

На лекцию я взял шестилетнего сына, он терпеливо высидел час, и Болдуман предложил: «Надо за долготерпение вознаградить ребенка». Спустились под сцену посмотреть поворотный круг. И когда спустились, Болдуман был озадачен тем, что театральная машинерия должного впечатления на мальчика не произвела. А сын говорит ему на ухо (Болдуман был глуховат): «Я это уже видел». Удивился Народный артист и спрашивает: «Где же?» А сын отвечает: «В Малом театре» – тетка, преподавательница в Щепкинском, его водила. На лице мхатовца-ветерана просквозила неугасимая ревность к театру-сопернику.

264

Edith Kurzweil. Full Circle. A Memoir. With an Introduction by Walter Laqueur. New Brunswick: Transaction, 2007, pp. 241-245.

265

Непривычный для нас опыт описал эмигрировавший из Советcкого Союза учитель математики, см. Andrei Toom. “A Russian Teacher in America” – American Educator, Fall, 1993, pp. 9-25.

266

Сэмюель Чавкин. Похитители pазума: Психохиpуpгия и контpоль над деятельностью мозга (1978) Пеpевод С. Пономаpенко, И. Гавpиленко. С пpедисловием И. Б. Михайловской. Москва: Пpогpесс, 1982.

267

Откровение Нормана Додда (см. комментарий 36 к 1-му тому) не было известно Сэму Чавкину и тем более мне, поэтому характеристика «Нью-Йорк Таймс» как просоветской газеты показалась нам совершенной чепухой. На самом же деле в том была крупица истины.

268

Выпало из памяти пребывание в Переделкине зарубежных писателей. Там Ральф Фокс написал «Роман и народ», нашу настольную книгу университетских времен. Израэль Зингер работал над романом «Братья Ашкенази». Израэль – брат Башевича Зингера, Нобелевского лауреата. Тот и другой писали в духе национальной самокритики, Башевич – благодушно, Израэль, мне кажется, как писатель значительнее брата, думал о «Братьях Карамазовых», когда создавал своих «Братьев Ашкенази». Мой американский аспирант, которому я дал как тему этот роман, обратился ко мне с претензией: «Я от этой книги заболел, пришлось к раввину идти». «А почему?» – спрашиваю. «Да это же просто-напросто история моей собственной семьи!». Оказывается, его дядья, то есть братья, жестоко враждовали друг с другом, как это воссоздано в «Братьях Ашкенази» – недооцененный роман.

269

Из романа Майкла Арлена «Зеленая шляпа» – книга, сыгравшая зловещую роль в сталинской семье.

270

Привожу в переводе с английского, см. Andrei Sakharov, Memoirs, New York: Knopf, 1990, P. 588.

271

Ibid., 589.

272

Друг и сотрудник моего брата-физика, Славка Шевелько, специалист по горячим плазмам (что бы это ни значило), был в ФИАНе Ученым секретарем Отдела, которым заведовал академик В. Л. Гинзбург. Славка съездил с заведующим к Сахарову – вел протокол заседания двух физиков. Нам рассказывал: приехали они рано утром, подняли ссыльного с постели, Сахаров, в трусах, открыл им дверь, и едва переступили они порог, стал делать политическое заявление. «Этим займемся после» – спокойно прервал Андрея Дмитриевича Виталий Лазаревич. За разговором о теоретических проблемах обо всем прочем позабыли и «после» уже не вернулись.

273

Семён Кузьмич Цвигун (1917 – 1982), генерал, руководящий сотрудник КГБ, официальная причина самоубийства – смертельная болезнь, намек на неофициальную причину есть в повести Юлиана Семенова «Тайна Кутузовского проспекта».

274

В то время я собирался писать книгу о Генри Адамсе, подначитался о нем, и представлял себе, насколько он разочаровался в демократии, однако не отрекался от неё.

275

См. Борис Ливанов. Композиция по материалам жизни и творчества, стр. 87. Шпаликов, по моей просьбе как составителя-редактора, написал о Борисе Николаевиче, но сделал это поздновато, сборник уже был сверстан, отрывок удалось втиснуть в примечаниях под строкой.

276

Геннадий Шпаликов. Стихи, песни, сценарии, роман, рассказы, наброски, дневники, письма. Екатеринбург: У Фактория, 1998, стр. 639–640.

277

Rene Wellek, A History of Modern Criticism. 1750–1950. Vol. V. English Criticism. 1900–1950. London: Cape, 1986, P. 257.

278

«Резанов» в переводе Елены Палиевской был издан «Роман-газетой» в 2006 г.

279

История Резанова и Кончиты обрисованы Николаем Сергиевским в романе «Гишпанская затея» (1941), Юрием Братовым в драматической поэме «Кончита, дочь коменданта Сан-Франциско» (1958), Виктором Петровым в романе «Камергер двора» (1973), в повестях Ивана Кратта «Колония Росс» (1950), Юрия Качаева «…И гневается океан» (1970) и Валентина Пикуля «Резановский мавзолей» (1974). Андpей Вознесенский, посетив Амеpику и вдохновившись pассказами о Резанове, написал поэму «Авось» (1970). По его сценаpию в Театpе им. Ленинского Комсомола Маpком Захаpовым с музыкой Алексея Рыбникова был поставлен спектакль «Юнона и Авось» (1971).

280

Иван К. Окунцов. Русская эмифация в Севеpной и Южной Амеpике, С. 34–37.

281

Советовал Николай Николаевич Болховитинов, истоpик-амеpиканист, автоp тpудов об истоpии pусско-амеpиканских отношений.

282

В позднейшие времена Остров Ангельский служил западным аналогом Эйлис-Айленда на Восточном побережье, – пропускным пунктом эмигрантов. Среди них был Сергей Прокофьев, он жил на острове, раздумывая, оставаться ли ему в Америке или вернуться домой. Желание славы, узаконенное Паскалем и характерное для творцов прокофьевского поколения, заставляло композитора колебаться: мечтал он быть в эмиграции первым, а им уже считался другой Сергей – Рахманинов, и Прокофьев повернул назад. Ему предоставили прижизненное положение классика, не хватало свободы творчества, зато директивно обеспечили бессмертие его подражательной музыке.

283

Бывал ли Вертинский в притонах Сан-Франциско, неизвестно. Что такое были притоны, познал Редьярд Киплинг. По прибытии в Сан-Франциско попал он туда опрометчиво, однако описал посещение, которое могло плохо кончиться. См. Редьярд Киплинг. От моря до моря. Перевод В. Н. Кондракова. Москва: «Мысль», 1983, С. 135-136. В притонах «лиловые негры» не служили привратниками и дамы в манто не появлялись, но моя мать часто напевала «Где вы теперь …», и я спросил владельца первостепенного ресторана в Сан-Франциско, где сейчас найти притон, он ответил: «Идите в Макдоналдс». Это, прошу прощения, ханжество. Высокомерное отношение к «Макдональдсам» – снобизм. Кафетерии Макдональдса – образцовый общепит. На мой вкус, хотите взбодриться, выпив кофе, идите в Макдональдс: эффективно, дешево, а то и даром (если вам больше шестидесяти). Такого поднимающего настроение кофе ни в каком ресторане не подадут. Стою и стоял за Макдональдс, только предписания врачей не позволяют мне посещать популярный кафетерий чаще, чем хотелось бы. Из-за Макдональдса в Москве возле Пушкинской площади, недалеко от Дома Нирензее, где помещаются «Вопросы литературы», на исходе советских времен едва не разыгрался международный скандал. На очередной двусторонний симпозиум приехала группа американских профессоров, и переводчик, молодой парень, повел их в только что открывшийся Макдональдс.

Оскорбленные профессора стали собираться домой. «Зачем же ты их туда повел?» – спрашиваю. Отвечает: «Я же хотел для них самого лучшего!»

284

Иван К. Окунцов. Русская эмиграция в Северной и Южной Америке, С. 45.

285

«Окуджава – максимальное приближение к творчеству, какое я видел на своем веку» – говорил мне Леонид Жуховицкий. Не повезло Лене: мера творчества – один Окуджава.

286

Sven Waxell. The Russian Expedition to America. Collier books, 1962.

287

Драйзер смотрит на Россию (1928). Пер. О. Кириченко – в кн.: Теодор Драйзер. Жизнь, искусство и Америка. Статьи, интервью, письма. Сост. Ю. Палиевская. Москва: «Радуга», 1988, С. 267-268.

288

Эта книга в 1304 страниц – «Дом правительства. Сага Русской революции», выпущена издательством Принстонского университета, автор – Юрий Слезкин, российско-американский историк и этнограф, профессор Калифорнийского Университета, отделение Беркли. Границы художественного вымысла четко не обозначены в этом труде, насыщенном фактами и щедро иллюстрированном фотографиями (Yuri Slezkine. The House of Government. A saga of the Russian Revolution. Princeton University Press, 2017).

289

«Нравственное значение Октябрьской революции» – Мих. Лифшиц. Собрание сочинений, том III, С.247.

290

Мих. Лифшиц. Собрание сочинений, том первый, С.185-186.

291

Джон А. Гобсон. Развитие современного капитализма, С. 415.

292

Marshall I. Goldman. What Went wrong with Perestroika, pp. 16-17.

293

Alex La Guma. A Soviet Journey. A Critical Annotated Edition. Lanham: Lexington Books, 2017, p. 83.

294

Sam Marcy. Perestroika. A Marxist Critique. New York: WW Publishers, 1990, 409 pp. «Советские экономические реформы: их воздействие на заработки и цены, сельское хозяйство, социалистическое планирование, национальные меньшинства, международную политику и мировое прогрессивное движение».

295

См. The New York Times, January, 28, 2015, P. A11. Та же авторитетная газета в том же номере сообщает о падении курса рубля и вздорожании продуктов для российского населения.

296

Перевод Евгения Корша 1835 года, выдержавший испытание временем. Цитирую по изд. Оноре де Бальзак, Собрание сочинений в 10-ти тт. Москва: «Художественная литература», 1983, С. 322.

297

К этому списку возмездий, постигавших наших бунтарей, Альбер Камю добавил безумие и самоубийство. См. главу «Индивидуальный терроризм» в его эссе-трактате «Человек бунтующий» (английский перевод: Albert Camus. The Rebel, p.149).

298

Жермена де Сталь. Десять лет в изгнании. Пер. с фр. В. Мильчиной. М.: ОГИ, 2003.

299

С этим отзывом отчасти согласилась З. Гиппиус, которая сочла Набокова писателем посредственным, а затем – талантливым, которому, однако, нечего сказать.

300

Перед глазами у меня к тому же был пример Андрея Чернышева, моего соученика еще по школе, который прочел Набокова, видимо, раньше всех нас и в соавторстве с Б. Парамоновым прилагал виртуозные усилия ради того, чтобы объективно рассказать о Набокове читателям, еще не читавшим Набокова. Конечно, в какой-то мере они отдавали кесарево конъюнктуре, но, зная Андрея, я же видел, что у него говорится искренне о поддельности Набокова. И что же? Об этих авторах едва упомянули, когда у нас стали широко писать о Набокове. Уважение к чужим мнениям прежде всего!..

301

Например, письмо читателя М. О. Смирнова. Данная статья (в сокращенном виде) была опубликована наряду с этим письмом и другими материалами о Набокове в журнале «Литературная учеба», 1987, № 6.

302

Его отец В. Д. Набоков (1870 – 1922), юрист, лидер кадетской партии, издавал в 1906 – 1917 гг. либеральную газету «Речь», где соредакторами являлись И. Гессен и А. Каминка, не только кадеты, но также активные участники сионистского движения. В. Д. Набоков входил в первую Думу, был исполнительным секретарем Временного правительства, членом Учредительного собрания. Он был убит в Берлине шовинистически настроенным эмигрантом, покушавшимся на П. Н. Милюкова: Набоков-старший заслонил своего сподвижника.

303

По совместительству Набоков работал в Гарварде, занимаясь энтомологией, наукой о насекомых, его специальностью являлись бабочки. В этой области ему также принадлежат определенные заслуги. В Европе, превратив досуг в дело, он учил теннису.

304

Аристократизм Набоковых был куплен за взятки, это мне говорили эмигранты старшего поколения.

305

Благо было с чем сравнивать – с «Золотым ключиком» Алексея Толстого. Вот это – талантливо (на этом я вырос, и потому никакие уговоры не заставят меня признать, будто бездарное, если в него вчитаться, неотличимо от талантливого).

Как-то работая над статьей о Льюисе Кэрролле, я хотел было сделать это сравнение, но редактор (безусловно, я думаю, сторонник свободы мнений) не разрешил мне этого сделать, встав грудью на защиту Набокова.

306

Что именно придуманность и принесла ему славу, это уже другой вопрос, которого мы сейчас не успеем обсудить. Скажу только, что ситуация довольно обычная в современном мире: способности, какие бы они ни были, по английскому выражению, «не оплачиваются», не приносят выгоды, не привлекают, а нечто искусственно устроенное – триумф!

307

Речь о подмене класса – партией, партии – аппаратом, аппарата – вождем – это раскавыченная цитата, только не из Ленина, а Троцкого, утверждавшего в полемике с Лениным: «Во внутрипартийной политике эти методы ведут, как мы еще увидим, к следующему: партийная организация заменяет собой партию, центральный комитет заменяет собой организацию, и наконец, «диктатор» заменяет собой центральный комитет» (цит. по кн.: D. Mcleilan. Marxism after Marx, Boston, 1979, p. 79). Я был вынужден привести эти слова в обратном переводе с английского, ибо первоиздание этой работы Троцкого «Наши политические задачи» (1904) труднодоступно, а недавнее, впервые у нас появившееся переиздание этих слов не содержит – они сокращены! Вероятно, это сделано с той целью, чтобы автор слов не выглядел чересчур пророком. Но для моих целей эти слова особенно важно восстановить: лишний пример того, что в пьесе «Дальше… дальше… дальше…» персонаж с ленинской фамилией говорит не по-ленински. Более того, говорит словами своих основных оппонентов. Чего я не могу понять, так это каким образом авторитетная группа рецензентов, сотрудников Института марксизма-ленинизма, нашла, что в пьесе – раскавыченные цитаты из Ленина.

308

Текст рецензии из газеты «Правда», два подстрочных примечания были добавлены в сборнике моих статей «Пристрастия и принципы», 1991 г.

309

От читателя я получил письмо, где указывается, что М. Осоргин эмигрантом не был. Верно в том смысле, что он не выехал из России сам, а был выслан. Но мы называем «эмигрантами» всех наших соотечественников, живущих за пределами нашей страны.

310

Именно данных – фактов, сведений, документов, критически тщательно сопоставленных, и не один раз. Над биографией Пастернака, к тому же в сопоставлении с творчеством, подобная работа только начинается, и хотя уже появились серьезные труды – Евгения Пастернака и Лазаря Флейшмана – все же это можно считать пройденным, что называется, «по первому разу», нечто вроде грунтования, подмалевка для будущей более полной и рельефной картины. Известно, что сейчас за рубежом представляет собой жанр биографии: полная демистификация сложившегося, расхожего общественного облика того или иного лица. Если принять во внимание имевший большую власть над  умами фрейдистский тезис: «Писатель превращает свой невроз в публичный миф», то каждый биограф свою задачу видит в анализе и упразднении этого мифа. В результате подчас получается изображение какого-то никому еще неведомого лица – в биографии выступает другой человек по сравнению с тем, которого до тех пор все знали под тем же именем: сильный оказывается слабым, эрудит малообразованным и т. п. Например, Хемингуэй, под обаянием которого мы росли, растерял – усилиями биографов – большую часть своих доблестей, Фолкнер в итоге таких же усилий перестал быть пилотом, контрабандистом, «затворником из Оксфорда», «гордым одиночкой», не говоря уже о фигурах отдаленных, изначально романтизированных в соответствии с канонами романтической биографии (в особенности это сказалось, конечно, на Байроне). Какому пересмотру подвергнется в дальнейшем привычный для нас облик Пастернака (внутренний эмигрант, страдалец, жертва сталинского режима, подвижник творчества), сейчас нельзя предвидеть. Одно можно сказать: в его судьбе будут пристально рассматривать многое из того, от чего сейчас отмахиваются или же предпочитают обходить из соображений такта. Примечание было добавлено в составе сборника «Пристрастия и принципы».

311

Теперь молекулярная биология, вооруженная необходимыми средствами, осторожно возвращается к макробиотическим и евгеническим идеям, но прежнее посягательство на селекционный отбор людей с целью улучшения человеческой породы были проявлением ученого зазнайства и фанатизма, о чем идёт речь в книге американского историка науки, см. Loren Graham. Lysenko’s Ghost. Epigenetic and Russia. Harvard University Press, 2016, pp. 81–95.

312

Сборник «Из глубины» вышел в 1967 г. фототипическим воспроизведением издания 1918 г., поэтому ссылки наших дней на сборник будто бы 1918 г. создают анахроническое впечатление о том, когда сборник, оставшийся в свое время неизвестным, вошел в читательский оборот.

313

Вторую волну нередко называют «первой», забывая первую массовую российскую эмиграцию 1880 гг. См. Виктор Петров. Русские в Америке. ХХ век. Washington D. C. Издание Русско-Американского Исторического общества, 1992, c. 7.

314

Раскол зарубцевался в 70-е годы с наплывом так называемой «третьей», фактически четвертой, волны, когда состав эмиграции изменился , и все настроения слились в русле антисоветизма.

315

Prince Kropotkin. Ideals and Realities in Russian Literature (1905). New York: Knopf, 1915. 341 pp.

316

В. И. Ленин. Полн. собр. соч. , т. 17, с. 206-207.

317

Местопребывание Котсовского – биографический пробел от начала его деятельности до кончины. Когда книга о Толстом и Достоевском печаталась в Нью-Йорке, его же сочинения о долголетии выходили в Мюнхене. Где находился Котсовский во время Второй Мировой войны? Его кишиневские земляки, возможно, знают ответ на этот вопрос и потому не упоминают доктора, однако сохраняя благодарную память о его отце.

Content

Дмитрий Урнов
Литература как жизнь. II том

Особые случаи

В мастерских

На конюшне (Требования к лошади)

Эликсир театральности, или Театр на дому

Божьей милостью

Звуки небесные

Юрка в Суриковском

Через площадь (Рядом с Андреем Платоновым)

Дело о Джойсе

Как Сталин «Гамлета» запретил

Участь Ричарда Олдингтона

Пушкинский праздник

Урок мастера

Хорошая книга

Тени незабытых предков

Научные величины

Вадим и Бахтин

Положение Лифшица

Из времен холодной войны

Памяти профессора Симмонса, или На противоположной прямой

Процесс поражения

Международный скандал как полемический прием

После лекции об Анне Ахматовой

Наша Glorious Revolution («Славная революция»)

Власть семейственности

Постижение происходящего

Мексиканизация Москвы

Gorby

Горбачев как читатель

Горбиана

Всюду деньги

Прецеденты

Спектакль

Беседы по душам

Nomiina gentilia (Имена собственные)

Критик критиков

Уроки ковбоя

Из хрестоматии

Волшебное лошадиное слово

Отец Дмитрий

Странный случай с профессором

На своей земле. Памяти Генри Купера

Сын, верный памяти отца (Поль Робсон-младший)

Год Оруэлла

В доме с Джойсом

Безмерность претензии

По старой дороге. Памяти А. М. Борщаговского

Столпы английской сцены

Английский знаток русской книги

Редкостный Хардисон

У Эдгара. Памяти профессора Гарри Левина

По следам Джека Лондона

Энциклопедия обманов. Памяти Белл Сильвестер (1914–2016)

Откровение дочери. Памяти Джилл Саммерс-Фолкнер

Мученик творчества

Позорных слов не забываю

Разговоры с американскими писателями

День сюрпризов

На правом и левом фронте

Эдит и Питер

Сэм и его окружение

Сигнал тревоги. Памяти профессора Аллана Блума

Незаметная жизнь

Воплощение тайны

Чураков и «Чапаев»

Веское слово. К 100-летию С. Ф. Медунова

Издательский эндшпиль. Памяти Владимира Стеценко и Михаила Числова

В Иностранном отделе. К вопросу о Сахарове

Живая классика

Бес-Язычный

Интеллектуал особой пробы

Профессионал

Голос народа

Другого профсоюза

Ген крокодила

Три товарища

Поколение перемен

Голубые мозги

Индийский попутчик

Памяти супругов Ливис

«Посылка» (Envoi)

На берегу

Историческая Комиссия

Под колесами истории

«Бесы» будущего

Приложения

В закрытой зоне

Приглашение на суд

Ответственность перед историей

«Безумное превышение своих сил»

История одной рецензии

Шестой том Самаринской школы

Лев Толстой как зачинатель русской революции

Не читавший «Анны Карениной»

Время перечитать «Книжку чеков» Глеба Успенского

Невидимое Солнце

Час покаяния

Примечания