Татьяна де Ронэ

Часовой дождя

Моей семье

Звезды сегодня выглядят совсем иначе.

Дэвид Боуи. Странное космическое путешествие, 1969

Tatiana de Rosnay

SENTINELLE DE LA PLUIE

Copyright © Éditions Héloïse d’Ormesson, 2018

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© А. Н. Смирнова, перевод, 2021 © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Один

Я шел вдоль медлительной Сены

Со старою книгой в руках,

Тягуча, как боль от измены,

Меня омывала река.

Гийом Аполлинер. Мари

Начну с дерева. Ведь с дерева все начинается и деревом все заканчивается. Это самое большое дерево. Его посадили раньше других. Точный возраст я не знаю. Может, три, может, четыре сотни лет. Оно очень старое и очень сильное. Оно выдержало страшные бури, его рвали с корнем остервенелые ветра. Оно стойкое.

Дерево не похоже ни на одно другое. У него свой собственный ритм жизни. Весна начинается для него тогда, когда все его собратья уже в цвету. Приходит апрель, и на верхних и средних ветках появляются новые листочки. А внизу оно кажется мертвым. Узловатое, серое, безжизненное. Оно любит притворяться мертвым. Это такая хитрость. И вдруг – словно бурный взрыв, все почки раскрываются. И дерево торжествующе стоит в своей светло-зеленой короне.

Когда я наверху, никто не может меня найти. Безмолвие не беспокоит меня. Да это и не совсем безмолвие, ведь оно населено множеством негромких звуков. Трепет ветра. Жужжание пчелы. Стрекотание сверчка. Хлопанье птичьих крыльев. Когда мистраль начинает мести долину, ветки завывают, как морские волны. Сюда я приходил играть. Это было мое царство.

Эту историю я рассказываю сегодня в первый и в последний раз. Я не слишком в ладах со словом, ни с устным, ни с письменным. Когда я закончу, то спрячу эти листки в какое-нибудь место, где их не найдут. Никто не знает. Никто не узнает. Я запишу эту историю, но показывать ее не буду. Она так и останется на этих страницах, как пленница.

* * *

«И вот так уже две недели», – равнодушно бросил Линдену водитель такси. Дождь лил стеной, поглощая дневной свет, словно серебристый, шуршащий занавес. Было всего десять часов утра, но казалось, уже настали пропитанные сыростью сумерки. Водитель сказал, что ему хочется сбежать из Парижа навсегда в милую его сердцу солнечную Мартинику. К тому времени, когда машина, оставив позади аэропорт Руасси, выехала на автостраду и медленно, застревая в бесконечных пробках, добралась до окружной дороги, Линден уже не сомневался: шофер прав. За стеклом проплывали промокшие пригороды, мрачное скопление квадратных построек, украшенных яркими неоновыми вывесками, мерцающими в струях вселенского потопа. Он попросил шофера включить радио, и тот отметил его прекрасный «для американца» французский. Линден улыбнулся вымученной улыбкой. И так каждый раз, когда он приезжает в Париж. Он объяснил, что, вообще-то, он американец французского происхождения, родился во Франции, отец француз, мать американка, и бегло разговаривает на двух языках с самого детства. Неплохо, да? Шофер стал перебирать кнопки радио, вообще-то, месье выглядит как самый настоящий американец: высокий, крепкий, джинсы, кроссовки, не то что эти чопорные парижане – костюм-галстук.

В новостях говорили только про Сену, Линден слушал диктора под скрип дворников, которые вели неравную битву с потоками ливня. Вода, прибывающая с 14 января – вот уже пять дней, – дошла до лодыжек Зуава. Линдену, разумеется, было хорошо известно, что огромная статуя у опоры моста Альма традиционно отмечает уровень Сены. В 1910 году, во время рекордного – такие бывают раз в сто лет – наводнения Зуав ушел в воду по плечи. Шофер вздохнул: реке ничего не помешает выйти из берегов, природа всегда побеждает, не надо пытаться ее укротить, она таким образом выражает свое возмущение. Пока такси медленно продвигалось в потоке машин, а дождь без остановки барабанил по крыше, Линден вспоминал текст письма из отеля, которое получил по электронной почте во вторник: «Уважаемый господин Мальгард, мы будем рады принять вас с пятницы, 19 января по воскресенье, 21 января (выезд вечером, как вы просили). Ввиду подъема воды в Сене движение транспорта в Париже может быть затруднено, но, к счастью, отель „Шаттертон“ расположен вне затопляемой зоны, и, надеемся, у вас не возникнет проблем по приезде. Хотя, по мнению префектуры, в настоящий момент нет причин для беспокойства, мы считаем своим долгом предупреждать клиентов. В случае возникновения каких-либо проблем мы всегда будем готовы вам помочь. С глубоким уважением».

Линден прочел письмо в аэропорту Лос-Анджелеса, откуда должен был вылететь в Нью-Йорк, где ему предстояло фотографировать какую-то английскую актрису для журнала «Вэнити фэйр». Письмо он переслал своей сестре Тилье в Лондон и матери Лоран в департамент Дром: предполагалось, что они приедут в Париж в пятницу. Отцу он ничего пересылать не стал, Поль признавал лишь бумажные письма и открытки. Ответ сестры, который он смог прочитать, приземлившись в аэропорту Джона Кеннеди, заставил его улыбнуться: «Наводнение? Что? Опять? Помнишь то жуткое наводнение в ноябре? А в июне 2016-го? Мы несколько месяцев готовили этот чертов уик-энд, а теперь?» Вместо подписи она поставила кучу злобных смайликов. Затем пришел ответ матери им обоим: «Если нужно будет, я приплыву на корабле, отцепив вашего отца от его деревьев. Наконец-то собраться вместе! Эту семейную встречу отменять нельзя ни в коем случае! Увидимся в пятницу, мои дорогие!» Семейство Мальгард запланировало встретиться в Париже, чтобы отметить семидесятилетие Поля, а заодно и сорок лет их брака с Лоран.

Когда Линден в четверг вылетел из Нью-Йорка в Париж, его силы были уже на исходе. Два последних дня выдались весьма насыщенными, а до этого он несколько недель мотался по всему свету, работая по договорам. Ему бы хотелось вернуться в Сан-Франциско на свою Элизабет-стрит, к Саше и их кошкам. Последнее время они почти не виделись: его агент Рашель Йелланд была весьма энергичной и добывала ему контракты один за другим. После безумной скачки по миру он находился в состоянии крайнего истощения и мечтал о передышке. Но маленькому синему домику в Ное-Вэлли и его милым обитателям придется подождать, пока закончится семейный праздник. «Только вчетвером», – настаивала мать, когда несколько месяцев назад бронировала отель и заказывала ресторан. Ему не терпится их всех увидеть? – задавался он вопросом, когда самолет шел на посадку. Им так редко выпадала возможность побыть «только вчетвером» с тех самых пор, когда он, едва ему исполнилось шестнадцать, покинул отчий дом в Венозане. С отцом и матерью он виделся раз-два в году, а с сестрой – каждый раз, когда приезжал в Лондон, то есть довольно часто. Почему же это «только вчетвером» на сей раз и успокаивало его, и тревожило?

Во время перелета в Париж Линден читал «Фигаро» и проникся мыслью, что ситуация и в самом деле внушает опасения. Начиная с конца ноября взгляды парижан были прикованы к ногам Зуава. К счастью, благодаря современным технологиям наводнение можно было спрогнозировать за три месяца, так что на эвакуацию времени оказалось достаточно. Но сегодня проливной дождь не ослабевал. Вода в реке начинала подниматься, причем с угрожающей быстротой.

Преодолев несколько пробок под истеричные оповещения по радио, такси наконец переехало Сену по мосту Согласия. Дождь не ослабевал, Линдену с трудом удавалось разглядеть реку, он отметил лишь, что бурные потоки вспенились как-то необычно. Автомобиль медленно продвигался по бульвару Сен-Жермен, затем по бульвару Распай и остановился на перекрестке Вавен перед отелем «Шаттертон». Выскочив из машины, он метнулся ко входу в отель, но хватило даже этих нескольких секунд: потоки воды сплющили его русую шевелюру, затекли за воротник, пропитав водой всего целиком, до самых носков. Ледяной холод окутал его и не отпустил, даже когда он зашел в холл. Девушка-портье приветливо улыбнулась. Дрожа всем телом, с мокрыми волосами, он, улыбнувшись в ответ, протянул ей свой французский паспорт – у него было два паспорта – и учтиво кивнул, услышав: «Добро пожаловать, господин Мальгард». Да, сестра приедет позже поездом «Евростар», а родители – скорым из Монтелимара. Нет, когда именно, он не знает. Его предупредили, что поезд из Монтелимара прибудет на вокзал Монпарнас, а не на Лионский, который закрыт из-за угрозы наводнения? Нет, не предупредили. Но вышло даже лучше: вокзал Монпарнас в пяти минутах от отеля «Шаттертон».

Девушка, на бейдже которой значилось имя Агата, вручила ему паспорт и ключи и призналась, впрочем, довольно равнодушно, что восхищается его работами и счастлива принимать его в отеле. Он здесь тоже по делам, на Неделю моды? – поинтересовалась она. Поблагодарив ее, он покачал головой, объяснив, что здесь не по работе, у них семейная встреча, и в ближайшее время он не планирует никаких съемок, а просто собирается отдохнуть. С собой у него только один аппарат, старая любимая «лейка», – добавил он, – вся техника осталась в Нью-Йорке, у агента, а здесь он собирается фотографировать разве что родителей и сестру. Неделя моды вообще не стоит на повестке дня, он с удовольствием отдохнет от напыщенных моделек, дефилирующих на высоких шпильках, и вообще от этого мира моды в блестках и стразах. Девушка прыснула. Она слышала по телевизору, что если Сена будет подниматься с такой скоростью, Неделю моды вообще придется отменить. Теперь уже рассмеялся Линден. Причем не без злорадства, потому что понимал: отменить Неделю моды, открытие которой запланировано на завтра, было бы настоящей катастрофой – столько потрачено усилий, денег и времени. Затем девушка почтительно упомянула имя его отца: как приятно принимать в отеле знаменитого Арбориста, Линден даже умилился, как пылко это было произнесено. (Она не догадывалась, как ненавидит отец это слово, которое ему кажется смешным и нелепым, и как нелегко нести ему бремя известности.) Господин Поль Мальгард – в высшей степени уважаемая личность, – продолжала она, – его борьба за спасение редких пород деревьев во всем мире заслуживает восхищения. Он счел необходимым предупредить ее, что отец очень застенчивый человек – не то что его развязный болтливый сын, – зато она получит удовольствие от общения с матерью, вот это настоящая звезда в их семье, и с сестрой Тильей Фавелл, тоже весьма занятная особа.

Его комната на пятом этаже, выходившая окнами на улицу Деламбр, оказалась очень уютной, удобной и мило меблированной, в кремовых и сиреневых тонах, разве что немного тесноватой. На столе корзинка со свежими фруктами, бутылка шампанского, шоколад, розовые лепестки и приветственное послание от директрисы Мириам Фанрук. Линден вспомнил, что мать выбрала «Шаттертон» еще два месяца назад, когда ей только пришла в голову мысль отметить эту двойную годовщину. «Шаттертон» описывался как «маленький очаровательный отель в самом сердце Монпарнаса», и отзывы на Трипэдвайзере были вполне благожелательными. Организационными вопросами она занималась сама, и Линден предпочел даже не вмешиваться. Билеты на самолет он купил несколько недель назад, когда более или менее прояснились его планы, что для фотографа, работающего по контрактам, было почти подвигом. Лоран также выбрала ресторан, куда они все завтра отправятся ужинать. Ресторан «Вилла роз», удостоившийся в мишленовском гиде одной звезды, находился на улице Шерш-Миди за отелем «Лютеция».

Почему все-таки Париж? – задавался он вопросом, разбирая небольшой чемодан и вешая на плечики зеленый бархатный костюм, который собирался надеть завтра вечером. Тилья обосновалась в Лондоне с дочерью и вторым мужем, искусствоведом Колином Фавеллом, Лоран и Поль жили в Венозане, в департаменте Дром возле Севраля, а он с Сашей в Сан-Франциско. Так почему же Париж? У родителей с Парижем ничего не было связано. Или было? Линден размышлял над этим, развешивая влажную одежду и потом с наслаждением стоя под горячим душем. Он знал, что родители встретились в Гриньяне в то необычно жаркое лето 1976 года, когда Поль работал ландшафтным дизайнером в окрестностях городка. Они с Тильей знали эту историю наизусть. Лоран, которой только исполнилось девятнадцать, приехала тогда во Францию в первый раз вместе со своей сестрой Кэндис, старше ее на два года. Они родились и выросли в Бруклине, недалеко от Бостона, и в Европе никогда не были. Начали они с Греции, затем поехали в Италию, потом во Францию через Ниццу, Авиньон и Оранж. Останавливаться в Дроме они поначалу не собирались, но поскольку было слишком жарко, чтобы продолжать путь, они решили переночевать в Гриньяне в маленькой уютной гостиничке. Под вечер этого душного дня сестры сидели, потягивая прохладное розовое, на площади у фонтана под статуей величественной госпожи де Севинье, чей громадный замок поднимался на вершине холма, когда за рулем своего грузовичка с прицепом появился Поль. На нем был линялый комбинезон, который он носил с таким щегольством, с каким Стив Маккуин носил форму гонщика, мятая соломенная шляпа, в углу рта болталась сигарета. Лоран следила взглядом, как он паркует грузовичок и выгружает оттуда горшки с кустами, собираясь отнести их в магазин по соседству. Он был среднего роста, широкоплечий и мускулистый, а когда снял шляпу, вытирая потный лоб, она увидела, что волос у него почти нет, только легкий пушок на затылке. Почти лысый, а ведь совсем молодой, нет и тридцати, так ей показалось. Кэндис спросила, почему она так уставилась на этого типа в комбинезоне, а Лоран прошептала: «Ты только посмотри на его руки». Удивленная Кэндис ответила, мол, руки как руки, ничего особенного, но Лоран, словно в трансе, повторяла, что никогда не видела, чтобы человек так нежно обращался с растениями. Их отец, Фицджеральд Винтер, был в свое время садовником, как и мать, Марта. Девушки выросли в зеленом квартале Бруклина, возле Фишер-Хилл, жители которого много времени проводили в своих садах и тщательно ухаживали за розовыми кустами – с секатором в одной руке и лейкой в другой. Но этот человек был совсем другим, Лоран не могла отвести глаз от его сильных загорелых пальцев, она любовалась, как он склоняет голову, рассматривая цветок, как ласкает стебли и бутоны каждого растения, которое переносил из грузовичка, обхватив его уверенно и в то же время очень осторожно. Наверное, Поль почувствовал этот настойчивый взгляд, потому что в конце концов поднял голову и увидел сестер, сидевших в нескольких метрах от него. Хотя Кэндис тоже была очень красивой, внимание отца привлекла именно Лоран, ее ноги, длинные волосы, миндалевидные глаза. Он подсел за их столик и молча протянул ей маленькое оливковое деревце в горшке. Лоран очень плохо говорила по-французски, а Поль вообще не знал английского. Кэндис лучше владела языком, чем сестра, она переводила, но они едва ее замечали: просто голос, подбиравший нужные слова. Его зовут Поль Мальгард, ему двадцать восемь, и живет он в нескольких километрах отсюда, возле Севраля, по дороге в Ньон. Да, он любит растения, особенно деревья, у него есть прекрасный дендрарий в Венозане. Может, она согласится на него взглянуть? Он может ее туда отвезти, она не против? К сожалению, завтра они уже уезжают в Париж, затем в Лондон, а в конце лета возвращаются в Америку. Ну, может, она и могла бы остаться чуть подольше, надо подумать… Когда Лоран встала, чтобы пожать протянутую ей руку, оказалось, она выше его на целую голову, но им обоим было на это наплевать. Ей нравились его искрящиеся глаза, скупая улыбка, даже то, как он молчал. «Он, конечно, не такой красавец, как Джеф», – не могла удержаться Кэндис. Джеф – это бойфренд Лоран из Бостона, вполне себе комильфо. Лоран лишь пожала плечами. Вечером они договорились встретиться с Полем у фонтана. Уже взошла луна, а жара все не спадала. Теперь с ними не было Кэндис, чтобы переводить, но они обходились и без нее. Они почти не разговаривали. Из приемника в грузовичке звучал голос Дэвида Боуи, любимого певца Поля, а они, подняв головы к небу, смотрели на звезды, едва касаясь друг друга руками. Джеффри ван дер Хаген был отправлен в отставку. Лоран Винтер так и не поехала ни в Париж, ни в Лондон, и в Бостон в конце этого знойного лета она тоже больше не вернулась. Она отправилась в Венозан и уже не уезжала оттуда.

Линден схватил полотенце, вытерся и натянул халат. Мать решила, что им четверым будет удобнее встретиться в Париже. Наверное, она была права. Она настаивала, чтобы это был «уик-энд без супругов и детей». То есть ни Колина, ни Мистраль – дочери Тильи от первого брака, – ни Саши. «Только вчетвером». Отодвинув занавеску, он смотрел, как дождь хлещет потоком по мокрому блестящему тротуару. Под этим водопадом пробегали редкие прохожие. А мать запланировала на завтра прогулку и музеи. Дождь, конечно, срывал все их планы. В Париже сейчас тоскливый, мрачный день, а в Сан-Франциско три часа ночи. Он представил Сашу: просторная спальня на последнем этаже, разметавшиеся по подушке черные волосы, размеренное тихое дыхание. Звякнул мобильник, и он, подойдя к вешалке, вынул его из кармана куртки. «Ты на месте, парень?» Это было что-то вроде игры: Тилья всегда называла его «парень», а он ее в отместку «детка». «Я уже у себя в комнате, детка. Номер 46».

Несколько минут спустя в дверь решительно постучали, и Линден пошел открывать. В коридоре стояла сестра, промокшая до костей, со слипшимися волосами, с бровей и ресниц стекали капли дождя. Закатив от восторга глаза, вытянув перед собой руки, она бросилась вперед, раскачиваясь, как зомби. Он рассмеялся. Они обнялись, и, как всегда, она оказалась рядом с ним такой миниатюрной, маленькой, но крепкой, она вообще была очень похожа на их отца: широкие плечи, квадратная челюсть, синие удивленные глаза.

Каждый раз, когда Линден и Тилья встречались, они поначалу не знали, на каком разговаривать языке. С детства они говорили с матерью на английском, с отцом на французском, а между собой общались на своеобразной смеси того и другого, этаком франглийском, который посторонних приводил в замешательство. Тилья вытерла волосы полотенцем, затем высушила феном. Линден обратил внимание, что она пополнела с тех пор, как они виделись в последний раз, это было в самом начале лета, когда он ненадолго приехал в Лондон. Но эта полнота сестре даже шла, она придавала Тилье женственность, которой ей порой не хватало. Она всегда была сорванцом, этаким парнем в юбке, лазила по деревьям, играла с деревенскими в петанк, умела свистеть в два пальца и ругалась, как извозчик. Она презирала моду, макияж и украшения, но сегодня на ней были синие, прекрасно сшитые брюки, сейчас, правда, совершенно мокрые от дождя, куртка в тон, красивые короткие сапожки и золотая цепочка. Он похвалил ее внешний вид, на что она, перекрикивая шум фена, сообщила: «Мистраль». Ее восемнадцатилетняя дочь-студентка, будущий стилист, чей отец был баском, шеф-поваром известного ресторана, заботилась о том, как выглядит мать, и, похоже, ее усилия увенчались успехом. Высушив наконец волосы, Тилья прошла в угол комнаты, включила телевизор: ей хотелось узнать, каков сейчас уровень воды, и Линден обратил внимание, что хромает она сильнее обычного.

Они никогда не вспоминали о той аварии, в которой она пострадала, когда ей было двадцать пять лет. Тилья просто отказывалась об этом говорить. Линден знал, что она чуть не умерла, что левую ногу и бедро буквально собирали по кусочкам, она перенесла несколько тяжелых операций и провела в больнице полгода. Авария произошла возле Арканга, когда она с подругами возвращалась с вечеринки в Биаррице. У одной из девушек через неделю должна была быть свадьба. Они вызвали минивэн с водителем, чтобы спокойно выпить, не беспокоясь об обратной дороге. В три часа ночи они столкнулись с автомобилем, водитель которого гнал, как ненормальный, по крутой извилистой дороге. Четыре пассажирки, их шофер и водитель той машины погибли на месте. Тилья единственная выжила в аварии, о которой тогда много писали и после которой она долгие годы восстанавливалась и морально, и физически. Ее брак с Эриком Эзри распался несколько лет спустя, и она получила опеку над их единственной дочерью. Порой Линден спрашивал себя, оправилась ли сестра после той трагедии, осознает ли она, какую получила тогда травму, когда у нее словно ампутировали значительную часть ее жизни.

«Как Колин?» – осторожно поинтересовался Линден, когда Тилья уселась перед телевизором, включив новостной канал. Они оба знали, да и все семейство знало, что ее элегантный супруг-англичанин, известный искусствовед, проводивший для аукциона «Кристис» экспертизы полотен старых мастеров, ее очаровательный, всегда гладковыбритый муж-очкарик, остроумный и улыбчивый, был пьяницей. Не алкоголиком, завсегдатаем коктейльных вечеринок, который, захмелев, бродит среди гостей и несет какой-нибудь безобидный бред, а просто пьяницей, который начинал день с утреннего стакана джина, а заканчивал, валяясь без чувств в луже собственной мочи на пороге своего дома на Кларендон-роуд. Тилья, забившись в угол кровати и уставившись в экран, на котором мелькали старые черно-белые фотографии наводнения 1910 года, ответила не сразу. Ровным голосом она произнесла: все по-прежнему. Колин обещал перестать, вернуться в клинику – уже в третий раз, – но лучше не становилось. Начинались проблемы профессионального плана. Скрывать свою зависимость ему становилось все труднее. Тилья уже была на пределе, и Колин это понимал. Он говорил, что любит ее, и она знала, что он говорит это искренне, но ей уже все надоело. Линден впервые видел у сестры такое выражение лица: горечь и в то же время решимость. Выходя замуж за Колина в 2010 году, она не подозревала о его проблемах с алкоголем, он ловко скрывал свою зависимость. Он был красивым и элегантным. На девятнадцать лет старше? Подумаешь! Это было совсем незаметно. Он со своей хищной улыбкой Мика Джаггера выглядел совсем молодым человеком. Для него тоже это был второй брак, у него имелось двое взрослых сыновей. Они познакомились в Лондоне во время аукциона, куда Тилья пришла с какой-то подругой. Да и Мистраль он понравился. Поначалу. Потом, постепенно, правда вышла наружу. Алкоголь. Ложь. Измены. Ни ее, ни Мистраль он никогда не бил, но его оскорбления ранили, как отравленные стрелы.

Тилья с ироничной улыбкой напомнила брату, что в следующем году ей исполнится сорок; отвратительная цифра, ужасный возраст, и к тому же ее брак – полное дерьмо. Ее муж – дерьмо. И то, что она не работает и живет за его счет, – тоже дерьмо. Но она за всю свою жизнь не работала ни дня, кто ее возьмет сейчас, в ее-то возрасте, без диплома и безо всякого опыта? Линден перебил ее. А твои картины? Она раздраженно отмахнулась. Картины? Дерьмо. Ее брат невольно рассмеялся, и она вслед за ним. Да, она, конечно, пишет по-прежнему, она это обожает, живопись для нее – спасение, но всем плевать на ее картины, покупать их никто не хочет, во всяком случае, все эти чертовы снобы – приятели мужа, которые морды воротят, если на полотне нет подписи Рембрандта. В общем, все дерьмо, кроме дочери. Ее дочь, родившаяся декабрьским вечером 1999 года во время сильнейшей бури, ее девочка, получившая имя в честь северо-западного ветра, ее дочь Мистраль была для нее светом в окошке.

Закончив тираду, Тилья, повернувшись к Линдену, наигранно-веселым тоном спросила: «А как Саша?» Саша хорошо, работы много, стрессов тоже, но со стрессами Саша справляться умеет. Единственная проблема, что из-за всех этих проектов им сейчас редко приходится быть вместе, Линден в постоянных перелетах, поэтому свадьба все время откладывается, но ладно, как-нибудь все образуется. Тилья спросила, удалось ли отцу познакомиться с Сашей. Линден ответил, что нет, не получилось. Лоран видела Сашу в Нью-Йорке в 2014-м, и все прошло неплохо. Потом они встречались в Париже, и все опять было хорошо. Отец покидает Венозан только ради спасения каких-нибудь редких деревьев, а для того, чтобы повидаться с детьми, он с места не сдвинется. Тилья что, не знала? – насмешливо спросил он. Тилья перебирала пальцами цепочку. А Линдену не кажется, что отец просто не хочет знакомиться с Сашей? Линден прекрасно понял вопрос и даже не удивился, Тилья всегда отличалась прямотой. Но, по правде сказать, ответа у него не было. Он взглянул на экран телевизора, где на карте угрожающе краснели стрелки, указывая места возможного подъема воды. Сдержанно признался, что и сам не знает. Он никогда открыто не говорил об этом с отцом, с Сашей тоже. Как бы то ни было, с Сашей они вместе вот уже пять лет, собираются пожениться, а Саша с Полем никогда не виделись. Тилья просто заметила, что, вообще-то, Сан-Франциско не так уж и близко. Линден был, в принципе, согласен, хотя и напомнил ей, что не так давно отец прилетал в Санта-Розу, это в Калифорнии. Там собирались вырубить плантацию вечнозеленых секвой, чтобы расширить железнодорожные пути, и Поль с друзьями – дендрологами, учеными, студентами ботанических факультетов, активистами, историками, экологами провели там целую неделю, сражаясь с местными властями. Им удалось отстоять деревья, но у него не нашлось лишнего часа, чтобы сделать небольшой крюк, наведаться к сыну и познакомиться с Сашей. У Поля всегда находились отговорки: то он слишком занят, то слишком устал, то должен лететь спасать еще какие-нибудь деревья.

Не желая продолжать разговор на эту тему, Линден сделал вид, будто внимательно слушает новости. Во время ноябрьского наводнения катастрофы удалось избежать благодаря четырем огромным искусственным озерам, вырытым с 1949 по 1990 годы в верховье Сены. Беспилотник с камерой облетал озера, которые находились километрах в двухстах от Парижа, возле Жуаньи и Труа. Когда Сена переполнялась, они служили резервуарами, и в прошлый раз благодаря им уровень воды удалось снизить на целых полметра. Но на этот раз, продолжал журналист, озера уже переполнены после прошлого наводнения, вода не спала. Дождь не прекращается уже несколько недель, земля влажная и больше не способна ничего впитать.

«Черт, похоже, дело серьезное», – пробормотала Тилья. Только бы этот проклятый дождь прекратился. А он льет стеной, на улицу не высунешься. Если Сена и вправду выйдет из берегов, власти или кто там, ведь они не допустят катастрофы, должны же они что-то сделать, да? По всем каналам показывали одно и то же: Сена поднимается, дождь не прекращается, тревога нарастает. Да выключи ты его, – пробурчала Тилья, и Линден нажал на кнопку пульта. Теперь было слышно только, как барабанит дождь. Они заговорили о том, какие подарки приготовили родителям: Линден где-то откопал единственный виниловый диск Боуи, которого не хватало в коллекции отца, «Стейшен ту Стейшен». Поль потерял его много лет назад и никак не мог найти. А Тилья достала последнюю биографию Боуи на французском. Для матери на годовщину свадьбы они приготовили общий подарок, который Тилья ездила покупать на Бонд-стрит: инкрустированная бриллиантами подвеска-ключ от Тиффани в бирюзовом футляре.

«Я, пожалуй, прилягу», – намекнул Линден. Разница во времени не доставляла ему дискомфорта, он слишком много путешествовал, но до приезда родителей ему захотелось побыть одному. Тилья все поняла и поднялась, намереваясь покинуть номер и оставить его в одиночестве. Выходя, она проворчала, что он, конечно, выглядит уставшим, но, вообще-то, с годами становится все красивей, а она – вот ведь несправедливость – превращается в старую ведьму. Он, поддразнивая, запустил ей в голову подушкой, но она успела уже закрыть дверь.

В последние несколько недель он работал без остановки, усталость накапливалась, он ощущал ее плечами, шеей, мышцы были напряжены и болели. Ему не хватало горячих и ловких Сашиных рук, которые так ловко массировали его и прогоняли усталость. Впрочем, это не единственное, чего ему сейчас не хватало, было еще столько всего. Кстати, самое время составить опись, подумал он, вытягиваясь на кровати: ему недостает Сашиного чувства юмора, улыбки, смеха, глаз, которые казались то каштановыми, то зеленоватыми в зависимости от освещения, умения потрясающе готовить, этого волшебного запаха под скулами… любви к опере, особенно к «Травиате», чувственности и какого-то особого магнетизма. Они с Сашей слишком мало времени провели в Париже, – подумал он. Их история началась в Нью-Йорке в 2013 году.

И все-таки Париж был особенно дорог Линдену. С этим городом у него свои отношения, а сокровенные воспоминания – о любви, о тоске, об удовольствиях – связывали его с ним, как двоих людей может связывать общая тайна, сладкая и горькая одновременно, он часто думал о тех двенадцати годах, что провел здесь, с 1997-го по 2009-й. Он словно вновь видел себя, как, тщедушный, неуклюжий, патологически застенчивый, стоит перед дверью Кэндис со своим рюкзаком и радуется тому, что он здесь, далеко от Севраля, от родителей, от Венозана. Черт возьми! Да что он вообще вздумал? Уехать из дома? – возмущалась мать. Куда он собрался, что будет делать? Отметки у него так себе, а учительница английского вообще написала в его дневнике, что он ведет себя «вызывающе». Выслушивая причитания матери, Линден понимал, что все равно никогда не сможет объяснить, каким чужим он себя здесь чувствует, чужим во всех отношениях. Ну да, он был чужим даже в родном городе, чужим, потому что его мать – американка, так и не избавившаяся от своего акцента, он тоже наполовину американец, и в школе ему напоминали об этом каждый божий день, хотя отец его принадлежал к старинному семейству, давно обосновавшемуся в Севрале, а прадед, Морис Мальгард, сколотивший состояние на картонажных фабриках, обеспечил несколько поколений своих потомков, выстроив в начале двадцатого века Венозан, особняк в стиле тосканской виллы. Что же до училки, этой вечно недовольной мадам Казо, как он мог объяснить родителям, что она просто бесится из-за его безупречного английского, который лишь подчеркивал ее собственный чудовищный акцент? Нет, он не мог признаться, как ему плохо в школе, где никому нельзя довериться, он словно прилетел с другой планеты, а дети интуитивно чувствовали эту непохожесть и отвергали его. Он не мог с ними общаться, и это делало его несчастным. Проблемы обострились, когда он стал подростком, он резко вырос, а его одноклассники почувствовали себя униженными. Напрасно он твердил матери, что они обзывают его «американцем», это обостряло его страдания, но, с другой стороны, вызывало возмущение – он ведь родился в той же клинике, что и большинство из них. Они давали ему и другие клички, осыпали оскорблениями. Он чувствовал себя изгоем, отверженным. Хуже всего было, когда мать приезжала за ним на старом грузовичке с прицепом, в своем коротком джинсовом платье и ковбойской шляпе, и каждый из них, и мальчишки, и девчонки, неотрывно пялились на нее. Это была самая красивая женщина, которую они когда-либо видели: с соблазнительными формами, чувственная, медноволосая – само очарование. Единственным человеком, который понимал его каждодневные мучения, была Тилья. Когда он принял решение уехать, она горячо защищала его перед негодующими родителями: в конце концов, черт возьми, почему бы Линдену не поступить в какой-нибудь парижский лицей? Пусть несколько лет поживет у тетки! В чем, собственно, проблема, нельзя быть такими ретроградами, что за маразм! Линдену в мае будет шестнадцать, перейти в другой лицей в середине учебного года – ну и ничего особенного, такое бывает! Линдену нужна свобода, пусть набирается опыта, узнает другие края, они что, сами этого не понимают? Родители долго молчали, потом переглянулись, потом пристально посмотрели на него, и Поль пожал плечами. Ну, если Линден и вправду этого хочет, они мешать не будут. Лоран добавила, что сейчас позвонит Кэндис, пусть выяснит, как перевестись в другой лицей. Линден посмотрел на сестру с нескрываемым восхищением, а она в ответ подмигнула ему и пальцами показала знак V: победа! Подумать только, его прежние одноклассники по лицею в Севрале, которые тогда обзывали его и издевались, сейчас слетелись на его страницу в Фейсбуке и «лайкают» любой пост! Некоторых из них он даже встречал на своих выставках, они заискивали перед ним, панибратски хлопали по плечу и утверждали, будто всегда знали, что он станет знаменитостью.

Его тетка Кэндис жила в доме номер 1 на углу улиц де л’Эглиз и Сен-Шарль, в Пятнадцатом округе. Оживленная, шумная улица Сен-Шарль тянулась на юг от улицы Федерасьон до площади Балар. Квартал самый обыкновенный, ничего примечательного, но Линдену было наплевать. Приехав сюда холодным мартовским утром 1997 года, он наконец почувствовал себя свободным. Стоя на балконе солнечной квартиры Кэндис на седьмом этаже, вцепившись руками в перила, он в полной эйфории разглядывал улицу. Он вновь увидел себя, стоящего на балконе, как капитан у штурвала корабля, а Париж-искуситель расстилался у его ног, лаская слух, словно музыкой, рычанием автомобильных моторов. Родители и безмятежный Венозан с его понятными, простыми радостями казались теперь такими далекими. Все прочее не имело значения: ни этот неудобный раскладной диван в проходной комнате, ни бурная личная жизнь моложавой тетки, ни новые лица в лицее на бульваре Пастера. Он не испытывал ностальгии, вспоминая весну в Венозане, вишни, горделиво тянувшие к небу цветущие ветки, извещая о приходе теплых дней, прохладный воздух и аромат лаванды, который приносил неумолимый мистраль. Он не сожалел о птичьем гомоне, о чудесном запахе кроваво-красных роз под окном, о расстилающихся до горизонта полях лаванды с одиноко стоящими деревьями: смоковницы, темно-зеленые кипарисы, серебристые оливы. Он вообще не сожалел ни о чем из того, что оставил в Венозане. Даже об отцовском дендрарии, который так любил ребенком. Свою новую парижскую жизнь он принял сразу и безоговорочно. В этом лицее он стал своим, впервые в жизни его приняли. Никто не подозревал, что он деревенщина, простой мальчишка, который не боится насекомых, даже скорпионов, притаившихся в щелях каменной стены, мальчишка, который разбирается в силе и направлении ветра, знает, как правильно вести себя в бурю, а еще знает латинские названия деревьев, никто не подозревал, что он рос вместе с орлами, косулями, кабанами. Одноклассники считали его «крутым»: он так виртуозно употреблял американские ругательства, к тому же имел легкий южный акцент. Они не издевались над его именем, и плевать им было на то, кто его отец. Его приглашали на вечеринки, и девчонки грезили о его синих глазах и широкой улыбке. Его даже считали красивым. Здесь он не был чужим.

Резко зазвонил телефон на прикроватном столике, и Линден подскочил от неожиданности. Звонила девушка-портье, чтобы сообщить: приехали родители. Господин Мальгард желает спуститься? Он ответил, да, сейчас спустится. Он быстро скинул халат и схватил какую-то одежду в шкафу. Несколько мгновений спустя он вышел из комнаты и, не вызывая лифта, стал быстро спускаться по лестнице. Родители уже сидели в холле, и, увидев их, Линден испытал настоящий шок: какой у отца изможденный вид. Поль словно обмяк в кресле, опершись подбородком на ладонь, кожа была какой-то помятой и ненормально бледной. Темная куртка еще больше подчеркивала эту бледность и болезненную худобу.

– Мальчик мой, вот и ты! – воскликнула мать своим хрипловатым теплым голосом.

Она сжала его в объятиях, затем чуть отодвинулась, чтобы как следует рассмотреть, и он тоже смотрел на нее; в свои шестьдесят один она была по-прежнему великолепна – стройная и длинноногая, в сапожках и куртке на меху, светлые, пепельного оттенка волосы собраны на затылке. Морщинки и припухлости под глазами едва наметились и ничуть не вредили ее красоте, черты лица были по-прежнему правильными, нос с едва заметной горбинкой, который, кстати сказать, он унаследовал от нее, полные губы, голубые миндалевидные глаза под густыми темными бровями. Она, как всегда, обошлась без макияжа и, как всегда, все головы поворачивались ей вслед. Он наклонился обнять молчаливого отца, затем с недоуменным видом обернулся к Лоран. Да, Поль сейчас не в лучшей форме, – подтвердила она, понизив голос, – наверное, простудился. Немного отдохнет, примет горячую ванну, и все будет в порядке. Появившаяся из лифта Тилья бросилась обнимать родителей. Обеспокоенная состоянием отца, на которое, разумеется, тут же обратила внимание, она присела на корточки рядом с его креслом; он с трудом поднял веки и что-то пробормотал про головную боль. Так, может, он сразу поднимется в номер и приляжет? Дождь такой, что все равно не выйдешь, да и не хочется никому, пусть пока полежит. Лоран попросила портье отнести багаж в номер. Линден услышал, как она объясняет: муж немного устал, можно ли попросить чашку чаю и что-нибудь перекусить? Прожив столько лет во Франции, по-французски она по-прежнему говорила медленно и неуверенно. Но это только добавляло ей шарма, и портье уже была ею очарована. Когда родители поднялись, он обернулся к сестре.

– Отец неважно выглядит! Такой бледный, – прошептал он.

Тилья лишь кивнула, она тоже была очень встревожена.

Их отец, такой сильный и крепкий, пышущий здоровьем даже среди зимы, теперь выглядел скрюченным стариком. Эта мысль их потрясла, и они долго не могли прийти в себя, молча сидя бок о бок в холле отеля, а дождь по-прежнему поливал город.

* * *

Ближе к вечеру Линден пошел посмотреть, как себя чувствуют родители. Он осторожно постучал в дверь номера 37, мать открыла. На ней были очки для чтения, в руках она держала телефон. За ее спиной он увидел лежащего на кровати отца. Лоран прошептала, что он отдыхает. Учитывая нынешнее состояние Поля, сегодняшний ужин она отменила, в «Ротонде» на бульваре Монпарнас слишком шумно и суетно. Позже она собиралась заказать доставку в номер. Так что вечер у Линдена и Тильи сегодня свободен. Линден сомневался, стоит ли ему ужинать с сестрой. С одной стороны, ему этого хотелось, им всегда было хорошо вместе, но с другой – может, ему стоило воспользоваться свободным вечером и повидаться со старыми друзьями? Пожалуй, он так и сделает, Тилья поймет и не обидится, – объяснил он матери.

Линден на цыпочках обошел кровать и всмотрелся в лицо отца. Оно по-прежнему казалось серым и изможденным.

– С ним все в порядке? – с тревогой спросил он у матери. – Может, лучше вызвать врача?

Мать склонилась над телефоном, пальцы порхали по клавиатуре.

– Да уж, Поль выглядит скверно, но все в порядке, беспокоиться не о чем, пройдет. В последнее время он слишком много работал, впрочем, как обычно, – добавила она, подняв очки на лоб. – Когда какому-нибудь дереву угрожает опасность, пусть даже на другом конце света, Поль отказать не может. С прошлого лета у него не было ни единого дня отдыха. Дома, в Венозане, он не присядет ни на минуту, все время ходит по участку, заботится о своих любимых липах. Уговорить его приехать в Париж было непросто, – добавила она. Они все знали, как он ненавидит город.

Линден совершенно не мог представить себе отца в городе, Поль Мальгард вне природной среды казался неуместным и лишним. В самых далеких, еще детских воспоминаниях Линдена отец размеренным решительным шагом ходил по крутым склонам Венозана вместе со своим верным садовником Ванделером, а за ними по пятам неслись две-три собаки. Руки Поля всегда казались грязными, и Линден, будучи еще совсем маленьким, знал, что эта чернота на руках – не грязь, а земля, смешанная с мелкой пылью, покрывающей кору деревьев. Отец ласкал деревья, словно это были самые привлекательные создания на свете. «Деревья такие же живые, как и люди, – объяснял Поль маленькому сыну, приподнимая его, чтобы он тоже мог погладить шероховатую бугорчатую поверхность. – Деревья должны бороться за жизнь, – говорил отец, – постоянно, ежеминутно: чтобы у них была вода, свет, достаточно пространства, чтобы защититься от жары, холода, засухи, вредителей; еще они должны научиться противостоять бурям, ведь чем дерево старше, тем сильнее его бьет ветер. Ствол тянется к солнцу, а корни погружены во влажную почву – кажется, у деревьев легкая жизнь, но все не так просто; деревья обладают даром предвидения, они знают, какое сейчас время года, светло сейчас или темно, чувствуют изменения температуры. Они умеют делать огромные запасы влаги, собирают дождевую воду, они обладают силой, которую человек должен уважать. Без деревьев люди были бы ничем», – утверждал отец. Об этом он мог рассуждать до бесконечности, и Линдену не надоедали его рассказы. А ботанические наименования деревьев его просто завораживали: ficus carica, quercus, prunus, olea, platanus… Это латинские названия смоковницы, дуба, сливы, оливкового дерева, платана он запомнил еще в детстве. Не говоря уже о любимой отцом липе: tilia, или по-английски linden, которой они с сестрой были обязаны своими именами. В дендрарии под Венозаном росло пятьдесят величественных лип, посаженных задолго до того, как Морис Мальгард, прадед Поля, построил дом в 1908 году. Именно сюда, как хорошо было известно Линдену, Поль привез Лоран в то знойное лето 1976-го. Она тоже была очарована. Да и как иначе? Переплетенные ветви лип, покрытые густой листвой, нависали прохладными бархатистыми сводами. Когда ты стоял летом под этим роскошным балдахином, возникало ощущение, будто ты погружаешься в зеленоватую светящуюся воду, божественно пахнущую медом, а вокруг, перелетая с цветка на цветок, гудели пчелы.

Глядя на лежащего отца, Линден подумал, что никогда не был в Венозане вместе с Сашей. Саше не довелось увидеть цветущие липы, и вообще, эту часть жизни Линден словно предал забвению. Они уже пять лет вместе, а так и не собрались поехать в Дром. Почему? Может, потому, что отец их никогда не приглашал? Или Линдену самому недоставало смелости туда нагрянуть? Эти мысли промелькнули у него в голове не в первый раз. И как всегда, он постарался их отогнать.

Немного позднее, уже из своей комнаты, он позвонил Саше по скайпу. В Калифорнии было десять утра. Саша в своем офисе, в Пало-Альто. На экране возникло любимое лицо, темные глаза, милая улыбка. Линден рассказал про свой день, про дождь, Сену, про изможденный вид отца. А Саша – про новый проект, про кошек, про погоду в Калифорнии, такую прекрасную, что парижский потоп представляется чем-то нереальным. Попрощавшись с Сашей, Линден задумался о том, что станет делать этим вечером. Он просмотрел контакты в своем телефоне. Впрочем, одно имя он помнил и так, да и в списке его теперь не было. Адриан. Номер его телефона Линден до сих пор знал наизусть, да и адрес тоже не забыл: Париж, Седьмой округ, улица Сюркуф, дом 20, четвертый этаж, дверь направо. Грустно. Больно. Почему некоторые воспоминания не стираются из памяти?

В списке контактов он нашел Ориэль Менар. После нескольких звонков включился автоответчик. Она была фотографом, он встретил ее в 2003 году, когда только получил диплом престижной парижской Школы визуальных коммуникаций. Ориэль, чуть постарше его, была уже опытным фотографом и давала ему весьма полезные профессиональные советы, когда он только начинал. Сейчас она работала в одном французском агентстве и делала портреты писателей. Он собирался уже оставить ей сообщение, но она перезвонила: как хорошо, что он оказался в Париже по семейным делам, она так рада. Они договорились встретиться через полчаса в кафе «Дом» на углу улицы Деламбр и бульвара Монпарнас. Вооружившись зонтом, который ему дали в отеле, обернув шею теплым шарфом, Линден шел по улице под проливным дождем, старательно обходя лужи. Пешеходы, закутанные в плащи, торопились поскорее оказаться в помещении. Проносились машины, колеса с резиновым чавканьем рассекали воду. В кафе, необычно пустом, только какая-то пара в углу, официант с суровым видом объяснил Линдену, что никогда не видел ничего подобного: дождь льет как из ведра, и конца этому не видно… Для кафе просто катастрофа. Надо брать отпуск и убираться к черту из этого города, пока не начался настоящий кошмар, пока река не затопила все вокруг. Линден спросил, он правда думает, что Сена хлынет на город? Официант внимательно посмотрел на него и в свою очередь поинтересовался, вежливо, но не без сарказма, откуда, интересно, месье прибыл, с какой планеты.

– Я из Сан-Франциско, – смущенно признался Линден. – А там, – добавил он, – люди боятся землетрясения, пресловутого «big one» («Большого Землетрясения»), но это не мешает им жить обычной жизнью.

Официант покачал головой:

– Здесь то же самое, парижане живут себе по-прежнему, а дождь не прекращается, прогноз погоды ужасный, Сена может выйти из берегов, как в тысяча девятьсот десятом, и что тогда? Город будет парализован, тысячи людей окажутся без крыши над головой, всякая экономическая деятельность прекратится, и вообще, правительство должно отнестись ко всему этому гораздо серьезнее. Чего они ждут? Почему так осторожничают? Надо действовать, и как можно скорее, пока вода дошла Зуаву всего лишь до лодыжек. Потом будет поздно.

К большому облегчению Линдена, в кафе вошла Ориэль, и он был избавлен от этой болтовни. Свою приятельницу он не видел уже давно. У нее по-прежнему была роскошная каштановая шевелюра, губы бантиком, серые глаза. Красивая, изящная и, как всегда, одетая в черное. Они заговорили по-французски. Линден был рад, что может изъясняться на языке отца. Поначалу он говорил медленно, словно подбирая слова, то и дело проскальзывали американские интонации, но он старался их обуздать, сам себя поправлял и уже через несколько минут заговорил с привычной легкостью. Они заказали шардоне, и, когда чокались, Ориэль вдруг рассмеялась.

«Я знаешь что подумала?» Он помнит, что случилось, когда они только познакомились, в 2003 году? Линден ответил, нет, не помнит, но ему было любопытно, почему это она так веселится. О, это было ужасно, – ответила она, сделав глоток. Ему было двадцать два, ей двадцать четыре, и на вечеринке, когда обмывали диплом в одной студии возле Ле-Аль, она чего-то нанюхалась. Теперь он вспомнил: она затащила его в угол и прижала губы к его губам. Он осторожно ответил на ее поцелуй, но, когда ей захотелось пойти дальше, вежливо отодвинулся. Ее это не смутило, она снова его поцеловала, провела ладонями по бедрам, просунула руки под рубашку, прошептала, чтобы он ничего не боялся, она все сделает сама, пусть он расслабится, закроет глаза, на что он, как можно спокойнее, объяснил, что девушки его не привлекают. Ее серые глаза стали от изумления еще больше, она уставилась на него, потом, немного помолчав, прошептала: так он, значит, ну, это самое… Он закончил за нее фразу: гей, да, он гей. Она выглядела настолько огорченной, что он даже разозлился на себя, погладил ее по щеке, уверяя: ничего, это не важно. Он хорошо помнил, что она тогда сказала, будто он совсем не похож на гея, как ему это удается? Ну а как она могла знать: он такой красивый, высокий, мужественный. Он еще спросил ее тихонько, словно в шутку: а как это вообще – «похож на гея», и она приложила руку к его губам и пробормотала: «очень жаль»…

Он вообще представляет, что они знакомы уже пятнадцать лет? – воскликнула она. С ума сойти, да? Надо это дело отметить, возьмем еще по стаканчику. Линден подозвал официанта. Ориэль все повторяла, что это совершенно невероятно, особенно учитывая, кем он стал. Линден Мальгард – его имя она произнесла с особым нажимом, – фотограф-портретист, знаменитый на весь мир, и самое поразительное, что он ничуть не изменился, а мог бы зазвездиться после таких успехов, но нет, ничего подобного, все такой же симпатичный. Она дружески похлопала его по спине. Линден не слишком любил подобные разговоры, всякий раз ему казалось, будто собеседник завидует его известности, и пока Ориэль говорила, он не поднимал глаз от бокала с вином и слушал, как за стеклом падает дождь. Ориэль добавила, что могла бы всем рассказать о тех годах, когда он носил старую косуху и потрепанные черные джинсы, когда у него были длинные волнистые волосы, как у хиппи эпохи прерафаэлитов, – он поморщился, – когда он жил у своей американской тетки в Пятнадцатом округе, которая вечерами напролет ждала звонка от своего женатого любовника-француза. Линден сообщил ей серьезным и печальным тоном, что его тетка Кэндис умерла шесть лет назад, а он даже не смог присутствовать на ее похоронах, и до сих пор злится на себя за это. Кэндис так много значила для него все те годы, когда он жил у нее. Он не стал рассказывать Ориэль, как умерла Кэндис, как больно было ему узнать о ее смерти и какой след оставила она в его жизни.

Угрюмый официант принес второй заказ, и когда он отошел, Линден шепотом поведал подруге о его пессимистических прогнозах по поводу подъема воды. Но Ориэль, чуть понизив голос, – Линден поразился ее патетическому тону – ответила: вообще-то, официант прав, наводнение вполне вероятно, и тогда наступит ад. Линден усмехнулся: ну что это она такое говорит? Совсем как эти паникеры-журналисты в новостях, которые тоже рисуют апокалиптические картинки, а народ пугается.

Да, не самый удачный уик-энд для семейной встречи в Париже, – сдержанно ответила она. Это из-за дождя, что ли? Она посмотрела на него как на ненормального. Да, дождь и наводнение, он что, не понимает, чем это может грозить Парижу? Правда не понимает? Тон был снисходительным и немного раздраженным. Но ведь официального предупреждения не было или все-таки было? Приезжать в Париж никому не запрещали. Может, она все-таки преувеличивает? Нисколько, – ответила она. Ее близкий приятель работает в парижской мэрии, так они там все в полной боевой готовности. У Аустерлицкого моста уровень воды три метра восемьдесят сантиметров; если она будет прибывать и дальше, придется остановить движение судов по Сене. Если не прекратится дождь, всем нам конец. Вода поднимается слишком быстро. Линден неуверенно возразил: ему кажется, такие катастрофические наводнения случаются раз в сто лет, город усвоил урок 1910 года, и теперь Париж готов. Так все думают, – иронично кивнула она. Все думают, что Парижу ничего не грозит. Мол, Сену давно приручили, и нового наводнения быть не может. Но Париж не защищен. Ее приятель Матье сказал, что ситуация может выйти из-под контроля, и все произойдет очень быстро, быстрее, чем думают, во всяком случае, к утру появится какая-то ясность, а может, даже и раньше. Матье ей объяснил, что Сена под постоянным наблюдением, и самое главное сейчас – понять, разрешится ли ситуация за несколько дней, как в ноябре, или же наводнение будет катастрофическим. В последний раз, когда вода поднялась почти на шесть метров и добралась Зуаву до пояса, префектура приняла серьезные меры предосторожности, эвакуировала жителей некоторых кварталов Двенадцатого, Седьмого и Пятнадцатого округов, вызвала войска, закрыла несколько станций метро, закрыла Лувр и музей Орсэ, но вода перестала подниматься. Правительство критиковали за то, что понапрасну встревожили парижан. Теперь, два месяца спустя, власти осторожничают, они понимают, что не имеют права на ошибку.

Мы хотели отпраздновать семидесятилетие отца и годовщину свадьбы родителей, – объяснил Линден. Это не так просто отменить. Можно ведь будет избегать особо опасных мест? Ориэль приняла серьезный вид: если будут известия от Матье, она сообщит. Новости про Сену – крупным шрифтом на первых страницах, их не пропустишь, хорошие они будут или плохие. Особенно если плохие. Линден перебил ее, этот разговор вывел его из себя: может, им поужинать? А как ее работа, она, как и раньше, делает портреты писателей? Да, не так давно фотографировала модных авторов бестселлеров, они на полном серьезе считают себя королями, раз продаются миллионными тиражами. Они заказали дары моря и еще вина, и Ориэль стала рассказывать ему всякие смешные истории про свою работу. Когда через два часа они расстались, дождь хлестал с прежней силой.

Вернувшись в полночь в отель, Линден нашел под дверью записку от матери: «Отцу уже лучше, он съел овощной суп и теперь спит сном младенца. До завтра». Тилья послала ему эсэмэску, написала, что посидела с подружкой в кафе и рано легла спать. Телевизор он включать не стал, вытащил из чехла айпад и через вай-фай вышел в интернет. Он получил несколько посланий от Саши, на которые тут же ответил. Рашель, зная, что в ближайшие дни он будет «вне доступа», по почте переслала ему несколько предложений. Это он посмотрит позже.

Линден набрал словно «Сена». Оно вело свое происхождение от Sequana, так галлы и римляне называли реку, по которой плавали и на болотистых берегах которой возводили свои жилища. Поселение назовут Лютеция, потом Париж. Секвану, кельтскую богиню, наделенную даром исцелять, особо почитали в верховьях реки, возле Дижона. Ее изображали стоящей в лодке, с протянутыми в приветственном жесте руками. Оказывается, Сена очень часто разрушала город, который процветал благодаря ей; после первых замеров уровня воды, датируемых шестым веком, произошло не менее шестидесяти губительных наводнений. Самое разрушительное, когда вода оказалась вровень с мостом Турнель, случилось в феврале 1658 года: Сена поднялась на восемь метров девяносто шесть сантиметров, это был самый высокий подъем воды за всю историю. Утонули десятки людей, разбушевавшиеся волны унесли дома, возведенные на мосту Мари.

Когда Линден засыпал, его последняя мысль была не о Саше, не о богине Секване с диадемой на голове и не о дожде, что без остановки барабанил снаружи, а об отце, который спал сейчас в номере этажом выше, об отце, которого он любил, но с которым у него не получалось поговорить. Что-то его всегда останавливало. Боязнь, неуверенность, бог знает что еще всю жизнь мешали им общаться. Поль вообще был человеком очень сдержанным, у него имелись лишь две излюбленные темы: деревья и Дэвид Боуи. Линден решил, что мать, вероятно, и задумала этот семейный уик-энд в надежде наладить отношения между отцом и сыном. Беспокойство не отпускало Линдена. А что, если Поль и не хотел ничего знать о сыне, не хотел знать, кто он, тот, кого он любит?

Два

Фотография – это тайна в тайне. Чем больше она перед вами раскрывается, тем меньше вы о ней знаете.

Диана Арбус

Я помню ее имя. Хотя после той истории его больше не произносили. Еще я помню лицо. Круглое и нежное. Розовое, с бархатистыми щеками. Ее голос. Светло-русые волосы. Духи с лимонной ноткой. Она была молода.

Наверное, лет семнадцать, а может, еще меньше. Она жила по соседству. Ее отец выращивал трюфели. Ее наняли к нам в дом, чтобы она сидела со мной два дня в неделю после обеда, моя мать была беременна. Мне было четыре года, до школы я еще не дорос. Она всегда улыбалась. Мы шли гулять по дедушкиному имению.

Там было столько всего интересного. Особенно летом. Черный пруд, в котором квакали жабы, купы деревьев вдоль ущелья. Мы бросали камешки в жаб и хохотали, когда они, спасаясь, ныряли в воду. Кипарисы на том конце долины стояли высокие и горделивые, как воины. Она называла их могиканами. Берегись! – говорила она. – Могикане тебя поймают, они любят пугать маленьких детей. Иногда и правда они напоминали индейцев огромного роста: в пышном уборе из перьев они широкими шагами спускались по склонам холмов. А мы безмятежно прогуливались по лавандовым полям. Она плела венки из маргариток и надевала на голову. Она была красивой. Мы считали бабочек. Набирали гусениц в спичечные коробки и наблюдали, как они там извиваются. В июле мы собирали абрикосы – ветки деревьев ломились от спелых фруктов. Ходили на соседнюю ферму за молоком и яйцами. Рядом паслись овцы под охраной белой колли. Я был счастливым ребенком. Когда меня кусали слепни, она, тихонько напевая какую-то мелодию, дула на то место, и боль стихала.

Когда в феврале начинал дуть ледяной мистраль, она водила меня на трюфельную плантацию отца, защищенную от ветров. Мы смотрели, как он собирает под дубами эти ценные грибы. Его дрессированная собака могла их учуять даже под корнями и известняком. Я обожал наблюдать, как пес припадает мордой к земле и начинает лапами скрести почву. Тогда отец девушки специальной лопаткой извлекал трюфель. В этих грибах не было ничего особенного: маленькие, черные, неправильной формы, какие-то шишковатые, но отец девушки утверждал, что они не имеют цены. Он давал мне их понюхать, от них шел сильный запах плесени. Мне он не нравился. Но когда я приносил свою добычу домой, аккуратно обернутую тряпкой, родители всегда очень радовались.

Теперь я должен очень тщательно подбирать слова, чтобы объяснить, что тогда произошло. И как я, ребенок, воспринял это.

Но для этого мне нужно вновь обрести то детское ощущение, детский взгляд. Забыть свое взрослое ви́дение. Рассказать обо всем откровенно, правдиво, даже если это наполняет меня ужасом.

* * *

Главный въезд в Венозан находится на дороге в Ньон, если ехать из Севраля на восток. Ближайшая деревня – Леон-де-Винь, знаменитая своим оливковым маслом и трюфелями. С дороги дом увидеть нельзя. Серпантином вьется аллея, вымощенная светлым камнем, разворачиваясь, словно длинная лента, она петляет среди абрикосовых деревьев, виноградников и лавандовых полей. Мирный, безмятежный уголок, лишь рычание трактора изредка нарушает его тишину. Туристы не рискуют добираться до этих возвышенностей, каменистая дорожка может повредить их шины, но иногда здесь появляются одинокие путешественники с палкой в руках. Все время извиваясь и петляя, дорога поднимается так круто, что водителям приходится менять скорость, а пешеход или велосипедист начинает задыхаться. Наконец появляется дом, и тот, кто его видит, застывает в изумлении – это здание эпохи Возрождения. Морис Мальгард, прадед Линдена, хотел, чтобы Венозан походил на тосканские охотничьи домики семейства Медичи. Морис никогда не был в Италии, никогда не видел охотничьих домиков Медичи, это был скромный работник на ферме, он родился в маленькой деревушке возле Севраля, но после того, как к тридцати пяти годам он сколотил на своей картонажной фабрике значительное состояние, у него появилось что-то вроде мании величия. Он и его очаровательная жена Иветта, тоже весьма скромного происхождения, могли позволить себе все самое красивое. Его фабрики, производящие картонную упаковку, процветали. Такие коробки впервые позволили перевозить по всему миру живых шелковичных червей: благодаря отверстиям, искусно проделанным в стенках, нежные личинки не задыхались во время долгого пути. Производители шелка оценили преимущества такой упаковки, за ними последовали продавцы парфюмерных товаров и косметики. Картонные коробки Мальгарда произвели на промышленном рынке настоящий фурор: практичные, красивые и легкие в обработке, они, ко всему прочему, способствовали появлению новых рабочих мест. В начале XX века производство упаковочного картона стало настоящим подарком судьбы для Севраля и всего региона, причем выгоду извлекал не только Мальгард, одним из первых основавший здесь картонажные фабрики, но и все те, кто шел за ним следом. Два раза в день поезда, груженные картоном, отправлялись с вокзала Севраля в Марсель, Париж или Лион.

Когда Морис Мальгард решил построить дом, он стал объезжать окрестности в поисках идеального места. Долго искать ему не пришлось: большой участок в Венозане, простиравшийся до самого дендрария, который какой-то увлеченный фермер разбил пару поколений назад, покорил его сердце сразу. Огромная старая липа, чья величественная красота когда-то привлекла внимание фермера, возвышалась среди своих сородичей. Чтобы приобрести несколько наделов, понадобилось провести пару-тройку не совсем законных сделок, и пухлые конверты с купюрами передавались потихоньку из рук в руки. Морис пригласил модного парижского архитектора, преклонявшегося перед итальянским искусством, особенно эпохи кватроченто. Дом, на строительство которого ушло два года, предстал мощной крепостью из светлого камня с зубчатой крышей. Он стоял фасадом к долине под липовой рощей, словно невзначай демонстрируя свою благородную патину; казалось, он так стоит вот уже несколько столетий, обрамленный с боков дубом, кленом, вязом и двумя платанами. И напрасно надсаживал легкие северо-западный ветер, массивные стены противостояли любым ураганам.

Морис Мальгард, усатый, невероятно общительный человек, устраивал со своей прекрасной Иветтой пышные приемы, о которых шла молва по всей округе. Гости приезжали издалека, и Венозан превратился в очень модное место, куда все хотели попасть. Морис в цилиндре, с самодовольным видом встречал приглашенных на крыльце, оркестр играл вальс, а официанты разносили шампанское. Десять лет спустя к своей фамилии он прибавил название местности и украсил себя вымышленным титулом; хвастливое имя «Барон де Мальгард-Венозан» появилось не только на визитных карточках, но и на этикетках белого вина, которое он производил в течение нескольких лет. Претенциозный Морис умер от сердечного приступа в 1952-м, в возрасте семидесяти девяти лет. Его сын Франсуа, родившийся в 1908 году, унаследовал отцовский дом, но оказался лишен отцовского щегольства и бахвальства. Это был скромный, малоразговорчивый человек, который чувствовал себя очень неловко в этом огромном роскошном доме. Что же до его супруги Мирей, родом из Монтелимара, она в этой сельской местности просто умирала от скуки. Ей недоставало энергии и живости города: здесь никогда ничего не происходило, во всяком случае ничего интересного, только ветер, только деревья и лаванда до самого горизонта. Произведя на свет двоих детей, Поля в 1948-м и Мари в 1952-м, она сочла, что выполнила свой долг. Пока дети росли, она оставалась в Венозане, но когда сыну исполнилось двенадцать, она вступила в тайную связь с фермером из соседней деревни. Через пять лет Франсуа без особых возражений согласился дать ей развод. Мирей вторично вышла замуж и уехала, а Франсуа встретил учительницу младших классов Брижит; она была вдовой, и у них завязались отношения. Он никогда бы не решился воспользоваться незаконным титулом отца, который этот интриган Морис присвоил себе и ставил на всех документах.

В течение последующих двух десятков лет, когда имением управлял нерешительный Франсуа Мальгард, сияние Венозана изрядно померкло. В отличие от отца Франсуа не обладал деловой хваткой, его предприятиям недоставало уверенной руки. Производство упаковочного картона постепенно приходило в упадок. Управлять домом он тоже не умел. Зимой необъятных размеров помещения вымерзали без центрального отопления, несмотря на огромные камины. Венозан был выстроен на возвышенности, поэтому начиная с декабря там нередко уже лежал снег. Сады, которыми так гордился Морис, были заброшены, зарастали сорняками и колючими кустарниками. Сырой неухоженный дом покрывался трещинами. В некоторых комнатах протекали потолки.

В 1970-м, в возрасте шестидесяти двух лет, Франсуа Мальгард скончался от рака печени. Его двадцатидвухлетний сын Поль поселился неподалеку от Венозана, в Бюи-ле-Барони, где работал ландшафтным дизайнером. Поль и его сестра Мари унаследовали отцовский дом в равных долях, но вскоре было решено отдать его Полю. Мари была помолвлена с одним угрюмым типом, фермером из Леон-де-Винь, который не собирался вкладывать в Венозан ни единого сантима. Поль обосновался в доме зимой 1970-го. Его ждала огромная работа – заниматься садами, дендрарием, самим домом, и все это при весьма ограниченных средствах. Но этой деятельности, требующей большого труда и рассчитанной на долгий срок, он отдавался душой и телом. Забыв обо всем, он работал день за днем, ему помогали друзья, живущие неподалеку, которые прекрасно знали эти места и любили их, как и он сам. При этом он не собирался подражать своему деду-сумасброду, не устраивал роскошные приемы и вечеринки.

Шесть лет спустя, к моменту встречи с Лоран, Полю удалось превратить родные места в настоящий рай на земле.

* * *

Когда на следующее утро, где-то в начале десятого, Линден проснулся, за окном по-прежнему стояла серебристая завеса дождя. Он послал матери эсэмэску, чтобы узнать, как Поль. Лоран тут же ответила: «Хорошо! Мы сейчас завтракаем, присоединяйся!» Приняв душ, он спустился в ресторан возле холла. Отец был по-прежнему бледным и каким-то одутловатым. Склонившись над тарелкой, он ел хлопья. Движения казались замедленными. Зато Лоран выглядела чересчур жизнерадостной и широко улыбалась. Ну и что, что дождь! Они все равно пойдут в музей: она купила два билета через интернет, а если кто-то устанет, всегда можно отдохнуть, в музеях для этого есть места. Тилья? Еще спит, как всегда. Линден мягко заговорил с отцом, спросил, как он себя чувствует. Отец отвечал тихим, охрипшим голосом. Глаза под воспаленными веками слезились. Он был так не похож на себя, и Линден, не привыкший видеть его таким, недоумевал, почему он не обратился к врачу.

«Врач не нужен, – ответил отец все тем же слабым голосом. – Со мной все в порядке».

Линден задавался вопросом, давно ли отец так выглядит и разговаривает таким голосом. Ему хотелось расспросить об этом мать, но он подозревал, что она все равно не ответит, тем более при Поле. Она уже ловко поменяла тему и успела налить отцу еще одну чашку кофе. Линдену оставалось только удивляться, как ловко она притворяется, неужели ничего не замечает? Линден, ты слышал последние новости? – спросила она. Нет, он встал и сразу спустился. Она что-то болтала, а Поль молча жевал свои хлопья, невероятно медленно двигая ложкой, и это тоже было странно, потому что обычно отец успевал проглотить еду и опустошить тарелку, пока другие еще и не начинали есть. И мать говорит непривычно громко, подметил Линден. Ну и что прикажете делать этим людям? – громогласно вопрошала мать, размахивая круассаном. Что они себе позволяют, эти власти, нет, в самом деле, вот так взять и отменить в последнюю минуту, выгнать всех к чертовой матери, всех этих манекенщиц, стилистов, парикмахеров, фотографов… Линден понял, что она говорит о Неделе моды. Организаторы просто в бешенстве, еще бы! Линден взял телефон и зашел в Твиттер. Да, в самом деле, Неделя высокой моды, которая должна была начаться сегодня и продлиться до следующего четверга, отменена по распоряжению префектуры. Сена продолжала подниматься: она омывала икры Зуава, значит, уже выше четырех метров, и власти вынуждены были принять меры, как и предупреждала Ориэль. И в другое место дефиле тоже не перенесут, правительству сейчас не до того. Судоходство на Сене остановлено, и некоторые музеи будут закрыты: Орсэ, Бранли и, разумеется, Лувр. (Последнюю новость Линден прочитал вслух, и мать заворчала.) Вокруг станций метро возводят заграждения, а набережная Ке-де-ля-Гар – где Сена входит в Париж – уже затоплена. Наводнение угрожает всей системе канализации, а в ближайшие часы ситуация может обостриться.

Появление Тильи положило конец чтению этих тревожных новостей. Она была одета в безразмерный свитер и широкие джинсы, а на голове наверчена какая-то неряшливая кичка. В очередной раз Линден подумал, как сестре непросто: быть дочерью Лоран и не унаследовать от матери ее внешность. Интересно, Тилья переживает по этому поводу? Хотя она никогда этого не показывала, Линдену казалось, что она все-таки страдала, а возможно, страдает до сих пор. В девятнадцать лет Тилья тоже уехала из Венозана. Она отправилась в Страну Басков с Эриком Эзри, за которого и вышла замуж вскоре после рождения дочери. Линден хорошо знал, что Тилья очень привязана к родителям, она относилась к ним с невероятной нежностью и предупредительностью, и он убедился в этом в очередной раз, когда Тилья взяла Поля за руку, потрясенная внешним видом отца: он казался таким одутловатым и усталым. Поль проворчал: все в порядке, никакого врача не нужно, он чувствует себя нормально, не надо о нем беспокоиться, ради бога! Ладно, согласилась Тилья, беря булочку с шоколадом, будем беспокоиться из-за паводка. Им все-таки здорово повезло, что их отель не в зоне наводнения, да? Какая Лоран молодец, что забронировала именно его, прямо как чувствовала. Мать ответила, что понятия не имела, в опасной зоне отель или нет, впрочем, как и ресторан, в котором они сегодня будут ужинать. Она уже подтвердила заказ по интернету. Мать и дочь болтали как ни в чем не бывало, а отец с сыном молчали. В их семье всегда было так. Хотя когда Линден уехал из дома и поселился в Париже, он молчать перестал. Все комплексы, одолевавшие его в Севрале, в коллеже вдруг исчезли. В большой степени благодаря Кэндис. Тетка походила на его мать внешне: тоже была высокой блондинкой с прекрасной фигурой, но в отличие от Лоран у нее имелось еще одно качество – она прекрасно умела слушать. Когда Линден поселился в ее квартире на улице де л’Эглиз, она ни о чем его не стала спрашивать, она была очень понимающей и сердечной. Едва переступив порог ее дома, он почувствовал, что здесь ему рады. Она и внешне была элегантней его матери – безупречное каре, узкая прямая юбка и туфли на шпильках, – и образ жизни у нее был совсем другой. Стены ее квартиры были сплошь увешаны книжными полками, и часто, возвращаясь после уроков, он видел, как она сидит на диване, погрузившись в чтение, а на коленях свернулся кот Кекс. Разговаривали они по-английски, хотя французский Кэндис был превосходным, лишь с легким американским акцентом. В Париже она жила уже больше пятнадцати лет. Когда-то собиралась замуж за француза с дворянской фамилией, но что-то не сложилось. Кэндис продолжала ждать и постепенно чахла. Она преподавала американскую литературу в одном из парижских университетов, легко заводила друзей, но время шло, и когда Линден к ней нагрянул, ей уже перевалило за сорок, и была она, как сама признавалась с иронией, уже далеко «не первой свежести». Она не задавала никаких вопросов, он тоже, и эта сдержанность устраивала их обоих. Они говорили обо всем, кроме них самих. Линден довольно скоро понял, что тетка несчастна, хотя сама она не сказала об этом ни слова. Она продолжала видеться с тем французом, бывшим женихом, который давно уже женился на другой. Племяннику она об этом, разумеется, не рассказывала, но он догадывался и сам: иногда по вечерам она куда-то уходила – оживленная, стремительная, с легким румянцем, в красивом шелковом платье, а возвращалась в полночь поникшая, растрепанная, в мятом платье, очень грустная. Линден не помнил имени этого француза, только инициалы: Ж. Г. В каком-то смысле Кэндис понимала Линдена, как никто другой, она была невероятно чуткой и умела сопереживать. Ему всегда было хорошо с ней, еще с тех пор, когда она приезжала к ним летом в Венозан, и они вместе гуляли по саду. Она не любила, чтобы ее называли «тетя Кэндис», для него и Тильи она всегда была Кэнди.

«О чем ты думаешь, парень? У тебя грустный вид».

Голос сестры резко вернул его к действительности. Линден ответил: «О Кэнди» и тут же об этом пожалел, увидев, как наполнились слезами глаза матери. Он прошептал, как жаль, когда он здесь, в Париже, он все время вспоминает тетю и не может ничего поделать. Ему так ее не хватает. Мать промокнула салфеткой веки. Она молчала, но он слышал ее голос так четко, как будто она произносила вслух: «Допустим, тебе ее не хватает, Линден. Но ты даже не приехал на кремацию, якобы не мог отменить назначенную съемку, ты бросил нас с Тильей, ты не прочувствовал с нами ее смерть и весь тот ужас, что был потом». Все долго молчали, единственными звуками, которые воспринимал Линден, был шум дождя за окном, стук отцовской ложки и приглушенные голоса из холла. Сам он не произнес ни слова, ему не хотелось говорить на такую больную тему, как смерть тети в 2012 году, не хотелось вспоминать короткую эсэмэску, которую он получил, находясь на другом континенте и в другом часовом поясе, и никогда не сможет забыть: «Срочно позвони. Кэнди умерла». Мать упрекала его напрасно, тогда он сделал все возможное, чтобы приехать как можно быстрее, но эта съемка, огромный бюджет, знаменитый американский актер, известный парфюмерный дом… В общем, перенести было нельзя. Когда он наконец прилетел в Париж, Кэнди уже кремировали. Она оставила письмо, где дала предельно четкие указания: никакой мессы, никакой церемонии, никакой могилы, никаких цветов. Родители и сестра могут сделать с ее пеплом, что сочтут нужным. Долгое время ее прах оставался в урне в гардеробной Лоран в Венозане, пока она не решилась и не развеяла его над шиповником, который Кэнди так любила.

* * *

Сгорбившись под зонтиками, они под проливным дождем с трудом брели по бульвару Распай, с которого сейчас исчезли не только пешеходы, но и автомобили. Лоран и Тилья шли впереди, а Линдену приходилось замедлять шаг, чтобы приспособиться к походке отца, странно подволакивающего ногу. Он так привык к стремительной поступи Поля, что этот новый ритм выводил его из себя. Впрочем, отец выглядел получше: не такой бледный и отечный. Поскольку три крупных музея оказались закрыты, Лоран перешла к плану Б. Когда они добрались до универмага «Бон Марше», ботинки Линдена промокли насквозь и ноги заледенели. У других было то же самое, но никто не жаловался, ну и он не стал. Когда они закрыли за собой дверь, их окутал горячий воздух, наполненный восхитительными ароматами. В роскошном универмаге толпились промокшие до нитки клиенты, которые были счастливы оказаться здесь, в этой теплой гавани. Линден по-прежнему сжимал ладонь Поля.

«Все хорошо?» – спросил он Поля по-французски, склонившись к нему. Они с сестрой никогда не разговаривали с отцом по-английски, точно так же как с матерью по-французски. Поль кивнул. Сейчас он выглядел вполне прилично, разве что казался немного заторможенным. На щеках пылали два ярких, словно нарисованных, пятна. Линден спросил у отца, не хочет ли он присесть, тот был не против. Тилья вспомнила, что на третьем этаже есть кафе. Несмотря на толпу, им даже удалось найти свободный столик. Линден смотрел на руки отца, обхватившие чашку с кофе. Удивительные руки, сильные и такие изящные. Внезапно он заметил, что их кожа покрыта морщинами и темными пигментными пятнами. Это были руки старого человека. Линден вытащил камеру, чтобы всех сфотографировать. Его семейство к этому так привыкло, что даже не обратило внимания.

Линден начал фотографировать лет в двенадцать, когда жил еще в Венозане. Он решил летом подработать у одного пожилого свадебного фотографа, господина Фонсоважа. То, что поначалу казалось скучной обязанностью, превратилось в настоящую страсть. Камера-обскура завораживала его. Он внимательно наблюдал за старым фотографом: как тот выкладывает удачные негативы на пластины, как склоняется над кюветой, поднимая очки на морщинистый лоб. Господин Фонсоваж был человеком педантичным и тщательно отбирал окончательный вариант. Он не хотел разочаровывать клиентов. Ведь свадьба – самый важный день в их жизни, правда? Проявлять пленку следовало в полной темноте. Как это делается, господин Фонсоваж подробно объяснял и показывал при свете, используя испорченную пленку. Линден смотрел, как узловатые стариковские руки бережно и аккуратно обращаются с пленкой, держа ролик между большим и указательным пальцами, как он ловко прилаживает концы, подкладывает один под другой, обрезает. Так Линден учился ремеслу. Видя успехи и усердие своего ученика, старик подарил ему зеркальный фотоаппарат «Практика L2», уже довольно изношенный, но вполне действующий, изготовленный еще в 1979-м. Новичку управляться с ним было непросто, но Линден довольно быстро приспособился. Его любимыми натурщиками были сестра и родители. Поначалу его привычка наставлять на них объектив очень раздражала, потом он научился делать это более осторожно, а они или притворялись, что ничего не замечают, или, наоборот, позировали, как профессионалы. Он фотографировал мать, принимающую солнечные ванны, отца, рассматривающего деревья, сестру, которая корчила рожи и шутливо грозила ему пальцем. Фотографировал своих немногочисленных друзей. Он предпочитал черно-белую пленку и сам делал отпечатки под наблюдением господина Фонсоважа. Действуя методом проб и ошибок, он экспериментировал со светом и тенью. Линден не собирался заниматься этим профессионально, для него это было просто хобби, он и сам не осознавал, какое место фотография занимает в его жизни. Когда ему было пятнадцать, они всей семьей поехали на неделю в Венецию. У Поля, Лоран и Тильи были одноразовые «мыльницы», а у Линдена его верная «практика». Когда они вернулись домой, то собрали все свои фотографии в один альбом. Три набора оказались практически одинаковыми, а четвертый, Линдена, отличался от других. Он не делал стандартных снимков туристических мест: мост Вздохов, Риальто, площадь Святого Марка, он предпочел запечатлеть старую, всю в черном женщину, которая сидела на скамейке и смотрела, как перед ней, словно стадо баранов, проходит толпа туристов, или кошку, бродившую после дождя по мокрой улице Дорсодуро, или дверные колокольчики, такие типичные для этого города, или официанта, который смолил сигарету, стоя в дверях бара «Гарри», и ворошил напомаженные волосы.

Сейчас Линден направил свою «лейку» на мать и сестру и несколько раз нажал на спуск. Ему нравились аппараты с серебросодержащими материалами, такие камеры издавали совсем другой звук, чем цифровые, ему нравился механический шелест пленки, которая наматывалась на катушку. Сегодня для большинства его заказов требовалась цифровая техника, и он к этому приспособился, но по-прежнему питал слабость к старым аппаратам. Эту свою «лейку М4-P», изготовленную в Канаде, он приобрел по случаю на блошином рынке в Сент-Уан, на свое семнадцатилетие. Тогда все семейство скинулось ему на подарок, включая бабушку и дедушку из Бостона. Покупка оказалась не такой дорогой, как предполагалось, в аппарате имелся дефект, о котором его честно предупредил продавец: проблема с затвором, из-за чего картинка получалась чуть искаженной, и починка стоила дороже, чем сама камера. Но когда Линден обзавелся черной коробочкой со штемпелем Лейтц и с наслаждением почувствовал в ладони ее тяжесть, то понял, что именно это ему и нужно. Это был аппарат его мечты. Именно «лейкой» пользовались Альфред Эйзенштадт, когда запечатлел на пленке легендарный поцелуй на Таймс-сквер в 1945 году[1], и Ник Ут, когда фотографировал вьетнамских детей, бегущих от горящего напалма, в 1972-м[2], и Альберто Корда, который в 1960-м увековечил Че Гевару в его берете[3]. Линден отдаст ее в ремонт позже, когда у него появятся средства. А его первые фотографии были прочерчены странными полосами-ниточками теней, изображение расплывалось какими-то фантастическими формами. Он понял, что плотность теней увеличивается в зависимости от скорости срабатывания затвора, и научился использовать этот фактор, выработав собственную технику. «Лейка» была с ним значительную часть жизни. Этим аппаратом он сделал знаменитую фотографию отца, ту самую, которая и определила его судьбу, когда ему было восемнадцать и он еще жил у Кэндис.

Он не раз рассказывал историю этой фотографии. Рано утром в воскресенье, 26 декабря 1999 года в квартире Кэнди зазвонил телефон. Лоран, вне себя от радости, сообщила о прибавлении в семействе: ночью в клинике Биаррица у Тильи родилась дочь. В этом году традиционное Рождество в Венозане не праздновали, потому что схватки у Тильи начались 24-го, и Лоран помчалась в Биарриц к дочери. Линден остался у тети, а Поль приехал к ним в Париж. Он остановился в отеле неподалеку, на проспекте Феликса Фора. Ночью в городе разразилась настоящая буря, но истинные размеры бедствия Линден осознал только утром, когда, поговорив с матерью по телефону, открыл ставни. Сквер под окнами, казалось, подвергся бомбардировке. Упавший каштан раздавил музыкальный киоск, вся улица была завалена ветками. Включив телевизор, Линден узнал, что ночью опустошительный ураган пронесся по Франции с запада на восток, сея разрушения от Бретани до Эльзаса, затронув Париж и Иль-де-Франс. Погибло около сотни людей. Три миллиона семей остались без электричества. Когда потрясенный Линден смотрел страшные кадры прошедшей над Францией бури, позвонил отец. Голос был приглушенным, Линден с трудом его узнал. Сперва он подумал, что с ребенком Тильи проблемы. Но отец сказал, что ему нужна машина Кэнди, срочно нужна, прямо сейчас. Он должен ехать в Версаль. Как можно быстрее. Версаль? Почему Версаль? Линден ничего не понимал. Попросив у Кэндис ключи от машины, он оделся и быстро спустился по лестнице. За всю дорогу отец не произнес ни слова. Но, видя сотни поваленных деревьев на дорогах, Линден стал осознавать размеры катастрофы. Из-за разрушений, вызванных бурей, автострада была перекрыта, и до дворца им пришлось добираться по местным объездным дорогам. Перед воротами в парк стояло полицейское заграждение, но когда отец назвал свое имя и имена тех, кто его ждал, их сразу же пропустили. Во дворце были разбиты сотни окон. У края парка стояла группа людей, они бурно приветствовали отца, словно своего спасителя. Среди них был и главный садовник Версаля, человек неопределенного возраста, маленький, бородатый. Он не мог скрыть отчаяния; взяв отца за руку, прошептал, что последствия урагана просто катастрофические. Пройдя со всеми вглубь парка, Линден понял, что этот человек нисколько не преувеличивал.

Перед ними открылось ужасающее зрелище: хаос и разорение. На развороченной земле валялись вырванные с корнем деревья; они, как поверженные часовые, вздымали вверх свои узловатые корни, словно руки в безмолвной мольбе. Некоторые деревья были расколоты пополам, как будто шквал ветра, обрушившийся на них, был великаном с тяжелым топором. Фотографируя все, что видел по пути, Линден слушал рассказ бородача, который вел их по этому чудовищному лабиринту из обломков; ураган бушевал более двух часов, а садовник, беспомощный и оцепеневший от ужаса, мог лишь смотреть из окна на эту ярость, не знающую пощады. Из двухсот тысяч деревьев парка погибли десять тысяч. Оранжерея была разворочена. Сады, заложенные еще Ленотром, рощи, живые изгороди и цветники превратились в жалкую груду сломанных веток. А самое ужасное, продолжал садовник, что уничтожены самые старые, редчайшие деревья, такие как тюльпанное дерево Марии-Антуанетты в Трианоне или старейшина этого парка – дуб, посаженный еще при Людовике XIV. Линден шагал позади отца и не видел его лица, но инстинктивно ускорил шаги, чтобы догнать его, прокладывая себе путь среди обломков.

«Мы потеряли три века истории», – прошептал садовник, когда они добрались наконец до смотровой площадки напротив Большого канала. Отсюда картина катастрофы предстала во всей своей ужасающей полноте, перед ними расстилалось безграничное пространство, заваленное стволами деревьев, как поле боя – трупами. Линден посмотрел на отца, он никогда не видел у него такого жесткого выражения лица. Держа руки в карманах, Поль направился к дворцу. Внезапно он остановился, присел на корточки и положил ладонь на упавшее дерево. Он по-прежнему молчал, и Линден тоже не знал, что сказать. Взяв свою «лейку», он три раза подряд сфотографировал отца. И только через видоискатель увидел, что Поль беззвучно плачет, а черты лица искажены болью. Он убрал аппарат и сел рядом с отцом, крепко обхватив его руками, чувствуя, как рыдания сотрясают тело.

Когда несколько дней спустя Кэндис увидела эту черно-белую фотографию, у нее перехватило дыхание: запрокинутое к небу бледное лицо Поля, руки, прижатые к мокрым от слез щекам. За его спиной вырисовывались угольно-черные стволы деревьев, но неисправный затвор внес в снимок свои коррективы: на коре виднелись какие-то призрачные тени, и деревья были похожи на окровавленные останки. Это было нечто невероятно волнующее и пронзительное. Можно она покажет фотографию приятелю-журналисту? Он как раз ищет снимки урагана, что-нибудь небанальное. Линден согласился, уверенный, что ничего из этого не выйдет. В июне он сдал экзамены и получил аттестат, и сейчас работал в фотолаборатории у площади Бастилии, не слишком представляя себе, что будет делать дальше. Он стоял за кассой, занимался заказами и доставкой. Проведя три года в Париже, он не собирался возвращаться в Севраль и Венозан: его зарплата позволяла ему не торопиться с решением и подумать. И хотя жить вместе с Кэнди было вполне приятно, все же ему хотелось немного независимости.

Фотография была опубликована в «Геральд трибюн» в начале января 2000 года, и на Линдена Мальгарда обрушился шквал звонков. Он может прислать портфолио? Поразительный черно-белый портрет Арбориста, обхватившего голову руками, с залитым слезами лицом, когда он смотрел на разоренный ураганом парк Версаля, не остался незамеченным. Но никакого портфолио у Линдена не было, только несколько личных работ, которые он не собирался обнародовать. И хотя он, конечно, радовался этому вниманию к своей фотографии, показать свои работы не мог. Родители упрекали его за нерешительность, убеждали, что он должен стать профессиональным фотографом. «Он не готов! – кричала по телефону Тилья из своего Биаррица, держа у груди маленькую Мистраль. – Ему же и девятнадцати нет, дайте ему время подумать!» И он остался в своей фотолаборатории, затем несколько месяцев спустя подал документы в Школу визуальных коммуникаций, не надеясь, что его примут. На устном экзамене, когда он показывал свои работы, одна преподавательница заявила, что уже видела фотографию «Арборист» и хорошо ее помнит. Родители и тетка оплачивали его занятия все три года обучения, с 2000 по 2003 год. Во время учебы Линден продолжал работать в разных фотолабораториях, был приглашенным фотографом на праздниках, свадьбах и конференциях. Эти доходы позволяли ему оплачивать небольшую студию, пока в 2005 году он не заключил свой первый серьезный контракт и не смог перебраться в более удобную квартиру на улице Брока.

«Можно я сама тебя сфотографирую, один раз, – сказала мать, беря у него из рук „лейку“. – А, так это все та же старая штуковина? Как тут свет ставить, куда нажимать?»

Линден улыбнулся, забрал у нее аппарат, быстро его настроил. Обхватил Тилью за плечи и притянул к себе. Она скорчила рожу. Давайте без глупостей, нахмурилась мать, ей хотелось получить хорошую фотографию своих детей. Поль наблюдал эту сцену с мягкой улыбкой на лице, которое по-прежнему отличалось нездоровой краснотой. Почему у него такой заторможенный вид? – недоумевал Линден. Отец был не слишком разговорчив, к этому все привыкли, но теперь глаза его казались настолько пустыми, не выражали вообще никаких эмоций, словно все ему было безразлично, словно Поль то ли дремал, то ли был пьян. Лоран жаловалась на плохую погоду, которая нарушила все их планы на сегодняшний день, а она так старалась, придумывала. Она планировала посещение нескольких музеев, небольшую прогулку по Сене, чаепитие в кафе-кондитерской.

«Можно сходить в кино, – предложила Тилья, демонстрируя свой привычный практицизм. – В зале не капает».

Лоран зааплодировала: прекрасная идея, так и сделаем. Наверняка можно найти какой-нибудь хороший фильм. Еще четверть часа мать и дочь, уткнувшись в телефоны, искали что-то подходящее. Поль сидел, по-прежнему не произнося ни слова. Он не скучал, не выказывал никакого нетерпения: он просто отсутствовал. Линдену так хотелось протянуть руку, похлопать его по плечу, заставить вернуться на землю. Но сделать так он никогда не решался. Отец всегда жил в каком-то другом мире, куда Линдену доступа не было. Но неужели Линден не пытался проникнуть в этот другой мир? – Нет, – отвечал он на Сашин вопрос. – Почему? – Потому что не знал как. Не знал, какие говорить слова. Как вообще подступить к этой теме. По мнению Саши, это было очень просто, например, поехать в Венозан, пригласить Поля на обед, потом отправиться с ним на прогулку и там, на природе, поговорить в открытую. Найти подходящие слова, чтобы между отцом и сыном установилась связь. Как-то вечером после ужина в их доме на Элизабет-стрит Линден грустно признался Саше, что уже слишком поздно. Отцу скоро будет семьдесят, ему самому тридцать семь. Слишком поздно, чтобы начинать общение. И потом, не то чтобы они с ним ссорились. Нет, они никогда не ссорились, между ними не было никаких конфликтов. Возможно, случись какой-нибудь конфликт, стало бы проще. Да, любовь была, но ее никогда не показывали. Тем же вечером, держа на коленях кошку, Линден признался, что, возможно, отец просто разочаровался в нем. Он оказался не тем сыном, о котором Поль мечтал. В глазах Саши читалось удивление: он в своем уме? Линден идеальный сын, как можно говорить подобную глупость? Любой, кто с ним общался, просто покорен его характером, его добротой, талантом, чувством юмора. Не говоря уже о внешности. Линден смущенно улыбнулся, он не сомневался, Саша понял, о чем он подумал. Он взял любимую руку, сжал ее. В Сашиных глазах читалась нежная грусть, а еще жалость, которая воскресила в его памяти все эти ужасные воспоминания детства, вроде бы далеко запрятанные в душе, но по-прежнему острые и мучительные, воспоминания об одиночестве и травле, об оскорблениях, которые бросали ему в спину мальчишки в Севрале.

Линден не раз спрашивал себя, какие отношения были у Поля с его собственным отцом. Он знал, что в год его смерти, в 1970-м, отцу было всего лишь двадцать два. В Венозане на стене вдоль лестницы висело несколько фотографий в рамках. Они всегда завораживали Линдена. Вот Морис Мальгард, этот лжебарон, стоял, важно выпятив грудь, подняв бокал шампанского, под руку с пухлой женщиной. Наверное, Иветта, его прабабка. Это был, наверное, необыкновенный человек. Франсуа, дед, которого он не знал, сидел на террасе в соломенной шляпе, читал газету. Свою бабушку родом из Монтелимара, которую звали Мирей, Линден тоже не знал, она второй раз вышла замуж и умерла задолго до его рождения. Интересно, Франсуа и Поль ладили друг с другом? А с кем его отец разговаривал? С Лоран? С Тильей? Со своим садовником Ванделером, который работал в семье уже много лет? Или с тем, другим типом, с которым они управляли имением, такой крепкий парень с южным акцентом, они любили вместе проводить время? А каким подростком был Поль? То, что он фанатеет от Дэвида Боуи, Линдену было известно, но это практически все, что он знал об отце, ну кроме его огромной любви к деревьям. Линден с другого конца стола наблюдал за отцом, краем глаза ловя направленный на него изумленный взгляд Тильи. Для своего единственного сына Поль Мальгард оставался загадкой.

После фильма, оказавшегося в конечном итоге банальной американской комедией, они вернулись в гостиницу. Мобильник Линдена завибрировал, это была эсэмэска от Ориэль: «Ситуация все хуже. Дождь продолжается, вода в Сене поднимается слишком быстро. Судоходство прервано. Оставайтесь в отеле. Или вы собираетесь уезжать? О.»

Или вы собираетесь уезжать? Наверняка она написала это, заразившись пессимизмом своего приятеля из мэрии. Потом пришла эсэмэска от Саши: «Все в порядке? Новости из Парижа тревожные». Линден включил телевизор. Вода уже просачивалась в метро, самая тяжелая ситуация наблюдалась возле музея Орсэ. На всех каналах, перекрикивая друг друга, эксперты обсуждали последние события, и вскоре Линден, вдоволь наслушавшись их воплей, мог бы присоединиться к общему хору: исключительно обильные осадки прошлого лета, слишком теплая зима, вызвавшая преждевременную оттепель, пропитавшаяся влагой земля, непрерывные дожди. Но как обуздать катастрофу, никто не знал.

Два года назад парижская мэрия устроила что-то вроде репетиции, чтобы население знало, как действовать, если вода поднимется выше критической отметки, то есть выше четырех метров. Но, судя по всему, люди оказались не готовы к неминуемому наводнению. Совершенно сбитый с толку, Линден слушал одного эксперта за другим. Женщина лет сорока в очках, рыжеватая, низким голосом повторяла, что, несмотря на современные технологии, исследования в области проектирования, долгосрочные прогнозы, укрепление берегов Сены специальными конструкциями, чтобы держать под контролем водный путь, углубления русла и так далее, подъем воды может достичь уровня 1910 года, и никто и ничто не в силах этому помешать. «Иными словами, полный хаос», – заявила она не без удовольствия. Ее возмущенные оппоненты принялись злобно возражать: по их словам, ситуация под контролем; если понадобится, вмешается армия, жителей эвакуируют, но повторение катастрофы 1910 года совершенно исключено. Рыжая экспертша сохраняла спокойствие. «Вы сами вскоре убедитесь, – повторяла она бесстрастным, даже равнодушным тоном. – Это голая математика. Надо смириться с неизбежностью. Нет никаких сомнений, что Парижу угрожает такое же катастрофическое наводнение, как и в 1910 году. А возможно, и хуже». Линден слушал не отрываясь, а она продолжала спокойно и беспристрастно: люди должны осознать, что по сравнению с 1910 годом топография Парижа коренным образом изменилась: вследствие урбанизации земля покрыта толстым слоем бетона, почва изрыта, построены глубокие паркинги, проложены тысячи километров дорог, освоены новые земельные участки. Дождевая вода, сбегающая с крыш, теперь не проникает в почву, а изливается прямо в реку.

Линден выключил телевизор. Все эти пророчества выводили его из себя. Может, и правда, пора уезжать. Может, им всем лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока вода еще стоит у колен Зуава. Бог с ними, с их планами: день рождения Поля, ресторан, наверное, надо последовать совету Ориэль и уехать. Он послал эсэмэску Тилье, поделившись своими сомнениями. Ответ получил сразу же: «Уехать? Ты что, парень, сбрендил?!»

Ну ладно, тогда завтра рано утром. Действовать придется быстро. Самое главное – благополучно отправить родителей обратно в Дром. Конечно, с билетами будет кошмар, но как-нибудь разберутся. Потом Тилья вернется в Лондон, а он в Сан-Франциско. Другого выхода нет. Тилья вроде бы согласилась. Но… может, он все-таки преувеличивает? «Включи телевизор», – сухо посоветовал он ей. Несколько минут спустя она прислала ему плачущий смайлик с подписью: «Черт! Вот дерьмо!»

Линден не собирался засыпать, но, видимо, все-таки задремал и проснулся оттого, что кто-то колотил в дверь, за окном было уже темно. За дверью стояла горничная, она спросила, надо ли застилать кровать. Он посмотрел на часы: почти восемь. Как он мог проспать так долго? На сборы у него оставалось всего лишь несколько минут. Он выдернул из шкафа зеленый бархатный пиджак и белую рубашку. Туфли не высохли, и он натянул их с гримасой отвращения. Внизу его уже ждали Тилья, Лоран и Поль. Едва спустившись, Линден тут же бегом помчался опять по лестнице вверх, он забыл подарок отцу, пластинку Боуи.

Чтобы добраться до ресторана «Вилла Роз», который находился совсем недалеко, на улице Шерш-Миди, они вызвали такси. Если бы не дождь, они бы, конечно, пошли пешком, но сейчас никому не хотелось мокнуть. Линден заметил, что Поль выглядит получше: щеки не такие красными, да и глаза повеселели. Их ждал чудесный семейный ужин. Тогда почему Линдена не отпускало какое-то чувство беспокойства? Он боялся, что они поругаются с Тильей? Вообще-то, они не ругались уже давно, но Тилья вела себя совершенно непредсказуемо, из-за ерунды выходила из себя, а он отвечал. Она могла взорваться прямо посреди вполне, казалось бы, безобидного разговора, начать грязно ругаться, он ненавидел эти ее состояния. Может, она таким образом хотела привлечь внимание, шокировать или спровоцировать собеседника? Непонятно. Он изо всех сил старался унять беспокойство. Ресторан оказался очень уютным и теплым: еще одно прибежище, спасающее от ледяного дождя. Им сразу же принесли шампанское. Народу было очень много, но разговаривать это не мешало. Линден разглядывал интерьер: кремовые и бледно-розовые тона, мягкое освещение. Молодая официантка приняла заказ. На Поле был темный костюм, белая рубашка и галстук. Казалось, он чувствовал себя неловко в этой одежде, оттягивал ворот, будто тот ему жал. Лоран, в великолепном платье синего шелка, с убранными назад волосами, постоянно чихала. Она простудилась во время сегодняшней прогулки под дождем и не могла скрыть досады. Время от времени она с раздражением сморкалась. Ноздри были уже красными, а голос хриплым. Линден обратил внимание, что она часто посматривает на свой телефон.

Ужин был превосходным. Разговор тек легко и непринужденно, все смеялись, опасных тем, например, алкоголизма Колина, старались не касаться. Блюда были очень вкусными, вино замечательным. Когда под бурные возгласы соседних столиков задули свечи и распаковали подарки, Поль решил произнести речь, хотел поблагодарить всех присутствующих. Он очень счастлив оказаться в Париже, в котором не был давно, ему лишь хочется, чтобы кончился дождь и они смогли приятно провести оставшееся время. Голос у него был странным, он задыхался и делал частые паузы, дрожащей рукой поднося ко рту стакан с водой. Речь была спутанной, порой сидящие за столом вообще не могли разобрать слов. Линден и Тилья встревоженно переглядывались. Внезапно лицо отца скривилось болезненной гримасой, превратившись в гротескную маску. Это был он и в то же время не он, словно какая-то невидимая сила стянула вверх и скомкала одну сторону его лица. Он замолчал и, когда Тилья спросила, все ли в порядке, лишь глубоко вздохнул.

Это произошло в следующую минуту, когда они попросили официантку принести еще воды. Чуть слышно икнув, он внезапно тяжело осел на стул, голова опрокинулась вперед, и подбородок уткнулся в грудь. Лоран испуганно окликнула его, но Поль рухнул на стол, стукнувшись лбом о тарелку и опрокинув бутылку вина. Затем он завалился набок и с глухим звуком упал на пол. Раздались крики, вокруг столпились люди. Линден, стоя на коленях, держал в руках лысую голову отца. Глаза Поля были прикрыты, виднелись только белки, кожа казалась совсем серой. Тилья и Лоран от ужаса не могли пошевелиться. Линден кое-как расстегнул тесный ворот, приложил дрожащие пальцы к сонной артерии. Ему показалось, что он чувствует слабую пульсацию, но он не был уверен. Он склонился еще ниже, спросил у отца, слышит ли он его голос. Волноваться не надо, все будет в порядке, сейчас ему помогут. Линден не знал, так ли это, но в этот страшный момент не мог сказать ничего другого. Он даже не знал, слышит ли его Поль, жив ли он вообще. Подняв голову, он осмотрелся, увидел вокруг незнакомые, любопытные лица. Внезапно в тишине раздался громкий голос Тильи: «Кто-нибудь вызовет эту чертову „скорую“?» – и он готов был обнять сестру.

Резкий окрик словно вывел всех из ступора: тут же убежала хозяйка ресторана, крича, что сейчас позвонит в скорую, подошел какой-то человек, еще держа в руке салфетку, заявил встревоженному семейству, что он врач, спросил, нужна ли помощь. Он присел на корточки рядом с Линденом, взял запястье Поля, одновременно пытаясь проверить реакцию зрачков. Линден в слезах спросил: отец умирает? Нет, не умирает, но его нужно как можно скорее перевезти в больницу, нельзя терять ни минуты.

«Скорая» ехала целую вечность. Тилья и Лоран заливались слезами, Линден сидел на полу рядом с отцом и просто ждал, стиснув зубы. Вблизи отец казался неживым. Линден не мог, не хотел в это поверить. Его отец не может умереть. Казалось, все это дурной сон, но нет, это происходило на самом деле, он чувствовал синтетический запах коврового покрытия, ощущал его короткие жесткие волоски под щекой, слышал, как сморкается мать, еще слышал шепот, позвякивание приборов – посетители ресторана продолжали ужинать. Когда медицинская бригада наконец появилась, все дальнейшее произошло очень быстро. На вопросы отвечал он: мать и сестра не могли произнести ни слова. Поль Мальгард, семьдесят лет, в настоящий момент никакого лечения не проходит, да, в последнее время проявлял признаки усталости, да, внезапно ему стало сложно выговаривать слова, да, лицо вдруг перекосилось, нет, раньше такого не наблюдалось, нет, никаких серьезных проблем со здоровьем до этого не было.

В «скорой» имелось лишь одно место для сопровождающего. Линден велел матери и сестре вернуться в отель. Когда что-нибудь станет известно, он позвонит или пошлет эсэмэску. Он сам всем займется, пусть не беспокоятся. Лоран кивала, прижимая платок то к мокрому носу, то к глазам. Она указала Линдену на карман куртки Поля. Порывшись, Линден достал оттуда бумажник отца с удостоверением личности и карточкой социального страхования.

«Постойте!» – воскликнула вдруг Лоран. Покопавшись в сумке, она протянула ему какой-то документ, и Линден догадался, что это полис взаимного страхования. Отец лежал на носилках без сознания, с кислородной маской на лице и с капельницей в вене, а Линден удивлялся сам себе: почему он не паникует, не выходит из себя, не теряет самообладания, впопад кивает головой, отвечая на вопросы врачей, ловко взбирается в машину. Белый пикап с пронзительной сиреной несся по мокрым улицам, а двое медиков продолжали заниматься отцом. Линден обратил внимание, как сильно бьется его сердце, но эти удары были единственным признаком его смятения. Он все порывался спросить у этих людей, умрет ли отец, но все были так заняты. И все-таки один вопрос он задать решился, ему хотелось узнать, куда их везут.

«В больницу Жоржа Помпиду, в Пятнадцатый округ», – ответили ему. Это была очень известная больница, с хорошей репутацией.

Автомобили расступались перед ними, пропуская «скорую помощь». Поля везли в отделение интенсивной терапии, Линдена туда не пропустили. Он должен был отправиться в регистратуру на первом этаже, чтобы уладить всякие формальности. «Скорую» встретили два санитара, они взглянули на лежавшего на носилках больного и без промедления переложили его на каталку. Двери закрылись, Линден остался один и отправился на поиски стойки регистратуры. Больница была большой, современной, сияющей ослепительной белизной, с кадками искусственных растений в коридорах. Там витал особый больничный запах: спертого воздуха, переваренных овощей, дезинфицирующих средств. Линден пристроился в конец довольно длинной очереди перед стойкой регистратуры. Отправил сообщение матери и сестре, чтобы сообщить, что они добрались. Ожидание оказалось долгим. Внезапно он почувствовал, как наваливается усталость. Бросил взгляд на экран телефона, чтобы узнать время – почти полночь. Он хотел, чтобы Саша был рядом. А если позвонить прямо сейчас? Нет, лучше дождаться новостей о Поле. У людей вокруг было одинаковое выражение лица, все казались усталыми и какими-то оглушенными. Он думал, почему они все здесь, что с ними случилось.

Наконец подошла его очередь и он сел перед окошечком. Равнодушная служащая по ту сторону стола едва взглянула на него. Он протянул ей удостоверения личности, обе страховки отца. Длинные розовые ноготки колотили по клавишам. Наконец женщина подняла глаза: лет сорок пять, желтая полинялая блузка, черные волосы собраны на затылке. К большому удивлению Линдена, она вдруг доброжелательно улыбнулась, и улыбка осветила ее лицо.

«Это ваш отец?» – осведомилась она, возвращая ему документы. Чувствуя комок в горле, Линден кивнул. Женщина спросила его имя и номер телефона, записала все в карту, затем предложила подождать на четвертом этаже, в отделении интенсивной терапии. Когда он вставал со стула, она мягко добавила: «Удачи, месье».

* * *

Устроившись в комнате ожидания перед отделением, Линден стал просматривать полученную за это время электронную почту. Его агент просила периодически звонить, он должен был сообщать ей, что происходит, а он этого не делал. У него имелись некоторые обязательства на ближайшее время, и ей нужно было обсудить с ним кое-какие моменты. Может, со стороны ее работа и казалась простой – отправлять Линдена в разные города по всему миру. С ним работала целая команда: два помощника, Марлоу и Деб, а еще Стефан, незаменимый оцифровщик. Не говоря уже о его аппаратуре, которой с каждым годом становилось все больше: три «кэнона» и «хассельблад», объективы, штатив, ноутбук, кабели, резервное оборудование, осветительные приборы, фотозонты, фотоосветители, электрические удлинители, адаптеры, пинцеты разных размеров, липучки, подставки, рулоны задних планов, карты памяти, аккумуляторы для аппаратов и вспышек, зарядные устройства к ним. Прощай то время, когда он мог ездить налегке и садиться в самолет с одним-единственным фотоаппаратом и несколькими кассетами пленки. Первым его агентом была не Рашель Йелланд, а Беатрис Мазе, которая обратила внимание на работы Линдена в 2005 году, когда тот трудился ассистентом фотографа Марка Клерже. Беатрис добыла ему первые контракты, совсем простые, Линден их выполнял без отвращения, но и без особого энтузиазма. Съемка для рекламы была для него всего лишь работой ради куска хлеба. А по-настоящему талант его был признан два года спустя, когда он выставил свои фотографии в галерее в Сен-Жермен-де-Пре. Он не любил искусственное освещение и избегал его, зато экспериментировал с бликами, с многократным экспонированием лиц и силуэтов, с зернистой фактурой, играл со светом. Снимки получались очень оригинальными и выразительными, совсем не похожими на штампованную с помощью фотошопа продукцию, которой кишели журналы. Рашель Йелланд, знаменитый американский агент, наткнулась на портреты Линдена, просматривая сайт галереи. Она сразу же нашла его работы в интернете и увидела «Арбориста, плачущего в Версале». Связалась с Линденом и встретилась с ним, когда оказалась в Париже. Поначалу смущенный энергией Рашель, он все-таки решил ей довериться. Первые же заказы потребовали его присутствия в Америке. Линден, что совершенно естественно, решился на серьезный шаг и в 2009 году перебрался в Нью-Йорк. С его американским паспортом это оказалось несложно, как будто он в свои двадцать восемь лет вернулся домой, вот только Соединенные Штаты он почти не знал. Рашель нашла для него комнату в Сохо, на Спринг-стрит, над бакалейной лавкой. Квартиру с ним делили художник и еще один фотограф. Раньше Линден довольно часто ездил в Бостон повидаться с дедушкой и бабушкой и время от времени в Нью-Йорк с матерью, однако к Манхэттену привык далеко не сразу. Он даже не подозревал, что до такой степени чувствует себя французом, и не сомневался, что говорит по-английски с сильным акцентом. Одно дело приезжать в этот город время от времени, и совсем другое – постоянно здесь жить. Ему никогда еще не доводилось слышать такого оглушительного шума: беспрестанный рокот автомобилей, гул строительных площадок, завывание сирен, пронзительные сигналы клаксонов, галдеж нескончаемых празднеств. Его комната находилась над бакалейной лавкой, открытой круглые сутки. В три часа ночи клиенты болтали на тротуаре, словно среди бела дня. Причем все это совершенно не раздражало его соседей по квартире, истинных ньюйоркцев. В конце концов он привык и к шуму, и к болтливости этих самых соседей, так непохожих на его прежних, парижских, с теми за все время он не перекинулся и тремя словами. Но его по-прежнему поражала приветливость совершенно незнакомых ему людей, на улице ли, в магазине, которые заговаривали с ним, расспрашивали с доброжелательностью и нескрываемым интересом, узнав, что он из Парижа. Полгода спустя он переехал на 80-ю улицу в Верхнем Вест-Сайде, между Амстердам-авеню и Коламбус, в трехэтажный дом с крутой лестницей, которая его не устрашила. Здесь было гораздо тише и спокойнее, потому что улица упиралась в красивый парк за Музеем естественной истории. У квартиры имелось еще одно достоинство: выход на террасу на крыше, откуда он любил наблюдать восход над Центральным парком и закат над Гудзоном и Нью-Джерси. Его соседка снизу, Эмили, тоже приехала из Парижа. Она была шеф-поваром и большой фанаткой Эдварда Хоппера. Линден любил говорить с ней по-французски, ему это так редко удавалось в последнее время. Она водила его за покупками в Забар, а он тащился за ней, очарованный и ошеломленный этим изобилием разных товаров; она привела его в знаменитое кафе «Лало», между Бродвеем и Амстердам-авеню, в котором бок о бок сидели и ньюйоркцы, и туристы. Постепенно Линден включился в эту круговерть, но своим так до конца и не стал. У него появился круг общения, приятели, он наслаждался жизнью. Обычно рестораны были битком набиты, но всегда удавалось отыскать какое-нибудь новое привлекательное местечко. Нью-Йорк был городом теплым, гостеприимным, но Линдена все чаще посещала мысль: чтобы оценить его в полной мере, здесь нужно родиться. Квартал, где он теперь жил, напоминал ему Париж его юности, Пятнадцатый округ с его своеобразной смесью уродливых построек и богато украшенных особняков, разношерстной публикой, галдящими детьми, с его простотой. В работе – спасибо Рашель – он недостатка не испытывал и был слишком занят, чтобы тосковать по дому. Поначалу все казалось не слишком увлекательным: бесконечные портфолио манекенщиц, рекламные съемки, хотя было вполне прибыльно. Каждый заказ он выполнял с усердием и рвением, и его усилия хорошо вознаграждались, к большому удовлетворению Рашель. Он приобрел имя: молодой франко-американский фотограф Линден Мальгард был нарасхват у владельцев известных брендов и иллюстрированных журналов. Сделанные им портреты, свежие, небанальные, несли печать его индивидуальности. Он играл со светом и тенью, с фактурой, с цветовой гаммой, он не выжимал из своей модели непременной улыбки, которая казалась ему фальшивой и невыразительной, а предпочитал поймать какой-то особый момент: переживание, скрытую эмоцию. Для него сделать фотографию человека или места означало очертить некие неразличимые контуры, высветить неожиданные грани, придать им иное измерение, новую свежесть. Он не любил болтать во время съемок, но умел настроить человека на нужную волну. Он хорошо понимал, что в большинстве случаев моделью нужно немного поруководить. Он любил фотографировать знаменитостей, которые не испытывали никакого смущения перед объективом, умели позировать и, что называется, ловить свет. Вот тут нужно было убрать этот излишний «профессионализм», выявить что-то сокровенное, глубоко скрытое, о чем человек не подозревал и сам, некую уязвимую точку, нажать на нужную клавишу.

Эти вечером в больнице Помпиду Линден испытывал какое-то странное, неведомое прежде чувство: безразличие к работе. Он дорожил карьерой, своим делом занимался восторженно и увлеченно, был всегда пунктуален и вежлив даже с самыми капризными кинозвездами, с самыми влиятельными медиамагнатами, которые пытались им манипулировать, а иногда и откровенно «кинуть». Но сейчас ничего для него не имело значения, только состояние отца. В комнате ожидания он был один, сидел, не сводя взгляда с двухстворчатой двери. На беспрестанные послания сестры он не отвечал. Он ясно сказал, что позвонит, когда что-нибудь станет понятно. А тут еще Лоран со своей неожиданной простудой. Похоже, ей стало хуже. Тилья уложила мать в постель и та в конце концов уснула, хотя успокоить ее было непросто: обеих снедала тревога. Время от времени Линден поднимался с места и принимался вышагивать по мрачному коридору. Потом опять садился, вне себя от страха и дурных предчувствий. Ну почему так долго? Что с отцом? Почему никто не выходит? Еще немного, и он с ума сойдет. В углу беззвучно мерцал телевизор, демонстрируя похожие картинки с разных ракурсов: вышедшую из берегов Сену. Он не обращал на него никакого внимания, раздумывая, не стоит ли пойти поискать хоть кого-нибудь.

В два часа ночи, когда Линден дремал на неудобном стуле, появилась врач в белом халате и спросила, есть ли здесь родственники Поля Мальгарда. Линден вскочил так резко, что закружилась голова. Женщина была невысокого роста, светловолосой, его ровесницей, чем-то похожей на Джоди Фостер. На бейдже имя: доктор Элен Ивон. Она пригласила его пройти в маленький кабинет рядом, предложила сесть. Он волновался так, что не мог произнести ни слова, только смотрел на нее не отрываясь, опасаясь услышать самое страшное. Видимо, она почувствовала тревогу Линдена, потому что мягко коснулась его плеча:

– Ваш отец еще с нами.

У нее даже контур губ был как у Джоди Фостер, даже прикус. Линден злился на себя, что замечает подобные детали, когда женщина сообщает ему такие важные и такие утешительные новости. Между тем она продолжала: у Поля был микроинсульт, причем довольно серьезный. Нарушение мозгового кровообращения может повлечь проблемы с речью, если окажутся задеты соответствующие зоны. Пока ничего определенного сказать нельзя, слишком рано, надо обследовать, сделать компьютерную томографию, а там видно будет. Возможно, для удаления сгустка крови понадобится операция. Господин Мальгард останется здесь еще на какое-то время, на сколько – они пока сказать не могут. Линден слушал, кивая головой. Он сожалел, что Тильи сейчас нет рядом, она бы знала, какие задать вопросы, что сказать. А он не мог ничего произнести, словно слова застревали в горле.

Опытная доктор Ивон правильно истолковала его состояние. Она встала, налила из бутылки воды, протянула ему стакан. Он жадно выпил. Спросил, можно ли увидеть отца. Возможно, чуть позже днем, – ответила она, – приходите после обеда. А сейчас надо просто пойти поспать. С вами все в порядке? Линден кивнул, пожал женщине руку и вышел из кабинета. Отправлять сестре эсэмэску было слишком поздно, они увидятся в гостинице, если она еще не легла. После больничной духоты воздух снаружи казался особенно холодным и бодрящим. Шел легкий тихий дождь, волосы сразу намокли. Улицы были пусты. Здесь, в этом спальном районе, ночная жизнь отсутствовала. Линден пересек площадь Балар, пошел по улице Лекурб, тоже пустынной, затем добрался до улицы Вожирар, где было гораздо оживленнее. Пятнадцатый округ, он так давно сюда не приходил. Это сильнее его, он любил этот район, где, по правде сказать, не было ничего особо интересного – неуклюжая громада квартала Фрон-де-Сен, урбанистического «шедевра» семидесятых, уродовала классическую красоту города, но это был Париж его юности. Линден шутил, что живет в «Мош-Гренель», так окрестили этот квартал местные жители, переиначив «Богренель»[4]. Ему было известно, что не так давно этот «Богренель» превратился в модный торговый центр. Линден знал эти места как свои пять пальцев, родные спокойные улицы, современные здания, соседствующие с османовскими домами. Когда он только поселился в Париже, то почти ничего не знал об отличиях между разными городскими районами. Но довольно быстро выяснил, что ночные автобусы ходят в основном по Монпарнасу, Латинскому кварталу, площади Бастилии или Марэ. Ничего страшного, ему даже нравилось, оставив позади гул и суматоху ночной жизни, шагать по уснувшим улочкам до дома Кэндис. С вечеринок он всегда возвращался пешком, наслаждаясь этим безмятежным общением с городом. Сейчас, направляясь к улице Деламбр, он вновь видел себя, семнадцатилетнего, возвращающегося поздно домой после встречи с друзьями. Наверное, потенциальных грабителей отпугивали его широкие плечи. Иногда какой-нибудь подвыпивший прохожий просил у него сигарету. В неприятности он не попадал ни разу. Кэндис доверяла ему и не контролировала, когда он возвращается. Школьные отметки были вполне приличными, не блестящими, но выше среднего.

Разве сможет он забыть ту зимнюю ночь, когда вернулся в пятом часу утра? Он помнил, что было очень холодно, почти как этим вечером, и ботинки скользили на обледенелых тротуарах. Повернув в замке ключ и проскользнув в квартиру, он с изумлением обнаружил, что везде горит свет, а Кэндис ждет его в гостиной. Она сидела в своем розовом пеньюаре, обхватив ладонями чашку с зеленым чаем.

«Я так волновалась, думала, что-то случилось». Он стыдливо отводил взгляд и бормотал, что да, конечно, он должен был позвонить, ему очень жаль. Сняв куртку, он сел напротив. Кот Кекс моргал желтыми сонными глазами, свернувшись клубком на диване. Это было двадцать лет назад, но Линден помнил каждое мгновение, каждую секунду. Она никогда не спрашивала, где и с кем он провел вечер, хорошо ли повеселился, и все же в этот раз он понял, что должен объясниться. Потребность высказаться набухала в нем, как огромный шар. Он смотрел на пальцы Кэндис, обхватившие чашку. Они были длиннее и белее, чем у его матери. Он признался, что не был ни на какой вечеринке, а провел время с другом. Тетя смотрела на него не моргая, взгляд оставался по-прежнему доброжелательным. В этой повисшей между ними тишине не было никакой неловкости, он просто искал подходящие слова. Она не торопила его. Наконец он произнес, что друга зовут Филипп, они учатся в одном классе. Он был с ним, и они не заметили, сколько прошло времени. Он прервал свою исповедь, не решившись идти дальше. Его охватил страх, он боялся, что тетя осудит его, что ей станет противно или она разозлится. Потом она заговорила, и Линден до сих пор помнил ее слова в точности, он всегда их помнил: «Линден, не бойся, скажи мне все, что считаешь нужным».

В глазах у тети была лишь нежность и ничего больше. Линден встал; он смотрел из окна на пустынную улицу Сен-Шарль с ее сверкающим рождественским убранством. Наверное, будет проще говорить, не глядя ей в глаза. Он был полностью обнажен, без брони, никогда прежде он не чувствовал себя таким уязвимым. На какое-то мгновение, на несколько секунд промелькнула мысль оставить все как есть, ничего не говорить, не раскрывать своей тайны. Но набухавший в нем шар уже готов был лопнуть. Линден медленно произнес, что Филипп – это человек, о котором он думает днем и ночью. Он очень красивый, Линдену с ним хорошо, он чувствует себя самим собой. Он может доверять ему все тайны, говорить о том, о чем никогда никому не говорил. Шар разбухал, заполняя все тело, его уже невозможно было удержать в себе. Линден сказал, что всегда чувствовал себя не таким, как все. Он осознал это уже давно, в Севрале. И мальчишки в коллеже тоже это чувствовали. Он не понимал, как они догадались, ему казалось, что этого не видно, но они все-таки догадались и превратили его жизнь в ад. В тринадцать-четырнадцать лет его одноклассники стали интересовать девочками, их телами, их ногами, грудью – девочки превратились в наваждение. А его это наваждение обошло стороной. Они не оставляли его в покое, они постоянно насмехались: ну и кто твоя подружка? У американца ее нет? Как это? Он трогал девчонку здесь или здесь, он что, вообще еще ни разу не целовался? Так он, значит, гей? Педик, гомик? Они упивались этими оскорблениями, издевались над ним на переменах, и единственное, что мог Линден, – это не обращать внимания. Однажды одноклассница шепнула ему, что мальчишки ему просто завидуют, потому что он симпатичный. Почему у него нет подружки? Если бы он захотел, с ним бы любая согласилась пойти. Он тогда ничего не ответил. Когда он перебрался в Париж, ему стало легче. Никто в классе не дал ему понять, что он какой-то другой. Всем было наплевать, есть у него подружка или нет. Он был даже популярен. И вот Филипп. Филипп со своими вьющимися волосами, смеющимися глазами. Он принимал себя таким, как есть, ему не нужно было притворяться. Однажды после последнего урока Филипп привел Линдена в свою комнату. Неужели это так просто? Ну да. Они были одни в квартире, и Филипп его поцеловал. Так началась их история. Не так давно трое одноклассников застали их с Филиппом на черной лестнице. Насмешки, шутки, ругательства, все те же привычные Линдену оскорбления и ужасные слова. Он словно вернулся обратно в Севраль, опять превратился в жертву и изгоя, и закрыл глаза от ужаса. И тут он услышал голос Филиппа, спокойный, чуть насмешливый. Как Филипп может все это выносить? Как ему удается держаться так невозмутимо и мужественно? Линден, открыв глаза, увидел Филиппа – тот стоял в своем черном длинном пальто, с улыбкой на губах, высоко подняв голову. Гей? Да, он гей. А что, это проблема? Его посадят в тюрьму? Изобьют? Наденут наручники, линчуют, бросят в клетку ко льву? Он что, должен побежать к мамочке и плакать ей в юбку? Или возненавидеть себя за то, что гей? Они это хотят сказать? Так вот, пусть имеют в виду: ему семнадцать лет и он не боится. Да, не боится. Не боится быть геем. Не стыдится быть геем. Вам есть что добавить, идиоты? Может, скажете что-нибудь вроде «вонючий педик»? Никто не произнес ни слова. Одноклассники медленно ушли. Линден почувствовал, как дрожит рука Филиппа, сжимавшая его руку.

Линден снова замолчал, и молчал долго. От его дыхания на холодном оконном стекле расплывалось мутноватое облачко. Кэндис ждала. Шар наконец вырвался из его тела на свободу. Он сказал: «Тебе это не понравится». Молчание. «Я гомосексуал. Ты разочарована?»

Он испытывал страх, печаль, одиночество и, как это ни странно, облегчение. Обернувшись, он смотрел тете в глаза. Она улыбалась, улыбалась так же, как улыбалась ему обычно. Она встала с кресла, подошла к нему и обняла: «Я не разочарована, я люблю тебя все так же».

Как дороги ему были эти слова. Я не разочарована, я люблю тебя все так же. Они были с ним все то долгое время, когда он не решался сделать признание хоть кому-нибудь. Они были с ним, когда он вспоминал о своем детстве в Севрале, об оскорблениях, которым подвергался, об одиночестве, от которого страдал. Они были с ним, когда он собирался открыться отцу, матери, сестре. Он однажды это сделает. А пока эти драгоценные слова Кэнди защищали его от всех страхов.

Линден свернул направо, на бульвар Монпарнас, где, несмотря на позднее время, кипела жизнь. На перекрестке с улицей Рен было полно народу. Профессия не давала ему возможности много двигаться, и сейчас он рад был пройтись. У себя в Сан-Франциско он ходил по многу часов, с удовольствием карабкаясь по крутым улочкам.

Множество баров и кафе были еще открыты, и клиенты выходили курить на улицу. Вернувшись в отель, в двери номера Линден нашел записку от сестры. Тилья настаивала, чтобы он повидался с ней, когда придет, как бы поздно ни было. У нее были красные глаза и осунувшееся, бледное лицо. Он повторил то, что ему сказали в больнице. Она умоляла ответить, выкарабкается ли отец. Он, уже несколько раздраженно, ответил, что она сама может задать этот вопрос врачу.

– Я не могу пойти с тобой в больницу.

Линден пристально посмотрел на нее. Черт побери, что она имеет в виду? Тилья опустила голову, он ждал. Помолчав немного, она откашлялась и смущенно объяснила, что после той аварии не может выносить больницы. И вообще, хватит на нее так смотреть! Не может, и все. Да, она понимает, что это было сто лет назад, но все равно не может. Она пыталась. Но всякий раз, когда входит в больницу, у нее подкашиваются ноги, и тот ужас возвращается. Линден заметил: если она никогда об этом не говорит, как они могут догадаться, что это был за ужас? На лице ее появилось упрямое выражение, которое он хорошо знал. Она не может, и точка. Ей нужно заниматься матерью, у нее высокая температура. В больницу она не пойдет, и Линдену придется с этим смириться.

Он столько всего не знает о собственной сестре, размышлял Линден, возвращаясь к себе в номер. Странно, а ведь он прожил рядом с нею шестнадцать лет, ему казалось, он понимает ее, как никто другой, а оказывается, в ее жизни есть тайны. О том, что произошло той страшной ночью, ему, в общем, ничего не известно, она тогда единственная выжила, вот и все. Да, они близки, но насколько? Насколько вообще можно быть близким с сестрой? – думал он. И вообще, что это такое: близость с кем-то? Знать все его тайны? Знать его прошлое или даже настоящее? Вероятно, сестра тоже не имеет представления о том, какую он ведет жизнь, став известным фотографом. Наверняка убеждена, что у него все замечательно. Тилья не догадывается о том, что сопутствует такой известности: стресс, интриги, вечный цейтнот. Он как будто видел ироничное выражение ее лица и насмешливый голос: ну да, братик, конечно. Может, она завидует? Линден никогда об этом не задумывался, но поди знай. Может, она завидует его успеху, красоте, которая ей не досталась… Линдену пора было звонить Саше в Калифорнию… Саша найдет слова, сумеет утешить.

Заснуть Линдену не удавалось. Он лежал на спине, всматриваясь в темноту. Когда, удивленный внезапно наступившей тишиной, он встал и посмотрел в окно, то увидел, что дождь перестал и пошел снег. Хлопья кружились вокруг фонарей, как рой насекомых, летящих на свет. Включив отопление и поставив его на минимальную отметку, он опять лег. Нет, телевизор он включать не будет, новости слишком тревожные. А он должен сосредоточиться на отце, его состояние беспокоило его куда больше. Он должен быть сильным ради отца, матери, сестры. Линден понимал, что принять вызов и сражаться придется именно ему. Он готов? А что, у него есть выбор? До сегодняшнего дня он не сомневался, что именно Тилья, его властная старшая сестра в случае чего возьмет все в свои руки. Он не догадывался, что за ее бахвальством и напускной грубостью скрывается такая чувствительная натура. Саша очень удивился, узнав, что Тилья отказывается даже близко подходить к больнице. Он спросил, разочарован ли Линден. Тот, храня преданность сестре, ответил, что нет. Хотя на самом деле да.

Линден думал об отце, лежавшем сейчас в отделении интенсивной терапии. Поль уже пришел в сознание? Он осознает, что с ним случилось? Ему больно? Эти вопросы терзали его и не давали уснуть. Он вспомнил, как однажды в самолете разговорился со своей соседкой. Она сказала, что всякий раз, когда вы испытываете страх или стресс, надо представить себе что-нибудь приятное, интересное место, предмет или хорошего человека. Линден никогда раньше не пробовал. А сейчас закрыл глаза. И сразу же перед ним появился отец, каким он был в Венозане: в своем вечном комбинезоне и потрепанной соломенной шляпе, он, низко склонившись, рассматривал кусты и цветы. Когда Линден был маленьким, он часто ходил вместе с отцом в сад. Поль был от природы неразговорчив, но ребенок привык. Он чувствовал близость к отцу, даже когда они молчали, он научился не обижаться на его молчание. Он садился рядом с отцом на корточки и наблюдал за ним, копаясь своим совочком в каменистой земле. Руки отца летали, вырывая сорняки, выпрямляя согнутые стебли. Одно из самых ранних воспоминаний Линдена: он называет отцу различные цвета. «Синий», – гордо произносит он по-французски. А вокруг столько оттенков синего! И такие чудесные растения! Он робко ласкает маленькие синие шарики, похожие на ватные катышки, такие мягкие и приятные на ощупь, словно их соткали сказочные паучки. «Echinops ritro»[5], – угрюмо сообщает отец. Линден указывает еще на один синий – трубчатые цветки на тонком серебристом стебле. «Перовския», – отвечает отец. А еще эти плотные пучки нитевидных стеблей, похожих на иголки; он вертится вокруг, не решаясь дотронуться до ярко-синих кончиков. «Овсяница сизая», – уточняет отец. А эти звездчатые цветы, растущие плотными пучками, похоже, они очень привлекают пчел? «Огуречник». Линден обожал играть с отцом в цвета. «Желтый!» – восхищенно кричал он, замечая все растения желтого цвета вокруг. Там рос золотистый утесник, ярко-желтый, как растаявшее масло, а еще лимонно-желтые помпоны растения, которое отец называл сантолиной, и это слово казалось ему женским именем. Иногда отец сам показывал на цветы, и теперь Линден должен был назвать их. Большинство латинских слов он не помнил, но огромную пеструю, в оранжевую и золотистую полоску маргаритку называл сразу. «Gazania splendens!»[6] – шепелявил он, торжествующе потрясая своим совком. Испачканной в земле рукой Поль ерошил волосы сына. Ванделер, любимый отцовский садовник, аплодировал. Линден обожал рыжеволосого, веснушчатого Ванделера. Он часто обгорал на солнце, но это, похоже, его совершенно не беспокоило. Кажется, у Ванделера были английские корни, а Лоран подтрунивала над ним, потому что он не знал ни слова по-английски. В саду Поля было чудесно в любое время года, даже короткими зимними днями. Он знал, какие растения цветут осенью, какие вообще не сбрасывают листья, какие благоухают на Рождество, как «Sarcococca confuse»[7], что-то вроде душистого самшита. Иногда здесь бывали сильные грозы, даже отключалось электричество, а потом, когда рассеивались черные тучи, оставив после себя перламутровую дымку, Линден спешил выбежать из дома, потому что запахи сада становились еще более насыщенными. Дождь многократно усиливал эти хмельные ароматы, а Линден жадно вбирал их в себя.

Линден почувствовал, как его обволакивает нежный покой. Он физически ощущал свежее благоухание сада, а перед глазами вставали деревья. Отец был похож на капитана корабля, плывущего по океану листвы, он держался за мачту – самую высокую и самую старую липу. Он видел, как ясменник душистый тянет вверх ярко-зеленые стебли, увенчанные бледными острыми бутонами. У его ног ковром расстилалось молодило, плотные пурпурные розетки с чешуйчатыми листьями, в детстве они завораживали его своим сходством с артишоками. Он протягивал руку, чтобы погладить карминово-красные соцветия очитков. Вокруг фиолетовых астр порхали бабочки, одна из них садилась ему на ладонь, трепеща хрупкими крыльями, как во времена его детства. Та женщина из самолета оказалась права: метод работает. Он отчетливо видел эту бабочку: крошечную пушистую головку, круглые глазки, тонкие усики, он даже различал текстуру прозрачных переливчатых крыльев. И обратил внимание на свою ладонь – маленькую, как у ребенка. Он вновь был мальчиком в саду отца. Если он вернется в дом, то увидит загорающую на террасе мать рядом с олеандрами и мальвами. Домработница мадам Леклер моет на кухне кастрюли и чугунки. Тилья кувыркается по лужайке, снова и снова, как в замедленной съемке. Это было последнее, что он увидел, засыпая.

Три

Они привыкли сидеть вечерами под высокой липой в нескольких шагах от дома.

Стендаль. Красное и черное

Мой любимый уголок там, выше, где кончались деревья. Летом это было мое царство. И девушка тоже любила туда ходить. Она читала в тени, пока я строил на дереве домик из веток. Отец сюда никогда не заходил.

Я быстро понял, что он предпочитает город. А мать тяжело переносила беременность. Ей не хотелось сюда подниматься. Похоже, мне одному нравилось гулять среди деревьев. Приятели тоже предпочитали бегать на лужайках и полянах, где можно было играть в мяч и драться.

Мой дом на дереве раскачивался от ветра и скрипел, как корабль. Девушка в ивовой корзине переправляла наверх все, что мне было нужно. Я тянул корзину за веревку. Она всегда меня хвалила. Я чувствовал себя сильным, мужественным, но я был всего лишь маленьким мальчиком.

Потом девушка расстилала клетчатую скатерть, и мы на нее садились. В ее корзине аккуратно были сложены инжир, персики и земляника, все из нашего сада, а еще плитки черного шоколада, когда солнце припекало, их нужно было съесть как можно быстрее, еще там лежали куски багета.

Я играл с деревьями. Для меня они были живыми существами, такими же живыми, как люди. Казалось, они шепчут друг другу какие-то тайны. Может быть, я один их и слышал. Деревья были сутью всех вещей. Мне было всего четыре, но интуитивно я это уже понимал.

Я очень ясно помню эти солнечные дни. Все вокруг дышало покоем. Сидя на своем насесте, я разглядывал разных насекомых, ползущих по стволу. Жуков-скарабеев, муравьев, гусениц и клопов-солдатиков, это были мои любимцы. Они были безобидными и ползали по моему пальцу. Еще они соединялись в красные гроздья. Я зачарованно смотрел, как пчелы собирают нектар, а их маленькие желтые хоботки становятся все толще. Они никогда не кусали меня, даже в июле, когда вокруг дерева клубился целый рой.

Она была красива. У нее была невероятно белая кожа, такую называют молочно-белой. Ей нельзя долго находиться на солнце, – объясняла мне она. Она носила холщовые туфли на веревочной подошве. Когда мы садились на скатерть, она зашвыривала их в траву. Даже пальцы на ногах у нее были белыми-белыми.

Она была моей первой влюбленностью. В те дни, когда она должна была прийти, я устраивался на подоконнике второго этажа и ждал, просто хотел увидеть, как она подходит к дому. Отец привозил ее на синем грузовичке. Она носила только платья. Когда дул мистраль, юбка поднималась и открывала колени.

Ее звали Сюзанна. Когда я слышу это имя, во мне что-то бьется с хрустальным звоном.

* * *

В воскресенье, в восемь утра, Линдена разбудил звук эсэмэски от Ориэль. «Ты еще в Париже? Сена поднимается слишком быстро. Такого давно не было». Протирая глаза, еще полусонный, он включил телевизор. Ночью Сена поднялась на целый метр, добравшись до бедер Зуава. Все каналы показывали одну и ту же картинку: коричневая вода взбирается вверх. За ночь она затопила еще больше подвалов и паркингов, медленно, но уверенно просачиваясь в здания через помещения, расположенные под землей. Линден никогда не задумывался о том, что наводнения не затапливают берега рек, а приходят снизу, поднимаясь из перенасыщенной влагой почвы. А на улице по-прежнему шел снег, покрывая улицу Деламбр слоем грязи.

Сена, конечно, беспокоила его, но куда меньше, чем ожидание новостей об отце. Из больницы ничего. Если бы случилось что-то серьезное, доктор Ивон, наверное, позвонила бы, по крайней мере, так он себя успокаивал. Надо было отдать несколько распоряжений: отменить сегодняшний отъезд и уточнить, могут ли они остаться в гостинице еще на несколько дней. Он принял душ и торопливо оделся. Внизу Агаты уже не было, на ее месте стоял какой-то развязный молодой человек, который, похоже, не понимал, что Линден хочет поговорить с директрисой. По воскресеньям мадам Фанрук не бывает, – объяснил он. С трудом сдерживая раздражение, Линден спросил, можно ли оставить за ними их номера еще на несколько ночей. Номер родителей – без проблем, его номер уже забронирован, а номер Тильи свободен сегодня вечером и завтра. Линден расплатился за два номера. Ему придется ночевать у Тильи, интересно, как она к этому отнесется.

Он постучал в комнату матери, сначала осторожно, потом настойчивей. У Тильи, открывшей дверь, было очень усталое лицо и всклокоченные волосы. Линден подумал, что вряд ли ей удалось хоть немного поспать. Она спросила, звонили ли из больницы, он покачал головой.

«У мамы высокая температура, – прошептала она. – И ужасный сухой кашель».

Увидев лицо матери, ее красные щеки и ввалившиеся глаза, Линден понял, что это не простуда. Нужно вызвать врача, срочно. Тилья позвонила портье: врач придет через час. Тилья даже пошутила про их семейное сборище, обернувшееся настоящим кошмаром. Линден вяло улыбнулся. Он уговорил сестру принять душ и хоть немного отдохнуть, у нее был совершенно измученный вид. Он сменит ее у постели матери и сразу же сообщит, что скажет врач. Усталая сестра, признательная ему за эту возможность хоть немного перевести дух, вышла из комнаты.

Линден сел на диванчик. Глаза матери были закрыты, но она все время кашляла, болезненно морщась. Он тихо спросил, дать ли ей воды, она покачала головой и слабо ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Линден отдал бы все, что угодно, лишь бы отец сюда вернулся. Каждый раз, когда он вспоминал про больницу, внутри у него что-то сжималось. Матери он ничего не скажет, свою тревогу оставит при себе. Линден обвел взглядом комнату и на прикроватном столике увидел отцовские очки для чтения и книгу: Жан Жионо, «Человек, который сажал деревья». Он был заинтригован: насколько ему известно, отец читал очень мало. Книга совсем тоненькая, страниц сорок, выпущенная издательством «Галлимар». На форзаце посвящение неизвестным почерком: «Полю Мальгарду, Эльзеару Буффье наших дней, с глубочайшим почтением».

Линдену не удалось разобрать имя внизу страницы. Наверное, кто-нибудь из многочисленных учеников отца, который восхищается его деятельностью по охране деревьев. Перелистывая книгу, Линден понял, что Эльзеар Буффье – это главный герой истории, мирный пастух из Прованса, который за сорок лет один посадил целый лес, восстановив разрушенную экосистему превратившейся в пустыню долины. Его отца считали героем те, для кого деревья были так же важны, как и люди, нет, еще важнее. Иногда эти фанатики собирались в Венозане с одной лишь целью – послушать Поля. Линден и Тилья исподтишка посмеивались над ними, издевались над их пылкостью и благоговением, но в глубине души они гордились тем, что у них такой авторитетный отец. Дендрологи и ученые приезжали отовсюду, чтобы проконсультироваться со знаменитым Арбористом, и Линден, возвращаясь из школы, часто видел припаркованные на аллее машины, а мать предупреждала его, что отец сейчас занят. Отец, обычно такой сдержанный и немногословный, мог часами разговаривать с какими-то незнакомыми людьми, которые внимали ему, как будто он был Богом. Иногда Линден тоже скромно садился где-то рядом и, спрятавшись за куст или стул, ел свой полдник и слушал отца. Журналистам всегда хотелось узнать, откуда взялась эта страсть, они постоянно задавали этот вопрос, а Поль никогда не раздражался. Он вновь и вновь вежливо объяснял, что его родители никогда не интересовались природой, и ни отец, ни мать садом не занимались. А он, напротив, с самого детства любил наблюдать за деревьями: как они растут, что отличает их одно от другого, что им необходимо, что им вредит. Именно здесь, в Венозане, в дендрарии, посаженном задолго до его рождения, он понемногу познавал природу. Отец выделил ему в личное пользование небольшую площадку в саду. Полю нравилось смотреть, как развиваются растения, хотя он был еще слишком мал и даже не знал их названий. Он мог часами возиться в саду один, с лопаткой и граблями, сажал, поливал, полол. Поль рано понял, что все процессы, имеющие отношение к садам и деревьям, протекают очень медленно. Ничто не совершается в одночасье, разве что ураган может все сокрушить и сломать в одно мгновение. Потом молодой человек, любовно и кропотливо приводя в порядок сад, оставленный его отцом в запустенье, окончательно осознал, что до конца своей жизни будет заботиться о деревьях. Но не как ландшафтный дизайнер – это была его первая профессия, – а как защитник деревьев. Журналистам и поклонникам Поль всегда рассказывал о своем первом спасенном дереве. Ему было тогда пятнадцать. Линден знал эту историю наизусть, но всякий раз слушал с удовольствием. Поль работал тогда в старинной деревушке Ле Поэ-Лаваль, возле Дьёлефи, занимался кустарниками. Один богатый парижанин купил дом с земельным участком и, не обладая хорошим вкусом, решил благоустроить свои владения. Он убедил мэра в необходимости срубить трехсотлетний платан на краю имения, потому что тот якобы затенял его бассейн. Это было роскошное дерево высотой около пятнадцати метров, с густой медного цвета листвой и оливково-серой, местами облупившейся корой, через которую просвечивала молочная гладкая поверхность ствола. Узнав о намерениях господина Мореля, Поль устроил скандал, но никто, кроме него, похоже, не возмутился готовящимся варварством. У мэра имелись другие заботы, поважнее. Никто не слушал мальчишку, который все больше выходил из себя. Однажды вечером Поль постучался в ворота всех домов в деревне, представился и каждому объяснил ситуацию. Нельзя сложа руки смотреть, как рубят платан, который такая же часть деревни, как и они, ее жители. Это, несомненно, одно из старейших деревьев в регионе, его надо защитить. Пусть даже в ущерб бассейну господина Мореля. И мало-помалу жители стали прислушиваться к его аргументам. Поль был молод, убедителен, а еще он был одним из них, говорил на их языке, с таким же акцентом, жил в Севрале, в соседнем городке. Не то что этот высокомерный парижанин, который, появившись здесь, едва удостаивал их взглядом. Жители стали подписывать петицию, и Поль с письмом в кармане отправился на велосипеде в соседние деревни. Бумага помялась, намокла от дождя, росы и кофе, но Поль в конце концов собрал более четырехсот подписей. Однако мэра это не убедило. Он явно был на стороне господина Мореля и раболепно лизал ему пятки, Полю его поведение казалось омерзительным. Тогда молодой человек сделал заявление в прессе: сообщил, что собирается приковать себя к дереву цепью. В этом намерении его поддержало еще двое жителей деревни: почтенная дама Виолетт Седирон, которой стукнуло уже восемьдесят восемь, и Роже Дюран, ровесник Поля, так же, как и он, большой любитель природы. Этот мятеж наделал много шума. Прибыв на грузовиках со своими электропилами, дровосеки застали привязанных к дереву троих одержимых. Когда на место была вызвана полиция, к мятежной троице подтянулись и другие жители деревни. Из местной газеты прислали фотографа. Протестующим приносили воду и еду. Все скандировали: «Спасите наше дерево! Спасите наше дерево!» Это был чудесный, просто волшебный момент, вспоминал Поль, и лицо его озарялось. Момент стал еще чудеснее, когда господин Морель пообещал лишь подрезать дерево и поклялся никогда его не рубить.

На прикроватном столике завибрировал телефон, и Линден подскочил. Мать не обратила на звонок никакого внимания. Телефон зазвонил снова. Линден потянулся к трубке: возможно, это из больницы? Высветившееся на экране имя было ему смутно знакомо: ДжефВДХ. Линден внезапно вспомнил: Джеффри ван дер Хаген, так звали бывшего жениха матери, еще до Поля. Несколько лет назад он приезжал в Венозан с женой и дочерьми. Сияющая улыбка, благопристойная внешность, безупречно ровный пробор. Довольно занудный, но симпатичный. Пока Линден раздумывал, стоит ли отвечать, в дверь постучали. Врач. Линден отложил телефон и пошел открывать.

Врач осмотрел мать и уверенно объявил, что это тяжелый грипп и, возможно, он продлится неделю. Делать особо ничего не надо, просто принимать парацетамол, чтобы сбить температуру, и лежать. Когда врач ушел, Линден позвонил Тилье и все передал. Кому-то из них нужно пойти в аптеку. Тилья сказала, что сейчас придет, она только что вышла из душа. Линден воспользовался паузой, чтобы аннулировать билеты на поезд и на самолет, это заняло некоторое время. Повесив трубку, он задумался, может, стоит предупредить тетю Мари? Отец никогда не был особо близок со своей единственной сестрой. Линден решил дождаться окончательного вердикта доктора Ивон. Он посмотрел на часы, ему не терпелось вернуться в больницу. Ему хотелось отправиться туда прямо сейчас, но он понимал, что не сможет увидеть Поля, надо было потерпеть. Доверив Лоран заботам Тильи, он вернулся к себе в номер и послал сообщение Рашель Йелланд, вкратце объяснив ситуацию. На вторник была назначена важная съемка – портрет какого-то политика в Массачусетсе. Придется перенести сеанс или пусть Рашель наймет другого фотографа. Линдену было на это наплевать, совершенно наплевать. Странно. До сих пор работа была для него важнее всего. А сейчас нет.

В больницу возвращаться было еще рано, но оставаться в номере он больше не мог. Не сидеть же перед телевизором и смотреть, как все поднимается и поднимается Сена. Схватив пальто, Линден вышел из гостиницы. Дождь шел не переставая, казалось, он не закончится никогда. У него не было ни зонта, ни шляпы, и волосы сразу же намокли. Дойдя до Данфер-Рошро, он удивился, почему на площади с огромной статуей льва Бартольди совсем нет народу, и только потом вспомнил, что сейчас утро воскресенья. Линден сел в кафе на углу улицы Дагер, заказал горячий шоколад. В кафе тоже было малолюдно, и он наслаждался тишиной и покоем. Попросив у официанта код вай-фая, Линден подключился к интернету, стал искать в Гугле «инсульт» и вскоре пожалел об этом. Чем больше он читал, тем больше наполнялся тревогой. Отец когда-нибудь от этого оправится? После приступа многие страдали от тяжелых последствий как физического, так и психологического плана, порой непоправимых. Эта мысль была ему невыносима. В каком состоянии он найдет отца? Он осознавал, что просто боится войти сейчас в больничную палату. Он должен сделать это сам, не рассчитывая на поддержку матери и сестры. И Саши. Это испытание он должен пройти один. Должен скрыть от отца свой страх. Ведь родители так и делают, да? Они защищают своих детей и никогда не показывают им своей тревоги. У Линдена перед глазами возник отец, ударом лопаты убивающий гадюку на террасе в Венозане, когда та пыталась проникнуть в дом. Казалось, Поль совершенно спокоен и прекрасно собой владеет, но Линден заметил, что руки его дрожат. Позже он узнал, что отец ненавидит змей, но никогда не показывал своего страха. И сейчас у постели отца Линден должен быть таким же: спокойным и уверенным.

Он просмотрел информацию в Твиттере. Больше всего от затопления пострадал Двенадцатый округ. Именно здесь, с востока, Сена входит в город. На некоторых улицах в окрестностях Берси вырубилось электричество. Ботанический сад эвакуировали. Завтра правительство должно ввести в действие «план Нептун», это крайняя мера. Линден обратил внимание, что новости из Парижа стоят первой строчкой во всех международных новостях. И везде один вопрос: будет ли Сена подниматься дальше?

Но сейчас Линдена волновала лишь одна проблема: отец. Только отец и ничто другое.

Придя днем в больницу Помпиду, он подошел к регистратуре отделения интенсивной терапии и спросил доктора Ивон. Медсестра с озабоченным лицом сообщила, что врач придет только во вторник утром. Линден был совершенно сбит с толку: разумеется, он понимал, что врачи тоже отдыхают, но почему-то вбил себе в голову, что доктор Ивон обязательно будет на месте. Он спросил, можно ли увидеть отца, Поля Мальгарда, медсестра пожала плечами, да, конечно, палата 24. Она казалась настолько беспечной и равнодушной, что он почему-то увидел в этом хороший знак: значит, отцу лучше, он поправился и выйдет отсюда раньше, чем они думали.

Он шел по выстланному линолеумом коридору, стараясь не смотреть по сторонам в открытые двери палат, где лежали пациенты. Порой проходящие мимо медсестры или врачи задевали его рукавами халатов. Линден не привык к больницам. Он никогда всерьез не болел, не ломал руку или ногу. В последний раз он был в клинике, когда навещал сестру после аварии. Тогда он работал ассистентом у модного фотографа. Авария произошла в начале августа, и у Линдена сохранились воспоминания об удушающей жаре в клинике Байонны, о тревоге родителей и о том потрясении, что он испытал, увидев замотанное бинтами тело Тильи, ее распухшее лицо в кровоподтеках.

Дверь 24-й палаты была закрыта, Линден осторожно открыл ее и тут же нос к носу столкнулся с какой-то женщиной лет тридцати. За ее спиной он увидел смуглого бородатого незнакомца с загипсованной ногой, подвешенной к аппарату. В помещении витал тяжелый запах пота и кишечных газов.

– Простите, – пробормотал Линден, – кажется, я ошибся палатой.

– Нет-нет, вы не ошиблись, – ответила женщина, чуть отодвигаясь в сторону, и в глубине комнаты он увидел еще одну кровать, загороженную ширмой. Отец лежал с закрытыми глазами, вытянувшись на спине, из носа и вен в предплечье торчали трубки. На лице застыло какое-то отвратительное нелепое выражение, будто он подмигивал или ухмылялся, довольный похабной шуткой. За ним стоял аппарат, контролирующий сердечный ритм, он издавал неприятные механические сигналы. Поль казался до странности тщедушным, словно мышцы растаяли. Куда делся бодрый здоровяк? Линден, подавленный и напуганный, пытался перевести дыхание. Он не знал, что говорить отцу, он вообще не знал, услышит ли тот его. Он осторожно приблизился, положил руку отцу на колено. Поль по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

– Папа, это я, – по-французски сказал Линден. – Я здесь.

Он сел на стоящий рядом стул. Отец в коме? Доктор Ивон ничего про это не говорила. Сосед по палате застонал. Линдену хотелось, чтобы он замолчал. Женщина что-то пробормотала сквозь зубы, и тот наконец затих. В палате чувствовалась невыносимая вонь.

Линден наклонился к уху отца, прошептал, что у Лоран грипп, и Тилья сидит с ней. Но он хочет знать, как отец себя чувствует. Поль не издал ни звука, только слегка дрогнули ресницы. Неужели отец больше никогда не сможет разговаривать? Линден тихо спросил, слышит ли его отец, может ли открыть глаза. По-прежнему никакой реакции. Сосед по палате снова начал стонать, как испуганный ребенок.

С тихим щелчком открылась дверь, вошли врач и медсестра. Сперва они занялись другим пациентом. Линден невольно слышал их разговор. Небритого соседа по палате звали Паскаль Бомон, у него случился инсульт два дня назад. Врач пытался объяснить мадам Бомон, что ее мужу нужна операция, но ему не удавалось вставить ни слова. Мадам Бомон, на грани истерики, засыпала его вопросами: когда ее муж окончательно поправится, почему его до сих пор не прооперировали и нельзя ли его перевести в отдельную палату? У нее был резкий громкий голос, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Скорей бы она заткнулась. Когда врач занялся наконец Полем, казалось, он уже еле сдерживается. Линден тоже умирал от желания забросать его вопросами, но он пытался держать себя в руках. Врач был приблизительно его возраста, худой, с нервным лицом и глазами кофейного цвета. Даже в такой ситуации, как эта, Линден рассматривал людей и места глазами фотографа. Доктор Фредерик Брюнель представлял собой весьма любопытный объект для наблюдений: набухшие веки, кожа оттенка слоновой кости и мелкие морщинки вокруг губ с опущенными краями.

– Мальгард… – произнес врач. – Вы фотограф?

Линден кивнул; время от времени такое случалось, но сейчас он оказался к этому не готов, реплика врача показалась ему неуместной и даже бестактной. Доктор Брюнель изучал карточку пациента, прикрепленную к кровати Поля, он попросил медсестру измерить давление и температуру. Мадам Бомон внимательно, стараясь не упустить ни слова, наблюдала за происходящим из-за занавески. Врач зачем-то сообщил, что ему очень нравятся работы Линдена, отчего тому стало еще хуже. Ему было совершенно не интересно, что там думает врач о его работе, его волновал только отец, поправится ли он, какие будут осложнения. Наконец доктор Брюнель замолчал. Он наклонился к пациенту, приподнял веки, направил в зрачки луч фонарика. Поль моргнул. Врач, похоже, был доволен, что-то нацарапал на карточке и повернулся к Линдену: Поль должен наблюдаться. Здесь он останется еще неделю. Пока слишком рано делать выводы о тяжести мозговых нарушений, но состояние пациента стабильное. И это, безусловно, позитивный момент. Еще не понятно, понадобится ли операция. Линдену хотелось узнать, что́ отец видит, что́ он слышит, что́ понимает. Он в коме? Он не собирался уподобляться настырной мадам Бомон и слишком давить на врача. Ему просто нужно знать. Прямо сейчас. Доктор подошел к окну, видимо, подальше от любопытных ушей мадам Бомон. Он смотрел на мокрые крыши, серое угрюмое небо. Вопросы Линдена его, похоже, не раздражали, напротив, он собирался ответить полно и обстоятельно. Линден обратил внимание на необычный профиль мужчины: этот хрящеватый нос, выдающийся вперед подбородок. Как объяснил доктор Брюнель, отец находится сейчас в таком своеобразном «пограничном состоянии», он не может ни говорить, ни шевелиться, но, без сомнения, видит и слышит. Это не кома. Он, скорее, подобен беспомощному младенцу, который сам ничего не может. Но он научится. Линдену надо разговаривать с отцом, четко и медленно, но главное – запастись терпением.

Когда врач и медсестра вышли из палаты, Линден решил попробовать. Он сел рядом с кроватью и тихо прошептал на ухо Полю, что все будет хорошо, волноваться не надо, пусть он попытается расслабиться. Правда же, это самый странный день рождения в его жизни? Тон Линдена казался фальшивым даже ему самому. Он замолчал. Как непросто было сидеть здесь, рядом с двумя посторонними людьми за тонкой тканевой перегородкой, которые ловили каждое его слово. Как тут что-то может получиться? И в обычные, так сказать, «нормальные» времена разговаривать с отцом ему было трудно. Линден наклонился и поцеловал полысевшую голову. Кожа была сухой и горячей. Когда Линден выходил из палаты, мадам Бомон неуверенным голосом попрощалась с ним. Он вежливо ответил. В конце концов они в одинаковом положении, им нужно заботиться о своих близких, пытаться справиться со страхами.

Выйдя из больницы и опять оказавшись под дождем, Линден услышал, как звонит его мобильный. Код 04 – это департамент Дром. Нажав кнопку, он услышал голос тети Мари. Должно быть, Тилья дала ей его номер. Они уже много лет не виделись и не разговаривали. Тетя Мари, шестидесятилетняя вдова с суровым лицом, была худа, как щепка. Ее муж Марсель погиб от несчастного случая на охоте на кабанов неподалеку от Толиньяна. Ее тридцатилетняя дочь Флоранс, парикмахер, жила в Севрале с мужем и малолетними детьми. После смерти Марселя тетя Мари перебралась к ним. Она хотела узнать, как брат. Встревоженная его молчанием в ответ на ее попытки дозвониться и поздравить с днем рождения, она в конце концов позвонила Тилье и от нее узнала новости. Линден повторил то, что знал сам. Разговаривая с теткой, он представлял ее в их загроможденной мебелью гостиной, где всегда, даже летом, были плотно задернуты шторы. Мари и Флоранс жили в самом центре Севраля, недалеко от его бывшего лицея, а окна выходили на широкие, засаженные платанами бульвары, которые окружали кольцом их небольшой городок. Отвечая на ее вопросы, он думал о том, что в последний раз в Венозане и Севрале он был года четыре назад и с тех пор не видел ни тети, ни кузины. Они тогда обедали в ресторане возле бывшего вокзала, теперь его закрыли. Потом Линден пошел прогуляться один, с фотоаппаратом. В его воспоминаниях город был куда более оживленный и многолюдный. Он знал, что во времена его прадеда, в золотой век производства упаковочного картона, Севраль был настоящим муравейником. В восьмидесятые годы производство стало приостанавливаться, оказалось, что упаковку гораздо дешевле делать в Китае. Эпоха процветания закончилась в девяностые, а в 2000-м деятельность остановилась совсем. Город так с тех пор и не оправился. Даже летом на извилистых улочках старых кварталов было пустынно.

Севраль стал городом-призраком. Никто не осматривал церковь XV века, на дверях которой теперь постоянно висела картонка с кое-как нацарапанной надписью: «Открыто только во вторник утром». Никто не бронировал номера в Гранд-отеле, тоже пришедшем в запустение. Единственным местом, где еще толпился народ, был супермаркет на краю города. В проходах между стеллажами всегда было много клиентов с тележками, доверху набитыми продуктами. Из-за супермаркета закрылись все мелкие магазины. Старинные дома, такие красивые и величественные, стояли с закрытыми ставнями. Казалось, там никто не жил, у людей просто не было средств. Единственный книжный магазин был пуст, его собирались продавать. Кинотеатр и театр давно разорились. Когда-то на площади перед мэрией горластые старики играли в петанк или пили пастис на террасах кафе. Больше не видно было играющих детей. Город казался угрюмым и пустым, только кошки сновали по пыльным тротуарам и торопились по своим делам женщины в мусульманских платках. В жилых домах над каждым окном висело по спутниковой антенне. Никто больше не заботился о Севрале. Город приходил в запустение.

Еще во время обеда Линден заметил, как поблек некогда роскошный ресторан. Когда-то это было знаменитое на всю округу заведение, где гостей и высших должностных лиц угощали в интерьере стиля Belle Époque: драпировка и фестоны красного бархата, керамическая плитка на полу, позолоченные светильники и стеклянный свод. Теперь плиты были выщербленными, купол пошел трещинами, а фестоны покрылись слоем пыли. Официанты еле переставляли ноги, словно работали в похоронном бюро. Немногочисленные посетители тихо переговаривались, склонившись над тарелками. Линден не мог поверить своим глазам: неужели когда-то это было фешенебельное место! Он вспомнил, как они отмечали здесь тридцатилетие Лоран в 1987-м. Ему тогда было всего шесть лет, но тот день прекрасно сохранился у него в памяти. Ресторан был украшен ее любимыми белыми розами, в звуковых колонках – музыка диско, тоже ее любимая. На нем костюм, как у взрослого. На Кэндис, очаровательной, как и ее младшая сестра, элегантное черное платье. Девятилетняя Тилья, раскрасневшаяся от счастья, танцует с Полем буги-вуги. И конечно, сияющая от радости мать, королева праздника, в белом брючном костюме. Разговоры с теткой, сестрой отца, и кузиной всегда его утомляли. И последний обед, в 2014 году, не был исключением. Мари и Флоранс деликатно обходили тему его личной жизни. Они вежливо расспрашивали про Тилью, Мистраль и Колина, но никогда не интересовались, есть ли подружка у него. Порой он задавался вопросом, как, интересно, они бы отреагировали, вздумай он вдруг заговорить о Саше, как бы они восприняли слова «мой приятель». Им представлялось гораздо безопаснее расспрашивать его о работе, хотя вряд ли они хоть что-нибудь понимали в фотографии или желали вникнуть в тонкости этого мастерства.

Ничего не изменилось, у Мари был все тот же резкий, грубоватый голос. Линден попрощался с нею, пообещав позвонить, если будут какие-нибудь новости. С ума сойти, насколько они не похожи с отцом. Ей никогда не хотелось жить в Венозане, заниматься им. Да и за фамилию Мальгард она не держалась: выйдя замуж за Марселя, тут же ее сменила. Но Линден знал, что брата она очень любила, уважала и восхищалась им. И в ее суровом тоне Линдену ясно слышалось беспокойство.

Можно было подумать, что дождь стал неотъемлемой частью их жизни. Что, если небеса теперь навечно останутся такими: ненастными, свинцовыми? А солнце больше никогда не покажется? Может, так теперь выглядит мир, в котором ему предстоит жить. Дождь. Его мокрые шелестящие струи. Линден наконец взял себя в руки и быстрым шагом направился к гостинице. Он шел с таким решительным видом, что встречные прохожие поспешно расступались. Он чувствовал, как функционирует его тело, как напрягаются ноги, перемещая его вперед, как двигаются руки, помогая сохранять равновесие, и это ощущение было ему приятно. Его дыхание в холодном воздухе превращалось в облачка пара, которые плыли за ним. Ему звонила Рашель, его агент, но он не отвечал. Ей хотелось знать, как отец, но еще ее интересовало, когда он сможет вернуться к работе. Ему нечего было ей ответить. Главное сейчас – отец, а если она этого не понимает, пусть идет к черту. Завтра он вернется в больницу, на этот раз принесет книгу Жионо и почитает отцу вслух. Конечно, это не то же самое, что разговаривать с ним, но вдруг поможет.

А пока Линден позвонил Саше и долго с ним разговаривал. Ему так важно было услышать его голос. Саша готов был приехать прямо сейчас, пусть только Линден скажет, он сядет в самолет и завтра будет здесь. Нет, приезжать не надо, во всяком случае, пока не надо, хотя ему так не хватало Саши, что его отсутствие ощущалось почти как физическая боль. Ему казалось, что он застрял в каком-то временно́м разломе, в странном пространстве, где должен лицом к лицу встретиться с навалившимися на него страхами и переживаниями. О будущем он думать не мог, оно было слишком пугающим. Он предпочитал жить настоящим моментом, вот так, как сейчас, растянувшись на кровати и уставившись в потолок. По возвращении в гостиницу ему пришлось пережить весьма неприятный разговор с Тильей, из тех, которых он так боялся. Она прямо заявила, что не может заплатить еще за несколько ночей, у нее же нет таких огромных доходов, как у него, а сейчас она вообще на нуле, он что, не задумывается о такой ерунде? Задетый за живое, он отмел все возражения, заявив, что, разумеется, возьмет все расходы на себя, это вообще не проблема, главная проблема – это их отец, при чем тут деньги. Она вышла из себя, ее лицо побагровело. Черт, да за кого он себя принимает? Он что, думает, раз он фотографирует сильных мира сего и живет на широкую ногу, то может позволить себе подобные заявления, как он вообще смеет это сравнивать: состояние их отца и содержимое своего бумажника? Он пытался ее успокоить, но слишком хорошо понимал: у нее очередной приступ, и самое разумное – это уйти отсюда и спрятаться в своем номере. У двери Линден застал мадам Мириам Фанрук, директрису отеля, она была очень обеспокоена состоянием здоровья его родителей и сказала, что если хоть чем-то может быть полезна, пусть он обращается.

В дверь постучали, когда Линден, лежа на кровати, в очередной раз перебирал в мыслях события сегодняшнего дня. Наверняка горничная, значит, он должен освободить номер и отправиться в комнату сестры. Но ему в объятия бросилась девушка в облаке длинных черных кудряшек. Мистраль, племянница.

Между ними всегда существовала какая-то особая связь. Мистраль была единственным младенцем, к которому он сразу почувствовал что-то вроде отцовского инстинкта: ему нравилось ласкать ее, носить на руках. Он видел ее нечасто и каждый раз удивлялся, как она изменилась и повзрослела, рядом со своей светловолосой дородной матерью она казалась грациозной осой. Смуглый цвет лица – единственное, что она унаследовала от своего отца-баска, в остальном же – рост, повадки – это была вылитая бабушка. При этом в ней чувствовался врожденный аристократизм, как у Кэнди. Сегодня на ней был тренч «Берберри», стянутый поясом на тонкой талии, винтажный шарфик «Гермес», черные джинсы и невысокие сапоги.

«Мадам на тебя дико злилась», – непринужденно заявила она, не соизволив уточнить, что уже усмирила ярость Тильи. Мистраль, которой едва исполнилось восемнадцать, обращалась с матерью так, будто они поменялись ролями и та была ее дочерью, похоже, так было всегда. Теперь, успокоив Тилью, она хотела все знать про дедушку. В конце концов, других внуков у него нет. Она здесь из-за него, из-за дедушки. Она видела его нечасто и теперь была очень обеспокоена, ей хотелось сразу отправиться в больницу, как-то помочь. Ей, казалось, было очень неудобно, что от матери сейчас толку мало. Она думала, что та уже оправилась после аварии, но, похоже, это не так. Наверное, для этого понадобится больше времени. Линден, как всегда, был весьма впечатлен хладнокровием и самообладанием племянницы, тем, с какой проницательностью она говорит о матери, отчиме, дедушке. Похоже, она уже все поняла. В ее возрасте он не проявлял такой зрелости суждений. Он лишь помнил, как ему, восемнадцатилетнему, было плохо, как он отчаянно хотел быть вместе со всеми, как боялся своей непохожести на других. Через два года Мистраль заканчивает учебу в школе стилистов, за которую платит ее отец, и хочет работать в Нью-Йорке, в каком-нибудь крупном модном доме. У Линдена ведь есть связи? Она, конечно, не будет ему надоедать, она знает, как он завален работой. Но ведь она может сказать, что Линден Мальгард – ее дядя, вдруг это ей поможет на собеседованиях? Хорошенькое личико осветила победоносная улыбка. Он заверил, что сделает все возможное, чтобы ей помочь. Спасибо, сказала она, и вообще ей нужно бежать с Кларендон-роуд, жить с Колином совершенно невыносимо, его алкоголизм – это просто кошмар. Она принялась передразнивать отчима, изобразила, как он, пошатываясь, ковыляет от двери к окну, сощурив глаза и приоткрыв рот, с воображаемым стаканом в руке. Ну и, конечно, деньги, Тилья почти ничего не зарабатывает своими картинами, а Колин бывает таким скупердяем. У Мистраль есть друг, англичанин, его зовут Сэм, и – Линдена весьма умилил этот момент – когда племянница произносила это имя, ее щеки порозовели. Она много времени проводит у него в Хакни, возле парка Лондон-Филдс, по крайней мере, это достаточно далеко, чтобы Тилья и Колин ее не слишком донимали. На этом Мистраль прервала свою болтовню. Да что ж это такое, она все говорит и говорит, прямо словесный понос! Как он сам, как Саша? Когда Саша опять прилетит в Лондон? Ей хочется, чтобы он снова сводил ее в оперу. Ей надо знать, какая постановка «Травиаты» – лучшая, тут ей может помочь только Саша. И вообще, пусть Линден расскажет про знаменитостей, которых в последнее время снимал. Все, теперь я заткнусь, обещаю! Линден протянул руку и погладил ее непокорные кудри.

– Ты ведь справляешься, да, хитрюга?

Мистраль пожала плечами. Она была убеждена, что он в свои восемнадцать тоже умел со всем справляться. О нет, пусть не заблуждается! Мистраль удивленно подняла черные брови. Ничего подобного. Пусть представит себе одинокого подростка, живущего поначалу у Кэндис, которая целыми днями ждет звонков от таинственного Ж. Г. О своей гомосексуальности Линден рассказал лишь тетке два года назад, а семья ничего не знала о его личной жизни. О себе он никогда не говорил и вообще ни в чем не был уверен. Он много думал о своей будущей профессии, о том, как добиться независимости, раздумывал, надо ли рассказывать людям о том, кто он на самом деле. Пожив во время учебы с Кэнди, он переехал, хотя и очень ценил ее общество, ему хотелось поскорее стать самостоятельным. Ему понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть жить одному, – объяснил он Мистраль. Потом он стал работать в фотолаборатории, получать небольшую зарплату, и начались его приключения, о которых не знал никто. Про Филиппа, свою первую любовь, он рассказал Кэндис, но потом, когда он встречался с другими молодыми людьми, тетке он больше ничего не говорил, ему было неудобно. С теми, другими, любви не было, просто секс. Какие-то типы, с которыми он знакомился в барах. Эти короткие интрижки лишь усиливали его ощущение одиночества. А потом появился Адриан, самая грустная и самая нежная история любви в его жизни, ему как раз было восемнадцать, как сейчас Мистраль. Адриан жил на улице Сюркуф. О них не знал никто. Эта была тайна, слишком запутанная, слишком болезненная. И закончилось все ужасно. Линден тогда почувствовал свое одиночество как никогда.

И еще мать все время спрашивала, есть ли у него подружка. Мистраль вытаращила глаза: она что, и правда это спрашивала? Ну да, пока он не набрался смелости и не признался ей, что гей. Ему было тогда двадцать четыре и жил он на улице Брока. Трудно было признаться в этом Лоран? И да, и нет. Нетрудно, потому что освободиться от этого груза – это такое облегчение. И тяжело, потому что мама была просто раздавлена признанием. Он попытался в точности вспомнить слова, которые тогда произнес. С Кэндис он говорил по-другому. В его памяти отчетливо сохранился тот день, весной 2005-го. Они сидели напротив друг друга в маленькой гостиной. На ней была нефритового цвета блузка, джинсовая юбка и босоножки. Да, так вот: когда же он познакомит их с отцом со своей подружкой? Линден словно вновь увидел ее натянутую улыбку, полные ожидания глаза. Она так сильно сжимала в руке чашку с кофе, он испугался, что она ее разобьет. И пока – долю секунды – в нем жил этот испуг, он чувствовал себя таким уязвимым, что казалось, ничто в мире не может его защитить. Он знал, что мать никогда не забудет этот разговор. Какая ужасная мысль. Он бросился, как в атаку, головой вперед. Колебаться больше нельзя, тянуть тоже. Он сказал что-то вроде: «Никакой подружки нет». А поскольку она, похоже, так и не поняла, то добавил: «Есть друг». И потом как-то неловко: «Вернее, несколько». Она долго молчала, потом с трудом выдавила из себя слабое «О». Лицо словно окаменело. Мистраль застонала и закрыла глаза, она не могла поверить, что ее бабушка сказала только это «О». А что было потом? Линден встал и принялся ходить по комнате. Кто-нибудь еще знает? Линден кому-нибудь еще говорил? Он ответил, что Кэнди в курсе. Она резко выпрямилась. Кэнди? Ее собственная сестра? И давно? Он все рассказал Кэнди в 1998-м. Лоран не могла прийти в себя от изумления. Он рассказал все Кэнди почти семь лет назад? Это слово «семь» она почти прошипела, он как будто вновь увидел, как она поджала губы и ее зубы обнажились. Кэндис рассказала об этом кому-нибудь? Линдена этот вопрос привел в замешательство. Нет, он думает, нет. Да и впрочем, какая разница? И тогда мать произнесла фразу, от которой ему плохо до сих пор. «Не знаю, как это воспримет твой отец». Ему захотелось стать невидимым, спрятаться, исчезнуть. Ему хотелось плакать, и одновременно он был в бешенстве. То есть отец будет разочарован? Ну да, разумеется, ответила она. Он хоть понимает, какой это для Поля удар? А что он, собственно, ждал, что отец его поздравит? В словах матери было столько яда, что он невольно отшатнулся. Как могло случиться, что она ни о чем не подозревала? Неужели она ничего не замечала? Если уж одноклассники в коллеже догадались, хотя ему было тогда лет десять, как собственная мать могла ничего не видеть? Ответ был ясен: она не хотела видеть. Линден встал и бросил матери в лицо: «Твоя сестра сказала мне, что не разочарована и все равно меня любит». Наступило молчание, лицо Лоран скривилось. Она плакала, закрывшись руками, а он молча смотрел, как она плачет. Он смотрел на нее, пока она не успокоилась. Она вытерла глаза, размазав по щекам тушь. «Мне очень жаль». Она сказала это совсем тихо, но он услышал. Линден так и не узнал, чего ей было жаль, да он никогда и не спрашивал. Уходя, она прижала его к себе. И в тот момент, когда он дрожащими руками закрывал за ней дверь, прошептала, что отцу ничего не скажет. Пусть он сам.

Мистраль стиснула его руки своими ладонями, и он услышал ее голос:

– И ты сказал дедушке?

– Сказал что?

– Ну, что ты гей?

Линден опустил голову и молчал несколько секунд. Потом посмотрел ей прямо в глаза:

– Нет. Я никогда ему не говорил. И я не знаю, знает ли он.

* * *

Потом, после ужина с Тильей и Мистраль, Линден нашел сообщение от мадам Фанрук. Директриса отеля с извинениями сообщала, что ему придется освободить комнату, тем более, насколько ей известно, только что приехала его племянница и будет теперь жить в номере матери. Ему должно быть известно, что в гостинице свободных номеров больше нет, но есть одна комната в мансарде, в которой он может жить столько, сколько будет нужно, причем совершенно бесплатно. Только ванную придется делить с сестрой. Линден со своим маленьким чемоданчиком в сопровождении служащего поднялся на последний этаж. На двери не значилось никакого номера. Мансарда была длинной и узкой, с односпальной кроватью в углу. Выпрямившись во весь рост, он почти касался головой потолка. По крыше монотонно стучал дождь. Комната была чистой и теплой, но ни телевизора, ни вай-фая. Придется приспосабливаться.

Перед ужином сестра с виноватым видом пробормотала какие-то извинения, которые он принял. Тот досадный эпизод следовало забыть как можно быстрее. Они втроем отправились в пиццерию на улице Вавен, это было недалеко, через перекресток. Теперь моросил мелкий дождик. Свою «Вальполичеллу» Тилья выпила залпом. Когда Мистраль поспешно прикрыла ладонью ее бокал, мать не стала возмущаться и потянулась за водой. Линден позвонил в больницу. Дежурный врач сообщил, что состояние Поля стабильное: ни лучше, ни хуже. Линден сказал, что придет завтра с племянницей в приемные часы. К Лоран они все отправились вечером. Она лежала на подушках очень бледная, изможденная и исхудавшая. Ей тоже не стало ни лучше, ни хуже.

Линден просмотрел информационный листок на двери номера сестры. То, что он прочитал, встревожило его: квартал Берси окончательно затопило, электростанции залиты водой, электричество подавалось плохо, в квартирах и магазинах ни света, ни отопления. Многие линии метро тоже были затоплены, насосные станции не справлялись. Закрыли линию С парижских пригородных поездов, которая шла как раз вдоль Сены. Отменены все массовые мероприятия. Министерство экономики и финансов, которое находилось недалеко отсюда, собирались эвакуировать. Но самым тревожным было скопление воды в подземных канализационных коллекторах. Главная опасность шла как раз отсюда, из глубины: из-за непрекращающихся дождей горизонт грунтовых вод оказался перенасыщен влагой, и вода распространялась по подвалам и паркингам. Она поднималась постепенно, медленно, но неотвратимо. Тысячи парижан мониторили сайт «Наблюдение за наводнением», где поминутно отслеживался неудержимый подъем уровня Сены. Линден открыл сайт на своем телефоне и увидел, что вода поднялась уже на шесть метров. Прогноз на два ближайших дня оптимизма не внушал. Правительство было мобилизовано, все понимали серьезность ситуации.

Ориэль не ошиблась, Сена не опустится. Линден включил телевизор. Его подташнивало. Подъем Сены беспокоил его, но состояние родителей тревожило куда больше. Какое неудачное стечение обстоятельств. Как их семейный уик-энд превратился в ад? Он думал об отце, распростертом на больничной койке, о матери, лежащей сейчас в душной комнате, о реке, которая все поднималась и поднималась, и сердце его наполнялось тревогой.

Однако за ужином Линден старался не показывать свою тревогу сестре и племяннице, развлекал их рассказами о смешных случаях на фотосессиях, когда все шло наперекосяк. А сюжетов для анекдотов хватало: ему доводилось встречать и высокомерных манекенщиц, которым не нравилось вообще все, и властных редакторов, которые чуть ли не вырывали камеру у него из рук. Самые страшные воспоминания оставила одна съемка в суперсовременной студии, оборудованной в подвале, когда случилась крупная авария на электростанции и половина Нью-Йорка погрузилась в темноту. Вся команда: ассистенты, манекенщицы, стилисты, парикмахеры и гримеры, а с ними за компанию владелец здания и консьерж оказались запертыми в подвале на всю ночь. У одного из парикмахеров случилась паническая атака. А еще однажды произошла настоящая катастрофа, когда перед самым отъездом в Австралию выяснилось, что ассистент забыл в такси почти все оборудование. Можно и не говорить, что с ним они больше не работали. По правде сказать, признался он сестре и племяннице, идеальная фотосессия – это что-то из области фантастики. Вернувшись в гостиницу, все трое прошли в номер Лоран. Температура спала, но кашель не унимался. Единственным словом, которое ей удалось произнести хриплым голосом, со слезами на глазах, было имя мужа. Они не знали, как ее утешить, просто растерянно сидели возле ее постели. В конце концов Мистраль удалось отыскать какие-то нужные слова и хоть немного успокоить бабушку.

Когда Линден поднялся к себе в мансарду, оставив сестру и племянницу у матери, он был уже без сил. Болела голова, ломило спину – это, наверное, «Вальполичелла». Кровать была слишком узкой. Поначалу стук дождя по крыше казался ему невыносимо громким, но потом он привык. Он заснул не сразу, и сон был неспокойным, прерывистым. Проснулся он внезапно, с пересохшим горлом, и сразу потянулся к телефону: час ночи. Головная боль не унималась. Он вспомнил, что в его комнате не было даже водопроводного крана. К счастью, у изголовья кто-то заботливо поставил бутылку минеральной воды, он выпил ее одним залпом и упал затылком на подушку. Негромко барабанил дождь, его стук казался таким успокаивающим. Он закрыл глаза и погрузился в темноту.

У манекенщицы был чудесный тонкий профиль, фарфоровая кожа, а длинные, накрашенные черной тушью ресницы напоминали звездные лучи. Она стояла, опустив глаза, скрестив ноги и обхватив плечи руками, прикрывающими маленькую грудь. Он просил ее принимать позы, но она отказывалась, тогда он положил камеру и подошел к ней, чтобы поговорить. Она не хотела на него смотреть. А он теперь мог увидеть слезы на ее щеках и потекшую тушь, дрожащие кроваво-красные блестящие губы. Он мягко спросил ее: что-то не так? – а она покачала головой. Макияж размазался, но девушка была такой милой и трогательной, как сорванный и выброшенный цветок. Может, все-таки начнем снимать? Клиент будет недоволен, надо же найти какое-то решение. Черное облегающее платье было таким коротким, что открывало длинные ноги целиком. Он вновь взял камеру и принялся безостановочно щелкать. Она молча рыдала, отчаянно и безутешно. Двигаться она умела, меняла позы, наклон головы, и он делал один снимок за другим. Она держалась профессионально, но совершенно не походила на ту, какой была обычно. Он был удивлен и взволнован. В ее позах не было ничего гламурного, а сквозь чистоту и прозрачность обнаженной красоты сквозила такая тоска. Через видоискатель он пересмотрел получившиеся кадры и заранее мог сказать, что вышли они просто невероятными, не похожими на те, что получались раньше. Когда она внезапно упала на пол, он безумно испугался, подбежал к ней, протянул руку, помог подняться и отвел в соседнюю комнату, где стояла кровать. Она посмотрела на него, несколько раз глубоко вздохнула и сказала: «Это из-за папы. У меня папа умер». И пронзительно закричала: «У меня папа умер! Умер!» Из глаз снова брызнули слезы, а он не мог помочь, не мог хоть немного приглушить ее боль и ее горе. Он положил ее на кровать, расправил одеяло, погасил лампу на столике. Он даже не знал ее имени. Она тихо рыдала и через несколько минут уснула. Его тоже одолело нечто вроде дремоты, и он на несколько мгновений забылся. Разбудили его негромкие звуки в темноте, какой-то скрип, дыхание. Они были не одни. Манекенщица не шевелилась, ее лицо казалось бледным, словно у мертвой. В комнате был кто-то еще, шум слышался возле двери. Постепенно глаза его привыкли к полумраку, и он смог различить два силуэта, склонившиеся над столом, где лежала его аппаратура. Кто они, чего хотят? Он слегка шевельнулся, и непрошеные гости выпрямились. Один из них осторожно подошел, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Почувствовав свет на лице, он притворился спящим. Они снова, перешептываясь, принялись рыться в его вещах. Паника, охватившая его, когда он увидел, что они взяли «лейку» – единственный предмет, который был ему по-настоящему дорог, – вскоре уступила место настоящей ярости. Какого черта эти типы берут его самые ценные вещи? Он что, молча будет на все это смотреть? Вор засунул камеру под свитер. Теперь Линден мог различить, что это были мужчина и женщина. Они стали спорить, что делать дальше: мужчина собирался сразу уходить, а женщина указывала на смартфон возле кровати, где спала манекенщица. Мужчина пытался ее удержать, но она настаивала. Она и отправилась за телефоном, низко пригнувшись к полу, извиваясь, как змея. Когда ее рука протянулась к телефону, Линден, сидящий в кресле, резко выбросил вперед ноги, навалился на нее, изо всех сил сдавив коленями бока, не обращая внимания на ее крики, затем накинулся на мужчину, вцепился ему в волосы, не давая убежать. От ярости силы его, казалось, удесятерились. Одной рукой он схватил свою «лейку», второй ударил мужчину в лицо, и незнакомец со стоном упал на колени.

Внезапно Линден проснулся и рывком уселся на кровати. Неистово билось сердце, во рту опять пересохло. Сон был таким ярким и реальным, что он никак не мог освободиться от него, словно завяз в какой-то тягучей трясине и не мог оттуда выбраться. Дрожащей рукой он схватил бутылку и, опрокинув ее, выпил оставшуюся воду. Сердце постепенно успокаивалось. Он встал, чтобы проверить, на месте ли его «лейка». Какой странный и страшный сон. Натянув джинсы и свитер, Линден взял свой айпад и спустился вниз. Почти четыре часа утра. В гостинице никого не было, но в холле горел свет. Наверное, здесь есть ночной портье? Он позвал, но никто не ответил. Подойдя к двери, Линден сквозь пелену дождя смотрел на улицу Деламбр. В этот ранний час на ней не было ни единого прохожего. Он удобно устроился на диване, послал сообщение Саше, попросив его позвонить как можно быстрее. Саша был на собрании. Нет, сейчас ему говорить неудобно. Может, позже? Саша спросил: «Почему ты не спишь в такое время?» В ответ Линден отослал длинное письмо, в котором описал свой ужасный сон. А еще та сцена с Тильей. Его бедные родители. И Сена все поднимается. Дождь. Ему так не хватает Саши. И Калифорнии. На душе было неспокойно. В своей почте он нашел письмо от Тильи, которое не мог прочитать раньше, ведь в его комнате не было вай-фая. Она писала ему, что просит прощения за вчерашнюю сцену. Ей надо как-то учиться сдерживаться. Да, у нее скверный характер. Как хорошо, что дочь здесь, ее замечательная, отважная Мистраль. Завтра она пойдет с ним в больницу, ему будет не так одиноко, правда? Еще раз прошу прощения за то, что я такая никудышная сестра, повторила она. И потом, в конце письма, приписала:

P. S. Я вернулась в мамину комнату убедиться, что все в порядке. Она крепко спала, кажется, ее лоб был не таким горячим. Я посмотрела телефон и нашла там десятки эсэмэсок и пропущенных вызовов от какого-то «ДжефаВДХ». Ведь это бывший мамин жених, еще до папы, да?

Четыре

Сена, вся в зеленых и желтых переливах, более изменчивая, чем змеиная кожа.

Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери

В тот день, когда это произошло, на Сюзанне было светло-голубое платье, а волосы собраны в узел на голове, и я мог видеть ее затылок. Мы решили перекусить в домике на дереве, мы держались за руки и пели. Ее ладонь всегда казалась прохладной. Ночью была гроза. Наутро жара вернулась, но земля еще хранила влажность.

Тем летом умер мой дедушка, ему было семьдесят девять, мне казалось, он совсем старик. Мне не показали его тела, наверное, считали, что я слишком маленький. Никто не рассказал, что случилось. Думали, что я не пойму. Но я видел, как гроб выносят из комнаты и спускают по лестнице. Видимо, он был тяжелым, раз его несли четыре человека, ворча и обливаясь потом. Отец казался каким-то очень худым и усталым. Вокруг глаз залегли морщинки. В дом приходили чужие люди и тихо переговаривались. Один из них дал мне нугу, я стал жевать, и она прилипла к зубам. Все гладили меня по голове и говорили, что я хороший мальчик.

Дедушка был шумным и веселым. Мне сказали, что на его похороны пришла вся деревня. После его смерти в доме стало тихо и спокойно. Мне это не нравилось. Мне не хватало его шагов и громкого смеха.

Он особо не обращал на меня внимания, да мне это было и не надо. Не думаю, чтобы его вообще интересовали дети. Он любил сидеть на террасе и пить с друзьями кларет. У него был толстый живот и длинные усы, они кололись, когда он целовал меня в щеки.

Я не понимал смерть. Я не знал, что это такое.

Я только знал, что больше никогда не услышу, как смеется дедушка.

Я даже не подозревал, что увижу смерть совсем рядом. Что она так близко подойдет ко мне.

Потом, годы спустя, я все старался найти знаки, по которым ее можно узнать. Я никак не был готов к тому ужасу, который произойдет. Это был прекрасный летний день. И никаких знаков. Ни единого.

* * *

– Господин Мальгард… Простите… Господин Мальгард?

Линден с трудом разлепил глаза. Агата, портье, осторожно трясла его за плечо. Она спросила, все ли в порядке. Он растерянно смотрел на нее, потом, смутившись, понял, что уснул на диване и сейчас уже утро. Он встал, бормоча извинения. Уже девятый час. Должно быть, его вырубило от усталости.

Пришло сообщение от Мистраль: они обе проснулись, он может воспользоваться ванной комнатой. Как только брат пришел, Тилья стала расспрашивать, что он думает про послания Джеффри ван дер Хагена. Да ничего он не думает, с какой стати об этом думать. Но человек звонил десятки раз, настаивала сестра вполголоса, чтобы не слышала Мистраль из ванной. Линден что-нибудь слышал о том, что мать собирается встретиться с Джефом в Париже? Линден опять покачал головой. Почему Тилью это так волнует, какая, собственно, разница? Она ходила сегодня проведать мать? Да, ходила, мать выглядит не очень хорошо, все время кашляет, и температура держится. Надо бы опять вызвать врача.

После завтрака Линден проверил почту: Рашель интересовалась, не хочет ли он немного поработать. Она понимает, что с отцом все очень серьезно, но Сена сейчас на первых страницах всех новостных изданий, он не согласится сделать несколько фотографий, получится очень любопытно? Конечно, его никто не заставляет, но, может, он все-таки попробует? Что он об этом думает? Да, вода все поднималась. Пока ему снился тот кошмар, Сена вышла из берегов в Альфорвилле и Шарантоне, восточных пригородах. Все притоки в ее верхнем течении переполнены из-за дождей, их потоки стремительно надвигаются на столицу. Русло больше не может вместить ни единой капли, – прочел он в интернете. Закрыто около тридцати станций метро, в Седьмом и Пятнадцатом округах проводится эвакуация. Жителям настоятельно советуют уехать, но многие отказываются. Люди боятся мародеров, они предпочитают оставаться дома, чтобы защитить свое добро, даже если в доме нет ни воды, ни электричества, ни отопления.

В Инстаграме множество фотографий наводнения, и на каждой – разбухшая грязная река, пришвартованные баржи, болтающиеся на волнах на уровне тротуаров, берега, скрывшиеся под коричневатой водой, деревья и уличные фонари, торчащие из воды, как огромные и нелепые водяные лилии, и так везде: от Берси до Жавель. Самые удачные и впечатляющие воспроизводились на информационных каналах, а хэштеги #парижнаводнение и #зуав фигурировали в топе Твиттера. Несмотря на холод и дождь, было много туристов, которые просто наслаждались этой природной катастрофой. А уж сколько было селфи на фоне Сены. Он должен увидеть это своими глазами. Время есть, в отделение интенсивной терапии пускают только с трех. Он распихал по карманам несколько кассет с пленкой, а когда с «лейкой» в руках собрался уже выходить, услышал голос:

– Меня подожди!

Мистраль бежала за ним, она тоже хотела посмотреть на Сену. Неожиданная компания его даже обрадовала. Он так привык к дождю, что почти его не чувствовал. Воздух был влажным, наполненным испарениями. А вот холод, как и накануне, пробирал до костей, проникая под куртку и шарф. Линден с племянницей быстро прошли по бульвару Монпарнас, затем повернули на улицу Ренн. Движение было плотным, автомобилисты нетерпеливо жали на клаксоны. К Сене они вышли по узкой улочке Бонапарт. Множество пешеходов шагали в том же направлении. Выставленные полицией заграждения не давали машинам повернуть на улицу Жакоб и Университе. Линден сначала не понял почему, но, посмотрев вдаль, увидел, что тротуары залиты водой. Мост Искусств был закрыт, и вся толпа продолжала идти к другим мостам, к мосту Каррузель и Руаяль. Линдену еще не доводилось видеть такой сутолоки на набережных, со всех сторон угрожающе топорщились спицы зонтов. Мосты просто кишели людьми: тысячи зевак, раскрыв рты, стояли и смотрели на Сену. Чтобы добраться до перил и все-таки увидеть реку, им с Мистраль пришлось встать в очередь. Порывы ветра доносили едкий запах воды.

В последний раз они с Сашей были в Париже в сентябре 2016-го, бродили вдвоем по набережным правого берега, от Лувра до острова Сен-Луи. Линден приехал на съемки, а Саша присоединился к нему в Берлине, где у него была встреча с инвесторами его фирмы. Саша купил билеты на «Тоску» в Оперу Бастилии. Из неких экологических соображений, которые вызвали множество споров, мэр Парижа закрыл движение по набережным Сены от Лувра до моста Сюлли. Стояло прекрасно осеннее утро. Линден, считавший себя коренным парижанином, пресыщенным красотами города, и то был ослеплен его блеском и величием. Он всегда очень любил пешие прогулки и за годы жизни здесь исходил все парижские кварталы, но этот был особенным: одна из самых запруженных и шумных артерий города, с самым интенсивным движением и самой большой загазованностью. Было очень странно ходить просто так по набережным Сены, где когда-то нескончаемые потоки машин омрачали красоту города. Стояла такая необычная тишина, что с трудом верилось, будто находишься в самом сердце столицы. Саша был на седьмом небе. Ему не часто удавалось выбираться в Париж. Линден показал на остров Сите, справа от них. Именно здесь зародился Париж, – объяснил он восхищенному Саше, – кельтские племена, паризии, селились как раз здесь, на берегу реки. Конечно, Саше непросто было представить, на что походили эти берега в 52 году до нашей эры. Пришлось бы убрать сквер Вер-Галан с его треугольником зелени на западной оконечности, величественные османовские стены Дворца правосудия, изящный черный шпиль часовни Сент-Шапель, торчащий над крышами. Рядом возвышалась Консьержери, средневековое мрачное здание, где томилась в заточении Мария-Антуанетта до самого дня своей казни. Спокойно и безмятежно текла Сена. Линден заметил, как прозрачны ее сине-зеленые воды, что лениво плескались у парапетов, можно было различить круглые серые камешки, устилавшие дно. В тот день река казалась такой смирной и послушной… На неподвижных волнах качались утки и лебеди – вид, как на открытке.

Но уж сегодня Сена не была послушной, она превратилась в грязное прожорливое чудовище, которое с жадностью поглощало берега и опоры мостов. Пластиковые стулья, мусорные контейнеры, стволы деревьев неслись по волнам, наталкиваясь на опоры мостов с глухим раскатистым шумом. Пропорции моста Руаяль изменились: он слишком низко нависал над ревущими волнами, арки были полностью затоплены и лишь верхушки треугольных пирамидок между пролетами моста торчали из бурлящей воды. Это невиданное прежде зрелище и ужасало Линдена, и завораживало. Бурлящая река змеилась, словно злобная рептилия под свинцовыми небесами, которые сами изливали нескончаемые потоки воды. Вокруг копошилась толпа, издавая бурные возгласы всякий раз, когда об опору моста ударялся очередной стул или ствол дерева. Линден делал снимок за снимком, уверенно держась на ногах, несмотря на толкотню и давку. Люди то взрывались смехом, то громко кричали, высоко подняв над головой свои телефоны. Никто не выказывал страха, им это казалось просто развлечением, шуткой. Но ничего смешного не было ни в этом грязном, бешено ревущем внизу потоке, ни в зловещем клокотании остервенелых волн, неудержимо несущихся на запад и к Ла-Маншу.

Кое-как выбравшись на тротуар, Мистраль и Линден пошли к площади Согласия и мосту Альма. На мостовой было полно съемочных групп, приехавших снимать Сену: пикапы с торчащими на крыше спутниковыми антеннами выстроились один за другим. Орды фотографов наставили свои камеры на реку. Линдену пришлось поработать локтями, чтобы найти место, где он мог бы поснимать. Им понадобилось довольно много времени, чтобы добраться наконец до моста Альма и его знаменитого Зуава, безучастно взирающего на творившуюся вокруг вакханалию. Каждому хотелось получить на память снимок Зуава, погруженного в воду по пояс. Полицейские тщетно пытались уговорить зевак отойти подальше, толпа была слишком плотной. Парижане смешались с туристами, все смеялись, переговаривались жестами, кричали, любуясь этим и впрямь незаурядным зрелищем. Линден заметил какого-то старика в шляпе, он стоял, прислонившись к дереву, курил трубку и со слезами на глазах молча смотрел на происходящее. Линден попросил разрешения его сфотографировать, и тот согласился. Этот старик, спокойно наблюдающий за бесновавшейся толпой, казался здесь каким-то неуместным, будто персонаж из другой пьесы.

«Не понимаю, чему они так радуются, – проворчал он. – Вечером, когда Сена захлестнет их кровати, им будет не до смеха». Линден спросил его, неужели он верит, что так оно и будет. Старик расхохотался: конечно верит! Сена поднимется выше, чем в 1910 году. Париж превратится в гигантскую клоаку. Мистраль слушала внимательно и серьезно. И что им тогда делать? – спросила она. Уезжать? Старик снова рассмеялся, зубов у него не было, но улыбка казалась приятной. Конечно уезжать! Чего они ждут? Уезжать немедленно. Вернуться туда, откуда приехали. И как можно быстрее, пока не наступил конец света. Линден осторожно потянул Мистраль за рукав, и они пробормотали «до свидания». Какое-то время Мистраль молчала. Потом, когда они поравнялись с Эколь Милитер, спросила дядю: этот старик, он что, сумасшедший или говорит правду? Линдену не хотелось ее пугать, но в конце концов племянница уже большая. Она видела новости по телевизору? Значит, и так все понимает. Но сейчас для них главное – это Поль, все остальное потом. Мистраль согласилась. Она внезапно показалась такой юной и очень бледной под своим капюшоном.

По дороге в гостиницу Линден зашел на почту, чтобы отправить своему агенту в Нью-Йорк несколько кассет отснятой пленки. Совсем как в старые времена. И тут же набрал ей сообщение, что лучше сделать не мог, ведь с ним не было цифровой аппаратуры. Не особо вникая в суть дела, служащая в окошке, которой он передал пакет, выразила надежду, что бандероль дойдет по назначению вовремя, но почтовые службы уже столкнулись с проблемами из-за наводнения. Чуть дальше в киоске Линден купил сегодняшние газеты: на первых страницах всех изданий тот же Зуав в водовороте грязной воды. Дойдя до гостиницы, он посмотрел в телефоне #парижнаводнение. Вода поднималась со скоростью два сантиметра в час. У моста Аустерлиц она поднялась на шесть с половиной метров, превысив уровень июня 2016-го и ноября этого года. Впрочем, рекорд наводнения 1910 года – восемь метров шестьдесят два сантиметра – перекрыт не был, – убеждал он себя, хотя все равно страшно.

Когда он постучал в дверь номера Лоран, его встревожило выражение лица Тильи. Выйдя из спальни, она закрыла за собой дверь.

– Приходил врач, – прошептала она. – Держу пари, ни за что не догадаешься: у мамы пневмония.

– Пневмония? – переспросила Мистраль. – Такое бывает только в романах Диккенса.

Это не слишком серьезно, но заразно: слава богу, госпитализировать Лоран не будут, ей нужен покой, антибиотики, и еще ее пока нельзя никуда перевозить. Как только она начнет принимать лекарства, заверил врач, ей станет лучше. Тилья уже виделась с директрисой гостиницы, она любезно выразила готовность помочь, чем только сможет. Каждый день к матери будет приходить медсестра. Отправляясь с Мистраль в больницу Помпиду, Линден задавался вопросом, что на них свалится еще. Он не стал делиться своими опасениями с племянницей, но по тому, как она сочувственно молчала, как стиснула его руку в своей ладони, было ясно: она все понимает. Поймать такси оказалось невозможно. Из-за наводнения были закрыты многие линии метро и не ходили автобусы, так что в больницу они решили отправиться пешком. Под ярко-синим зонтом, выданным им в гостинице, они по улице Вожирар дошли до бульвара Виктор. В кармане Линден нашел экземпляр романа Жионо: «Человек, который сажал деревья».

Мистраль молчала, Линден тоже, но они и без слов понимали друг друга, теплая рука Мистраль словно утешала и ободряла его. Между собой они всегда говорили по-французски, так повелось с самого начала, с ее раннего детства. Когда перед ними возникло огромное стеклянное здание больницы, Мистраль спросила его, ходят ли они так с Сашей, держась за руки. Он ответил, что иногда они позволяют себе такое на некоторых улицах Сан-Франциско, но это, пожалуй, и все. Обычно на улице или в каком-то общественном месте они стараются не касаться друг друга. Эта сдержанность вошла у него в привычку очень давно, еще в Париже, когда он гулял со своими первыми приятелями. Мистраль сказала, как это грустно, что они не могут показать всем свою любовь. Она не могла забыть, как отреагировала бабушка на его признание. Мистраль была возмущена, она никогда не могла бы подумать, что Лоран может так себя вести. Она сама, насколько себя помнит, всегда знала, что дядя гомосексуал. Тилья без обиняков объяснила все дочери. Сестра первой из всей семьи поняла, что Линден гей, наверное, еще раньше, чем догадался об этом он сам и задолго до его признания Кэндис. Она всегда его поддерживала. Она знала об издевательствах его одноклассников и постаралась убедить родителей, чтобы его отпустили в Париж. Да, сестра оказала ему бесценную помощь.

Мистраль хотела знать, примирилась ли в конечном итоге Лоран. Трудно сказать, признался Линден. В течение нескольких лет Лоран никогда не упоминала про гомосексуальность сына, как будто он ей ничего не говорил. Ей удалось стереть это из своей памяти. Иногда он задавался вопросом, что она рассказывает друзьям, когда те спрашивают ее о детях. С Тильей просто – замужем, имеет ребенка, с ней все в порядке. А вот что Лоран говорила о нем? Наверное, выдумывала каких-то несуществующих подружек? Тут Линден почувствовал, как ладонь Мистраль вздрогнула в его руке. Когда он влюбился в Сашу, все стало проще, объяснил он. Саша такой светлый человек. Даже Лоран, познакомившись с ним, подпала под его обаяние, как, впрочем, и все. Мистраль рассмеялась и стиснула его руку: это да, Саша необыкновенно харизматичен, он притягивает всех вокруг. Мистраль пела хвалебные гимны Саше, а у Линдена внезапно защемило сердце. Как бы ему хотелось, чтобы Саша сейчас был здесь, рядом с ним. Глядя прямо перед собой, Линден расправил плечи, готовый лицом к лицу встретить то, что его ожидает. У больницы стояло полицейское заграждение, перекрывшее проход к улицам Сен-Шарль и Балар.

Сегодня в больнице царила какая-то странная атмосфера, и Линден сразу это почувствовал. Здание казалось непривычно пустым. По коридору торопливо прошли несколько медсестер, слабо мерцал рассеянный свет, в воздухе стоял отвратительный запах гниения. Внизу в большом холле по стенам были развешаны объявления. Линден и Мистраль подошли и стали читать: «Ввиду наводнения завтра утром, во вторник, будет произведена эвакуация здания, больных перевезут в больницы Некер или Кошен. Для справок родственникам следует обратиться к стойке информации». Дядя с племянницей тут же поспешили туда, но в регистратуре никого не было. Вокруг тоже никого. Линден не понимал, почему его не предупредили. Как они собираются транспортировать больных? На «скорой»? А если пациент лежачий, как его отец? Мистраль пыталась его успокоить: сейчас найдем врача, и он им все объяснит.

В отделении интенсивной терапии было пусто, даже света почти не было. Ни медсестер, ни хирургов, ни их доктора Брюнеля. Линден был вне себя: да что же это такое происходит? Как персонал мог вот так оставить больницу? Отрезанные от всего мира, совершенно беззащитные пациенты спали. Теперь Поль находился в палате один, ни соседа Паскаля Бомона, ни его жены не было. Отец лежал за занавеской с закрытыми глазами, мониторы над кроватью беспрерывно мигали. Линден оставил Мистраль с дедом и отправился искать хоть кого-нибудь. Пройдя почти до конца сумрачного безмолвного коридора, он услышал наконец голоса. В ординаторской, напротив, было очень светло, сквозь застекленную перегородку он увидел склонившегося над компьютером доктора Брюнеля. Рядом с ним сидела женщина – двойник Джоди Фостер. Оба казались очень усталыми и подавленными. Линден подождал немного, прежде чем постучать. Перебирая карточки, они отмечали имена, а сидящие неподалеку две медсестры записывали. Он проникся сочувствием: какой это кошмар – эвакуировать такую крупную больницу. Услышав стук, оба подняли удивленные лица и, похоже, тщетно пытались вспомнить, кто это. Наверное, перед ними ежедневно проходили столько людей, столько трагедий, столько смертей. С какой стати они должны его вспомнить?

«Фотограф. Сын Поля Мальгарда», – подсказал коллеге доктор Брюнель и поднялся с места, за ним встала и доктор Ивон, она кивнула и добавила: «Палата двадцать четыре». Выходит, они его вспомнили. Линден был изумлен, они стояли перед ним, и он почти кожей ощущал их напряжение, совершенно забыв про свой недавний гнев. Можно себе представить, как им тяжело. Доктор Брюнель извинился: им не удалось связаться со всеми. Да, больницу эвакуируют. Сена уже затопила подвалы, скоро зальет операционные, вода все прибывает. Многих пациентов перевезли уже сегодня, но с лежачими больными из интенсивной терапии все сложнее. Их перевезут завтра рано утром. Линден может подойти к семи? Линден ответил: «Конечно» – и поинтересовался, как будут перевозить, на «скорой»? Доктор Брюнель скрестил руки и посмотрел на доктора Ивон. Они надеются. Надеются на это всем сердцем. Линден смотрел на них, ничего не понимая. Почему у них такой странный вид? Доктор Брюнель вздохнул и взглянул наконец в глаза Линдену. Он попросил его подойти к залитому дождем окну и показал вниз. Отсюда Линден смог увидеть, что улица Леблан и площадь Альбера Коэна уже скрылись под водой. Сена медленно облизывала фундамент самого здания. Порт Жавель превратился в обманчиво-спокойное озеро. Суетились рабочие, устанавливая возле территории больницы насосы и ограждения. Линден вспомнил, что вода поднимается на два сантиметра в час. Отцу точно безопасно оставаться здесь на ночь? Может, перевезти его прямо сегодня? Врачи его успокоили: отцу ничего не грозит. Перевозка будет осуществляться катером, завтра утром. Катером? Линден изумился: почему катером? Он пешком пришел с Монпарнаса, и никакого катера не понадобилось. Больница Кошен в Четырнадцатом округе, там наводнения нет, зачем тогда катер? Врач ответил не сразу. Катера понадобятся завтра, потому что вода прибывает очень быстро. Квартал Жавель пострадал от наводнения больше всего. Военные уже эвакуировали много жителей. Линден вспомнил про ограждения вокруг больницы. Большинство окрестных улиц наверняка уже затоплены тоже. А что это за катер? – спросил он. Кто будет его вести? Это не слишком опасно для отца? И потом, почему отца нельзя перевезти прямо сегодня, пока не нужны никакие катера? Он видел, что врачи делают все, чтобы его успокоить, но тщетно. Доктор Брюнель объяснил, что сейчас перевезти нельзя из-за проблем со страховкой. Линден не мог поверить ушам: страховка? Они это что, серьезно? Ответа не было. Вид у врачей был такой смущенный, что Линдену было их почти жалко. В их глазах он прочел тревогу. Он думал, а приходилось ли им за все годы работы сталкиваться с такой сложной ситуацией? Вряд ли. Он изо всех сил пытался держать себя в руках. У него вопрос: какого черта больница была построена именно здесь? Ведь архитекторы двадцать лет назад не могли не знать, что это затопляемая зона? Как им удалось получить разрешение? Почему градостроительный комитет им это позволил? Врачи почти синхронно пожали плечами, они тоже задавали себе этот вопрос. Согласны, это абсурд. Линден поменял тему, он хотел узнать про отца. Они могут что-нибудь ему сказать? Состояние Поля стабильно, ничего нового они сообщить не могут. Как только отца перевезут в больницу Кошен, хирурги на месте решат, нужна ли операция. Там он окажется в опытных руках профессора Жиля Мажерана. Медкарту Поля им передадут сегодня.

Линден поблагодарил их. Распрощавшись, он опять по плохо освещенному коридору дошел до палаты отца. Таким подавленным и удрученным он не чувствовал себя уже давно.

В двадцать четвертой палате Мистраль, сидя у постели Поля, по-прежнему лежавшего с закрытыми глазами, беседовала с ним как ни в чем не бывало. Она держала его за руку, и голос был ласковым и веселым. Она рассказывала ему про Сену, про старика на мосту Альма, который уверял, что вода будет прибывать и дальше. Она велела ему не беспокоиться, они позаботятся о нем, все будет хорошо. Когда Линден вошел в палату, она шепнула ему, что дедушка не реагирует, но она, как ни странно, уверена, что он ее слышит. Какая милая и отважная девчонка, с ума сойти. Линден притянул к себе племянницу за плечи и поцеловал в макушку. Достав из кармана книгу Жионо, он, стоя рядом с кроватью, принялся громко читать. Мистраль слушала. Ее захватила история пастуха Эльзеара Буффье, посадившего тысячи деревьев. Поль был безучастен. Его грудь ритмично поднималась. Когда полчаса спустя Линден закончил читать, Мистраль встала со стула. Теперь она оставит его наедине с отцом, только вдвоем. Они встретятся с дядей позже, на улице Деламбр. Она вышла, послав им воздушный поцелуй. Линден почувствовал себя одиноким и покинутым, он совершенно не представлял, что делать. Ни единой мысли. Он просто сидел, сложив руки на коленях. По стеклам барабанил дождь. Он думал про воды Сены, которые там, внизу, постепенно обступают покинутую больницу, словно беря ее в окружение. Здание напоминало огромный тонущий корабль. Может, все-таки есть возможность вывести отсюда отца пораньше, не дожидаясь завтрашнего утра? Кровать на колесиках, он сможет докатить ее до лифта. Да, но что потом? Как перевезти отца в Кошен? Такси он не найдет. А «скорая»? Хоть какая-нибудь! Что он несет? Отец под капельницей, а на лице кислородная маска. Линден пододвинул стул к отцовской кровати, почувствовал исходящий от Поля запах антисептика. Этим утром медсестра его умыла. Линден коснулся руки отца, кожа горячая, сухая… Эти руки знали все, что только можно знать о деревьях. Он внимательно осмотрел ладонь, она, обычно покрытая пылью или землей, теперь была сияюще белой.

– Папа… Ты меня слышишь? Это я, Линден. Я здесь.

Никакой реакции. Линден откашлялся, по-прежнему не выпуская руку отца из своей руки. Наверно, со стороны это очень глупо выглядит – пытаться разговаривать с кем-то, кто, возможно, тебя и не слышит, но он не хотел отступать. Он рассказал Полю, что видел врача, что в больнице все вверх дном из-за эвакуации, но беспокоиться Полю не надо: Линден все проконтролирует. Как жаль, что отец не может видеть это наводнение, зрелище одновременно пугающее и завораживающее, Поль бы оценил. Он попытался описать странные, торчащие из воды выступы – все, что осталось от мостов, цвет стремительного потока, собравшуюся на набережной толпу. Говорил про дождь, который не прекращался со дня их приезда, про свое ощущение, что он разгуливает по сумеречному болотистому городу, не имеющему ничего общего с обычным Парижем, про то, как город потерял свой блеск, яркость, привычные контуры, теперь словно расплывшиеся в каком-то туманном мареве, на это хочется смотреть без конца и фотографировать.

Отпустив руку отца, Линден замолчал. Ему пришла в голову мысль: он поискал в кармане телефон, просмотрел список музыкальных записей, отыскал Дэвида Боуи. Он не такой его фанат, как отец, но десяток песен у него есть. Первой ему попалась «Печаль». Прибавив звук, он поднес телефон к уху отца. Зазвучал знакомый голос, отражаясь от зеленых голых стен. Линден словно увидел отца, который слушает Боуи в своем грузовичке. Хотя тогда он был совсем маленьким, но уже понимал, какое важное место в жизни Поля занимает Боуи. Отец никогда не подпевал, но его палец отбивал на руле ритм, и Линден представлял себе этот крепкий указательный палец, вибрирующий в такт музыке. Следующей песней была «Лазарь» из последнего альбома «Блэк стар», вышедшего за несколько недель до его смерти. «Взгляни наверх, я в раю, На мне невидимые шрамы… Мне нечего больше терять», – пел Боуи с необыкновенным, мучительным напором. В тот воскресный день 10 января 2016 года, когда пришла весть о смерти Боуи, Линден был дома. Они с Сашей только закончили ужинать и вместе убирали со стола. Саша подшучивал над кошкой, слизывающей последний кусочек шоколадного мусса; Саша был очень строг с котами и никогда не давал им сладкого, а Линден разрешал им все. Саша получил сообщение на свой телефон, обернулся к нему с расстроенным лицом и прошептал, что только что умер Боуи. Ему пришлось повторить это два раза, прежде чем до Линдена стало что-то доходить, и он включил телевизор. В Венозане было семь утра, слишком рано, чтобы звонить отцу. Поль редко слушал новости и нечасто читал газеты в отличие от Лоран, которая вставала позднее мужа. Отец будет потрясен смертью Боуи. У отца и Боуи был всего лишь год разницы, певец родился 8 января 1947 года, а отец 20 января 1948-го. Как-то Саша спросил у него, почему Поль так любит Боуи, но Линдену было трудно объяснить. На первый взгляд было так мало общего между модным британским певцом и дендрологом из департамента Дром, сдержанным и нелюдимым, который спасает деревья. Все началось с альбома «Зигги Стардаст» в 1972 году, – объяснил Линден. Полю было двадцать четыре, и он пытался возродить былое величие своего владения. Он ехал в Ньон за молодыми саженцами, когда вдруг по радио зазвучала мелодия, от которой у него пошли мурашки по коже. Он был околдован этими терзающими душу переборами гитары, необычным голосом, одновременно высоким и глубоким, иногда бархатистым, иногда хриплым, его звучанием, он никогда не слышал ничего подобного. У Поля был неплохой музыкальный слух, он очень любил «Пинк Флойд», «Роллинг Стоунз», битлов, но этот певец был особенным. Его музыка, странная и завораживающая, тронула и взволновала его до глубины души. Он не понимал ни слова по-английски, имени исполнителя тоже не расслышал, он просто прочувствовал эту песню, «Стармен». Приобретя нужные ему саженцы оливковых деревьев, он отправился прямо в магазин пластинок и купил альбом с непривычно длинным названием «Взлет и падение Зигги Стардаста и Пауков с Марса». Певца звали Дэвид Боуи. Поль не знал, как произносится это имя, он даже не попытался его выговорить. На обложке пластинки был изображен молодой светловолосый человек в синем облегающем комбинезоне, позирующий на фоне ночных зданий под неоновой вывеской, с гитарой на ремне, в сапогах на платформе, небрежно прислонившийся к мусорному баку. Так родилась страсть Поля. Отец никогда не слышал Боуи вживую, на концерте, да и не стремился к этому, ему довольно было его пластинок. Поль покупал каждый новый альбом, каждый год восхищаясь его оригинальностью, его музыкальной дерзостью. Бледное худое лицо его идола – постоянно расширенный левый зрачок, из-за чего глаза казались асимметричными, неровные зубы и юношеская улыбка – стало ему родным. А какая у Поля любимая песня? Линден ответил, что не знает. И сейчас, в больнице, он по-прежнему этого не знал. Он уже проиграл две песни, «Джин Джини» с ее захватывающими синкопированными рефренами, и «Прах к праху», свою любимую, с многослойной вокальной структурой, созданной с помощью синтезаторов. Искаженное лицо отца не дрогнуло. Линден совсем упал духом. Имеет ли смысл продолжать? Тогда последняя, «Герои». Он придвинул телефон ближе к уху отца, взял его руку в свою. Боуи пел с таким напором, в словах текста было что-то чувственное и отчаянное – душераздирающее смешение, от которого печаль Линдена стала еще мучительнее. Именно эта песня больше, чем какая-либо другая, напоминала ему об отце: как он стоял, скрестив руки, на пороге дома и молча обводил взглядом долину, смотрел на облака, что ползли по небу и скапливались в тучи, предвещая скорый дождь. И в тот самый момент, когда голос Боуи пел о том, что «мы тоже можем стать героями, хотя бы на день», Линден вскрикнул от неожиданности, почувствовав, как рука отца стиснула его руку. Теперь глаза Поля, огромные и круглые, были широко распахнуты. Они разглядывали сына, мерцая на застывшем, похожем на искривленную маску, лице. Линден, не в силах справиться с волнением, спросил у Поля, слышит ли он его, может ли ответить, может ли подать хоть какой-нибудь знак, что понимает. Линден чувствовал, как отец сжимает его руку, огромные глаза время от времени мигали, словно передавая какие-то сигналы при помощи азбуки Морзе. Линден вскочил, метнулся в коридор, он должен найти медсестру, врача, должен сообщить им, что отец пришел в сознание. Это же такая прекрасная новость. Ему повезло: в двух палатах отсюда он действительно нашел медсестру, хотя боялся, что ему придется долго блуждать в поисках по пустой больнице. Она выслушала его с любезной улыбкой и сразу же отправилась с ним. Опережая ее, Линден чуть ли не бегом добрался до палаты отца и с облегчением увидел, что синие глаза по-прежнему открыты и в них теплится жизнь. Он и забыл, что они такие синие, цвета летнего неба в Венозане, такой чистой и глубокой лазури он не встречал нигде. Синие, искрящиеся, словно все чувства Поля изливались на него через эти радужные оболочки. Все будет в порядке, о нем позаботятся. У Поля был приступ, он помнит хоть что-нибудь? Это случилось в ресторане, но, к счастью, Поля быстро отвезли в больницу. С деловым видом вошла медсестра, толкая перед собой тележку. Линден может выйти, пока она будет заниматься пациентом? Радостный Линден вышел из палаты. Он был убежден, что все это благодаря Боуи. Он вспомнил; в день смерти певца отец был буквально раздавлен, едва мог говорить по телефону. Потом Лоран рассказала Линдену, что Поль целое утро слушал свою коллекцию винила, ставил пластинки одну за другой и никто не решался остановить его. Он не произнес ни слова, а после обеда вернулся к работе с искаженным от горя лицом и влажными глазами. Линден послал сообщение сестре и племяннице, рассказал о том, что случилось. Он не мог сдерживать радость. Но, переступив порог палаты, он застыл: глаза Поля опять были закрыты. Медсестра шептала ему какие-то слова, пытаясь приободрить. Потом ушла. Какое-то время Линден неподвижно сидел у кровати, разглядывая отцовское лицо. Волшебство закончилось.

Линден включил телевизор, висящий напротив кровати. Новости про Сену были на всех каналах, даже иностранных. Специалисты на все лады твердили зловещие предсказания: такая ситуация может продлиться еще месяц, и максимум пока не пройден. Сена у Аустерлицкого моста поднялась на семь метров, превзойдя уровень последнего большого наводнения 2016 года. Вода поднимается медленно, просачиваясь через систему вентиляции, решетки водоотводов и водосточные колодцы, она разливается повсюду, пользуясь каждой трещиной, люком, выбоиной на дороге. Остановить ее невозможно. Армия и Красный Крест помогают префектуре эвакуировать жителей. Больных перевозят в другие больницы, стариков направляют в другие пансионаты для престарелых. Парижан размещают в школах и спортивных залах высокорасположенных кварталов, куда еще не добралась вода, например, на Монпарнасе и на Монмартре. Небоскребы Богренеля обречены, это была долгая и тяжелая битва, многие жители отказывались покидать свои квартиры. Правительство обещало обеспечить сохранность домов и предотвратить мародерство, но люди беспокоились. В затопленных зонах не было электричества, связь с интернетом пропадала. Пострадал не только Париж, большинство пригородов вдоль Сены тоже затопило. Мэрии предместий выражали свое недовольство, ведь усилия властей были направлены в основном на спасение столицы, несмотря на призывы о помощи других городов. Въехать в Париж и выбраться из него стало почти невозможно, шоссе скрылись под водой. Половина линий метро не функционировала. На Лионский и Аустерлицкий вокзалы не прибывали поезда. Линден не мог поверить своим ушам: и ситуация может еще ухудшиться? Похоже, что да. Сейчас Сена уже проникла в кварталы Жавель, Берси и Инвалидов. Но это только начало, чеканила дама в очках, которую он уже видел в другой передаче. И на этот раз никто ей не возражал. Это только начало, и лучше не будет. На экране появилось мертвенно-бледное лицо президента. Передача велась из его кабинета на Елисейских Полях, Линден никогда не видел его таким изможденным, с темными кругами вокруг глаз. Он казался еще моложе и выглядел совершенно потерянным. Какое-то мгновение он сидел молча, потом его голос зазвучал с привычной силой. Дорогие соотечественники, Париж и пригороды должны объединиться и помочь друг другу в трудные времена. Да, Сена продолжает подниматься, и по всем прогнозам подъем воды превысит уровень 1910 года. Отвратить катастрофу становится приоритетной задачей правительства. По приказу президента Министерство обороны ввело в действие план «Нептун»: в Париже и предместьях будут размещены сто тысяч военных. Эти специальные силы, работающие во взаимодействии с полицией, пожарными и жандармерией, будут проводить спасательные операции, осуществлять снабжение и производить эвакуацию. Французы должны выполнять все распоряжения, полученные от властей, переданные по радио и телевизору. Туристов просят покинуть город, а тех, кто только планирует сюда приехать, – перенести поездку. Теперь к нации обращался префект Парижа. Пешеходы должны крайне осторожно ходить по набережным, потому что течение очень сильное. До сведения населения доводится специальный номер телефона, по которому следует обращаться в случае крайней необходимости. С тяжелым сердцем Линден выключил телевизор. Он наклонился, чтобы поцеловать отца в лоб. Моя руки в прилегающей к палате ванной комнате, он заметил, что из крана течет грязная вода морковного цвета, источающая едкий запах. На улице его встретил все тот же дождь и резкий звук молотков. Это скрепляли металлические секции мостков, которые настилали вокруг больницы, как в Венеции в период аква альта. Сена позади здания все карабкалась вверх и там, среди машин и механизмов, рабочие старались откачать воду.

Линден повернулся спиной к Сене и направился в сторону Монпарнаса. В голове была единственная мысль, а перед глазами – единственное видение: лицо отца.

* * *

Тилья забросала его вопросами. Он может рассказать еще раз? В какой точно момент Поль отреагировал и как именно? Что сказали врачи? Что теперь будет? Линден терпеливо повторял, что как раз сейчас больницу эвакуируют, персонал сбивается с ног, завтра утром он должен туда отправиться и за всем проследить. Что думают врачи, он не знает. Тилья раздраженно ходила по комнате. Как это он не знает? почему не спросил? что он такое выдумывает? Мистраль пыталась успокоить мать, но та ее просто оттолкнула. По выражению лица Тильи Линден понял, что скандал неминуем. Так почему она сама не пойдет в больницу и не поговорит с персоналом? Он прекрасно знал, что это предложение только еще больше разъярит сестру, и уже приготовился выдержать бурю. Странно, но никакого возражения не последовало, Тилья без сил повалилась на кровать. А как Поля лечат? Что ему дают? Хотя бы это Линден знает? Она говорила язвительным тоном, но Линден старался не обращать внимания. После той аварии тему лекарств и врачей с сестрой поднимать было нельзя. По отношению ко всем врачебным предписаниям она была преисполнена глубоким скептицизмом. На медикаментозное лечение Лоран от пневмонии она согласилась с трудом. Для нее все эти пилюли и таблетки по определению были злом, и она старалась их не принимать. Тилья свято верила в народную медицину как решение от всех проблем со здоровьем. Линден отважно бросился в атаку: ей не кажется, что народной медициной родителей не вылечить? Время поджимает. У Поля был инсульт, а Лоран борется с пневмонией. Тилья что, и в самом деле думает, будто достаточно каких-нибудь пищевых добавок и ложки меда? Серьезно? Если она не способна сама появиться в больнице по каким-то причинам, пусть не возмущается, что он все взял в свои руки. Голос звучал резче, чем ему бы хотелось. Лицо Тильи исказилось судорожной гримасой, Линден приготовился к яростному отпору. Но к его огромному удивлению, Тилья не разразилась желчными упреками, а съежилась, опустила голову и расплакалась, обхватив щеки ладонями. Его сестра, всегда такая пылкая, несдержанная, упрямая, решительная, порой бестактная, теперь плакала, как Магдалина. Линден, ошеломленный, молча смотрел, не решаясь о себе напомнить. Он и не помнил, когда в последний раз видел ее плачущей. Это он в детстве был плаксой, а она его утешала, когда он падал с велосипеда или видел страшный сон. Тилья не плакала никогда, она была упрямой и непокорной. Он смотрел, как Мистраль обнимает мать своими тонкими руками, и не знал, что сказать, просто молчал, охваченный противоречивыми чувствами: угрызениями совести и гневом. Тилья подняла на него залитое слезами, красное, опухшее лицо:

– Ты никогда не поймешь. Никто никогда не поймет.

Они украдкой обменялись взглядами с Мистраль: что имеет в виду сестра, чего они никогда не поймут? Почему она плачет? Это из-за родителей или дело в чем-то другом? Сестра всегда была для него загадкой, представительницей дикого племени. Она пряталась за непристойностями и похабщиной. Она была душой всех вечеринок, но порой могла пошутить довольно жестоко, просто чтобы позабавить окружающих. Мистраль понимает, что происходит? Он спрашивал племянницу молча, одним движением бровей. Девушка недоуменно покачала головой. Линден устроился на полу у ног сидевшей на кровати сестры, положил руку на колено Тильи.

– Почему тогда ты не хочешь все объяснить? Просто расскажи нам.

Тилья со стоном произнесла: не могу, это слишком трудно, и вообще, я не знаю, с чего начать. Мистраль помогла матери лечь, положила ей голову на колени. Голос ее звучал успокаивающе, совсем по-взрослому. Линден был взволнован. Мистраль осторожно вытерла последние слезы со щеки матери. В комнате воцарилась тишина. Линден сидел у кровати, поджав ноги, и ждал. Он уносился мыслями в палату номер 24, где испытал такое облегчение, увидев, что отец открыл глаза. На какое-то время страх уступил место надежде. Хотя, может, лучше не тешить себя иллюзиями и приготовиться встретить неизбежное, осознать, что отец уже никогда не восстановится? Но чтобы хоть как-то держаться, он должен надеяться, иначе завтра не сможет увидеть искаженные черты отцовского лица, эти трубочки, торчащие из носа и вен. Надо поддерживать силы, надо набраться храбрости. Сколько времени он еще сможет притворяться сильным? И еще мать. Сейчас она слаба из-за болезни, но что будет, когда она поправится? Как она воспримет ситуацию? Может, это убьет ее? Или, напротив, сделает сильнее? Неизвестно. Внезапно голос Тильи вернул его к реальности. Она казалась вялой и подавленной. Скрестив пальцы на груди, она смотрела в потолок, а Мистраль гладила ее по волосам. Линден, внимательно слушая, наклонился вперед, чтобы не пропустить ни слова. Сестра никогда никому не рассказывала то, что собиралась рассказать им сейчас. Она боялась, что ей трудно будет найти нужные слова, им следует быть терпеливыми. Она сбилась, перевела дыхание, затем заговорила вновь. Их было пятеро: лучшие подруги, юные девушки на заре жизни, полные надежд, всем по двадцать пять лет. Лоранс, Валентина, Сильви, Соня и она. Валентина собиралась тем летом выйти замуж. Она была худенькой, голубоглазой, со светлыми вьющимися волосами. Они и устроили этот девичник в честь будущей свадьбы. Жениха звали Пьер, красивый молодой человек из Сен-Жан-де-Люз. Он работал в агентстве недвижимости, а Валентина – в регистратуре больницы. Самой бойкой и неугомонной в их компании была Сильви, продавщица универмага в Биаррице. Не то чтобы красавица, но очень нравилась мужчинам и развлекала подруг рассказами о своих любовных приключениях. Спокойная светлокожая брюнетка Соня. Интеллектуалка, читала по книге в день. Никогда не ходила на пляж, не загорала. Она только что перебралась в Париж и получила место в известном журнале. У нее тоже был друг, Диего из Сан-Себастьяна. Ну и Лоранс из семьи потомственных виноделов из Бордо. Она была высокой и красивой, очень доброй, умела слушать, умела поддержать в трудный момент. Эту четверку Тилья встретила, когда впервые приехала в Биарриц летом 1998-го, она перебралась туда к Эрику. У нее, единственной из подруг, была дочь четырех с половиной лет и муж, но ей не казалось, что она чем-то отличается от них. Это были ее подруги, они знали о ней все. Они знали о ее любви к живописи, к творчеству, знали, что в девятнадцать лет она решила начать новую жизнь и переехала на юго-запад Франции, в Страну Басков, знали, что в двадцать лет она забеременела и родила дочь, знали о ее замужестве, знали, что поначалу все казалось просто, но ведь поначалу всегда кажется, что все просто, разве нет? Ресторан, которому Эрик посвящал все свободное время, процветал, дела шли прекрасно. Чего нельзя было сказать про их брак, и подруги тоже это знали. Они утешали несчастную и помогали ей. Не только Эрик был виноват в их неудачной семейной жизни, она тоже. Она была тогда так молода и столько всего не понимала. Тилья надолго замолчала. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал увереннее. Нет, она не собирается рассказывать дочери и брату о своем первом браке. Она будет говорить о своих подругах, о той ужасной ночи. Она согласилась говорить об этом впервые за эти пятнадцать лет. И если у нее получится, если ей удастся рассказать обо всем, возможно, они смогут понять. Она уже не помнила, кому из них пришла в голову мысль пойти именно в этот ресторан в Арканге. Сначала они собирались отправиться в бар в Фонтараби, это бистро, где подавали тапас, они все пятеро очень любили его и часто там бывали. Но это все-таки был особый случай, праздничный, и надо было отметить событие. Голос у Тильи задрожал. Они даже приоделись: кринолины, диадемы со стразами. Она до сих пор не может смотреть на фотографии, которые после той аварии опубликовали все газеты. Девицы предстали во всем своем блеске, специально делали прически и макияж. Ее самые дорогие подруги. Настоящие принцессы. Пили много вина, причем вина превосходного, уж Лоранс в этом разбиралась. Пили безо всякой меры, ведь у них был профессиональный шофер, которого они наняли, чтобы он потом на минивэне развез всех по домам. Они вообще не заботились, сколько выпили, даже Сильви, которая обычно очень быстро пьянела. А чего им было бояться? Они праздновали на всю катушку. В ресторане крутили их любимых певцов: Ашера, «Блейк айд Пис», Алишу Киз. Стояла невероятная жара: Тилья очень хорошо помнила эту подробность. 1 августа 2004 года. Так странно было отплясывать в платьях с кринолином! Нахалка Сильви быстро от своего избавилась и кружилась под Бейонсе на высоченных шпильках и в кружевном белье на радость официантам и другим клиентам. Как они тогда веселились! Они смеялись до изнеможения, взявшись за руки, поднимая очередной бокал, клялись, что никогда не расстанутся и не забудут о подругах, что даже когда станут старыми бабулями с седыми волосами, все равно будут вот так собираться вместе. Но до этого было далеко. Как до другой галактики. Впереди у них была целая жизнь.

Тилья замолчала. Дрожащими ладонями закрыла застывшее, словно маска, лицо. Линден и Мистраль не шевелились. Только дождь барабанил по оконному стеклу, и слышались чьи-то приглушенные голоса в коридоре. Внезапно рядом с кроватью зазвонил телефон, и все подскочили от неожиданности. Трубку взяла Мистраль. Покачала головой, произнесла несколько слов и повесила трубку. Линден спросил, кто это. Не важно, – ответила она. Когда Тилья заговорила вновь, она не могла справиться с дыханием. Это произошло перед последним поворотом, дальше шел прямой участок дороги до самого Биаррица. Радио орало на полную мощь, а они пели. Пели во все горло песню, которую теперь она не могла слушать без слез: «АББА», «Танцующая королева». Это старье слушали еще их мамы, но как кстати оказалась тогда эта мелодия, они ведь и были «танцующими королевами» из той песни. Она, как сейчас, видит их компанию: они все сидели сзади, с задранными выше колен юбками; стекла опущены, в кабину врывался мягкий ночной воздух. Было уже очень поздно, но какая разница? Отоспятся завтра. Этот жуткий звук до сих пор стоит у нее в ушах. Вернее, звуки, как бывает при аварии: резкий скрежет смятого листового железа, оглушительный треск разбитого стекла. Сердце сжимается, все тело трясет, как на американских горках, невидимая сила швыряет автомобиль в воздух, рвет на куски с такой же легкостью, как лезвие ножа разрезает какой-нибудь мягкий фрукт. Это длилось всего лишь несколько секунд, потом – тишина. Замолчала даже «АББА». Тилья потеряла сознание не сразу. Она лежала вверх ногами? Смотрела на небо? На Большую Медведицу? Она ничего не узнавала вокруг. До слуха доносились приглушенные стоны, собственная кожа казалась грязной и липкой. Она видела только волосы, бесконечные завитки темных, светлых, вьющихся волос, они были повсюду, эти пряди закрывали ей поле зрения. Потом она осознала, что есть еще и запах, мерзкий, отвратительный. Рвота стекала по подбородку на грудь, оставляя горький привкус во рту, и потом был еще другой запах, куда более страшный, какой-то металлический, запах сырого мяса, казалось, она пропиталась им вся. Поначалу она его не узнала, хотя он был ей странно знаком. И внезапно поняла: это запах свежей крови. Кряхтя от боли, она повернула голову и увидела лицо Валентины рядом со своим, оно прижалось к ее плечу, будто девушка спала. Ее поразило, какая у подруги серая кожа, какие впалые щеки. Тилья осторожно высвободила руку и провела ладонью по щеке Валентины, словно желая утешить. Они ведь выкарабкаются, да? Они выкарабкаются. Это совершенно точно. Все пятеро.

Теперь Тилья почти кричала, ее душили рыданья. Слушать ее было все тяжелее. Ему хотелось выйти из комнаты, но он не мог оставить сестру. Когда Тилья прикоснулась рукой к щеке Валентины, ей показалась, что девушка упала ей на колени, окутав каскадом спутанных волос. Но в следующее мгновение на нее обрушилась чудовищная правда: то, что лежало у нее на коленях, было головой Валентины. Одной головой. Оторванной от тела. Сколько времени Тилья сидела вот так, призывая на помощь, в этой массе окровавленных волос? Бесконечно долго. Она чувствовала, как нечто черное ползет по ее телу, какое-то страшное чудовище захватывает ее ноги, живот, грудь. Холодное и скользкое, оно обвивалось как змея вокруг горла, сжимая его так сильно, что она едва могла дышать. Она еще пыталась бороться, но чудовище всем своим весом навалилось ей на лицо, на веки, заставив погрузиться в темное озеро, неумолимо увлекая под воду. Она подумала, что это и есть смерть. Тилья пришла в себя в больнице в Байонне, где ей предстояло пробыть еще шесть месяцев. Врачи открыли ей правду не сразу. Они не рассказали ей, что ее четыре подруги погибли на месте, как и их водитель, как и пьяный шофер машины, которая в них врезалась. Ей не сказали, что четырех девушек похоронили через несколько дней после аварии. Она потеряла ощущение времени, не осознавала, что находится здесь уже несколько месяцев. Она не узнавала мужа, маленькую дочь, родителей, брата. Она не знала, что врачам пришлось по кусочкам собирать ее левую ногу, и она еще не осознавала, что никогда уже не будет ходить нормально. Ей давали сильные анальгетики, от которых все время хотелось спать. Она и спала. Она находилась в каком-то замутненном полусознании. Когда по прошествии нескольких месяцев она начала мыслить ясно, ей все объяснили. Это был удар, и она просто обезумела. Почему она? Почему подруги, а не она? Почему ее четыре подруги погибли? Почему спаслась только она одна? Ее охватил гнев. Она никогда так не кричала, никогда не испытывала такой ярости. Поскольку она выплевывала транквилизаторы и пыталась укусить санитарок, ее пришлось связать и вводить седативные препараты внутривенно. К тому времени, когда ее выписали из больницы и отправили на курс физиотерапии в клинику Бидара, ярость не утихла. В своей инвалидной коляске она была ограничена в передвижениях. Ее единственной радостью оставалась Мистраль, которая в свои пять лет, казалось, лучше, чем кто-либо другой, понимала страдания матери. Тилья протянула руку и погладила дочь по щеке. Помните, тогда ее все называли Кудесница Мистраль? Именно благодаря ей Тилья начала понемногу восстанавливаться, раны на теле постепенно рубцевались, душевные раны – нет. Год спустя, когда она научилась передвигаться с помощью костылей и смогла сесть за руль, она поехала повидать семьи девушек, их друзей. Все были с ней очень любезны, но от этого она чувствовала себя еще хуже. Как они могли на нее смотреть? Ведь она выжила, она была здесь. К четырем могилам она отправилась одна, с охапками цветов. Еще она поехала на место аварии. Когда она увидела черное пятно на дороге, ее охватил озноб. И тогда она зачем-то стала искать в интернете информацию о тех событиях. Про оторванную голову Валентины упоминалось в каждой статье, эту деталь смаковали с каким-то дьявольским наслаждением. Она увидела страшные фотографии минивэна, превратившегося в груду искореженного железа с непристойно вывороченным красным кузовом. Она нашла имя того пьяного водителя, узнала, что тогда он возвращался из какого-то ночного кабака. Ему было тридцать шесть, разведен, двое детей. А их шоферу было пятьдесят два, женат, трое детей, пятеро внуков. Но самым мучительным для нее было видеть фотографии подруг, их детские фотографии, потом юношеские: вот смеющаяся Сильви на пляже с доской для серфинга, школьная фотография Сони – умненькая девчушка в очках, Лоранс, подрезающая виноградные лозы, Валентина и Пьер накануне свадьбы. И конечно, последние фотографии того вечера. Как, интересно, газеты их заполучили? Наверное, семьи дали. Тилья всматривалась в снимки до рези в глазах, до головной боли. На каждом из них словно стояла роковая печать: как будто уже начался обратный отчет, о котором ни одна из них не подозревала. Как ее раздражали эти броские заголовки вроде «Трагическая красота», «Смерть королев бала», «Кровавая ночь в Арканге», «Четыре девушки погибли по вине пьяного водителя». А вот то, что касалось именно ее: «Тилья, единственная выжившая», «Молодая мать выжила в страшной аварии». Через два года после той драмы она разумом понимала, да, она выжила, но эта авария оставила глубокий след и на ее теле, и в душе, она не отпускала ее. Тилья никому и никогда в этом не признавалась, предпочитая хранить в тайне эту глубокую рану. Понемногу она училась жить заново. В 2008 году развелась с Эриком и переехала в Лондон с восьмилетней дочерью, намереваясь все начать с нуля. Она преподавала рисунок в франко-британской художественной школе. Все вокруг думали, что она вполне восстановилась, но это было не так. Ей до сих пор снились кошмары, в этих снах голова Валентины падала ей на колени. Она отказывалась принимать выписанные врачами лекарства. Когда в 2010 году она вышла замуж за Колина, ей казалось, что со всем этим наконец будет покончено, что она сможет опереться на кого-то сильного, кто сможет ее защитить. Как же она ошибалась. Она не догадывалась, что́ ей придется вынести с Колином. И вот результат: скоро сорок, а ей нужно собирать себя по кусочкам. Неудавшаяся художница, замужем за пьяницей, не человек, а комок нервов, и не в состоянии навестить отца в больнице.

Тилья рассмеялась, и от этого сардонического смеха все в комнате вздрогнули. Она раскачивалась, сидя на кровати, запрокинув голову, и Линден уже не мог понять, плачет она или смеется. Буквально придавленный этими откровениями сестры, слушать дальше он был не в состоянии. Этот смех сверлил его барабанные перепонки. Он приблизился к сестре и племяннице, сильно и нежно прижал обеих к себе, прошептал, да, я все понимаю, прости, мне так жаль, какая страшная история. Потом ушел. Мысль, что он сейчас снова окажется в своей крошечной мансарде и будет весь вечер слушать, как барабанит по крыше дождь, совсем его не обрадовала. Несколько минут он стоял в коридоре, прислонившись к стене, пытаясь привести в порядок мысли. Он не мог прийти в себя после рассказа сестры. Когда немного позже он спустился в номер матери, то застал там невероятно любезную медсестру, которая сообщила ему, что мадам Мальгард уже лучше, но ей еще нужен покой. Оказавшись внизу, в холле, Линден удивился, осознав, что уже довольно поздно, почти пять часов, и день уступает место вечерним сероватым сумеркам.

Навстречу ему бросился модно одетый мужчина в мягкой фетровой шляпе с мокрыми от дождя полями.

– Дорогой, я жду вас уже целую вечность. Я просил их позвонить в номер Тилье, но она не отвечает.

Услышав этот безукоризненный английский акцент, ошибиться было невозможно. Колин Фавелл, его зять.

* * *

Колин предложил отправиться в «Розбюд», что буквально в нескольких метрах от гостиницы, на улице Деламбр. Декорации из фильмов тридцатых годов, официанты в белых куртках, ретроджаз, приглушенный свет. Клиенты потягивали дайкири и переговаривались вполголоса. Колин устроился за барной стойкой, аккуратно положил шляпу на соседний табурет. Он был гладко выбрит, одет в темно-синий, прекрасного покроя костюм с белой рубашкой и бордовым галстуком, на ногах – начищенные ботинки. Стал плаксиво жаловаться, что Тилья не отвечает на его звонки. Очень неприятно. Когда они в последний раз перезванивались, а это было вчера, она разговаривала с ним очень сухо и велела в Париж не прилетать. Как грубо, да? В конце концов, Поль – его тесть. С какой стати она ему запрещает? Почему бы не побыть здесь, со всей семьей? При этом он даже не пытался скрыть свою давнюю неприязнь к родителям жены, которые восемь лет назад восприняли известие о втором браке дочери, мягко скажем, без особого энтузиазма. Особенно Лоран; казалось, она интуитивно чувствовала, что будут сложности. С самого начала их отношения были весьма натянутыми, и проблемы Колина с алкоголем лишь усугубляли неприязнь. Поначалу Линдена не особо тревожила склонность Колина к выпивке. Зять производил впечатление человека довольно спокойного, просто во время семейных застолий пил безо всякой меры, но никому при этом не мешал и вел себя тихо; то, что он запойный пьяница, все поняли, когда разъяренной Тилье несколько раз пришлось тащить его домой на себе, а он висел на ней, как тряпичная кукла, еле переставлял ноги и что-то бормотал заплетающимся языком. В ту пору Линден и родители предпочитали ничего не замечать и избегали расспрашивать Тилью. Эта тема была под запретом даже после недавнего памятного ужина в честь шестидесятилетия Лоран в лондонском ресторане Вест-Энда, куда Колин заявился одетый с иголочки и уже пьяный в стельку. За столом он болтал не переставая, все о себе, о своей супружеской жизни, о количестве половых сношений с Тильей за последний месяц, не преминул уточнить, какую позу Тилья предпочитает, а какую, напротив, не любит. Это продолжалось минут двадцать, Тилья с окаменевшим лицом смотрела прямо перед собой, а Поль, Лоран и Мистраль сидели как на иголках и обменивались изумленными взглядами. Линден не выдержал, внезапно встал и с вымученной улыбкой обратился к Колину: может, выйдем на пару минут подышать свежим воздухом? В ресторане что-то очень жарко, правда? Физиономия Колина была кирпичного цвета, почти оранжевая. Но, как ни странно, он безропотно последовал за Линденом на улицу, приобняв его за плечи, словно они были лучшими друзьями. Оказавшись на тротуаре, Линден окликнул такси и дал адрес: Кларендон-роуд. Запихнув Колина в машину, сел рядом, вытащил у него из кармана ключи от дома, попросил таксиста подождать, доволок зятя до квартиры, уложил его в кровать, и тот тотчас же захрапел. Затем Линден вернулся в ресторан. Вся операция заняла не более получаса. Сейчас он задавался вопросом, а помнит ли вообще Колин об этом эпизоде.

– Ну, дружище, что дальше-то?

Колин сделал знак бармену. Линден добродушно пожал плечами: колу. Колин тоже пожал плечами и заказал «Френч 75»: здесь его прекрасно делают, просто идеальные пропорции джина и шампанского. Линден, ты уверен, что не будешь? Линден покачал головой. Я думал, ты больше не пьешь, – громко заметил он. Они никогда в открытую не обсуждали эту проблему, даже после того дня рождения Лоран. Его всегда что-то останавливало, может, природная вежливость, может, неловкость, а может, просто не хватало смелости. Колин поднял на Линдена свои светло-голубые глаза, смерил его взглядом, обнажил зубы в волчьем оскале. Что, супружница уже нажаловалась? Наверняка бесится, поэтому и не берет трубку. Идиотка. Линден не ответил и какое-то время пристально смотрел на него. Колин проглотил свой коктейль одним залпом, облизнулся, быстро заказал еще один. Насмешливо хлопнул Линдена по плечу. Да расслабься ты, я в любую минуту могу остановиться, ты что, не веришь? Вот прямо «раз» – и остановился, – добавил он, щелкнув пальцами под носом у Линдена. Наверное, Тилья наговорила, вот чертова зануда. Ему это надо, так он отвлекается от проблем, снимает стресс, так легче терпеть эту шайку кретинов, всех эти болванов, ни черта не понимающих в живописи. Вроде родителей Линдена, они ведь презирают его в глубине души. А когда он выпивает, то ему плевать, что приходится пресмыкаться, он вообще перестает все чувствовать, делает свою работу, и все. Линден вообще представляет себе, что значит заниматься искусством? Все эти интриги, козни, прессинг? Да, несомненно, это очень возбуждает, когда производишь оценку имущества какого-нибудь старого замшелого лорда и обнаруживаешь, что оно стоит тысячи фунтов, но такое бывает редко. В основном приходится рыться во всяком старье, а потом любезно сообщать владельцу, что его добро и гроша ломаного не стоит; а эти владельцы еще и набрасываются на тебя, могут даже за дверь вышвырнуть. Ничего удивительного, что потом надо снимать стресс в ближайшем пабе. Так ведь не каждый вечер. И вообще, все пьют: там стаканчик, тут стаканчик. И никакой трагедии в этом нет. Кому от этого плохо? Жену он не бьет. Да и не так часто он напивается. Он следит, чтобы все выглядело пристойно. Всегда хорошо одет, выбрит, и перегаром не несет. Мятную пастилку в рот – и все в порядке. Тилья слишком все драматизирует. Поль и Лоран тоже, они вообще считают его бездельником. Да уж, первая жена была не такой занудой. Ну да ладно, они что, будут обсуждать его семейную жизнь? Он здесь из-за Поля. И не важно, что сам Поль о нем думает. Как только Колин получил в воскресенье сообщение от Тильи, то сразу решил приехать. Раз пять набирал ее номер, пока она не соблаговолила взять эту чертову трубку. Потом прыгнул в «Евростар», не предупредив жену. Она-то велела ему оставаться в Лондоне, запретила приезжать – вот наглость, а! Ну, вышел на Северном вокзале, подождал такси под этим проклятым дождем и сразу же отправился в гостиницу. Прождал черт знает сколько, уже со скуки сдох, а она так и не спустилась. Наверное, сказала портье, что отдыхает. Отдыхает она, как же! Просто злится на него. А билеты достать – это была целая история, пришлось доказывать, что он не турист, а едет по семейным делам. Слава богу, у него есть друзья, которые согласились принять его на несколько ночей. Он живет в квартале Терн, который вроде не пострадал. Ну так как Поль? Что вообще происходит? Линден может ему объяснить?

В зале звучал джаз, на его вкус громковато. Линден сообщил Колину то, что знал сам. Впрочем, не все. О завтрашней эвакуации больницы он не сказал ничего. Не хватало еще, чтобы зять путался под ногами. Колин слушал, время от времени качая головой, скривился, услышав про пневмонию у Лоран, затем заказал бутылку шабли, пил вино стакан за стаканом, будто это минеральная вода. Руки его начинали трястись, а речь путалась. Чем больше он пил, тем становился болтливей, и остановить его не было никакой возможности. Линдену пришлось выслушивать очередной пьяный монолог. Колин, по своему обыкновению, жаловался на семейную жизнь. Линдену казалось, будто он находится в супружеской спальне. Он почти видел зеленые с золотым обои, белоснежный ковер, покрывало с цветочным орнаментом на кровати – комнату во всех подробностях. По словам Колина, Тилья была фригидна, как сурок в зимней спячке. Ложась в постель, она тут же сворачивалась клубком и начинала храпеть. Она отказывалась понимать, что у мужа есть свои потребности, ну да, как у любого мужчины. Ну и что, что ему под шестьдесят, ему никакая виагра не нужна, у него всегда стоит. И словно чтобы доказать свою мужскую силу, Колин поднял руку и сжал ладонь в кулаке. В бар вошли две молодые женщины в мокрых от дождя плащах. Навалившись на стойку, Колин разглядывал их с похотливой улыбкой. Парижаночки как раз в его вкусе. Вот та, темненькая, вроде ничего, да? Очень даже сексуальная. Хлопнув Линдена по плечу, отчего тот подпрыгнул, Колин расхохотался. Черт, да он забыл! Линдену плевать на них, девицы – это вообще не для него. Он к ним равнодушен, да? Линден смотрел на зятя, согнувшегося пополам от смеха. Словно смахивая выступившие слезы, Колин вытер ладонью красные щеки. Нет, надо пояснить, он ничего против Линдена не имеет, и вообще против гомиков, просто как это так: мужчину не привлекает женщина. Серьезно, это выше его понимания. Вот он видит сиськи – и что, ничего? Бред какой-то. Ведь когда мужчина хочет женщину, он и чувствует себя мужчиной. Колин говорил достаточно громко, и все, кто находился в баре, его слышали. Сколько еще Линден сможет изображать безразличие и сидеть с этой приклеенной улыбкой? А тот все не унимался. Как это, наверное, странно – быть педиком? Он бы точно не хотел. Слава богу, его сыновья не такие! Лучше бы его сын сидел в инвалидном кресле, чем был гомосексуалистом. Да ладно, он шутит. Ты что, шуток не понимаешь? Чем сидеть с такой мордой, лучше бы развивал чувство юмора.

– Ты заткнешься когда-нибудь?

Колин пришел в состояние крайнего изумления, уставился на Линдена красными глазами и расхохотался так, что чуть было не свалился с табурета. А, надо же, не боится! Линден Мальгард наконец вышел из себя, а то изображал тут пижона: такой благовоспитанный, одет всегда с иголочки, ездит по всему миру и снимает кинозвезд и политиков. А он не прост. Потрясающе, выходит, Линден не такой уж лицемерный пижон, каким хочет казаться. Какое открытие – за это надо выпить! Крайне уставший от всего этого бреда, Линден бросил на стойку несколько купюр и направился к двери, с облегчением оставив за спиной бар, Колина и его пьяную болтовню. И даже дождь ему не мешал, он подставил пылающие щеки его ледяным струям.

По улице Деламбр Линден дошел до бульвара, перешел на противоположный тротуар, остановился возле кафе «Селект». Он давно уже здесь не был. Нашел столик, заказал бокал бордо и сэндвич. Потом послал эсэмэску сестре, чтобы предупредить, что ее муж в Париже, в «Розбюд», совсем рядом. Но сообщить, в каком тот состоянии, Линден не решился. Тилья ответила: да, знаю, портье сказал, что Колин ее спрашивал. Видеть его она не хочет, во всяком случае не сейчас. Может, завтра утром. Они с Мистраль поужинают в комнате Лоран. Он к ним присоединится? Нет, он перекусит тут неподалеку, ответит на несколько писем и пойдет отдыхать. Завтра ведь надо рано вставать, она не забыла, завтра эвакуация? Так что задерживаться он здесь не будет.

Линден осмотрелся, ему нравился этот всегда многолюдный зал с отделкой из желтоватого искусственного мрамора, с лепными орнаментами, столиками с квадратными деревянными столешницами, потемневшими от времени. Постоянные клиенты обычно располагались в баре, напротив стойки со множеством разноцветных бутылок, громоздившихся друг над другом. Здесь он обычно встречался с Кэндис, когда жил на улице Брока. Он словно опять увидел, как она стремительно входит в своем черном габардиновом пальто, и лицо ее озаряется радостью: она его заметила. Кир для нее, бокал сент-эмильона для него. У него очень мало фотографий Кэнди, она ненавидела, когда ее фотографируют. После теткиной смерти он разобрал ее бумаги и собрал все ее изображения, хотя видеть дорогие черты было для него настоящим мучением. Любимой его фотографией была та, где она на кухне: утреннее солнце врывается в окно, свет пронизывает волосы, над чашкой горячего чая поднимается легкий пар. Она в красном кимоно, а в руках – раскрытая книга. Он незаметно подкрался и сделал эту фотографию в тот самый момент, когда она, услышав скрип половиц, подняла на него удивленный взгляд. Ее смерть до сих пор причиняет ему боль, и это двойное бремя – боли и вины – он обречен носить всегда. Придя сегодня вечером сюда, он словно оживил ее и воскресил в памяти счастливые годы их совместной жизни. Возможно, его тетя и Саша те люди, что знали и понимали его лучше всех. Его всегда печалит мысль о том, что Саша и Кэндис не успели познакомиться.

Завибрировал телефон: Ориэль интересовалась новостями. Он обратил внимание, что так и не ответил на ее эсэмэску, присланную вчера утром. Он набрал ее номер, и она сразу же ответила. Да, он все еще в Париже. У отца в субботу вечером случился инсульт прямо во время праздничного ужина, он в больнице Помпиду, которую завтра утром будут эвакуировать из-за наводнения. Врачи ничего определенного не говорят. Ориэль была потрясена: она надеется, что с отцом все будет в порядке, а история с эвакуацией – это просто ужас. А звонила она ему по делу. Завтра во второй половине дня они с ее приятелем Матье, который работает в мэрии, отправляются на катере осматривать Пятнадцатый округ, затопленный водой, а именно квартал Жавель. Ей удалось получить пропуск и бейдж для Линдена, у него будет место на катере, и он сможет поснимать. Встреча в два часа на площади Камброн. Как ему это предложение? Да, любопытно будет посмотреть. Это будет зависеть от состояния отца, но, вообще-то, он бы охотно поехал, спасибо. Он знает, что некоторые улицы уже скрылись под водой? Он видел по телевизору, но в реальности впечатление, конечно, совсем другое. Завтра созвонимся, сказала она. Ты такого не видел, это нечто.

Разговор длился несколько минут. Потягивая вино, он краем глаза наблюдал за молодым человеком на банкетке напротив, в другом углу зала. Лет двадцать пять – тридцать, светлая кожа, короткие черные волосы и огромные очки в черепаховой оправе. Его темные глаза пристально наблюдали за Линденом. Линден физически ощущал этот взгляд, словно поток тепла, ласкающий кожу. Когда он дал отбой, молодой человек по-прежнему смотрел на него, и теперь на красиво очерченных губах играла легкая улыбка. Линден отвел взгляд и уставился в экран телефона. Это такая волнующая игра. Ему случалось в нее играть, но еще до того, как в его жизни появился Саша. Приключения на один вечер, мучительные отголоски юности, это ему не нужно. Он не поддастся искушению и больше не будет смотреть в ту сторону. Через какое-то время молодой человек поднялся, натянул пальто, не глядя на Линдена. Проходя мимо его столика с наигранным равнодушием, он быстро положил листок бумаги и, не оборачиваясь, скрылся за дверью. На листке было имя и номер телефона. Он смял записку и написал эсэмэску Саше: «Меня только что пытался подцепить один хорошенький мальчик».

Саша ответил сразу же.

«И ЧТО??»

«И ничего. Мне тебя не хватает. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Я не смогу пережить все это без тебя. Я не вынесу: дождливый затопленный Париж, семейные проблемы, а тебя рядом нет».

Через секунду Саша перезвонил, и, едва услышав его голос, Линден почувствовал облегчение и радость.

Пять

Сена течет под мостом Мирабо.

Нашу любовь

Мы с тобой вспоминали.

Радость сменяет тоску и печали.

Гийом Аполлинер. Мост Мирабо

Очень многие подробности того дня я забыл. Зато другие помню четко, даже очень. Мы перекусили, и она салфеткой вытерла мне губы. И сказала, что у меня красивые глаза. Что когда я вырасту, женщины будут в меня влюбляться, потому что глаза у меня невероятно синие. Я покраснел от ее комплимента, но преисполнился гордости и счастья. Я чувствовал к ней такую любовь, на какую только был способен четырехлетний ребенок, и вырасти – это последнее, чего мне хотелось.

Эти прогулки были лучшими событиями моего лета. Я уже начинал забывать о дедушкиной смерти. И мне было все равно, что мать ждет еще одного ребенка. Сюзанна – это единственное, что было для меня важно. Мои дни с Сюзанной.

Мы часто играли в прятки. Мы не заходили дальше последних деревьев. Это была наша граница.

Но деревья росли так тесно и листва была такой густой, что пространство под ветвями казалось зеленым лабиринтом, в котором легко можно было затеряться. За каким деревом спряталась Сюзанна? У меня не получалось угадать. Это была моя любимая игра. Я скользил от ствола к стволу, а она окликала меня. А когда прятался я, то просто ликовал, если ей долго не удавалось меня отыскать и она начинала беспокоиться. Я ждал, затаив дыхание, и когда она звала меня по имени, по спине струился холодок.

Я ждал до последней минуты, пока в ее голосе не появлялось отчаяние и она не пугалась всерьез, и тогда с громким воплем выпрыгивал из-за дерева, как чертик из табакерки. Она радостно вскрикивала и бросалась ко мне.

Это было такое счастье – когда она изо всех сил прижимала меня к себе, не по-настоящему ругая, и я чувствовал ее кожу очень близко, а она гладила мои волосы.

В тот день, когда это случилось, был мой черед прятаться.

Я выбрал самое толстое дерево в середине рощи, старое, с огромным стволом. Помню, что закрыл глаза и услышал, как она считает до двадцати.

И больше ничего.

* * *

Во вторник утром Линден рано позавтракал в кафе на площади Эдгара Кине, прежде чем отправиться в больницу. На улице было еще совсем темно, и нескончаемый дождь лил как из ведра. Он смотрел на большой экран над барной стойкой. Вода уже залила половину города. Тысячи парижан остались без электричества, без отопления и телефонной связи. Семьи с маленькими детьми и пожилых людей размещали в церквях, театрах, концертных залах, потому что в школах уже не было места. Красный Крест настойчиво взывал о помощи, армия прислала дополнительные войска. На правительство обрушился огонь критики, но, похоже, адекватных решений не было ни у кого, ни у одной партии, несмотря на нападки со всех сторон. И в довершение всего резко похолодало. Бензин выдавался нормированно, но самой серьезной проблемой оказался сбор мусора с затопленных улиц. Заводы по переработке тоже были залиты водой. По улицам сновали эвакуаторы и убирали с улиц припаркованные автомобили, отвозя их на стоянки за городом, которым еще не угрожало наводнение. Почти во всех районах города движение транспорта было остановлено, школы и университеты закрыты. Факультет Жюсье, что возле самой Сены, выглядел как после бомбардировки. Вертолетная площадка в Исси-ле-Мулино по ту сторону бульвара Периферик была скрыта под метровой толщей воды. Национальная библиотека на набережной Франсуа Мориака вела неравную битву с рекой. А ненасытная вода все продолжала подниматься. Если наводнение не прекратится, парижанам следует готовиться к худшему. Около миллиона жителей это коснется напрямую. Будет нанесен ущерб как квартирам, так и нежилым помещениям: подвалам, погребам, подземным парковкам, складам. Линден, а вместе с ним и другие посетители кафе с угрюмым спокойствием слушали новости. На экране телевизора женщина-историк лет пятидесяти объясняла, что в 1910 году образ жизни был совсем другой. Население в такой степени не зависело от транспорта и средств связи. Конным повозкам и фиакрам наводнение было не страшно, чего нельзя сказать про автомобили, ведь моторы боятся сырости. Тогда, в начале века, большинство парижан использовали керосиновые лампы и спиртовые горелки, а в домах имелось печное отопление. Поэтому последствия крупного наводнения оказались не такими плачевными. Теперь же, в мире электричества и высоких технологий, ситуация совсем другая. Столетие назад люди гораздо больше помогали друг другу, – объясняла историк, – они заботились о соседях, следили, чтобы каждый находился в тепле и безопасности. Тогда существовала настоящая солидарность, а сейчас, в нашем современном эгоистичном мире, ситуация совсем другая.

Добравшись до площади Балар, Линден удивился тому, сколько на улице воды, гораздо больше, чем накануне. Здание больницы казалось островом посреди огромной черной лагуны. Фонари погасли. Прожекторы, установленные на военных грузовиках, своими резкими слепящими лучами буравили поверхность все поднимающейся воды. Застекленный фасад больницы с пробивающимися изнутри слабыми синеватыми бликами аварийного освещения казался каким-то призрачным. При виде десятков военных, дислоцированных в затопленных секторах, ощущение тревоги лишь усиливалось. К единственному входу в здание вели металлические мостки. Линден встал в длинную очередь под дождем, казалось, она не кончится никогда. Некоторых у самого входа патруль разворачивал обратно, но на этой неустойчивой конструкции два человека могли разойтись с большим трудом. Какая-то женщина чуть не соскользнула в воду, но ее в последнюю секунду подхватил солдат в водонепроницаемом комбинезоне. Линдена попросили предъявить документ, подтверждающий эвакуацию отца, а когда он ответил, что никакого документа ему не давали, офицер заявил, что не может его пропустить. Нет документа, нет пропуска. Обычно в подобного рода ситуациях Линдену удавалось сохранять спокойствие. Он никогда не повышал голоса. Если кто в семье и отличался дурным характером, то уж точно не он. Но этим утром, столкнувшись с грубым поведением военного, он вышел из себя, он сам себя не узнавал. Эмоции хлестали через край, он даже не пытался сдержаться, ярость рвалась из него, словно языки пламени из костра. Черт возьми, да что здесь происходит? У отца инсульт, он может умереть, его должны перевезти в другую больницу, никто не предупредил, что нужна эта проклятая бумажка, так теперь его не пустят? Он правильно понял? Линден редко пользовался таким средством давления, как собственный рост, обычно ему было неудобно, что он возвышается надо всеми. Но сегодня внушительная комплекция и гневный голос сделали свое дело: охранник отступил и пропустил его. После этого приступа ярости Линден чувствовал в груди щемящую тоску и опустошение, как будто из него выкачали все силы.

Зрелище, представшее перед ним, когда он оказался в просторном холле больницы, повергло его в шок: на полу колыхалась масса какой-то грязной болотистой жижи, вода плескала о стены, а на маслянистой поверхности болтался мусор – пластиковые бутылки, обрывки газет, пакеты из супермаркета. Линдену удалось отыскать сухое место на импровизированном настиле из деревянных подпорок и досок. Бултыхаясь в илистом месиве, доходившем им до пояса, солдаты с лампами на лбу вручную передвигали надувные лодки. Время от времени какой-то человек выкрикивал имена. Запах гнили чувствовался сильнее, чем вчера, к нему прибавился еще один: вонь от прорвавшейся канализации. Стоя на шатком помосте среди других посетителей, Линден чувствовал, как растет его тревога. Ожидание было невыносимо. В окна робкими отсветами просачивался серый рассвет. Двое мужчин переругивались, толкая друг друга локтями, а стоящая рядом женщина умоляла их перестать. Кто-то из толпы велел ей заткнуться. Еще одна женщина расплакалась, и никто не стал ее утешать. Солдат предупредил охранников на входе: больше никого не пускать, иначе помост не выдержит. Внизу лестницы, которая еще не была затоплена, бригада врачей перегружала больных с носилок в лодки, это оказалось делом долгим и непростым. С теми, кто находился в креслах-каталках, было проще. Молодая женщина рядом с Линденом то и дело икала, закрыв лицо руками, – нервная реакция на стресс. Линдена это безумно раздражало, и он едва сдерживался, чтобы не накричать на нее. Он не мог отвести глаз от лестницы: одно неловкое движение, и пациент окажется в грязной воде.

Несмотря на шум вокруг, Линдену удалось расслышать имя «Поль Мальгард», и он взмахнул рукой. Какой-то врач подал ему знак, и он узнал доктора Брюнеля. Как они спустят Поля с лестницы и положат в лодку? А еще этот дождь. Линден увидел, как четверо мужчин с трудом несут носилки. Отца с кислородной маской на лице и капельницей положили внутрь какой-то хитроумной конструкции, похожей на стеклянный саркофаг. Наверное, все это сооружение весило не меньше тонны. Затаив дыхание, он смотрел, как носильщики осторожно, сантиметр за сантиметром наклоняют кессон, потом кладут его в лодку с помощью трех военных, стоящих по пояс в воде. Это заняло не менее двадцати минут. Когда все закончилось, Линден с облегчением вздохнул. Ему велели забраться в большую шлюпку, которая будет сопровождать отца. Люди, стоящие на платформе, заворчали: а они как же? Почему их больными не занимаются? Почему он, а не они? Они ждут уже давно, а этот тип едва пришел, и вот пожалуйста. Это несправедливо! Линден схватил протянутую ему руку и поднялся на борт.

«Не обращайте внимания, – процедил сквозь зубы доктор Брюнель, стоя рядом с ним, – вашего отца надо было перевезти в первую очередь. А они зря волнуются, мы займемся всеми. Вы готовы к дождю? А к журналистам?» – язвительно добавил он.

Военный навалился на весла, и едва шлюпка отплыла от здания, на них обрушилась стена дождя. Сотни людей, стоя на металлических мостках, снимали происходящее фотоаппаратами и кинокамерами. Полиция пыталась сдерживать толпу журналистов. Некоторые, заметив на борту врача в белом халате, закричали, привлекая его внимание. Доктор Брюнель пояснил, что многие критикуют эту запоздалую эвакуацию. Но никто же не знал, что Сена будет подниматься так быстро. Линден в курсе, что сейчас она поднимается на три сантиметра в час? Все дружно ругают Дирекцию государственных больничных учреждений. Линден увидел перед собой лодку с отцом: военные тащили ее к твердой земле, которая начиналась за бульваром Виктор. Выйдя на балкон или свесившись из окон, зеваки наблюдали за этой странной процессией. Ему очень хотелось поснимать, но фотоаппарата с собой не было.

Ближе к площади Порт-де-Версаль воды стало заметно меньше, и они смогли выйти на тротуар. Выстроившись в ряд, стояли машины скорой помощи, и возле каждой из них под зонтами ждали врачи и медсестры. Доктор Брюнель проворно пробирался сквозь толпу, а Линден следовал за ним. Шестеро пожарных подняли стеклянный саркофаг и перенесли Поля в медицинский фургон. Глаза отца были по-прежнему закрыты, в утреннем свете кожа казалась особенно бледной. Доктор Брюнель поздоровался с врачами и медсестрами, что-то у них спросил, и те закивали: да, все они работают у профессора Мажерана, они готовы отвезти больного в больницу Кошен. Доктор Брюнель повернулся к Линдену, представил его. Линден забрался в машину, где стояли носилки с отцом. Улыбаясь, врач протянул ему руку; он счастлив позаботиться о Поле Мальгарде и искренне надеется, что с ним будет все в порядке. Линден может не сомневаться: отец в надежных руках. Когда пикап с отцом и сыном на борту тронулся с места, доктор Брюнель вскинул руку в прощальном жесте и ушел. «Скорая помощь» направилась по улице Реймона Лоссерана, потом через площадь Данфер-Рошро. На улицах возле кафе стояли длинные очереди. Линден догадался: люди ищут, где бы подзарядить мобильники. Впервые он видел собственными глазами, какой ущерб нанесло наводнение половине Парижа. До этого только по телевизору: там показывали, как несчастные семьи входят в свои квартиры, превратившиеся в грязные свалки.

Вход в больницу Кошен был с улицы Сен-Жак, Линден хорошо знал Латинский квартал еще с тех пор, как жил на улице Брока. Эта старая больница состояла из нескольких зданий, Линден с облегчением подумал, что они затоплены не будут. Его провели в левое крыло на шестой этаж и предложили подождать. Опять ждать. В последние дни он только и делал, что ждал. Впрочем, с его-то профессией он к этому привык: фотография – это удачно застигнутый момент, искусство поймать чудо в видоискатель. Терпению он научился, но это ожидание было совсем другим. Его терзала тревога, и он не знал, как с ней справиться. Он шагал взад-вперед по коридору, мокрые ботинки попискивали, соприкасаясь с линолеумом. Больница была другой, а неприятный запах все тем же. Он надеялся, что отцу дадут отдельную палату. Вокруг него ждали другие люди, некоторые в креслах-колясках. Казалось, все они пропитаны тревогой, как почва влагой. Наверняка и он производил такое же впечатление, а как иначе? Не в силах усидеть на месте, он продолжал нервно ходить. Когда он нажимал на кнопки телефона, то чувствовал направленные на него злобные взгляды. Сестре, матери и Мистраль он послал эсэмэски с одним и тем же текстом: «Мы в больнице Кошен. Всё в порядке. Ждем врача».

Со вчерашнего дня накопилось несколько писем: новые контракты, новые поездки. Он еще ни на одно не ответил. Он задавался вопросом, как справляются Марлоу, Деб и Стефан. Сегодняшний день был сложным для его команды. По плану они должны делать портрет одной молодой сенаторши для журнала «Тайм». Она до сих пор отказывалась фотографироваться в семейном окружении и согласилась, лишь когда ей пообещали Линдена Мальгарда. Фотосессию он планировал заранее, и Марлоу даже побывал у нее, чтобы обследовать дом. Они собирались делать фотографии в большой светлой кухне, вместе с мужем и маленькими детьми. Интересно, она отменила сеанс? Ему даже в голову не пришло поинтересоваться у своего агента. Наверняка в последний момент Рашель наняла другого фотографа. Линден подумал, а как отреагировала сенаторша? Ему следовало бы написать ей, объяснить ситуацию с отцом. Но с этой субботы, когда случился приступ у Поля, Линден не мог сосредоточиться ни на чем другом: он успеет подумать об этом позже. Единственное, что сейчас имело для него значение, – это его тревога, его боль, его любовь к отцу.

Связь с интернетом была медленной и капризной, появлялась и неожиданно исчезала, как луч солнца, который вдруг робко выглядывал из-за туч. Париж оказался парализован. Причем в это состояние он входил постепенно, ничего общего с весьма зрелищным циклоном, который внезапно обрушивается на юг Франции, или, к примеру, с ураганом «Сэнди» в Нью-Йорке в октябре 2012-го, вызвавшим резкий подъем воды. Линден прекрасно помнил об этом, хотя его, жившего в Верхнем Вест-Сайде, это и не затронуло. То, что происходило сейчас, не ошеломляло и не поражало своим размахом, не угрожало ничьей жизни напрямую. Истинный враг – это стоячая вода, которая разрушает все, что под ней оказывается. Если камень еще может сопротивляться, то металл подвергается коррозии, гипс крошится, бумага и дерево гниют. Теперь Линден, как и большинство парижан, знал, что вода уйдет не сразу. Когда же наконец это начнется, она, достигшая наивысшей точки, будет отступать медленно. Последствия окажутся длительными и мучительными. Понадобятся недели, а то и месяцы, чтобы жизнь вошла в нормальное русло. Линден вспомнил того специалиста, который утверждал, что Париж поставят на колени.

Стоя у окна, Линден смотрел на промокший от дождя угрюмый двор. Он получил сообщение от Мистраль, она скоро должна была подойти. Он назвал номер здания и этаж. По непонятным причинам интернет лучше ловил возле окна. Почему он набрал в Гугле имя отца? И принялся смотреть все ссылки и картинки с упоминанием Поля Мальгарда. Были там статьи, которые он уже видел, например, про конференции, симпозиумы и конгрессы, в которых участвовал отец, но он нашел и нечто новое для себя. Он с любопытством прочел, что несколько лет назад в Беркли, в Калифорнии, манифестанты разделись догола, протестуя против уничтожения эвкалиптов, их собирались срубить якобы для того, чтобы уменьшить риск пожаров. Сам Поль не принимал участия в этом крестовом походе, но протестующие уверяли, что действуют под его влиянием и от его имени. Глядя на фотографии голых пузатых манифестантов в обнимку со стволами, Линден не мог сдержать улыбки. Потом он открыл двухминутное видео, озаглавленное «Поль Мальгард в Венозане», включил звук. Кто-то, следуя за Полем по его саду, снимал любительский фильм на смартфон. Изображение скакало, иногда пропадая совсем из-за плохой связи, но так удивительно было слышать голос отца. В ладони мелькали картинки его родного дома, навевая воспоминания. Здесь было все: прозрачность осеннего дня, птичий щебет, массивная громада каменной постройки и голос отца, низкий, не похожий ни на чей другой. «Что говорят деревья? Все. Издавна. С самого моего раннего детства. Я слышал их шепот даже тогда, когда еще не различал голоса родителей. Я ничего не делал для этого специально, просто так получилось». Поль улыбнулся открытой улыбкой, которую Линден видел нечасто и очень любил. «Они сами меня нашли. Они со мной говорили. И говорят по-прежнему. Они рассказывают, что находится у них под корнями, что таится в их густой кроне. Поэтому деревья нужны нам, чтобы мы могли понять мир. Деревья – это живые энциклопедии. Они дают нам все необходимые подсказки». Потом Поля снимали в дендрарии: веселый, загорелый. «Сегодня моя главная тревога – это инсектициды. Ни для кого не секрет, что их применение губительно для пчел. Но возможно, мало кто знает, что оно не менее губительно для деревьев. Использование химикатов, пестицидов, тяжелой техники уничтожает леса. Если мы не начнем действовать прямо сейчас, потом будет поздно. Но деревья никого не интересуют, они есть и есть. Люди их не уважают. Они их воспринимают просто как объекты, которые дают людям кислород и древесину. Они забывают, что ученые сделали невероятные открытия. У деревьев есть память. Они обладают даром предвидения. Они могут усваивать информацию. Могут посылать предупреждения другим деревьям. Нам давно известно, что лес – это сложная система, в которой деревья обмениваются данными друг с другом, заботятся друг о друге. Сегодня мы знаем, что деревья общаются между собой и корнями, и листвой. Деревья могут нам помогать, изменять наш климат, нашу экосистему, а еще они показывают, как встретить будущее. Мы должны учиться у них, должны защищать их, потому что они защищают нас. В этом новом, таком стремительном мире, где все происходит мгновенно, мы разучились ждать. Мы утратили искусство терпения. У деревьев все происходит медленно, они медленно растут, медленно развиваются. Никто не в состоянии по-настоящему понять эту неспешность и осознать, какого почтенного возраста могут достичь деревья. Некоторым из них тысячи лет. В самом деле, деревья – это абсолютная антитеза нашей безумной эпохе скоростей».

Линден вернулся к началу видео. Голос отца он мог слушать бесконечно, ему захотелось запустить ролик с самого начала. Внезапно кто-то хлопнул его по плечу, он обернулся. За его спиной стоял человек лет шестидесяти – умные синие глаза, крупный нос, густые темно-русые волосы. Он представился: профессор Жиль Мажеран. Линдена провели в просторный, ярко освещенный кабинет, выходивший на тот же пасмурный двор. Профессор Мажеран сразу заговорил о деле: эвакуация прошла хорошо, но отец по-прежнему нуждается в уходе и пристальном наблюдении. Процесс будет длинным, и профессор прекрасно представляет себе, какое это испытание для семьи. Как Линдену, вероятно, известно, нарушение мозгового кровообращения, которое произошло у отца, относится к разряду тромботических и возникло в результате закупорки сосуда сгустком крови. Этот сгусток заблокировал кровообращение, которое необходимо было как можно быстрее восстановить. Это называется реваскуляризацией. Однако кровяной сгусток до конца не рассосался и, чтобы его извлечь, возможно, придется прибегнуть к хирургическому вмешательству. Линден покивал головой, все это он читал в интернете. Он знал, что главную опасность для перенесших инсульт представляет второй, более сильный приступ, который может произойти в ближайшие недели. Профессор Мажеран объяснил, что их главная задача как раз в этом и состоит: не допустить второй приступ, лечение предполагает введение антикоагулянтов. Линден спросил, поврежден ли мозг отца, а если да, то обратимо ли это? К чему им следует готовиться? Профессор ответил, что первичное лечение в больнице Помпиду было назначено совершенно правильно, а это, в сочетании с превентивными мерами – самое главное. В этом смысле отцу повезло. Пока еще слишком рано делать долгосрочные прогнозы, предполагать, каковы будут последствия, сможет ли он нормально разговаривать, видеть, двигаться. Голос профессора звучал успокаивающе, но, слушая его, Линден спрашивал себя, сколько раз он уже произносил подобные слова, ободряя встревоженных родственников. Он смотрел на руки врача: уверенные, сильные, способные прочистить артерию, спасая жизнь. Пока профессор говорил, Линден думал о пациентах этой больницы, которые находятся в такой же ситуации, как и его отец. Многим ли удастся выкарабкаться? Имеет ли он право надеяться, что с отцом все будет хорошо? Поблагодарив профессора, он вышел из кабинета и направился к палате номер 17, в которую поместили отца. Он чувствовал невыразимую печаль.

Открыв дверь, Линден встретил ясный, осмысленный взгляд Поля, направленный на него. Вскрикнув от радости, он бросился к кровати и стиснул руку отца. «Папа! Папа!» – это все, что он мог выговорить. Вытирая хлынувшие слезы, он повторял это «папа», словно двухлетний мальчуган. Он знал, что отец его слышит, он читал это в его глазах, чувствовал, как Поль сжимает его руку. Слава богу, они одни, другой кровати в палате не было. Линден наклонился и погладил отцовский лоб, осознавая, что это совсем новый для него жест, ничего подобного он прежде не делал. Но получилось это совершенно естественно, он не чувствовал никакого смущения, и когда Линден заговорил с отцом, слова лились сами собой. Поль в другой больнице, с другими врачами. Эвакуация в итоге прошла хорошо, но это была целая авантюра – покидать затопленную больницу. Он рассказал про неприятный запах плесени, про стеклянный кессон, про шлюпки, про любопытных, которые наблюдали за ними с балконов и из окон. Поль что-нибудь помнит про переезд? Линдену показалось, что отец пошевелил губами, совсем незаметно. Значит, помнит? Поль сжал ему пальцы. Выходит, хотя бы часть пути он был в сознании? Они должны научиться общаться. Может, стоит начать вот с этого: один раз сжал руку – это да, а два раза – значит, нет. Хорошо? Поль сжал ему руку, один раз. Прекрасно! Линден стал рассказывать отцу про наводнение, про те страшные и одновременно завораживающие картинки, которые все время крутили по телевизору, про министров, добирающихся в Национальное собрание на весельных лодках. А после обеда Линден тоже сядет на катер с одной своей приятельницей. Они отправятся в Жавель, там жила Кэнди, сейчас это затопленный квартал города. Ему не терпится и в то же время немного боязно: неизвестно, что он там увидит и что почувствует. Теперь Париж – это неведомая земля, а с наступлением ночи здесь становится совсем жутко, потому что в половине кварталов не горят фонари. Говорят, что некоторые парижане забились в свои квартиры и отказываются выходить, пока не отступит вода, не хотят признавать, что они пленники наводнения, и ситуация будет только ухудшаться. Пожарные находятся в состоянии повышенной готовности в связи с угрозой пожаров из-за аварий на газопроводах и обрывов электросетей – люди стали пользоваться свечами. А еще все беспокоятся о том, что растут цены на свежие продукты и на бакалею и что многим службам города становится все труднее и труднее функционировать. А в какую цену обойдется эта катастрофа, даже трудно себе представить. По телевизору какой-то специалист заявил, что предварительный ущерб оценивается в двадцать миллиардов евро. И еще Линден узнал одну вещь: наводнение 1910 года оказалось менее катастрофичным по своим последствиям хотя бы потому, что сам город тогда был не таким большим и в парижской агломерации проживало лишь два миллиона человек. Еще он заметил, что пострадал не только Париж, пригороды тоже, особенно Исси-ле-Мулино и Ванв, что на юго-западе, они все завалены илом. К счастью, смертельных случаев не было, но пострадали уже тысячи людей, а Сена все продолжает подниматься, и конца этому не видно. Упрекают строительные компании, которые упорно продолжали возводить дома вдоль реки после 1970 года, хотя все уже прекрасно знали, что это затопляемые зоны. По телевизору продолжают твердить, что «берега Сены вне опасности», а жители затопленных квартир негодуют. Он, Линден, видел интервью с человеком, которому пришлось покинуть дом, построенный всего лишь несколько лет назад, сейчас здание практически уничтожено. Если бы кто-нибудь предупредил его, он никогда бы не стал вкладывать все деньги в покупку этого дома. Человек утверждал, что его обманули, он возмущался жадностью мэрии и подрядчиков: они совершенно не думали о людях, их интересовала только прибыль, они удовлетворяли личные или политические амбиции. И все это из-за дождя, – продолжал Линден, кивая на грязное окно, по которому хлестали крупные капли. Со дня их приезда дождь лил не переставая и, судя по всему, прекратится еще не скоро. Он вспомнил, что дома, в Венозане, отец с точностью мог предсказать, когда начнется дождь: по тому, как изменилось направление ветра, как понизилась температура. Отец объяснял ему, как важен дождь, причем не только для деревьев, а вообще для всех растений, для природы. Он подумал, что бы сказал отец сейчас, увидев взбесившуюся Сену, но в этот момент в дверь постучали и вошла Мистраль с перекинутым через руку мокрым плащом. Она засияла от радости, увидев, что дед смотрит на нее осмысленным взглядом. Какой приятный сюрприз! И еще одна приятная новость для них всех: Лоран поправляется, врач очень доволен ее успехами. К концу недели ей станет гораздо лучше. Мистраль протянула Линдену небольшой конверт: в нем была записка от мадам Фанрук, директрисы гостиницы. Поскольку туристы разъехались, у нее имеются свободные номера, и он может выехать из мансарды и занять удобную комнату.

Линден спрятал конверт в карман и принялся наблюдать за Полем и Мистраль. Он почти привык к искривленному рту отца, но звука его голоса ему очень не хватало. И это странно: ведь дома было слышно только мать, именно ее голос раздавался из дальней комнаты, доносился из глубины сада; возвращаясь из школы, он слышал, как она разговаривает по телефону с сестрой, родственниками или какой-нибудь приятельницей. Она щебетала с Тильей, шутила, напевала сентиментальную песенку.

Внезапно Линден осознал: голоса отца ему недоставало всегда.

* * *

В Пятнадцатом округе граница между сушей и затопленной зоной проходила по площади Камброн. Линия наземного метро, шестая, не работала. Над городом кружил вертолет. Добравшись пешком от Монпарнаса, Линден увидел, что повернуть на улицы Камброн, Фремикур и Ла Круа-Нивер нельзя ни пешком, ни на машине, там стояли полицейские кордоны. Войти в квартал могли только люди, там живущие, предъявив удостоверение личности. Было только два часа дня, но набухшее небо казалось темно-серым, как будто уже наступила ночь. Линден поискал глазами Ориэль. Она стояла возле полицейских с каким-то человеком лет тридцати, у обоих на правых рукавах красные повязки. Линдена представили Матье, служащему мэрии, он был членом комитета по урегулированию кризисной ситуации.

«Вообще-то, в эту зону никого не пропускают, – сказал он Линдену, протягивая красную нарукавную повязку и бейдж. – Я в вашем деле не разбираюсь, но вам это стоит увидеть. Просто невероятно». Они пошли по улице Фремикур, где воды еще не было, народу не было тоже. Матье объяснил, что катер ждет их на проспекте Эмиля Золя, это минут десять пешком. Работники мэрии совместно с армейскими подразделениями каждый час осуществляют обходы пострадавших зон, выявляя социально незащищенных лиц: больных или пожилых людей. Матье говорил, не останавливаясь, бурно жестикулируя. Это тяжелый труд, и конца ему не видно. Он никогда в жизни так не уставал, но что значит его усталость в сравнении с несчастьями, постигшими местных жителей. У него было выразительное лицо с острым подбородком, светло-зеленые глаза, взъерошенные рыжеватые волосы. Ориэль спросила, как прошел переезд отца в другую больницу, и Линден рассказал во всех подробностях. Матье удивленно поднял брови: все так беспокоились из-за этой эвакуации, он рад, что все прошло хорошо. Потом, понизив голос, хотя вокруг не было ни души, он признался, что с тех пор, как река вышла из берегов, между властями началась такая грызня. Мэрия, префект, президент – вы не представляете, как все переругались. Вообще-то, не следовало им это рассказывать, но ему надо как-то выговориться. Можно подумать, никто не мог предположить, как все обернется, все просто боялись смотреть правде в глаза. Даже у них, в муниципалитете, многие почему-то считали, что с Сеной проблем не будет, у них, дескать, все под контролем и благодаря современным технологиям ее смогут легко обуздать. Они до последнего отказывались признавать страшную реальность. А теперь, – продолжал Матье по-прежнему шепотом, – многие чувствуют себя виноватыми, а другие считают, что администрация запаздывает с решениями, вот как, например, с больницей Помпиду – полный провал. И в довершение всего их собственные кабинеты на первом этаже мэрии тоже будут сегодня эвакуированы из-за подъема воды. Никто такого не предвидел, и чем бессмысленно суетиться там, перетаскивая вещи, он предпочитает находиться здесь, под дождем, тут от него хоть какая-то польза.

Так они дошли до перекрестка улицы Лурмель и проспекта Эмиля Золя, где длинные языки воды уже лизали мостовые. Под моросящим дождем ждали катера. Надстроенные деревянные тротуары, протянувшиеся по обеим сторонам улицы Лурмель, выступали из воды всего на несколько сантиметров. Поднявшись на борт катера, Линден поздоровался с Моникой и Франком, они тоже были служащими мэрии, членами антикризисного комитета. Из скромного холщового чехла он вытащил «лейку» и на какое-то мгновение пожалел о своем навороченном «кэноне» с набором объективов; без них он чувствовал себя безоружным и уязвимым, но, в конце концов, это же непредвиденная ситуация, а «лейка» никогда его не подводила. То, что ему предстояло делать сейчас, не походило на его обычную работу, здесь все будет по-другому. Ему предстоит вновь оказаться в шкуре молодого безвестного фотографа, каким он был когда-то давно, того, кто старался передать настроение и не слишком беспокоился о плохой освещенности или неудачном ракурсе. Картина, которую он наблюдал при посадке в катер, так отличалась от изображений наводнения 1910 года: парижане в сюртуках и цилиндрах, длинных юбках и капорах. Те черно-белые фотографии воспроизводили некую эстетику катастрофы, но в том, что он видел сейчас, никакой красоты не было. В мутной воде болтался мусор и обломки, а растерянные пешеходы, бредущие по мосткам с чемоданами, сумками и даже предметами мебели, выглядели отнюдь не элегантно. Сена доходила до середины дверей зданий, и военные в непромокаемых комбинезонах барахтались по пояс в воде. Потрясение оказалось еще сильнее оттого, что это был Париж его юности, который он знал как свои пять пальцев. Все магазины закрыты, металлические ставни уходили в воду. К фасадам были прислонены лестницы, и Линден увидел, как через окна жильцам передают бутылки с водой, а с верхних этажей выглядывают перепуганные лица. Сколько же людей оказались вот так заблокированы в своих жилищах? Волонтеры Красного Креста бесстрашно балансировали на импровизированных подмостках, держа корзины с едой, окликая жильцов, запертых в квартирах. Мусорщики в зеленых комбинезонах, проплывая на длинных лодках, вылавливали из воды и громоздили на борт горы отбросов. И еще одна необычная деталь, которую не могли передать старые фотографии: тошнотворный запах гниения. Маслянистая и вязкая желтоватая жидкость, вырвавшаяся из лопнувших канализационных труб, испускала зловонные миазмы. Чтобы защититься от вони, Линден обмотал низ лица шарфом. Он тщательно отбирал каждый кадр: девушка карабкается по приставной лестнице с рюкзаком, набитым продуктами, а из окна за ее продвижением наблюдают родители, протянув руки; пожилая дама стоит на деревянном настиле, держа в одной руке дырявый зонтик, а другой прижимая к себе маленькую перепуганную собачонку. Хорошо знакомое ему симпатичное кафе на углу улиц Лурмель и Жавель решило держаться до последнего: хозяева из досок и бочек соорудили что-то вроде плавучего дока, поставили столы и стулья под большими зонтами. Линден сфотографировал тепло укутанную пару: они с видимым удовольствием пили вино из бокалов и при виде катера помахали рукой.

Больше всего Линдена поразила тишина: ни гула автомобильных моторов, ни рычанья автобусов, ни вскриков клаксонов, лишь шум дождя и плеск воды. Время от времени катер останавливался, чтобы члены спасательной команды могли переговорить с коллегами или жителями окрестных домов, которые ждали помощи или просто хотели услышать новости. Сбоку раздался плеск весел: их перегнала лодка с журналистами и фотографами. Линден встретился взглядом с одной женщиной на борту, и, узнав его, она раскрыла рот от изумления. Она быстро его сфотографировала висевшим у нее на шее фотоаппаратом и улыбнулась, подняв вверх большой палец. С третьего этажа здания их окликнула дама, и Моника завязала с ней разговор. Женщина не спала уже с воскресенья, с тех пор, как поднялась вода; у мужа острый приступ ревматизма, но покидать квартиру он отказывается, хотя с появлением крыс все стало еще хуже. Да-да, здание заполонили крысы, они поднялись из затопленных подвалов. Это ад, сущий ад, – ворчала она. Моника и Франк пытались ее убедить отправиться вместе с мужем во временное убежище, где нет никаких крыс, где им будет тепло и сухо, но женщина даже слышать об этом не хотела. Она боялась, что ее обворуют, оба предпочитали терпеть дискомфорт, но не покидать квартиру. Когда спасатели отплыли, передав женщине хлеб, батарейки и другие вещи, Франк объяснил, что с таким поведением они встречаются постоянно: люди отказываются переезжать, они не хотят понимать, что это еще отнюдь не конец, что вода будет прибывать и дальше. У них нет больше ни телевидения, ни интернета, только радио, но предупреждения и призывы, которые без конца передают по всем станциям, безрезультатны. Единственное, что могут сделать муниципалы для этих упрямцев, – ежедневно снабжать их провизией.

Когда катер свернул с улицы Жавель на улицу Сен-Шарль, перед Линденом выросло большое здание из красного кирпича, то самое, в котором он жил три года. После смерти Кэндис он сюда не возвращался. У него защемило сердце, когда он увидел все эти запертые, с заколоченными окнами магазины, супермаркет, химчистку, аптеку, японский ресторанчик. А цветочная лавка и греческий магазинчик были опустошены паводком или разграблены. Линден помнил, какой оживленной и многолюдной была эта улица в рыночные дни, когда приходилось буквально проталкиваться по тротуару сквозь плотную толпу. Сейчас не было ни толпы, ни тротуаров, только грязь, тишина и плеск воды. Казалось, картины прошлого и настоящего несовместимы. Это был его бывший квартал, такой неузнаваемый и в то же время такой родной. Линден поднял голову и увидел балкон седьмого этажа, сердце забилось так, что стало трудно дышать. Ему хотелось отвести взгляд, но он заставил себя смотреть. Именно отсюда упала его тетка 6 июня 2012 года, в полдень. Тилья рассказала ему, что продавщица из магазина женской одежды, что на противоположной стороне улицы, видела, как Кэндис довольно долго стояла там, а потом перешагнула через перила и упала головой вниз, раскинув руки. Как ангел, – сказала та женщина. Трагический гордый ангел. Еще она сказала, что никогда не забудет звук, с каким тело разбилось о мостовую, упав прямо перед булочной, где Линден обычно покупал им к завтраку круассаны. «Скорая» приехала быстро, но было уже слишком поздно. Кэндис умерла сразу. Катер чуть задержался у того самого места, куда она упала. Моника и Франк заговорили с владельцем булочной, которого Линден не узнал, должно быть, собственник поменялся. Тот хотел знать, когда будет выплачена страховка. Они все проявили достаточно терпения, но дождь все не кончается, а если Сена так и будет подниматься, что с ними станет?

– Все в порядке, Линден? – внезапно забеспокоилась Ориэль, положив ему руку на плечо.

Струи дождя на его щеках смешались со слезами. В другой раз, в другие времена, он бы просто сбросил ее руку с плеча, он бы ответил, что да, все в порядке, все просто прекрасно, и продолжал бы фотографировать. Но сейчас нервы были на пределе, он не мог сдерживать волнение. Он вновь поднял глаза вверх, и ему показалось, что он видит Кэндис. Он пытался найти нужные слова. Здесь моя тетя выбросилась с балкона. Какая страшная фраза, произнести ее было просто физически невозможно, он лишь молча плакал, прижав к груди свою «лейку». Он даже не мог представить себе, как трудно будет сюда вернуться, он ведь никогда не рассказывал о смерти Кэнди, никогда и никому, даже Саше. Потрясение, вызванное этой смертью, так и не прошло, с годами не становилось легче. Теперь он смог пробормотать что-то вроде: я здесь когда-то жил со своей американской тетей. Ориэль сжала его руку холодными пальцами, и Линден не сомневался, что она все понимает, она догадалась, почему ему так горько. Катер доплыл до квартала Богренель, полностью затопленного водой. Огромный торговый центр казался пустынным и мрачным, его охраняли водные патрули. Пики обезлюдевших небоскребов квартала Фрон-де-Сен торчали среди тяжелых серых туч.

Ориэль негромко сказала, что ее друг погиб при теракте в ноябре 2015-го, это было на улице Алибер, в Десятом округе. Он ужинал с друзьями в кафе, которое выбрали своей целью террористы, тогда погибло четырнадцать человек. Она встречалась с ним полгода, они были влюблены и счастливы. В тот вечер, погрузивший всю Францию в глубокий траур, Ориэль осталась с матерью, у той была грыжа межпозвоночного диска, она не могла пошевелиться. Ориэль хотела поужинать с нею, а потом встретиться с другом. Когда в половине одиннадцатого она собиралась выходить из дома, телепередачу, которую смотрела мать, прервали срочные новости, и диктор сообщил о серии взрывов по всему Парижу. Тогда, в той неразберихе и всеобщей панике, было совершенно невозможно добраться до другого конца города: везде пробки, вой сирен в ночи, а жителям приказали оставаться дома. Она пыталась дозвониться до самого утра, но мобильный друга не отвечал. И только через два дня, наполненных неведением и тревогой, ей позвонили его родители, которых до этого она видела раза два, и сообщили, что опознали тело сына. Как ни странно, но рассказ подруги и этот жалкий вид его бывшего квартала немного облегчили боль Линдена. Ему удалось немного прийти в себя, он сказал Ориэль, что потрясен этой историей и ему очень жаль. Она добавила, что так и не ходила на улицу Алибер и никогда туда не пойдет. Не положила на место трагедии цветы, не поставила свечку, как делали тысячи парижан. Зато в первую годовщину трагедии принесла букет роз к залу «Батаклан», где той же кровавой ночью 13 ноября погибли более восьмидесяти человек. Так она почтила память всех жертв и своего любимого человека.

Вернувшись к площади Камброн, теперь уже пешком, Линден и Ориэль вошли в кафе на проспекте Ла Мотт-Пике. Как приятно было опять оказаться в тепле и сухости, далеко от злополучного квартала Жавель. Они заказали чай и горячий шоколад, потом Ориэль попросила: «Расскажи мне о тете Кэнди».

Кэндис не просто понимала его с полуслова, еще когда он был совсем маленький, она его чувствовала. Она была ему ближе, чем мать. Может быть, поэтому Линден довольно рано стал ощущать некую враждебность Лоран по отношению к сестре. Нет, вслух она об этом никогда не говорила, но скрыть было невозможно; отношения обострились еще больше, когда в своей гомосексуальности он признался Кэнди раньше, чем матери. Когда Кэнди покончила с собой, Линден находился в Токио. Он сделал все, чтобы приехать как можно скорее, но все равно не успел на кремацию. И до сих пор не мог себе этого простить. В письме, оставленном на кухонном столе, Кэнди ничего не объясняла, она просто давала инструкции: ее нужно кремировать и никакой мессы. И ничего о причинах своего поступка. Но Линден знал, почему она покончила с собой. Все дело было в том мужчине, Ж. Г., которого она ждала много лет, который все обещал, но не делал ничего, и который в конце концов женился на молодой женщине. Кэнди продолжала с ним видеться после его женитьбы. Она призналась Линдену, что это сильнее ее, она любит Ж. Г., он ей нужен. Они встречались в гостиницах, ужинали, и это было ужасно унизительно. Линден ненавидел этого неведомого Ж. Г., которого даже не знал в лицо. Он помнил, что тот звонил поздно вечером, и они разговаривали часами. Кэнди была больна им. Что в нем было такого особенного? – задавался вопросом Линден. Что она в нем видела? Кэнди была замечательной, заслуживала большего, чем этот жалкий тип. Линден рассказал Ориэль о нелепом соперничестве между Кэндис и Лоран. Он, конечно, понимал, насколько они близки, как любят друг друга, но соперничество тем не менее существовало и проявлялось буквально во всем. И хотя ему казалось, что в большей степени в этом была вина матери, он не мог догадаться почему; может, причину следовало искать в их детстве, в их родителях, в их ранних годах, проведенных в Бруклине. Лоран недоставало уравновешенности и тактичности Кэнди, она была более резкой и прямолинейной. Интеллектуальность Кэнди раздражала Лоран. Внешне обе они были очаровательны, но Кэнди казалась более тонкой, изящной, зато в Лоран, как говорили, было больше чувственности. Тети ему не хватало. Ему всегда ее не хватало, с того самого июньского дня. А сейчас, когда они проплывали мимо улицы де л’Эглиз, боль вдруг сделалась еще острее. Увидев балкон, с которого она бросилась, он почувствовал приступ тошноты. Что толкнуло ее к самоубийству? Он в подробностях представлял себе ее последний день, и эти подробности мучили его. Он видел, как она одевается тем утром, как выбирает одежду. Ему рассказали, что на ней было светло-розовое платье. Почему именно это? Оно что-то значило для нее? Может, оно особенно нравилось Ж. Г.? Надевая его, она уже знала, что сегодня умрет? 6 июня 2012 года, среда. Что означала эта дата? Она имела какой-то особый смысл для Ж. Г., для нее самой? Он думал об этой дате тысячу раз. Как его мать, как дед с бабушкой, Фицджеральд и Марта Винтер, он обратил внимание, что это «День Д» – 6 июня – годовщина высадки союзных войск в Нормандии, но при чем здесь это? При чем здесь Вторая мировая война? Лоран считала, что дата выбрана случайно, Кэнди просто встала, просто подошла к балкону, просто прыгнула вниз. Летом по вечерам они часто сидели на балконе, он и Кэнди, пили шардоне и смотрели на алеющее небо. В солнечные дни Кэнди вешала сушиться белье на балкон, несмотря на возмущение владельца квартиры. А что стало с Мадемуазель, ее последней кошечкой? Линден разделял любовь тети к кошкам, он очень любил Кекса, который дожил до почтенного пятнадцатилетнего возраста. Двух котов племянника, Моку и Лепорелло, Кэнди не знала, они с Сашей взяли их, когда тетя уже умерла. В июне 2012-го Мадемуазель исполнилось всего шесть месяцев, это была игривая черно-белая кошечка с зелеными глазами. Когда он звонил тете по скайпу, ему было так приятно видеть, как Мадемуазель скачет по комнате, а Кэнди хохочет над ее проделками. Наверное, Кэндис вышла на балкон без Мадемуазель. Закрыла в комнате? Кэнди всегда следила за безопасностью своих кошек и разговаривала с ними, как с людьми. Что она сказала Мадемуазель в тот роковой день? Он так и не узнал, кто потом взял кошку. Когда в 2000 году девятнадцатилетний Линден из тетиной квартиры переехал на улицу Сент-Антуан в крошечную комнатушку под самой крышей, ему очень не хватало Кэнди. Эта микроскопическая квартирка стала первой свидетельницей его однообразной – и отныне одинокой – жизни. Особенной тяжелым оказался первый год: зимой там стоял ледяной холод, а летом было невероятно душно. Раз в две недели он ужинал на улице де л’Эглиз, и каждый раз, когда он приходил, Кэнди приглашала каких-нибудь интересных людей. Она превосходно готовила, и Линдену в его новой квартире очень не хватало ее кулинарных шедевров. Друзей у нее было много, но он знал, что в глубине души она очень одинока. Она мечтала о семье – муж, дети, дом: все, что имелось у ее сестры, но не было у нее. Линден был уверен, что убило ее именно одиночество, эти одинокие ночи, которые она могла бы провести с кем-то, кого любила и кто тоже любил ее. Ее родители так и не оправились после смерти дочери, они сразу как-то заметно состарились и потеряли интерес к жизни. Фицджеральд скончался в 2013-м, а Марта последовала за ним год спустя. Когда в июне 2012-го Линден вернулся в Париж, его встретили Тилья и Мистраль, буквально раздавленные горем, смертельно уставшие от того, что пришлось им пережить в эти последние дни. Они просмотрели все вещи Кэнди, передали ему много фотографий, книг и писем. Разобрали мебель: часть выставили на продажу, часть отправили в Венозан, они встречались с преподавателями и студентами университета, где преподавала Кэнди, в общем, сделали все, что можно. Вернувшись в Нью-Йорк, Линден довольно долго, месяц или два, не мог набраться смелости и открыть большой конверт. Почерк Кэндис походил на почерк матери, неразборчивый, с косыми буквами, но Линдену удалось все разобрать. В одном из писем, от сентября 2005 года, она говорила об уик-энде, проведенном на Луаре вместе с Ж. Г., и тогда же назвала его не инициалами, а полным именем: Жан-Грегуар. И Линден вспомнил его фамилию, длинную и несуразную: Флерзак-Ратиньи, зато ее оказалось легко найти в интернете. Он довольно быстро получил интересующую его информацию: Ж. Г. жил в пригороде Парижа, у него было четверо детей от десяти до шестнадцати лет. Худой, аккуратный, темноволосый, наверное, двадцать лет назад, когда Кэндис с ним познакомилась, он был очень красив. Как и где они встретились? Линден точно не помнил: кажется, на каком-то празднике. Ж. Г. работал в типографии, которая принадлежала его семье, и сейчас был на пенсии. Получить его адрес оказалось легко. Даже слишком легко, как помнил Линден.

Кафе, в котором они сидели с Ориэль, теперь наполнилось людьми, сюда приходили укрыться от холода и дождя, зарядить телефон. Это было веселенькое заведение с интерьером, выдержанным в разных оттенках желтого, сновали проворные официанты, ловко удерживая на весу тяжело груженные подносы. Ориэль заказала по бокалу совиньона. Расскажи, что было дальше. Ей и вправду было интересно. Он все-таки позвонил этому ужасному человеку? Линден улыбнулся.

– Перестань так улыбаться, – прошипела Ориэль. – Ты слишком сексуален.

Линдену хотелось сказать, как хорошо ему здесь с ней, как он рад, что может поговорить. Он откровенничал уже минут двадцать и чувствовал, как, несмотря на усталость, навалившуюся на него после этого столь богатого событиями дня, и мучительные воспоминания о самоубийстве Кэнди, с его плеч сваливается тяжелый груз. Он вытащил из чехла «лейку» и направил на Ориэль. Он часто так делал, когда не мог подобрать слов, фотоаппарат перед лицом был чем-то вроде щита. Она замахала руками, изображая то ли недовольство, то ли смущение, потом угомонилась и посмотрела ему прямо в глаза. Он сделал несколько снимков, пытаясь уловить сияние ее серых глаз. Когда он убрал аппарат, она завладела его рукой и пальцем стала щекотать ладонь, не сводя с него глаз. Ни в ее взгляде, ни в жесте не было никакой двусмысленности. Он не стал убирать руку. Она спросила, он в кого-нибудь влюблен сейчас? Да, в Сашу. Она пожала плечами, вполголоса повторила имя. Саша – это мужчина? Он кивнул, да, Саша – это мужчина, он встретил его пять лет назад, и сейчас они вместе живут в Сан-Франциско. Он замолчал, ожидая других вопросов, и приготовился на них отвечать. Но других не было. Ориэль убрала руку и мелкими глотками пила вино. Какое-то время она молчала, и в этом молчании не было никакой неловкости. Потом сказала: «Расскажи мне про этого Жана-Грегуара-Как-Там-Его».

Линден позвонил этому Ж. Г. через два месяца после самоубийства Кэндис, и тот сам снял трубку. В Нью-Йорке был полдень, а во Франции уже вечер. Линден сразу сообщил, что он племянник Кэндис Винтер. Ж. Г. был явно удивлен, но неприязни не выказал, просто осторожно осведомился, чего Линден хочет. Чего он хочет? Он хочет знать, известно ли господину Флерзаку-Ратиньи – вот имечко-то, Ориэль прыснула – о смерти Кэндис Винтер. На том конце трубки повисло молчание, потом собеседник закашлялся, словно прочищая горло. Да, ему известно. Это и в самом деле очень печально. Тон голоса Ж. Г., какой-то натянутый и неестественный, Линдену не понравился. Он поинтересовался, дома ли мадам Флерзак-Ратиньи, слышит ли она сейчас мужа и вообще, в курсе ли, что последние двадцать лет у него была любовная связь с очаровательной американкой. Тем же странным тоном Ж. Г. поинтересовался, может ли он перезвонить Линдену. Линден дал ему номер своего мобильного, уверенный, что больше никогда не услышит про этого человека, но, к большому удивлению Линдена, через три часа Ж. Г. ему и в самом деле перезвонил. Теперь голос был совсем другим. Он потрясен смертью Кэндис. Как он о ней узнал? Ж. Г. снова откашлялся. Ну так Кэндис ему написала и сообщила, что собирается покончить с собой. Письмо он получил на следующий день после ее смерти. Для него это был ужасный удар, но он не мог обнаружить свое горе из-за… из-за жены. Она ни о чем не подозревала. Ему было очень плохо, он чувствовал себя виноватым. И знал, что эта боль и чувство вины останутся с ним до конца его дней. Это его крест. И еще, Линден может думать об этом все, что угодно, это не имеет никакого значения, но он должен знать: он любил Кэндис. Любил, как никогда не любил ни одну женщину. И, не добавив больше ни слова, Ж. Г. повесил трубку.

Линден замолчал. И сразу стали слышны голоса людей. В глазах у Ориэль стояли слезы.

* * *

Линден долго стоял под душем, наслаждаясь горячей водой. Он все время думал о людях, которых видел сегодня, людях, запертых в своих холодных сырых квартирах. За эти дни, проведенные в Париже, с него словно заживо содрали кожу, обнажив старые раны и нанеся новые. Он был опустошен и подавлен. Одеваясь, он пытался взять себя в руки, но воспоминания этого дня преследовали его: отец в больнице, мучительный рассказ Тильи, балкон седьмого этажа, откуда выбросилась Кэнди. Может, эти образы встают перед ним так четко потому, что он фотограф? Как их стереть? Он заставил себя думать о доме в Сан-Франциско: светло-голубые стены, аромат благовоний, напоминающий о рынке в Марракеше, Лепорелло нежится на солнце, Мока играет с собственным хвостом, как собачонка. Воспоминания о кошках немного успокоили его, он представлял себе их шелковистую шерсть, довольное мурлыканье, беготню по крутой лестнице. А еще он видел Сашу: на кухне, с волосами, собранными на затылке в хвост, в шортах и футболке, в драном переднике, привезенном из Неаполя, который он все отказывался выбросить, он колдует над каким-то аппетитным блюдом, а в комнате на всю мощь гремит опера – «Турандот» или «Лючия ди Ламмермур». Изначально это был Сашин дом, к тому моменту, как они встретились, он жил там уже довольно давно. Линден бывал в Сан-Франциско и раньше, а теперь он понимал, что нигде больше жить бы не смог. Этот город он полюбил сразу. После Парижа и Нью-Йорка деревенский житель, каким он оставался в душе, нашел наконец родную гавань. Возможно, ему нравился вид на океан, розовые отблески заката, пустынные пространства, ботанические сады. Здесь, в этом городе, как ни странно, главной была природа, как и в его родных краях. Ледяной шквалистый ветер напоминал мистраль, свирепствующий в долине Венозана. Его не раздражал туман, неожиданные ливни, постоянная сырость. Ему нравился металлический грохот трамвая. Он не уставал любоваться на Золотые Ворота, и каждый раз у него захватывало дух, когда он смотрел на обрывистые улочки Рашен-Хилла. Даже недостатки Сан-Франциско, о которых так любят говорить – нехватка места для парковки, явственный запах мочи у залива, вытеснение среднего класса на городские окраины и безумная дороговизна жилища в центре, отчего многие считали, что душа города выхолощена, – его ничуть не смущали. В сущности, главным достоинством Сан-Франциско было то, что он жил там с Сашей. Человека, которого он любил, ему нравилось представлять подростком, гуляющим по этим самым холмам. Саша вырос в соседнем квартале, на Либерти-стрит, где до сих пор жили его родители. Линден познакомился с Сашиными соседями: миссис Лестер, кокетливой пожилой дамой, желавшей, чтобы ее звали Зельда, семейством Лейн родом из Упсалы, которое каждый год в июне приглашало их на праздник летнего солнцестояния – шведская традиция отмечать середину лета весельем с буйными танцами. Охваченный радостью и желанием, он смотрел, как Саша скачет вокруг высокого деревянного шеста, украшенного лентами и цветами. До сих пор он никогда не жил с мужчиной, ему никогда этого не хотелось, он слишком дорожил своей независимостью. Все изменилось, когда Саша предложил жить вместе. Маленький синий домик в окрестностях Сан-Франциско, Ное-Вэлли, стал их пристанищем. Это было довольно несуразное трехэтажное строение в эдвардианском стиле с фронтонами и односкатными слуховыми окнами, со сводчатым потолком в комнате верхнего этажа, оштукатуренными стенами и старинными каминами. Окна выходили на запад и на юг, поэтому солнце в них светило всегда.

Отныне тусклые краски Парижа остались лишь в воспоминаниях, теперь по воскресеньям Линден ходил в Долорес-парк, где Саша метал диск с мальчишками. Каждый раз, когда небо прояснялось, в парк они ходили обязательно, там он мог держать Сашу за руку и даже целовать его, никого это не смущало. На аллеях и мягких лужайках кипела жизнь: люди загорали или просто дремали на подстилках, играли в футбол и теннис. Кто-то репетировал танцевальные движения, кто-то крутил хула-хуп. Линден чувствовал себя в водовороте жизни и не уставал от этой праздничной суеты: постоянные пикники, оглушительная музыка, ароматы сигарет с травкой и хот-догов, витающие среди деревьев. Никогда еще ему так сильно не хотелось оказаться у себя дома, рядом с Сашей. Если бы только существовала такая волшебная кнопка, о которой он мечтал еще в детстве, чтобы можно было в мгновение ока перенестись, куда хочешь. Но Линден прекрасно понимал, что не может сбежать отсюда, скинуть с себя этот груз. Сейчас его место здесь, он должен объединить семью. Но ведь никто не может помешать ему мечтать, вообразить, что он далеко отсюда, в доме на Элизабет-стрит.

Его мечтания прервал звук пришедшей эсэмэски. Саша писал: «Даже не могу представить, что тебе сейчас приходится испытывать. Твоя фотография в Твиттере – это просто сюр! Как отец? Целую».

Ничего не понимая, Линден вошел в Твиттер, чего не делал уже довольно давно. Вот он на катере: шарф, натянутый до самых глаз, мокрые волосы, в руках верная «лейка». Прямо военная фотография, она так выразительно передает отчаяние и трагедию. Его сняли с другого катера, где были журналисты, а потом перепостили сотни раз: Известный франко-американский фотограф #ЛинденМальгард#наводнение#Париж#Жавель.

Он не успел ответить Саше, в дверь постучали. В коридоре стояла мать, закутанная в шаль, лицо было бледным и осунувшимся, но держалась она прямо и улыбалась. Теперь, когда она немного пришла в себя, пусть Линден расскажет ей все про Поля, не надо ничего скрывать. Они вошли в номер; усадив мать на стул, Линден примостился на кровати и принялся рассказывать. Он не упомянул про перекошенное лицо Поля, зато в подробностях изобразил, как отец с ним общался, сжимая руку, как светились его глаза. Описывая эвакуацию из больницы Помпиду в Кошен, он понял, что мать, с воскресенья прикованная к постели, почти ничего не знает о наводнении. С застывшим от ужаса лицом она слушала про затопленные водой улицы. Линден старался по возможности ободрить ее: профессор Мажеран в высшей степени компетентный специалист, Поль в стабильном состоянии, но им всем нужно набраться терпения. Лоран задавала вопросы почти обычным голосом, разве что немного слабым. Она больше не улыбалась и казалась подавленной. Эта поездка была ее идеей, и вон как оно все обернулось. Она чувствовала себя виноватой. Линден постарался ободрить ее, убедить, что она здесь совершенно ни при чем, но мать казалась лишь тенью самой себя. Ему хотелось, чтобы Тилья и Мистраль сейчас были здесь. Как Лоран себя чувствует? Медсестра сегодня приходила? Сколько дней ей еще нужно принимать антибиотики? Лоран прекрасно понимала, что сын пытается ее отвлечь, и иронично качала головой. Да, ей гораздо лучше. Она собиралась еще что-то добавить, но вдруг передумала. Прижала к щекам ладони и тяжело вздохнула. Этот жест напомнил ему Кэнди. Линдену не хотелось рассказывать ей о сегодняшней поездке, о тяжелых воспоминаниях, которые нахлынули на него. Может, когда-нибудь потом он поговорит с матерью, но не сейчас. Лоран встала, взъерошила ему волосы, как когда-то в детстве. Да, кстати, есть одна проблема: Колин внизу. И жестами изобразила – пьяный. Тилья говорить с ним отказывается.

Когда Линден спустился в холл, Колин валялся на диване. Челюсть выдвинута вперед, как у неандертальца, мятый, заляпанный чем-то костюм, растрепанные волосы. Заметив Линдена, он сделал попытку поприветствовать его дрожащей рукой. Запах алкоголя ощущался даже на расстоянии нескольких метров. Потом Колин заговорил: Линден знает, что его сестрица-идиотка даже не соблаговолила спуститься? Она не желает ужинать с мужем, смешно, да? Сидит со своей дочерью в номере и дуется. Что одна кретинка, что другая. Да и плевать. Осточертели ему эти зануды. Колин уже кричал. Сыт по горло он этими Мальгардами, суки надменные. Он для них рылом не вышел, да? Черт, и с самого начала так, сразу, когда он женился на Тилье. Они все делали для того, чтобы он чувствовал себя ничтожеством. Девушка-портье, вынужденная присутствовать при этой сцене, испытывала неловкость. Линден был уже на грани, его душил гнев. Несколько раз глубоко вздохнув, он, изо всех сил пытаясь сдерживаться, сказал, что Колину следует уехать, Тилья не хочет видеть его в таком состоянии, Лоран тем более. Пусть возвращается к своим приятелям и там трезвеет. Такси вызвать? Презрительно выпятив губу, Колин орал: что? уезжать? Да пусть Линден заткнется. Кто он такой, чтобы ему приказывать? С какой стати ему уезжать? Он будет делать то, что ему нравится, и пусть эта дебелая идиотка, его жена, сама выйдет и все ему скажет в глаза. А он тоже выскажет все, что думает, про эту долбаную семейку Мальгард. Черт побери, он приперся из Лондона ради нее, ради ее папаши, и где благодарность? Пусть они сами убираются! Он не боится Линдена. Бояться еще всяких педиков! Да кто их вообще боится?

Одним прыжком Линден подскочил к Колину и грубо схватил за ворот, стащив с дивана. Колин веселился: надо же, Линден изображает крутого! Кто там у них в паре за мужчину? Лично его это совсем не возбуждает. Пусть уберет свои грязные лапы. Линден за воротник дотащил своего зятя до двери. Тот был крупнее и тяжелее его, но ярость придавала Линдену сил.

– Черт побери, да что ты делаешь? – прокричала ему прямо в ухо Тилья.

Нет, в самом деле, что тут происходит? Да просто вышвыриваю твоего мужа к чертовой матери – то и происходит, пусть полежит в канаве, ему там самое место, пусть его дождик помочит, может, у него в голове и прояснится. Не ослабляя хватки, он тащил Колина на улицу, а Тилья висела у него на руке. За порогом было темно и сыро, струи дождя заливали тротуары и редких прохожих. Колин бормотал что-то нечленораздельное, но Линден велел ему заткнуться. Тилья никогда прежде не видела брата в таком состоянии, она смотрела на него с изумлением и страхом: его лицо было перекошено, черные глаза пылали гневом. Прислонив Колина к стене, он грубо поднял его голову за подбородок, чтобы зять, несмотря на дождь, хорошенько рассмотрел его лицо. Он заговорил, произнося слова четко и медленно, словно Колин был несмышленым ребенком. Смотри, все очень просто: сейчас ты вернешься к друзьям в квартал Терн, и не высовывайся оттуда. Если попробуешь опять появиться здесь, да еще и в пьяном виде, то пожалеешь. И тут – как специально – из-за угла показалось такси. Линден поднял руку. Когда он открыл дверцу и попытался погрузить зятя в машину, Колин не удержался на ногах и сел задом прямо на мокрый тротуар, совсем как в фильмах Чаплина. Понадобилось добрых пять минут, чтобы с помощью Тильи поднять его на ноги и усадить на заднее сидение. Машины, которым такси перегородило дорогу, начали нетерпеливо сигналить. Шофер заявил, что категорически отказывается везти пассажира в таком состоянии. Порывшись в кармане, Тилья протянула таксисту пятьдесят евро, гораздо больше, чем причиталось за поездку. Тот перестал возмущаться и согласился. Поскольку сказать адрес друзей Колин не мог, Тилья попросила водителя высадить мужа у станции метро «Терн», оттуда он уж как-нибудь доберется. Они смотрели, как такси скрывается за завесой дождя, потом повернулись друг к другу. Линден все еще не мог успокоиться. Очевидно, пить Колин начал с самого утра. Она не захотела его видеть, а он разозлился. Да, она была с ним груба, но ее тоже можно понять. Она что, должна закрывать глаза на его пьянки? Как он вообще посмел появиться в таком состоянии? Хорошо хоть мать не видела. И еще упал! Мог пораниться. Передразнивая его, она стала заваливаться назад, и Линден подхватил ее.

И внезапно – словно прорвалось напряжение даже не этих последних минут, а последних дней – их охватил безудержный, неукротимый смех, совсем как в детстве. Они хохотали, согнувшись пополам, хохотали до боли в животе, не обращая внимания на холод и дождь. Бедный Колин! Вот это грохнулся! Надо было видеть! Жалко, что не удалось заснять. Они смеялись так громко, что прохожие стали поглядывать на них с улыбкой. Воинственный пыл Линдена угас, будто смех прогнал все тревоги, такой радости он не чувствовал уже давно. Брат и сестра стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу. «Я тебя люблю, парень», – прошептала Тилья. «Я тебя люблю, детка».

Они сказали друг другу эти слова впервые в жизни.

Шесть

Когда среди дерев стою один в лесу,

Я знаю, что они утешат и спасут.

Я скроюсь среди них иль возвращусь в себя,

Они меня хранят, заботясь и любя.

Виктор Гюго. Деревьям

Я стоял, спрятавшись за самым толстым деревом. Я думал, что Сюзанна найдет меня быстро. Но ее все не было.

Я начал уже беспокоиться. Я не слышал ее голоса. Она не звала меня, как обычно. И тогда я осторожно, стараясь, чтобы она меня не заметила, выглянул из-за дерева.

Я даже не понял, что такое я увидел. Для меня это не имело никакого смысла. Сюзанна лежала на земле. Я видел только ее волосы, разметавшиеся по траве, и белые голые ноги.

На нее что-то навалилось. Какой-то огромный, темный мешок, пятнистый, грязный. Но этот мешок двигался, и еще я понял, что он делает ей больно. Я слышал ее сдавленное дыхание, как будто ее били или резали ножом. У этого мешка были большие красные руки, и они сжимали ее шею.

Мне никогда еще не было так страшно. Я знал, что там чудовище, то самое, из страшных снов. Чудовище, которым пугают детей. Но сейчас это был не сон. И вообще, это же день, а не ночь. Я видел, что она борется. Борется изо всех сил. Она извивалась и сопротивлялась, но чудовище было гораздо сильнее, чем она, и больше.

Я хотел убежать, но не мог даже пошевелиться. Меня парализовал страх. Чудовище двигалось на ней все быстрее, в каком-то омерзительном исступлении. Она задыхалась, а оно что-то бормотало, это было ужасно.

Мне казалось, я сейчас потеряю сознание от страха. Я описался прямо в штаны. И заплакал. Мне хотелось выть и кричать. Я не знал, как помочь, куда и к кому бежать. Дом был слишком далеко.

И потом, если я пошевелюсь, чудовище меня увидит. И придет за мной.

* * *

«Почему вы стали фотографом?» Этот вопрос Линдену задавали часто. И он не уставал отвечать на него, как и отец не уставал рассказывать историю своего первого спасенного дерева. Линдену самому нравилось вспоминать, как он учился у старого господина Фонсоважа, подарившего ему его первый фотоаппарат, «практику», и как в его жизни появилась «лейка». И все же о некоторых сторонах своей профессии он рассказать не мог. Как, например, объяснить, что фотографировать для него – значит учиться? Ведь его не поймут, решат, что он педант и формалист. Он не стремился никого поучать, не считал, что выполняет некую миссию, не любил, когда стоящие перед его камерой люди начинали позировать. Но это были личные ощущения, которые он не собирался выставлять напоказ и не мог сформулировать. Однажды какой-то французской журналистке, снимавшей его самого для журнала, он попытался объяснить, что фотография – это некий универсальный язык, но эта мысль, произнесенная вслух, ему самому показалась примитивной и фальшивой. Журналистка только улыбнулась. Как ей было объяснить, что все не так просто, что у каждого фотографа есть собственная версия этого языка? Тогда он предпочел сказать, что даже без аппарата в руках мысленно фотографирует все вокруг, что хочет обессмертить все прекрасное или все трагическое, причем обессмертить по-своему, так, как видит только он один.

В эту среду утром, в больнице, он фотографировал отца то на «лейку», то на телефон. В маленькой палате было плохое освещение. Поль проснулся и широко раскрытыми глазами смотрел на него. Из носа у него по-прежнему торчала кислородная трубка. Поскольку лицо было перекошено, Линден не мог понять, улыбается ли отец, но ему хотелось думать, что он больше не страдает. Как всегда, когда в руках у него появлялась камера, слова оказывались не нужны. Он сосредоточился на своей задаче: стал фотографировать руки отца, узловатые и неестественно бледные на желтом покрывале. Врачей все не было. А может, они приходили раньше? Вышколенные медсестры выполняли свою работу. На экранах, висящих над кроватью, ползли красные, зеленые, желтые линии, ритмично мигали цифры. Линден смотрел на изможденное, исхудавшее тело отца в синей больничной одежде. Он знал, что для мамы и Тильи это станет потрясением. Всего лишь за четыре дня Поль страшно постарел, теперь он выглядел куда старше своих семидесяти.

В палату бесшумно вошла женщина. Лет пятидесяти, полноватая, с короткими седыми волосами, в твидовой юбке и коричневом кардигане. Она поздоровалась с Линденом. Он не знал ее, но поздоровался тоже, несколько удивленный. Она представилась: Доминик, голос был тихим и приятным. Наверняка женщина ошиблась палатой, но нет, она спросила, как себя чувствует отец. Она его знакомая? Какая-нибудь любительница деревьев? Словно предваряя расспросы, женщина объяснила, что является волонтером и давно уже помогает профессору Мажерану. Обычно она приходит по вторникам, но теперь из-за наводнения и новых пациентов, эвакуированных из других больниц, она здесь почти всегда, врачам нужны помощники. Поначалу Линдена смущало ее присутствие, тем более что она заняла кресло напротив него, положила сумку на пол и, казалось, расположилась здесь надолго. В нем росло раздражение: как попросить ее уйти? Это будет выглядеть не слишком вежливо, она, похоже, славная женщина. Она вытащила из сумки вязанье, и в руках засверкали спицы. Он уставился на длинную полосу синей шерсти. Шарф? Рукав? Линден видел сегодняшние новости? Это нечто, правда? К счастью, она живет в Четырнадцатом округе, рядом с больницей. Сена уже поднялась на восемь метров, и это еще далеко не конец. Вода уже преодолела исторический уровень 1910 года! Линден видел кадры с Эйфелевой башней? Марсово поле полностью под водой, и башня как будто стоит посреди гигантского озера. Это какое-то безумие, ну, то, что сейчас творится, да? По Парижу теперь можно передвигаться или на катере, или на лошади. Она сама видела в теленовостях репортаж про конную полицию, полицейские ехали по проспекту Боске, и вода была лошадям по грудь. А что творится в пригородах? Там люди страдают так же, но внимания к ним куда меньше, чем в Париже. Пригороды всегда были незащищенной зоной, а наводнение отнюдь не улучшило ситуацию, там уже начинаются волнения. В некоторых затопленных кварталах есть случаи мародерства, в северных пригородах орудуют банды, а полицейские и военные не могут защитить покинутые жителями дома. Линден в курсе, что президент должен вечером отправиться в Жавель на катере? Многие считают, что ему следовало побывать там раньше. Еще она надеется, что пригороды он тоже посетит, а то про тамошнее население совсем забыли. У нее родственница живет в Альфорвиле, так у нее дом по окна в воде. Линден слушал ее с удовольствием, а Доминик все говорила и говорила, ловко управляясь со спицами. Ему даже захотелось сфотографировать ее: серебряные волосы, увенчанные световым нимбом. В какой-то газете, то ли «Паризьен», то ли «Фигаро», Доминик не помнила, она прочитала, что эти непрекращающиеся дожди последних дней – прямое следствием глобального потепления. Ужасная погода не только во Франции, но и по всей Европе. И это не может не беспокоить, да? Это ведь означает, что в дальнейшем будет еще больше дождей и еще больше наводнений? Линден всецело разделял ее беспокойство и в знак согласия кивал головой. А еще в той статье говорилось, что быстрому подъему воды также могла способствовать вырубка лесов выше по течению от Парижа, которая продолжается вот уже несколько десятилетий. Ну как же можно уничтожать деревья? Они там что, с ума все посходили? Линден заметил, что отец внимательно следит за разговором, переводя взгляд с сына на Доминик, как зрители на теннисном матче.

Заметив, что Линден смотрит на отца, Доминик объявила: «Он все слышит и все понимает. Мы с ним вчера вечером так славно поболтали». Линден недоуменно нахмурился, а она продолжала: ну да, господин Мальгард не может говорить, как прежде, пока не может, но с ним вполне можно общаться. Она как раз этим и занимается: общается с больными после инсультов и учит их близких делать то же самое. Линден задавался вопросом, что она знает о семьях, которым помогает. Наверное, это непросто, к тому же она ведь делает это безвозмездно. Как она к этому пришла? Что ее подтолкнуло? И вообще, что у нее за жизнь? Кто-нибудь ждет ее вечером дома или больница – единственный смысл ее жизни? Взгляд отца то останавливался на ее лице, то устремлялся на вязанье. Может, Поля как-то успокаивало присутствие этой женщины? Интересно, что он сумел ей вчера сказать? Доминик положила в сумку клубок и поднялась. Приятно было поболтать. Она придет завтра. Когда она вышла, закрыв за собой дверь, в палате поселилась пустота. Во внезапно наступившей тишине Линден пытался нащупать свои пути общения. Может, просто поболтать ни о чем, как Доминик? Отец смотрел на него выжидательно. Он подошел к кровати, стиснул в ладони руку Поля. Он все слышит и все понимает. Пальцы нащупали слабый пульс. Линден в очередной раз поразился: как сложно устроено тело человека, какой хитроумный механизм скрыт под этой кожей. Еще он подумал о крошечном сгустке, закупорившем артерию, о том, как борется с ним организм. Именно в эти безмятежные мгновения, когда он держал отца за руку, его возможная смерть казалась чем-то нереальным. Однако где-то на краю сознания жил образ, который он, как ни старался, прогнать не мог. Он будто видел, как жизнь медленно покидает отца так же неотвратимо, как поднимается уровень Сены, словно два этих события связаны между собой и заранее предопределены. Сплетение нервов, артерий и вен в теле отца было чем-то похоже на переплетения парижских улиц, неумолимо поглощаемых водой, которые постепенно лишались электричества, связи и других жизненно важных средств коммуникации. Линден смотрел через залитый дождем квадрат окна и сам себе казался часовым, поставленным следить за неизбежным наступлением всемирного потопа, который наблюдает за отцом, дождем, целым городом.

Для начала Линден сообщил, что Лоран уже лучше. Видимо, скоро сможет сама его навестить. Она еще слаба, но самое тяжелое уже позади. Отец слегка сощурился, губы вздрогнули и послышался негромкий стон. Линден не понимал, чего хочет Поль. Он наклонился и в нечетком шепоте ему удалось различить слабое «ты». Линден ткнул пальцем себя в грудь. Поль, чуть опустив подбородок, снова застонал. Что он хочет сказать? А, кажется, понял, Поль хочет сказать «он». То есть он, Линден. Как себя чувствует Линден? Поль что-то проворчал и снова слегка кивнул. Линден улыбнулся, довольный, что сумел все-таки понять этот новый язык. Все в порядке, просто немного устал. Он начал говорить про Сену, уверенный, что эта тема заинтересует отца, как совсем недавно, когда здесь была Доминик. Он рассказывал, как Сена доползла до Восьмого округа, совсем как в 1910 году, несмотря на дамбы и насосные станции, установленные муниципалитетом. Еще одно озеро сейчас плещется перед вокзалом Сен-Лазар и вот-вот доберется до улицы Аркад, где соорудили заграждения. Власти взяли сектор в кольцо: вокзал был построен на так называемой «неустойчивой почве», к тому же сейчас, как швейцарский сыр дырками, пронизанной водостоками, подземными переходами, паркингами, линиями метро. Из-за наводнения «проснулся» старый, давно пересохший рукав Сены, который тянулся когда-то от Менильмонтана до Шайо, и все вокруг оказалось пропитано водой. Полностью был затоплен первый этаж музея Орсэ, произведения искусства спасли, но ущерб самому зданию нанесен огромный. Дом радио, здание цилиндрической формы, построенное рядом с Сеной на проспекте Президента Кеннеди, пришлось закрыть, а оборудование эвакуировать. Вокруг самого здания было сооружено нечто вроде мобильных дамб – надувные емкости, которые, наполняясь водой и тяжелея, становятся преградой для подступающей воды, – но вода все равно просачивается в здание. Средства связи размещены на временных площадках-возвышенностях, например, на холме Монмартр, оттуда и велись передачи. Квартал Дефанс оказался полностью отрезан от столицы и погружен в воду, вышедшую из берегов возле моста Нейи. Теперь специалисты заявляют, что город будет парализован еще по меньшей мере недели две. Пик наводнения, судя по всему, наступит завтра или послезавтра. Чтобы не волновать отца еще сильнее, Линден не стал цитировать телеведущих, утверждающих, будто более пяти миллионов человек окажутся лишены воды и электричества. Он также не сказал, что последствия этого наводнения будут в десять раз катастрофичнее, чем в 1910 году. Зато сообщил отцу, что, по словам агента, международная пресса опубликовала его фотографии наводнения. Рассказывая все это, Линден прекрасно понимал: отец, как никто другой, осознает власть природы. Поль внимательно слушал, Линден видел, какой напряженный у отца взгляд. Конечно, ему хотелось бы поговорить о чем-то другом, более личном. Они с отцом никогда не говорили о личном. Как это сделать? Может, стоило спросить у Доминик, она бы помогла.

Появление Мистраль его и обрадовало, и огорчило: он чувствовал облегчение и в то же время досаду, что так и не осмелился поделиться с отцом сокровенным. А Мистраль сияла: у нее для них сюрприз. Догадываетесь, какой? Дед и дядя смотрели на нее в недоумении. Она медленно открыла дверь, за ней стояла бледная, неподвижная Тилья. Увидев отца, она залилась слезами. Мистраль за руку втянула ее в палату, подвела к кровати. Не переставая плакать, не в силах произнести ни слова, Тилья стала целовать руку отца. Убедить ее было непросто, прошептала Мистраль на ухо Линдену. То есть сначала это была идея самой Тильи, ей хотелось прийти, но когда они уже вошли в больницу, мать испугалась. Она резко побледнела, ноги подкосились, ей пришлось сесть, она сказала, что вернется в гостиницу. Они сидели в холле очень долго, Мистраль все-таки удалось ее уговорить. Как обычно, глядя на сестру, Линден испытывал нежность и волнение: эта женщина была комком нервов, неуправляемой, непредсказуемой. Лицо отца казалось не таким перекошенным – возможно, Линден просто привык? Поль стонал, и это было так трогательно и так мучительно. Линден схватил свою «лейку»: какое удобное оправдание, можно и спрятаться за фотоаппаратом, и защититься.

Несколько минут спустя, когда он ушел, оставив с отцом Тилью и Мистраль, возле лифта он встретил Доминик. Поколебавшись, он все-таки задал этот вопрос: как заговорить с отцом? Он запинался и сам себе казался смешным. То есть заговорить о чем-то важном и серьезном, а не просто рассказывать про наводнение и плохую погоду. Но Доминик поняла его правильно. Они сели в лифт вместе, а потом прошли по холлу до выхода на улицу Сен-Жак. Она объяснила, что иногда близких пугают гримасы и странные звуки больного, перенесшего инсульт. Она предложила для начала говорить, глядя в окно, повернувшись к отцу спиной. Понемногу можно привыкнуть. Линден не решился признаться, что пугают его не внешние проявления, а сам факт откровенного разговора с отцом. Он поблагодарил ее и попрощался.

Когда он шагал по бульвару Пор-Руаяль в сторону Монпарнаса, дождь приветствовал его, как старый друг. Кафе были набиты людьми, они ели, выпивали, приятно проводили время, пока половина города была затоплена водой. Ему казалось странным, что в одних кварталах трагедия ощущается, а в других нет. Ведь скоро это затронет весь Париж? Надо готовиться? У себя в номере по телевизору он видел президента, который перемещался на катере по кварталу Жавель в сопровождении мэра и премьер-министра. Они являли телезрителям торжественные и скорбные лица, за ними шел другой катер, с журналистами, обвешанными аппаратурой. Парижане окликали президента из окон: оскорбления, просьбы о помощи, слова благодарности. Президент отвечал каждому, разговаривал очень доброжелательно, пожимал протянутые из окон руки, обещал помощь, реагировал на нападки. Да, следовало бы оказаться здесь раньше. Да, он очень сочувствует. Да, он здесь, чтобы помочь. В этот момент на экране телефона появилась эсэмэска от Ориэль: «Надеюсь, твоему отцу лучше. Давай встретимся вечером в десять на углу улиц Гренель и Бургонь. Мы поплывем на патрульном катере. Аппарат не бери. Съемки со вспышкой запрещены. О.»

* * *

Вечером Линден постучал в номер матери.

Ответа не было. До него донеслось гуденье фена, и он решил, что мать просто не слышит. Подождав несколько минут, пока за дверью не установилась тишина, он постучал снова. На этот раз Лоран открыла сразу, она была одета в банный халат, а в руке держала фен, волосы были мокрыми. Она сказала, что еще не закончила и попросила немного подождать в номере. За дверью ванной опять загудел фен. Линден сел: наверное, сейчас самый подходящий момент, чтобы поговорить с матерью о том, что будет дальше, они же не могут бесконечно жить в этой гостинице. Если Лоран должна остаться в Париже, это нужно как-то организовать. Может, ее могли бы поселить у себя какие-нибудь парижские друзья? Он не очень понимал, кто бы это мог быть, особенно сейчас, с этим наводнением. А те друзья, о которых говорил Колин? Не слишком хорошая идея. Его лучше сюда вообще не вмешивать. Завибрировал мобильный матери, он лежал рядом с ним, на столике. ДжефВДХ. Опять этот тип, Джеффри ван дер Хаген. Линден прокричал: «У тебя телефон звонит!», но она опять не услышала. Через несколько секунд на экране появилась эсэмэска. Ему не следовало смотреть, но он все-таки увидел: «Любимая, я так счастлив, что тебе лучше. Позвони, когда сможешь. Думаю о тебе днем и ночью. Целую везде. Д.»

Линдену захотелось уйти, пока мать не вышла из ванной. Он не мог вести себя так, будто ничего не произошло. Он не хотел осуждать мать и не хотел, чтобы мать думала, будто он ее осуждает. Это ее личная жизнь, ему не надо вмешиваться. Он встал и подошел к окну, на душе было тяжело. Брак его родителей? Это его не касается. Он уехал из дома в возрасте пятнадцати лет. Их отношения – загадка, которую он не хочет разгадывать. Однако это послание словно приоткрыло завесу, и он, Линден, вопреки собственной воле оказался посвящен в тайну супружеской жизни родителей. Он думал об отце: Поль о чем-то догадывается? Как долго длится эта связь? Она началась недавно или продолжается уже давно, как у Кэндис с Ж. Г.? Вслед за этими неизбежно возникали и другие вопросы. Родители счастливы? Они всегда были счастливы? Легко ли было Лоран покинуть свою страну, отказаться от прежней жизни ради другой страны, другой жизни, заговорить на другом языке, который она тогда едва знала, да и сейчас владела им не слишком хорошо? Когда она встретила Поля, ей было всего девятнадцать. А как она пережила отъезд обоих детей? Тогда ей было сорок. Может, именно отсюда эта ее уязвимость, страх остаться одной в большом доме с мужем, который умеет слушать только деревья. Шум фена наконец прекратился. Когда появилась Лоран, уже в брюках и свитере, Линден не произнес ни слова. Он стоял, безвольно опустив руки, ждал, когда мать прочтет эсэмэску и, возможно, догадается, что он знает. Нацепив очки для чтения, она взяла телефон. Линден отвернулся. Время остановилось. Может, она вообще ничего не скажет, не захочет принять эту новую реальность. Как тогда, когда не приняла его гомосексуальность, когда рассказывала приятельницам, что у сына есть подружки.

«Ты, наверное, разочарован». Мать говорила очень тихо, но слышно ее было хорошо. Он покачал головой, поднял руку: его это не касается. Но голос выдал его. Она вздохнула: ну да, так она и думала, он злится и он имеет право. Как объяснить матери, что он не хочет выслушивать ее откровения, ему вовсе не нужно знать подробности. Личная жизнь родителей его не интересует, странно, что мать этого не понимает. Линден пытался объяснить, он чувствовал себя очень неловко и в сотый раз подумал о том, как не похожа мать на свою сестру, такую чуткую, такую деликатную. Он любил мать, понимая и принимая ее эгоцентризм, осознавая, какой она иногда бывает бесчувственной и бестактной. У нее едкий юмор, она часто смешит его. Но сейчас ему не до смеха. Он выставил вперед руку, прерывая ее: все в порядке, я все понимаю. Он взрослый человек. И хватит об этом, ладно? Лицо Лоран исказилось, в одно мгновение исчезли ее притягательность и обаяние. Она так сильно хлопнула ладонью по столу, что Линден подпрыгнул от неожиданности.

– Да выслушай же меня!

Голос сорвался, на глазах блестели слезы. Он внутренне сжался в ожидании того, что ему предстоит услышать. В жизни она сделала много, очень много ошибок. Ее нынешний возраст имеет одно преимущество: теперь на свои ошибки она может посмотреть со стороны, понять, откуда они идут. Она не пытается искать оправданий или оплакивать судьбу. Она осознает ответственность за то, что сделала. Джеффри – ее бывший жених. Да, он тоже женат. Да, это гнусно и отвратительно, но бог знает, как все непросто! Это началось много лет назад. Они почти не видятся. Джеф с семьей живет в Бостоне. Они встречаются раз в году, не чаще. С тех пор как умерли ее родители, у нее больше нет повода прилетать в Бостон. Но вот уже пятнадцать лет нет ни дня, чтобы они не писали друг другу. Он ее наперсник, лучший друг, родственная душа. Он всегда готов ее выслушать, даже если находится на расстоянии тысячи километров, она рассказывает ему все. Они пишут друг другу километры писем. Нет, Поль не знает. Во всяком случае, она так думает. Впрочем, даже если бы и знал, разве это его бы расстроило? Вряд ли. Что она этим хочет сказать? – не понял Линден. Мать отрывисто засмеялась, и ему это очень не понравилось. Неужели он ничего не видит? Никто ничего не видит. Никто не догадывается. Поль такой тактичный, любезный, терпеливый. Никогда не кричал на нее, никогда не был с ней груб. Просто Поль живет совсем в другом мире, вот и все. Он не видит и не слышит того, что видят и слышат другие. Его интересуют только деревья, больше ничего. Неужели она должна Линдену это объяснять? Он что, разве сам не догадывался? И наверняка страдал от этого. Тилья – точно да. Линден пробормотал: знаю. Мать дрожащим голосом продолжала. Полю достаточно знать, что она здесь, рядом, ему этого довольно. Но она сходит с ума от молчания. Когда-то она пыталась открыться мужу. Он внимательно слушал, но разговора не получалось, Поля невозможно вывести из его привычного спокойного состояния. Она чаще разговаривала со своей домработницей или даже со старым Ванделером. И эту поездку она организовала в надежде, что он все-таки поговорит с ней, со своей семьей. Она думала, что еще не поздно, что Поль, возможно, научится общаться в свои семьдесят лет! И вот теперь муж борется со смертью в больнице. Сможет ли она с ним поговорить, хоть когда-нибудь? Она чувствовала себя виноватой. Лоран тихо заплакала. Линден задавался вопросом, знала ли Кэнди про Джефа. Возможно. Они с Лоран были близки, Кэнди умела хранить тайны. Впервые он пожалел мать, такую спокойную, такую сдержанную, которую, казалось, ничто не могло вывести из себя. Он редко видел ее плачущей. Он протянул руку и ободряюще погладил по плечу, сказал, что Поль выкарабкается, что скоро она сможет его увидеть, волноваться не надо. Еще он сказал, что должен вернуться к себе в номер, но она остановила его.

– Я хочу тебе рассказать о других ошибках.

Теперь она говорила твердо и решительно, но лицо было залито слезами. Она долго ждала подходящего момента, а он все не наступал. Поэтому она решилась все сказать сегодня, хотя свою дозу переживаний они за прошедшую неделю уже получили. Слишком давно она несет этот мучительно тяжелый груз. Она хочет поговорить о том его признании. Этого Линден ожидал меньше всего. Он снова сел, сердце забилось сильнее. Мать стиснула руки: понимаешь, мне трудно говорить, даже не знаю, как начать, в общем, мне очень жаль. Прости, что я так отреагировала тогда на твое признание, тринадцать лет назад. Прости, что за все эти годы я не заговорила с тобой об этом, пока ты не познакомил меня с Сашей. Сама я так себя и не простила. А эта нелепая ревность, когда он сказал, что Кэнди узнала обо всем раньше нее… Как она могла быть такой бесчувственной, такой глупой. Если честно, а сейчас им нужно быть честными друг с другом, она поняла, что он гей, когда он решил уехать в Париж. Она догадывалась, что над ним издеваются в школе, но ничего не говорила, ничего, какая ужасная ошибка. И она знает почему. Сейчас она может признаться, но тогда это было невозможно. Она ничего не говорила, потому что боялась, ее пугало, что сын гомосексуал. Она думала, это бросит на нее тень, скомпрометирует. Страшно было иметь ребенка, непохожего на других, особенно в этом провинциальном городке с его патриархальным укладом и обывательскими взглядами. К тому же фамилия Мальгард обязывала: старинное благородное семейство, единственным наследником которого был Линден. Единственный, кто мог бы сохранить это имя. Она никому не могла высказать свои страхи, никому не могла довериться. И сказать вслух: я знаю, что мой сын гей, и это приводит меня в ужас, она тоже не могла. Она позволила Линдену уехать в Париж, он до сих пор стоит у нее перед глазами: долговязый, несчастный, он зашел на кухню попрощаться. Отец ждал его в машине, чтобы отвезти на вокзал в Монтелимар. Она знала, что ее сестра даст Линдену всю нежность и поддержку, в которых он нуждается и которых она сама, увы, дать ему тогда не могла. Ей было стыдно, она оказалась никчемной матерью. Когда Тилья уехала и забеременела, Лоран почувствовала себя еще более одинокой и ненужной, чем прежде. Поговорить с сыном она была не в состоянии, и тот с каждым днем становился все ближе к Кэнди. Она еле сдерживала ревность. Она могла бы открыться сестре, но не сделала этого. И это тоже было ошибкой. Столько ошибок. Ее жизнь – сплошная ошибка, да? И когда Линден набрался храбрости и открылся ей тогда, весной, ее реакция оказалась просто ужасной. Ей хотелось выть, когда она вспоминала об этом. А хуже всего то, что она переложила на сына ответственность и велела самому признаться Полю. Как она могла? какая жестокость! Теперь-то она видит, что в ней говорил страх. Ее ужасала сама мысль, что сын гомосексуал. Как она признается людям: мой сын гомосексуал? Ей бы хотелось, чтобы он был похож на сыновей ее друзей. За это она себя ненавидела. Возможно, ее родители были людьми старой закалки, но не замшелыми реакционерами и консерваторами. Они учили дочерей быть терпимыми, великодушными, открытыми. Так что же произошло? Она далеко не сразу поняла это, лишь с годами что-то стало проясняться. У нее в голове сложился образ сына, какого она хотела бы иметь, некоего безупречного сына, соответствующего общественным идеалам. Ей следовало отказаться от этого образа и от этого идеала, отказаться от мысли о том, что сын обязательно должен жениться на женщине и иметь от нее детей. Она поняла, что надо перестать лгать о гомосексуальности сына, перестать бояться чужого мнения. Ей невыносимо больно думать о тех годах, когда она не решалась спросить Линдена о его личной жизни, о его партнерах. Наверное, он считал ее бесчувственной. Со временем карьера Линдена пошла в гору и теперь в своей области он стал человеком даже более известным, чем его отец. Она гордилась им, правда гордилась, и все же ее не отпускало сожаление о том, другом, воображаемом сыне. У Линдена была своя жизнь, о которой она не знала ничего, только о его работе, о фотографиях. Она не понимала, как заговорить с ним так, чтобы это получилось естественно. Она попыталась намекнуть Тилье, но та одернула ее и вышла из себя. С Полем она говорить об этом не могла и никогда не говорила. Просто не решалась. Как это было глупо с ее стороны. Личная жизнь Линдена была темой, которая никогда не поднималась в их разговорах с мужем. А может, в этом виноват именно Поль? Нет, ей кажется, что нет. Виновата только она сама, и с каждым годом прервать молчание становилось все труднее. И вот в Нью-Йорке она встретила Линдена с Сашей. Раньше он никогда не представлял ей своих партнеров, она не знала их имен. Ее очень пугал этот предстоящий ужин, она без конца спрашивала себя, что это за молодой человек, какой он. Линден сообщил ей по электронной почте, что влюблен, что собирается поселиться в Сан-Франциско и хочет, чтобы она познакомилась с Сашей. В апреле 2014 года Лоран провела неделю в Бостоне, она приехала на похороны матери. Это был тяжелый период для нее: самоубийство сестры за два года до этого, смерть отца в прошлом году и вот теперь мать. Она согласилась заехать в Нью-Йорк, а Поль отправился прямиком во Францию на какой-то важный конгресс дендрологов. Вечером Лоран увидела, как эта пара, Линден и Саша, вместе входят в ресторан, и лицо сына сияет от счастья. Поначалу она видела только это, невероятно яркий свет в глазах Линдена. Потом стала смотреть на мужчину рядом с ним. Тот же свет. То же сияние. Она видела двух влюбленных. Она поняла это сразу. И почувствовала себя свободной! Теперь она не будет лгать. Нет необходимости. Говоря о Саше, она называла его «партнер моего сына», в разговоре с Полем – просто «Саша». Поль никогда не расспрашивал ее о Саше, но знал, что он есть. Что он думал о том, что его сын живет с мужчиной? Она понятия об этом не имела. И никогда не решалась спросить. Линден сказал, что он тоже не решался, и по тем же причинам.

«Может, теперь ты все-таки поговоришь с отцом?» – спросила Лоран. Наступила тишина, которую никто не решался нарушить. Лоран осмелилась первой. Он помнит о первом ужине с Сашей? Конечно помнит! Как такое забудешь? Итальянский ресторан «Майялино» возле Грэмерси-парка, на закуску жареные артишоки и холодный просекко в бокалах. Лоран подхватывает: Саша, с которым они познакомились только что, уже через десять минут заставил ее хохотать. Она забыла уже, о чем тогда шла речь, но точно помнит, что смеялась, пряча лицо в салфетку. Может, это были его пародии? Саша был большим мастером изображать знаменитостей.

Теперь Лоран говорила легко, не подыскивая слова. Есть еще одна важная вещь, ей непременно нужно это сказать. Иногда люди очень резко реагируют, узнав, что ее сын гей. Вот, например, в прошлом году. Она присутствовала на одном званом обеде, только для дам, в красивом ресторане в Гриньяне возле знаменитой старинной прачечной с дорическими колоннами. Обычно она не принимала участия в подобных светских раутах, ведь нужно было наряжаться, говорить всякие банальности, но ее уговорила соседка, с которой она дружила. Стол поставили в беседке, украсили букетами роз, еда была изысканной. Лоран сидела рядом с мадам де Монбризон, очень худой дамой в жемчужном колье. Разговор зашел о доме мадам Молин, красивой постройке на холме, окруженной прекрасным садом. Лоран вспомнила, что года два назад Поль ездил туда, чтобы оценить состояние деревьев, как раз тогда, когда семья Молин только обустраивалась на новом месте. Мадам Молин была очень рада познакомиться с женой Поля: он оставил самые приятные впечатления, а его познания о деревьях просто потрясали. Лоран, должно быть, счастлива, что у нее такой выдающийся муж? У них с Полем есть дети? Лоран ответила, что есть, дочь и сын. Мадам Молин, продолжая жевать, принялась расспрашивать про семейство Мальгард. Она хотела знать все про Тилью и Линдена: какие странные имена! Это выбрал отец, пояснила Лоран. Значит, Тилья художница в Лондоне, а Линден фотограф в Сан-Франциско? А внуки есть? Да, Мистраль, учится в лицее, ей семнадцать. А у Линдена? Он женат? Лоран улыбнулась: нет, но собирается. Красные губы мадам Молин растянулись в улыбке: какая-нибудь молодая американка, как его мать? Молодой американец, – ответила Лоран. Губы мадам Молин скривились, она нахмурила брови. Мужчина, – повторила она. Да, – быстро подтвердила Лоран, – молодой человек. И поскольку мадам Молин по-прежнему сидела с ошеломленным видом, она добавила: мой сын женат на молодом человеке. Мадам Молин сощурилась. Она открыла рот, промокнула салфеткой губы, но так ничего и не произнесла. (Линден не мог удержаться от смеха: так уморительно мать копировала мимику собеседницы.) Мадам Молин явно была озадачена, она разглядывала Лоран с таким недоумением, будто у той вдруг выросла борода или лицо посинело. В конце концов ей удалось выдавить из себя: как это смело, что Линден решил стать гомосексуалом, в самом деле, очень смело. Лоран в свою очередь твердо ответила, глядя даме прямо в глаза, что ее сын ничего не выбирал, он таким родился. И она им гордится. Мадам Молин стиснула руку Лоран своими сухими костлявыми пальцами. Лоран такая смелая! Материнская любовь, безусловно, достойна восхищения, как и у тех матерей, которые любят своих сыновей-преступников вопреки всему, даже если те убийцы. Линден перебил мать: такого не может быть, неужели так и сказала? Лоран иронично улыбнулась: и тем не менее это истинная правда! А еще один друг, узнав про Линдена, признался ей, что проклял бы своего сына-гея. В его глазах она видела такую жалость и отвращение, что ей захотелось отхлестать его по щекам. Еще одна подруга воскликнула: о бедняжка, какое несчастье! Но самыми неприятными были замечания, претендующие на остроумие. Как, твой сын педик? Это часто бывает из-за матери, да? Лоран слишком его опекала. Ведь, в конце концов, это ее вина, разве нет? Со временем она научилась не обращать на это внимания, хотя подобные высказывания ее еще ранили.

Линден обнял мать и прижал к себе. Ему никогда не приходило в голову, что из-за его сексуальной ориентации у матери могут быть проблемы. Как жестоко и несправедливо, что ее тоже оскорбляют из-за этого. Он ведь помнил свой мучительный путь к принятию себя, свой собственный бунт против стыда, которое общество навязывало ему.

Лоран чуть отстранилась от сына и погладила его по щеке. На глазах блестели слезы.

– Я горжусь тобой, Линден. Прости, что я так долго тебе этого не говорила.

* * *

В этой части Парижа уличного освещения больше не было. Перед ними во мраке проступали очертания моторной лодки. Свет электрического фонаря освещал путь Линдена и Ориэль по узким металлическим мосткам, проложенным по пустой улице Бургонь. Их сопровождали трое полицейских, окружной комиссар Брюно Буасси и двое его помощников. Линдену не удавалось разглядеть их лица, но он обратил внимание, что они вооружены. Уже вторую ночь подряд в этом квартале отмечены случаи мародерства, – сказал комиссар. Этот округ, Седьмой, один из самых богатых, кражи случаются здесь довольно часто. Еще мародеры облюбовали Восьмой округ и улицу Фобур Сент-Оноре, где много дорогих бутиков. Они забирают драгоценности, кожгалантерею и наличность. Похоже, они хорошо организованы, подплывают на байдарках или на лодках, зачастую самодельных, сколоченных из досок или ящиков, пользуясь темнотой, что царит на этих улицах. С собой у них инструменты и приставные лестницы. Как они действуют? Да очень просто: двое караулят лодку, пока третий забирается по лестнице, разбивает окно, если не закрыты ставни, влезает в помещение и грабит, ценные предметы спускает в сумках. Это занимает всего лишь несколько минут. Большинство квартир сектора пустуют, но есть упрямцы, которые категорически отказались эвакуироваться. Большинство не слышит воров, да если бы их и заметили, ни стационарные, ни мобильные телефоны в этой зоне не работают, так что полицию все равно вызвать невозможно. Единственный способ их остановить – все время патрулировать улицы на лодках, но их недостаточно, людей тоже не хватает. Преступность поползла вверх, как и вода в Сене, – отметил комиссар Буасси. Население в панике, потерпевшие спрашивают, как им теперь быть, положена ли им компенсация и в каких размерах. Разграблено много магазинов, возле Нантера и Женвилье ситуация еще хуже. Никакой взаимопомощи, – хмуро добавил один из полицейских. Ориэль сказала, что она ненавидит этот эгоцентричный мир, где торжествует селфи, где людям лень пойти навестить соседа. Когда они поднялись на катер речного патруля, Линден обратил внимание, что дождь перестал. Впервые со дня их приезда в пятницу. Это ненадолго, сейчас опять начнется, – заявил помощник комиссара, ставший у руля. В этом-то все и дело, дождь начнется снова.

В ночном ледяном воздухе разливался зловонный запах сточных вод и гниения. Из-за облаков вышла луна, освещая затопленные улицы своим неестественным перламутровым светом. Париж напоминал мрачную, пугающую Венецию, город, постепенно погружающийся в пучину забвения, неспособный сопротивляться неумолимой жестокости своей обезумевшей реки. Комиссар признался, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Последние четыре дня были каким-то адом. Разрушительная сила Сены – это нечто невообразимое. Этим утром он летал над Парижем и Иль-де-Франс на вертолете, зрелище просто фантастическое. Река полностью изменила пейзаж, затопив набережные, парки, скверы и улицы, преобразив буквально все, как будто заново начертила карту города, по своему капризу. Разрушения в пригородах вдоль реки, как вверх, так и вниз по течению, от Мелёна до Мант-ла-Жоли, просто катастрофические. Даже в самой столице, несмотря на принятые соглашения, не всем кварталам уделялось равное внимание. Приоритет отдавался Восьмому округу, где вода угрожала Елисейскому дворцу, а престижные универмаги на бульваре Осман поспешно закрыли. Нам не удалось обуздать панику, сдержать преступность, защитить от ограблений магазины, помочь пострадавшим, – грустно признался комиссар. Мы оказались к этому не готовы. Власти научились бороться с терроризмом, но перед лицом разбушевавшейся стихии они оказались бессильны. Следует признать, – добавил он, – правительство ни на что не способно. Только бесконечные дрязги между префектурой, муниципалитетом и мэриями пригородов. А все эти эксперты винят климатические изменения, вырубку лесов, разрушение окружающей среды, но в результате никто так и не предлагает никаких решений.

Под монотонный гул мотора лодка свернула налево с улицы Бургонь на Университе, пересекла пустую площадь Пале Бурбон с ее знаменитой скульптурой «Закон», выступающей теперь из водной глади. Дальше, слева от них Линден увидел золоченый купол Дома инвалидов, сияющий в свете луны. Сена поглотила эспланаду и все идущие к ней улицы, образовав бескрайнее озеро. Ветер дул с неистовой силой, вода плескала о борта. Миновав открытое пространство, они медленно поплыли по улице Университе, тут ветер достать их не мог. Тишина сгустилась еще сильнее, как и сумрак. Большие здания казались заброшенными, мертвыми, как будто там никто никогда не жил. Лодка свернула на улицу Сюркуф. Почему сюда? – удивился Линден. Почему именно сюда? Он улыбнулся, подумав: опять совпадение. Почему эти плавания приводят его в места, связанные с его прошлой жизнью, воскрешающие в памяти сокровенные истории его юности, болезненные и мучительные? Сперва Кэнди, теперь Адриан, сперва улица Сен-Шарль, теперь улица Сюркуф. Из-за нехватки освещения он не мог разглядеть номера домов, но знал, что это дом 20. Комиссар Буасси объяснил, что уровень воды здесь, по сравнению с другими улицами, особенно высок. Этот сектор, включающий бульвар Тур Мобур и проспект Рапп, расположен во впадине и поэтому находится ниже, чем другие. Ситуацию усугубляют подземные воды, проникшие из тоннелей метро. В домах этого квартала вода доходила до потолков первых этажей. Электричества в квартирах не было, но в окнах то там, то здесь плясали огоньки свечей. Пучки света от полицейских фонарей медленно ползли по фасадам, и хотя Линден пытался следить взглядом за этими желтыми кружками на камнях, его глаза ничего не видели. Ему опять было девятнадцать. Четвертый этаж, дверь направо. Нежная шелковистая кожа Адриана, жар его рта, как будто все это было вчера. Он ничего не забыл. Однажды весенним утром молодой человек лет двадцати вошел в фотолабораторию у площади Бастилии, где он работал. Линден никогда не видел такой красивой улыбки. Поначалу он казался робким и не мог смотреть Линдену в глаза. Ему нужно было распечатать и вставить в рамку несколько черно-белых фотографий. Линден почти не обращал внимания на эти фотографии, он видел только руки молодого человека, тонкие и загорелые. После Филиппа у него ни с кем не было серьезных отношений, так, мимолетные приключения на один день. Линден часто чувствовал себя одиноким в своей комнатке на улице Сент-Антуан, существование казалось пресным и бесцветным. Этот голубоглазый незнакомец со своей робкой милой улыбкой в каком-то смысле вернул ему веру. Вечером того же дня, когда Линден после работы вышел из мастерской, собираясь отправиться домой, молодой человек ждал его неподалеку, на улице Рокетт. Так все и началось. Линден привел его к себе в маленькую комнатку под самой крышей. Адриан ласкал щеки Линдена, потом медленно и пылко поцеловал. В объятиях Адриана Линден чувствовал себя в безопасности, словно в надежном пристанище. Они встречались много раз, и всегда у Линдена. Им нужно было соблюдать осторожность: Адриан жил с родителями, был единственным сыном и не говорил им о своей гомосексуальности, ему даже пришлось выдумать какую-то подружку, чтобы те отстали с расспросами. Он учился в Сорбонне на историческом факультете, был нежным, серьезным и очень порядочным. Линден помнил его голос, приятный и мелодичный. Их отношения продолжались год. Линдену они подарили надежду и уверенность, он себя чувствовал не таким одиноким. Любовь к Адриану заполнила некую пустоту. Иногда они говорили о будущем. Адриан очень боялся реакции родителей и был не готов им открыться. Особенно он опасался отца, тот был настоящим гомофобом, утверждал, что геям место в тюрьме или вообще на виселице. Мать, возможно, восприняла бы это известие лучше, но он все равно был слишком напуган, чтобы ей довериться. Ему не с кем было поговорить, не с кем пообщаться, у него даже не было друзей. Как повезло Линдену, что он смог так легко открыться тете, и как замечательно она отреагировала.

Воспоминания Линдена прервали булькающие звуки полицейской рации. Как оказалось, на улице Малар полиция поймала с поличным троих грабителей со всей их добычей. На злоумышленников нацепили наручники и отправили в комиссариат на проспекте Мен. Линден одобрительно покивал, мол, хорошо, что поймали, а на самом деле плевать ему было на этот арест. Прямо перед собой он видел дом двадцать, справа от ресторана. Скромное невзрачное здание, совсем неприметное рядом с соседними домами, величественными и импозантными. Ни одного огонька свечи в окнах. Родители Адриана до сих пор здесь живут? Он хорошо помнил эту квартиру, хотя приходил туда всего два раза. Там было мрачновато, в окна никогда не заглядывал солнечный свет. Отец-преподаватель вместе с женой уехали на все каникулы в Испанию. Молодые люди были уверены, что их никто не побеспокоит. Кто знал, что родители вернутся раньше времени? Адриан умолял Линдена провести ночь вместе, в родительской квартире. Только одну ночь! Они могли бы спать в большой постели, а перед возвращением родителей поменяют простыни. Он приготовит прекрасный ужин. Линден не мог отказаться, видя, с каким воодушевлением Адриан готовится к их свиданию. Ни тот ни другой не услышали, как поворачивается ключ в замке. Они крепко спали, обнаженные, в объятиях друг друга. Линдена разбудил сдавленный крик. Открыв глаза, он увидел у кровати возмущенных мужчину и женщину. Все произошло так быстро. Отец, вне себя от ярости, с красным перекошенным лицом, орал, как это отвратительно, мерзко, гнусно, и, тыча в них когтистым пальцем, обзывал грязными, вонючими педиками. Линден и Адриан, соскочив с кровати, беззащитные и беспомощные в своей унизительной наготе, поспешно одевались, путаясь в штанинах и рукавах, чувствуя спиной этот залп проклятий, по щекам Адриана катились слезы. Невозможно забыть слова отца, которые он выплевывал из разъяренной глотки: пусть Адриан убирается к чертовой матери вместе со своим приятелем-пидором, пусть только попробует еще сюда сунуться. Ты слышал, Адриан? Тебе все ясно? Сколько желчи в его голосе: ты нам больше не сын! все кончено! Сын гомик? Никогда! Жалкое ничтожество. Позор всей семьи. Что скажут бабушка с дедушкой? А тети и дяди, а кузены? Он об этом подумал? А о собственном отце он подумал? И о матери? Лучше бы он вообще на свет не родился, лучше бы жена сделала аборт! Адриан больше не получит от него ни гроша, ни единого сантима. Как ему не стыдно! Таким извращенцам место за решеткой. В других странах вообще гомосексуалистов убивают, они там боятся, это у любого выбьет дурь из головы! Как таких вообще земля носит? Они что, не понимают, что всем противны, что их все презирают? Линден выволок Адриана из квартиры, потащил по лестнице. На метро они отправились домой к Линдену. За руки они держаться не решались, но все то время, пока они ехали по их восьмой линии, Линден умирал от желания утешить Адриана. Даже сейчас, двадцать лет спустя, Линден помнил эти минуты, ощущал их мучительное бремя. Он был рад, что сейчас слишком темно и Ориэль не может видеть его лица. Адриан никогда не жаловался и никогда больше не вспоминал об этом эпизоде. Но в нем как будто что-то надломилось. Какое-то время они жили у Линдена, Адриан с усердием окунулся в учебу, потом нашел работу в книжном магазине, и они потеряли друг друга из вида. Так решил Адриан. Через несколько лет Линден узнал из Фейсбука, что Адриан женился, у них с женой родился ребенок. Он увидел семейную фотографию: на заднем плане родители Адриана демонстрировали гордую улыбку. Линден не мог поверить глазам. Он показал фотографию своим друзьям, некоторые из них знали Адриана в те времена, когда они еще были вместе. Один из них, Мартен, сказал, что Адриан похож на агнца, ведомого на заклание. Когда Линден поселился в Нью-Йорке, полный планов на будущее, боль воспоминаний об Адриане немного притупилась. Он встречался с другими мужчинами, путешествовал, много работал, но знал, что никогда не забудет о том, что было. Полтора года назад, как раз после поездки в Париж с Сашей, он получил письмо от Мартена. Адриан умер. Подробностей Мартен не знал, он прочел об этом в «Фигаро». Адриану было тридцать пять. Что с ним случилось? Линден не смог это выяснить, он искал в Интернете, но так ничего и не нашел. Сам он без конца спрашивал себя, почему и как умер Адриан. Ответов не было, только вопросы и догадки. Он испытывал такую же мучительную тяжесть, как и после смерти Кэнди, такие же приступы безутешной тоски, оставляющей неизгладимые шрамы на сердце.

Катер продвигался по улице Сен-Доминик мимо многочисленных магазинов, владельцы которых забаррикадировали фасады, спасая их от подъема воды. Судя по всему, совершенно напрасно. Подвалы и склады наверняка были затоплены. В обычные времена эта улица была очень оживленной, многолюдной, по ней передвигались толпы прохожих и ехали нескончаемые потоки машин. Теперь же она походила на длинный унылый канал без единой живой души на горизонте. Прямо перед ними, словно серый страшный призрак, вырастал силуэт Эйфелевой башни. Колыхалась черная вода, на ее поверхности плавала бледная луна, словно лицо утопленника, в тишине устремившего мертвый взгляд в небеса. Теперь нужно было проверить Пассаж Ландрие, маленькую тихую улочку между улицами Сен-Доминик и Университе, здесь не было магазинов, зато тут любили селиться туристы, останавливаясь на несколько дней или на неделю. Насколько известно полицейским, сейчас апартаменты пустовали и за ними надо было присмотреть. Накануне произошла кража из роскошного дуплекса на последнем этаже в доме четыре, обычно его снимали на праздничные мероприятия. Воры унесли несколько компьютеров, стереоколонки и жесткие диски. Линден поднял глаза вверх, тщетно пытаясь стереть воспоминания об Адриане, но тут раздался крик Ориэль, от которого он вздрогнул:

– Послушайте! Там кто-то плачет!

Полицейский заглушил мотор, все прислушались. Поначалу никто ничего не услышал, даже Ориэль подумала было, что ей послышалось. Один из полицейских заметил, что при эвакуации жители бросили много домашних животных, увы, но это печальная реальность. Например, отчаянный вопль голодной кошки, которую они встретили прошлой ночью, до ужаса походил на человеческий крик. Но теперь все услышали далекий приглушенный плач. Это был голос ребенка. Какое-то время люди обводили фонарем окна домов, пытаясь понять, откуда он доносится. Ребенок продолжал плакать, возможно, он был слишком маленьким и не мог показаться в окне; они поплыли на его голос, но уже не заводя мотор, а гребя веслами. Остановились возле дома десять, плач доносился отсюда. Окно на четвертом этаже было приоткрыто. Они стали кричать, направив фонарь прямо в окно. Ответа не было. Комиссар Буасси с трудом вскарабкался по лестнице, приставленной к дому полицейскими. Линдена уже подташнивало от качки. Ориэль прошептала, что у нее дурное предчувствие, подобного рода ситуаций она и боялась. Комиссар толкнул оконную раму и ступил на подоконник. В комнате он пробыл недолго и, появившись вновь, сообщил, что в квартире труп женщины. Надо звать подкрепление.

Позже Линден и Ориэль узнают, что это была первая жертва наводнения: женщина двадцати восьми лет, полька, она нелегально трудилась приходящей домработницей. Студия, где ее нашли, принадлежала другу, который согласился поселить их с ребенком на несколько недель. Консьержка дома номер десять, эвакуированная за несколько дней до этого в приют на площади Республики, заявила полиции, что ничего не знает о присутствии в доме этой женщины и ее ребенка, во всяком случае никогда их не видела. Квартира сдавалась через интернет, это такой проходной двор! По словам полиции, женщина скончалась от гриппа несколько дней назад. Никто не поинтересовался, как она себя чувствует. Ориэль не сомневалась, что польку убило именно безразличие. Что станет с этим несчастным ребенком? Пришел еще один катер, забрал тело женщины, завернутое в покрывало, и плачущего ребенка, свернувшегося в клубочек на руках у полицейского. Линден и Ориэль долго стояли, не в силах сказать ни слова.

Была уже полночь. Комиссар велел направляться к мосту Альма. Их группе предстояло до рассвета обследовать Седьмой округ. Луна мерцала на сине-черном ледяном небе, освещая вышедшую из берегов реку. Они остановились в конце улицы Коньяк Жей, почти у самого моста, там было не так глубоко. Они выбрались из катера и, сжав зубы, поплелись в холодной воде, доходившей почти до колена. Вокруг, насколько хватало глаз, не было видно ни единого человека. Сена омывала уже грудь Зуава. Мост со всех сторон был заколочен металлическими решетками, опор не видно, казалось, он плывет по Сене, как большая баржа. Комиссар объяснил, что мост Альма полностью реконструировали в 1974 году с целью расширения дорожного движения. Новая металлическая арка стала больше, а статуя Зуава установлена на восемьдесят сантиметров выше. Следовательно, прежнему Зуаву вода должна была бы доходить до шеи. Это мрачное зрелище не было лишено своеобразной эстетики – серебристые отсветы луны на черной глади воды – и Линден пожалел, что у него нет с собой фотоаппарата. Он тайком сделал фотографию на свой телефон.

Они вновь поднялись на борт катера, который, развернувшись, пошел по улице Университе в обратном направлении. Они пересекли Эспланаду и доплыли до улицы Лилль, пошли вдоль затопленного фасада музея Орсэ с забитыми окнами и дверьми. Париж стоял безжизненный, погруженный в молчание и тьму. Город-светоч погасили, как свечу, из него будто вынули душу. Единственным звуком был гул мотора, отражавшийся от каменных стен. На улице де Верней царила непроглядная тьма, комиссар направил вперед мощный прожектор, чтобы было видно, куда плыть. Большим зданиям, тесно прижатым друг к другу на этой узкой улочке, казалось, не хватало воздуха, они будто задыхались. Линден думал об опустевших квартирах, обо всех этих людях, которые вынуждены были поспешно покидать их, не успев сообразить, что брать с собой, что оставить. На улице Жакоб, по которой они сейчас скользили в полном молчании, было много картинных галерей. Сколько из них пострадало? Комиссар сказал, что даже в северных кварталах Парижа, не затронутых наводнением, царит мертвая тишина. Нет никакой ночной жизни, рестораны пустуют, в театрах и кино почти нет зрителей. То ли парижане уехали из города, то ли сидят по домам, ожидая, когда спадет вода. Город будто поставили на паузу, можно представить себе тревогу беременных женщин, больных, пожилых. Половина Парижа лишена электричества. Неудивительно, что люди начинают сходить с ума! Замерзшие, промокшие, голодные, испуганные… Сколько их? Сотни? Тысячи? Ну да, да, говорят, скоро пик наводнения. Ситуация просто невыносима. Бог знает, что будет, если это продолжится. По словам экспертов, уже завтра Сена может достигнуть максимально высокого уровня за всю историю, а именно уровня 1658 года, то есть восьми метров девяноста шести сантиметров, в Пятнадцатом и Седьмом округах будет еще больше разрушений, и вода затопит сектора, где сегодня ее еще нет. В Семнадцатом округе она дойдет до площадей Ваграм и Батиньоль, в Третьем – до Севастопольского бульвара и улицы Тюрбиго, а в Пятом – до улицы Бюффон и проспекта Гобеленов. Материальный ущерб от катастрофы будет колоссальным, – с горечью добавил комиссар. Чтобы все пришло в норму, понадобятся месяцы и годы. Разбушевавшаяся Сена лишь повысит градус недовольства властями, проявляющими полную беспомощность в периоды кризисов. В стране, до сих пор залечивающей раны, нанесенные террористами в ноябре 2015-го, наводнение станет еще одним фактором раздора нации.

* * *

Когда Линден вернулся в гостиницу, было уже поздно, под дверью он нашел записку от Лоран: «Завтра я непременно хочу увидеть твоего отца. Так нужно. Я говорила с врачом, он не против. Проводи меня к нему, пожалуйста. Целую. Мама».

Картины страдающего от наводнения Парижа вытеснили хоть на какое-то время мысли о родителях. Линден в изнеможении рухнул на кровать и посмотрел на часы: два часа ночи. Значит, в Сан-Франциско сейчас пять дня, там еще среда. В это время Саша должен быть на собрании у себя в бюро. Он позвонит ему позже. Или завтра. А сейчас он послал ему фотографию затопленного водой Зуава, освещенного лунным светом. Его сон был неглубоким и прерывистым, а проснулся он от стука в дверь. Снаружи было еще темно, не было и восьми, дождь опять вовсю стучал о стекло, как и предсказывал полицейский, пауза оказалась недолгой. За дверью стояла Мистраль: они с мамой готовы, Линден уже может спуститься? Агате удалось вызвать им такси, Лоран была еще слишком слаба, чтобы дойти до больницы пешком. Они встретились в ресторане, чтобы позавтракать. В гостинице, кроме них, теперь почти не было постояльцев. К огромному удивлению Линдена, в зале сидел Колин, жизнерадостный, безукоризненно одетый и выбритый, благоухающий дорогим лосьоном. Он тепло поприветствовал Линдена как ни в чем не бывало, даже похлопал по спине. Линдену не раз доводилось наблюдать эти метаморфозы в духе доктора Джекила и мистера Хайда, его зять за один день был способен превратиться из пьяного в стельку варвара в изысканного джентльмена. Тилья невозмутимо наблюдала за этой сценой и мелкими глотками пила свой кофе. Их брак был загадкой. Как может она его выносить? Этого Колина, который врал не переставая, который делал вид, что никаких проблем с алкоголем у него нет, который сам не понимал, как жалок. Линден спрашивал себя, сколько еще выдержит их брак. А Колин старался вовсю: подливал чай Лоран, улыбаясь, вскакивал, чтобы принести Мистраль второй круассан.

Оставив их заканчивать завтрак, Линден погрузился в чтение утренних новостей. Сегодня, в четверг, уровень Сены должен достигнуть максимума: восемь метров девяносто девять сантиметров у Аустерлицкого моста, страшно представить себе. Сможет ли выдержать город? Он прочел, что вода в реке ядовито-желтого цвета и отвратительно пахнет, а течение в десять раз быстрее обычного. Эксперты опасаются, что Сена несет опасные отходы, а в воде содержится угрожающее количество мусора и разлагающихся органических соединений. Загрязненные ядовитыми веществами и металлами зловонные воды наполнят воздух тошнотворными миазмами. Газеты пестрели жирными заголовками: «национальная катастрофа», в каждой статье мелькали одни и те же слова – «разрушение», «опустошение», «вынужденный отпуск», «паралич». Далее из новостей потрясенный Линден узнал, что ночью был разграблен магазин «Apple Store» на улице Галеви. Оба оперных театра столицы затоплены. (Сашу эта новость очень расстроит.) Знаменитый английский книжный магазин «Шекспир энд компани» на набережной Монтебелло тоже оказался залит водой. Еще было множество выразительных фотографий, Линден даже пожалел, что их сделал не он: собор Нотр-Дам, съежившийся и неузнаваемый, который скорчился в воде, будто раненый зверек; залитый сад Тюильри, где затопленные деревья отчаянно тянули руки к небу. Фонтан Сен-Мишель плевался грязью, о стены Школы изящных искусств на улице Бонапарта плескались волны. Затопило множество подстанций, и постоянные отключения электроэнергии замедляли жизнь города. До недавно отстроенного здания Министерства юстиции, сияющего стеклом и сталью, вода не добралась, оно стояло на возвышенности. А вот новый гигантский комплекс зданий Министерства обороны – Гексагон, – построенный в Пятнадцатом округе Парижа на площади Балар, который еще называли «Французским Пентагоном», оказался поврежден, и в прессе по этому поводу вовсю критиковали строителей. Возведен он был на фундаментальных сваях – как раз для того, чтобы избежать риска затопления, – но ущерб нанесен огромный, хотя до конца еще не понятно, какой именно. Строителей ругали: зачем вообще было его строить на затопляемой территории, как и больницу Помпиду, которую теперь пришлось эвакуировать?

Линден ждал в коридоре больницы, пока его семейство пообщается с Полем. Палата была слишком маленькой, чтобы вместить всех. Первой вышла Тилья, вид у нее был озабоченный: ей показалось, что сегодня утром отец выглядит хуже, он еще больше побледнел, глаза запали. Властным тоном она поинтересовалась у медсестры, можно ли увидеть профессора Мажерана, и услышала в ответ, что персонала не хватает, работа затруднена из-за большого количества пациентов, прибывающих сюда из других, пострадавших от наводнения больниц. Тилья уселась рядом с братом. Ей было очень страшно находиться здесь, страшно разговаривать с медсестрами, страшно дожидаться врачей. Линден никак не отреагировал, и она, бросив на него удивленный взгляд, сказала, что никогда не видела его таким уставшим. Через силу улыбнувшись, он ответил, что она преувеличивает. То, что она произнесла потом, очень испугало Линдена: похоже, отец не выкарабкается. Линден возмутился: да какого черта она так говорит? Тилья упрямо покачала головой: отец умирает, они все это понимают, но не решаются сказать вслух. Они не способны взглянуть правде в лицо, и все-таки это придется сделать. Линден с трудом удержался, чтобы не отхлестать ее по щекам. Да как она смеет! Как она смеет убивать их надежду? Он был готов вцепиться ей в горло. Когда в дверях палаты появилась плачущая мать, Тилья взяла себя в руки, и Линден тоже постарался справиться с гневом. Они оба вскочили, чтобы поддержать Лоран, и когда взгляды брата и сестры встретились, Тилья словно передала ему безмолвное послание: скажи маме, что он поправится. Скажи ей все, что нужно, чтобы мы сами в это поверили. Лоран сквозь слезы пробормотала: она не ожидала увидеть их отца таким худым и постаревшим. Ей так трудно это осознать. Они успокаивали ее долго.

Линден собирался оставаться с отцом все утро, другие могут идти, он будет держать их в курсе. Он старался говорить уверенным тоном. Когда они уходили по длинному коридору, ослабевшая Лоран привалилась к Мистраль, и та обнимала бабушку за плечи. Войдя в палату, Линден поразился, как отец уменьшился в размерах. Неужели Тилья права? Главное, не показывать Полю свою тревогу. Встав возле окна, он смотрел на серую морось и, даже не оборачиваясь, чувствовал на себе взгляд отца. В маленькой палате было душно и очень тихо. Из коридора доносились приглушенные голоса и звуки шагов. Время остановилось. Дождь все шел. Линден слушал дыхание отца. Он мог бы стоять так целую вечность, стоять и смотреть на дождь. Это было бы так просто. А еще он мог бы обернуться и впервые в жизни поговорить с отцом. Выбор за ним, он словно стоял на перепутье. Колебался он недолго.

– Папа, я хочу поговорить с тобой о Саше.

Когда прозвучало имя Саши, ему показалось, что с легким шорохом распахнулись двери, перед ним вилась тропинка, за поворотом было столько возможностей и надежд, и он устремился вперед по этой тропинке. Саша шел рядом с ним, его присутствие наполняло эту палату, как солнце, ворвавшееся в комнату на рассвете. Саша, сказал он, это мужчина, которого он любит. Саша – это уменьшительное от Александр. Его отец из Сан-Франциско, а мать из Лос-Анджелеса. Они с Сашей ровесники. Он левша. Он любит готовить, у него это прекрасно получается. У них столько общего, подумал про себя Линден. Он говорил и боялся остановиться. Они встретились в Метрополитен-опере, в Верхнем Вест-Сайде, на Манхэттене. Любовь Саши к опере можно сравнить с любовью Поля к Боуи, это что-то глубокое и сокровенное. В детстве Саша учился играть на скрипке, потом бросил, но когда ему было семь лет, преподаватель повел его на «Волшебную флейту». Саша пришел в восторг от арии Папагено, забавного птицелова в костюме из перьев, и вернулся домой, распевая знаменитую арию во весь голос. Так все и началось. Потом он влюбился в «Дон Жуана», особенно в Лепорелло, ворчливого слугу. Когда он стал подростком, в его наушниках звучала только опера. Другие тинейджеры слушали Брэнди, Мадонну или Доктора Дре, а Саша не признавал ничего, кроме оперы. Тем вечером 2013 года Линдена привела в театр его агент Рашель Йелланд, у нее были билеты на «Травиату», и она настаивала, а она умела добиваться своего, чтобы Линден отправился в Линкольн-центр вместе с ней. К тому времени он жил в Нью-Йорке уже четыре года и осознавал, как обязан своему агенту. Она со свойственной ей энергией буквально выцарапала первые контракты, с которых и началась его карьера. Он не решился отклонить ее приглашение. Это была премьера, и Рашель уточнила, что он должен одеться понарядней: ради бога, никаких джинсов и кроссовок! Он уже приготовился зевать от скуки, но, к его огромному удивлению, спектакль ему очень понравился. Линден оказался весьма восприимчив к этим благозвучиям, ласкающим его столь неискушенные уши. В программке он прочитал, что «травиата» означает «падшая женщина». Молодая немецкая певица-сопрано, исполнявшая партию Виолетты, несчастной куртизанки, преображенной любовью, поразила его своей энергией и жизненной силой. Одетая в ярко-красное платье, она металась по сцене, карабкалась на диваны, падала на пол и, главное, передавала голосом все эмоции. Линдену почему-то всегда казалось, что оперные певицы – это статичные матроны необъятных размеров с двойными подбородками. Услышав это, отец улыбнулся, и в его улыбке Линдену почудилось одобрение. Во время антракта Линден отправился в бар за шампанским для Рашель, которая заболталась с приятелями. Сашу он сначала увидел со спины. Линден заметил его, потому что тот был высоким, как и он сам. Длинные, зачесанные назад черные волосы до плеч. Когда он обернулся, Линден отметил длинные черные брови, нос с горбинкой, карие глаза. Он не был красив классической красотой, но невероятно притягателен. Потом Линден услышал его смех, и этот смех показался ему восхитительным. Ожидая, пока подадут шампанское, Линден наблюдал за прекрасным незнакомцем: как он слушает друзей, как качает головой, как смеется. На Саше был костюм с белой рубашкой, без галстука. На шее висело что-то вроде колье, но Линдену не удавалось рассмотреть кулон на груди. Мужчина ушел вместе с друзьями, и Линден просто смотрел, как он уходит. Он спрашивал себя, кто это, как его зовут. Он был уверен, что больше никогда его не увидит, и, как ни странно, это его опечалило.

Линден замолчал. Почему он рассказывает это отцу? Потому что хочет, чтобы Поль знал; знал, кто такой Саша, знал, кто такой он, его сын. Он сказал об этом вслух. Хватит хранить тайну. Линден собрался с духом, откашлялся. Последний акт оперы был таким же чарующим, как и первые два. Молодая певица-сопрано страстно пела свою партию, а неизбежный конец приближался. Распростертая на смертном одре, она своей душераздирающей арией прощалась со своими мечтами, Addio del passato[8], умоляя Господа явить ей свое милосердие. Любимая ария Саши. Это сокровенное, необыкновенно волнующее слияние голоса и оркестра потрясло Линдена. Внезапно он увидел перед собой на сцене не молодую певицу, а Кэндис, за год до этого покончившую с собой, оказавшуюся не в силах принять вызов, брошенный ей жизнью. Он чувствовал, будто из него вынимают душу, музыка потрясла его так, что на глазах появились слезы. Вот тогда он его и увидел во второй раз, того самого высокого молодого человека из бара. Тот сидел недалеко от них и спокойно на него смотрел. Они встретились взглядами, и Линден, словно завороженный, не мог отвести глаз. Потом, на выходе из зала, Рашель их познакомила, оказывается, она хорошо его знала. Саша был большим любителем оперы. Кулон на его шее оказался маленькой серебряной капелькой. На ком-нибудь другом он смотрелся бы нелепо, а на нем – нет. «Линден Мальгард, позволь представить: Саша Лорд. Думаю, вы найдете общий язык». Линден снова замолчал, признание давалось ему тяжелее, чем он предполагал. Он начал запинаться, и это выводило его из себя. Ты сможешь, у тебя получится, словно слышал он Сашин голос. Давай, Линден, сделай это для меня, для нас, расскажи отцу, расскажи ему все, не бойся. Линден пытался говорить легким, непринужденным тоном, но не мог скрыть волнения. Наверное, Поль спрашивал себя, что в Саше было такого особенного? Почему он, а не кто-то другой? Все очень просто: Саша из тех, кто делает счастливыми других. Видимо, это природный дар. Он обладает какой-то особой энергией, и она заражает, в хорошем смысле. Может, дело в том, что он умеет слушать других, люди ему интересны. Так он и создал свою фирму, потому что хотел дать шанс тем, у кого есть интересные идеи. Саша любит создавать, общаться, организовывать, придумывать. Линден попытался объяснить, что у Саши за фирма. Он опасался, что отцу скучно или утомительно будет выслушивать всякие технические подробности. Что дендрологу Силиконовая долина? Но Линден старался не думать о реакции отца, иначе не смог бы продолжать рассказ. Сашина фирма изучает влияние цифровых технологий на повседневную жизнь человека, исследует возможности их новых применений, субсидирует. Линден не был уверен, понимает ли Поль, что это за применения. У отца не было даже смартфона, тем более компьютера. Но все равно он старался объяснить, ему это казалось очень важным. Применения – это бесконечный диапазон возможностей. Что делает Саша: он отслеживает малейшие, хоть сколько-нибудь перспективные открытия в области новых технологий. Вот, например, человек придумывает некий хитроумный метод защиты тропических лесов, который совместим с мобильными телефонами первых поколений. Аппараты, заряжаемые от солнечной энергии, крепятся на ветках, и если улавливают звук механической пилы, лесникам высылается автоматическое предупреждение. Концепций очень много, и Саша их все просматривает, даже самые на первый взгляд странные. Любой может послать предложение на sparkden.com, и Саша внимательно его рассмотрит. Он думает о будущем. Прошлое его мало интересует, будущее – другое дело, оно завораживает, каким бы фантастическим или страшным ни казалось. Список этих предложений, которые можно использовать в любой области, неисчерпаем: фиксировать и анализировать ваше настроение, сон, сновидения, контролировать бюджет, вес, следить за состоянием здоровья, спроецировать на стены любимые фотографии и видео, преобразовать любую поверхность в клавиатуру или музыкальный инструмент. Отец понимал его? Линден надеялся, что да. И еще одно: Саша – просто замечательный шеф: не опекун и не деспот. Два десятка человек, которые работают на него, Сашу просто боготворят. Ну да, конечно, у него есть недостатки, как у всех, Поль же понимает, идеальных людей нет. Он все время сидит, уткнувшись в свой телефон, Линдена это бесит. Он бывает ужасно упрямым. Часто раздражается, причем утверждает, что свой темперамент унаследовал от матери, Светланы, в ней четверть русской крови. Ужасно водит машину: в пробках психует, а на светофорах, бывает, замечтается так, что сзади начинают сигналить. А еще он такой шутник, это тоже может раздражать, любит дурачиться и разыгрывать людей по телефону, так здорово умеет менять голос. Иногда Линден думает, что Саша мог бы стать актером.

Линден чувствовал, что тропинка завела его не туда, куда он хотел. Он должен покинуть эту солнечную и радостную поляну и углубиться в сумрачную сырую чащу. Так будет лучше, правильнее, хотя и очень непросто, он боялся, что ему не хватит слов. Наверное, он не такой сын, о каком Поль мечтал. Наверное, Поль разочарован. Когда Линден был маленький, отец часто говорил ему, что он последний из Мальгардов, последний наследник мужского пола, последний, кто носит это имя. Видимо, отец думал, что это очень важно. Полю грустно, что у его сына никогда не будет детей? Наверное, ему совершенно не интересно слушать эти рассказы о каком-то мужчине? О мужчине, которого любит его сын? Молчание. Линден по-прежнему не решался взглянуть на отца. Что боялся он прочесть на его лице? Отвращение? Гнев? Вместо того чтобы обернуться, он все смотрел на дождь, который струился по стеклу, как слезы, и снова видел Сашу: тот словно подбадривал его – продолжай. Линден постарался взять себя в руки, чтобы голос звучал уверенней. Линдену не было и десяти лет, а он уже чувствовал себя непохожим на других, но не умел этого выразить. Это было очень неприятное ощущение. Поначалу, когда одноклассники оскорбляли его, ему было очень стыдно, хотелось убежать или даже умереть. Теперь нет. Может, он говорит слишком быстро? Слова теснились у него на губах, он не успевал задуматься. Может, надо помедленнее? Он глубоко вздохнул и заговорил опять. Он знает, что Саша – тот человек, с которым он хочет прожить до конца дней, рядом с которым хочет состариться. Раньше он не думал о браке с Сашей, не собирался создавать с ним семью. А вот теперь в их планах и брак, и дети. В 2013-м, когда они с Сашей встретились, французы вышли на улицы протестовать против закона об однополых браках. Поль, возможно, помнит этих детей, которых родители вывели на демонстрации; они были одеты в розовые или голубые футболки с надписями: «Один папа, одна мама». Манифестантов было, конечно, очень много, но большинство граждан одобряли закон. Линден не стыдится себя, пусть Поль это знает. У него есть много друзей, которые по-прежнему не могут признаться семье, что они геи. Они лгут и притворяются, потому что боятся. Они придумывают себе другие жизни, другие любовные истории. Это их выбор, и он его уважает, но сам отказывается играть в эту игру. Возможно, Линдену надо было раньше довериться ему. Но открыться отцу так непросто. Поль это чувствовал? А ведь Линден пытался. Но Поль был так поглощен своими деревьями, что Линден порой сомневался, воспринимает ли отец реальный мир. Разве что для него именно деревья и были реальным миром? Если это так, Линден может понять. Для него делать фотографии – тоже в каком-то смысле означало надеть доспехи, поставить щит между реальностью и восприятием этой реальности. Линден решил признаться в своей гомосексуальности Кэндис, потому что чувствовал: она поймет. И не ошибся. Несколько лет спустя он заговорил об этом с Лоран, но она отреагировала не так, как сестра, и ему было очень больно. Сейчас Линден не уверен, что отец поймет или примет происходящее, он знает лишь, что находится в гармонии с самим собой. И если отец не сумеет вынести его признание, ну что ж, Линден научится с этим жить, он смирится. Любовь Саши поможет ему. Самое важное для него сейчас – не лгать отцу. Он не сможет притвориться кем-то другим, так что теперь отец знает. Он знает все, что ему нужно знать о своем сыне.

Линден по-прежнему стоял у окна. От его дыхания на стекле оседали облачки пара. Он резко обернулся. Оттуда, где он стоял, он не мог видеть отцовских глаз. Линден подошел к постели; что он сейчас прочтет во взгляде отца? Если это будет неприятие, отвращение – что ему делать? Повернуться и уйти? Его охватил страх: он не мог забыть ненависть, исказившую лицо отца Адриана, его ужасные слова. Когда он взял руку Поля и сел рядом, у него перехватило дыхание: глаза отца сияли, в его взгляде было столько любви, что Линден не смог сдержать слезы. Это была любовь, дарующая покой и силу, словно отец положил ему руку на плечо и крепко обнял, как в детстве. Поль попытался заговорить, но из губ вылетали лишь невнятные звуки. Но для Линдена это было не важно, он не вытирал слез, которые все катились у него по щекам. Отец любит его. Это все, что ему нужно было знать.

* * *

Линден задержался у кабинета профессора Мажерана, он надеялся поговорить с ним. Ассистент объяснил ему, что профессор еще на операции и придет не скоро, а Полем сейчас занимаются медсестры. Линден приготовился ждать в коридоре, и тут дверь одной из палат открылась и появилась Доминик с неизменным вязанием в руках. Когда он сказал, что состояние отца внушает ему опасение, она согласно кивнула: она тоже заметила ухудшение. Она прямо сейчас пойдет к нему, Линден ведь не против? Линден уверил ее, что нет: в любом случае он останется здесь до вечера. Он уселся в кресло и послал письмо Саше. Доминик появилась вновь буквально через несколько минут, щеки ее горели румянцем.

– Ваш отец просит ему кое-что привезти.

Линден был поражен: что она имеет в виду? Она объяснила: Поль хочет, чтобы сын привез из их дома в Дроме одну вещь. Какую? Она сказала, что не знает. И протянула ему клочок бумаги, на котором было нацарапано несколько слов. Линден прочел: «Самая большая липа. Зацементированное дупло рядом со старой мертвой веткой, слева, если встать лицом к долине. Попросить Ванделера помочь». Линден по-прежнему не понимал, о чем речь. Доминик опять покачала головой. Поль только сказал: пусть сын возьмет из дупла этот предмет. Линден смотрел на нее с недоверием: Поль не может говорить, как она сумела его понять? Она спокойно ответила: говорить он может, его не всегда просто понять, но у нее получается. Это ее работа – истолковывать язык людей, перенесших инсульт. Она спросила у Линдена, кто такой Ванделер. Садовник, – ответил он ей, – он работает с отцом уже много лет, он потомок офицера британской армии, отец ему полностью доверяет. Дождавшись, пока из палаты выйдут медсестры, они вместе подошли к отцу, и Доминик снова спросила про тот предмет. Лицо Поля еще больше скривилось, он силился что-то произнести, но понять было невозможно. Он повторил несколько раз, и Доминик наконец догадалась: это коробочка, металлическая коробка в дупле. Линден удивился: отец хочет, чтобы он принес спрятанную в дупле дерева коробку? Прямо сейчас? Доминик внимательно прислушивалась к невнятному бормотанью. Да, перевела она, он хочет, чтобы Линден это привез. Как можно скорее. Он говорит, что это важно. Линден спросил: а как он доберется? Почти все поезда отменены из-за наводнения, до Венозана больше шестисот километров. Доминик тихо сказала: возьмите машину. Линден взглянул на отца. На исхудавшем, землистого цвета лице с искаженными чертами особенно ярко сияли синие глаза. Отказаться было невозможно, как бы ни боялся Линден оставить отца в таком состоянии. Он кивнул в знак согласия и сообщил Полю, что ключи от дома попросит у Лоран, возьмет напрокат машину и как можно скорее отправится в дорогу. Сухие, бескровные губы сложились в подобие улыбки. Линден наклонился и поцеловал отца в щеку; ему было непонятно, что все это означает.

К своему большому удивлению, Линден без особого труда отыскал на вокзале Монпарнас агентство аренды автомобилей. Это потому, – объяснили ему, – что все туристы разъехались, катастрофа для туристического бизнеса, вообще для всего. К счастью, бензобак оказался полон, ему повезло, ведь найти работающую автозаправку в городе сейчас непросто. К тому же понадобится некоторое время, чтобы выехать из Парижа. Ему предложили красивый черный «мерседес» по тарифу скромного «пежо». В гостинице Лоран передала сыну ключи от дома. Ни она, ни Тилья никогда не слышали о коробке в дупле дерева. Мистраль захотела поехать с ним, и Линден было обрадовался, ведь ему предстояло провести в пути шесть часов, но Тилья твердо заявила, что дочь ей нужна здесь. Сейчас было около двенадцати дня, и если движение не слишком оживленное, до Венозана он сможет добраться к шести. Тогда будет уже темно и вряд ли получится забраться на то дерево, – заметила Тилья. Значит, пусть переночует в доме, а рано утром отправится обратно, – предложила Лоран. Линден счел это вполне разумным решением. Лоран дала ему номер телефона Ванделера и еще номер прислуги на случай, если вдруг возникнут проблемы. Она собиралась сама ей позвонить, попросить включить в комнате отопление и оставить в холодильнике ужин. Линден взял телефон, «лейку», несколько кассет фотопленки и белье. Махнул им рукой на прощание, а они смотрели, как он уходит.

Так странно было оказаться за рулем автомобиля с механической коробкой передач, он не сразу привык к этим ощущениям, хотя управлять мощным «мерседесом» оказалось довольно приятно. Мелкий дождь струился по ветровому стеклу. Из города он выехал через развязку Порт-д’Орлеан, как он и предполагал, движение по автостраде А6 было довольно плотным. Линден включил радио. Женщина-диктор игривым тоном поведала слушателям, что у нынешнего наводнения есть и положительный эффект: парижане зачарованы этим зрелищем, и на мостах через Сену стоят сотни влюбленных. Еще она напомнила, что девиз города «Fluctuat nec mergitur», что в переводе с латыни означает «Его бьют волны, но он не тонет». Об этом не следует забывать, не правда ли? – кокетливо ворковала диктор. Не в силах выносить эту фальшь, Линден раздраженно переключился на другую станцию. Информационный канал известил, что архиепископ Парижский как раз в данную минуту служит для пострадавших мессу в соборе Сакре-Кёр, суровый голос прелата призывал людей забыть о своем эгоизме и помогать друг другу во имя Господа. Линден опять повернул переключатель. А там… Неужели совпадение? Нет, конечно! Салон «мерседеса» наполнили вибрирующие звуки акустической гитары: узнаваемая из тысяч других мелодия «Стармена». Линден прибавил звук и принялся с воодушевлением подпевать этим «low-oh-oh» и «radio-oh-oh», горланя во весь голос о том, что «человек со звезды ждет на небесах». Заметив, что водитель соседней машины бесцеремонно его разглядывает, Линден рассмеялся и прибавил скорость, оставив позади дурнопахнущий, влажный Париж. В одной из многочисленных статей, появившихся после смерти Боуи в 2016 году, он прочел, что каждый воспринимает артиста по-своему. И тогда еще он подумал, что значил этот певец в жизни отца. Такого любителя деревьев, как он, должны были привлекать мелодичные интонации какого-нибудь Шарля Трене или Азнавура или же грубоватый южный выговор Брассенса. А он стал поклонником этого эксцентричного англичанина, нескладного расхлябанного типа с оранжевыми волосами и выбеленным мелом лицом, бритыми бровями и ярким макияжем. Вот это и поражало Линдена: отец боготворил артиста, так не похожего на него.

Внезапно на него нахлынуло чувство вины: как мог он уехать вот так, даже не поговорив с профессором Мажераном? И потом, черт возьми, что же в той коробке? И почему она находится в дупле дерева? Как давно она там спрятана? На автостраде, обычно перегруженной, теперь почти не было машин. Интересно почему. Возле Бона, в трех часах езды от Парижа, он остановился купить кофе и сэндвич в совершенно пустой закусочной. Вернувшись в автомобиль, он включил на телефоне блютуз, чтобы слушать музыку, какую ему хочется, и чтобы до него могли дозвониться. До Венозана оставалось еще три часа. Домой он звонить не стал: в Сан-Франциско еще слишком рано, Саша встанет только через час. Он попробует позже. Он позвонил Тилье, попросил предупредить Мажерана, что уехал взять кое-что для отца. Она ответила, да, конечно, предупредит, и еще добавила, что Мистраль проведет с дедом весь день. Ближе к Лиону движение стало плотнее, а дождь прекратился, и он впервые за всю неделю со дня своего приезда в Париж смог увидеть клочок синего неба. Этот просвет вселил в него надежду, Линден словно встряхнулся. Выехав из Лиона, где пришлось снизить скорость, он вновь прибавил газ, машин стало заметно меньше. Еще больше двух часов езды. День постепенно клонился к вечеру, на небе появились розовые отсветы заходящего солнца. Линден чувствовал усталость, но, несмотря на боль в шее и спине, надо было продолжать путь. Когда возле Монтелимара он съехал с автострады, уже совсем стемнело. Было довольно холодно, хотя и не так, как в Париже. Позвонила Мистраль, сообщила, что Поль уснул, а Тилья разговаривала с профессором: тот сказал, что отца переведут на другие лекарства, сейчас оперировать нет смысла. Дорога петляла по холмам, впереди лежали Гриньян, Севраль и Ньон. Несмотря ни на что, Линден радовался, что сейчас увидит места, где прошло его детство. Припарковавшись возле дома и выйдя из автомобиля, он сразу почувствовал, как пахнет ночная свежесть: мхом, древесиной и перегноем. Разминая затекшие руки и ноги, он жадно вдыхал знакомые запахи. Полная луна омывала его своим щедрым светом. Он отпер дверь и, толкнув ее, услышал такие родные звуки: жалобный стон и легкий щелчок, а тяжелая железная ручка так удобно и привычно легла в ладонь.

Ничего не изменилось. Его встретил аромат лаванды и роз, а еще пчелиного воска. Эти запахи перенесли его в прошлое. В прихожей для него оставили включенными несколько ламп. На кухне стол был накрыт на одного человека. Он заглянул в холодильник: домашний суп, курица, рис, рататуй и кусок яблочного пирога. Еще домработница оставила на столе записку с мелким четким почерком: она надеется, что его отец скоро вернется домой. Линден сразу же вспомнил – как он вообще мог об этом забыть? – мобильник в Венозане не ловит сеть. Единственный способ поймать ее – это подняться на холм за бассейном, как можно выше, и размахивать телефоном, как статуя Свободы своим факелом; но подобное упражнение в столь поздний час его отнюдь не прельщало. В большой гостиной было довольно холодно, и он, поставив ужин разогреваться, отправился в кабинет отца. Здесь ароматы роз и лаванды перебивал едкий запах табака. Это была комната Поля, где никто его не мог побеспокоить, где он сидел каждое утро, отвечая на письма, звонил, писал доклады. Поль всегда садился лицом к долине, которую сейчас не было видно из-за задернутых занавесок и закрытых ставней. На стенах висели гербарии под стеклом: сухие листья деревьев разных пород: тис, бук, кедр, смоковница. И единственная фотография – та, сделанная Линденом в декабре 1999 года в Версале после бури. Возле проигрывателя аккуратной стопкой были сложены виниловые пластинки Боуи. Поль категорически отказывался переписать их на цифровой носитель, утверждая, что на пластинках звук более богатый и подлинный. Линден просмотрел все альбомы и выбрал «Блэк стар», последнее произведение Боуи, которое Линден знал хуже всего. Он включил старый стереопроигрыватель и вынул пластинку из конверта: сам он почти забыл этот жест, но сотни раз видел, как это делает отец. Устанавливая диск и стараясь не касаться пальцами виниловой поверхности, он кожей ощущал, как потрескивает статическое электричество. Наконец он аккуратно положил пластинку и установил звукосниматель на начало альбома. Затем сел за отцовский письменный стол и положил ладони на деревянную поверхность, испещренную царапинами. Зазвучала музыка, мощная, напряженная, пронизанная дерзкими, порой шокирующими гармониями; здесь было все: ослепительные вспышки звуков, потрескивание синтезатора и почти религиозное песнопение. Первые несколько минут Линден пребывал в растерянности, потом из сумятицы прорвался пронзительный высокий звук, зазвучал голос Боуи, чистый и звонкий. История падающего ангела. По позвоночнику заструился холодок. Пока он, завороженный, слушал, лаская пальцами старое дерево, на него нахлынули сбивчивые воспоминания, и он не стал их гнать от себя. Вот Поль учит сына водить машину и злится, потому что Линден врезался в какую-то ограду и помял кузов. Через несколько месяцев, когда Линден получил права и на автомобиле отвез отца в Лион, Поль светился от гордости. Линден помнил, как отец тогда гордился и каждому встречному сообщал: надо же, это мой сын за рулем! А вот Поль стоит на коленях перед камином и объясняет, как правильно его разжигать. Ловкие руки мнут газетную бумагу, затем собирают мелкие щепки и уже потом на вершину этой кучки кладут два полена. Поль разрешает Линдену самому разжечь огонь длинной спичкой: огонь должен дышать, не клади слишком много, пусть разгорится. А вот Поль учит его плавать, крепко держа под мышками. Поль был против всяких нарукавников, которые имелись у других мальчишек, говорил, что детей надо учить без спасательного круга, он сам так учился. Нужно уметь задерживать под водой дыхание, лежать на спине – и не бояться. Линден клал голову на плечо отца: посмотри на небо, постарайся увидеть все, что там есть, – птиц, облака, может быть, самолет или бабочку. Запрокинь голову назад, раскинь руки. Вот! Ты держишься на воде, сам, без помощи! Когда ему исполнилось десять, отец повел его на прогулку в горы Ланс, которые поднимались за Венозаном длинной изогнутой грядой. Поль сказал, что поход продлится шесть-семь часов, будет непросто, но Линден справится. Тилья тоже хотела пойти, но отец решительно заявил, что пойдут только «отец с сыном». Линден хорошо помнил, именно так он и сказал: «Отец с сыном». Они вышли рано, промозглым апрельским утром, в рюкзаках вода и легкий завтрак. Они шли по полям лаванды, мимо цветущих вишен, чей аромат щекотал ноздри, потом углубились в густой лес. Добраться до первого перевала оказалось довольно просто, а вот потом идти стало тяжелее. Линден запыхался, но изо всех сил старался не отставать и идти в ногу с отцом. Поль продвигался вперед быстрым размеренным шагом, он точно знал, куда идти. Порой он указывал рукой на пень старого дуба или развалины заброшенной фермы. Выйдя из леса на большой луг, тянувшийся вдоль горного хребта, и преодолев второй перевал, они остановились перекусить, усевшись на плоском камне. Они были одни, только вдвоем и никого больше. Поль нарезал хлеб, ветчину и сыр, протянул сыну. Отец не говорил ни слова, но Линден чувствовал невыразимое счастье. Солнце обжигало кончик носа. Теперь, когда они почти добрались до вершины, ветер дул с оглушительным свистом. Они вновь пустились в путь, карабкаясь по крутым горным пастбищам, усеянным камнями. Трава была короткой и пожелтевшей, местами попадались сухие проплешины. Внезапно на Линдена навалилась усталость, у него болели ноги; споткнувшись на каком-то шатком камне, он чуть было не вывихнул лодыжку. Но как раз в тот момент, когда он уже собирался сдаться, признаться, что больше не может, что отец в нем ошибся и до вершины ему не дойти, Поль протянул руку, и Линден ухватился за нее, как маленький. Словно ток по проводам, новая сила перетекла из отцовской руки в его руку, и он понял, что у него все получится. Прекрасный вид, открывшийся с вершины горы, стал ему заслуженной наградой, и Линден, переполненный чувствами, громко рассмеялся, дотронувшись до старого каменного креста. Отец сказал, что отсюда можно увидеть итальянскую границу, это прямо за Альпами, и Линден ему поверил. Ему казалось, что он стоит на крыше мира: насколько хватало глаз, перед ним расстилались поля, подернутые сине-зеленой дымкой, словно огромный ковер, на котором громоздились горные хребты и остроконечные пики, и он представлял себе, что, вытянув руку, сможет погладить их. Эта преисполненная торжественной красоты картина навсегда осталась в его памяти. И тогда отец наконец заговорил. Все кажется таким спокойным, правда, таким безмятежным? Линден кивнул. И отец добавил кое-что еще, Линден запомнил это на всю жизнь. Когда природа приходит в ярость, человек не может сделать ничего. Абсолютно ничего.

Проводя ладонью по старому дереву, Линден ощущал все его бороздки и насечки, он чувствовал присутствие отца, как чувствуют пульс под пальцами, приложенными к запястью. Сколько лет этому столу? Он стоял в этой комнате наверняка еще во времена прадеда Мориса, хотя, конечно, не был таким потертым и исцарапанным. Слева перьевые ручки и промокательная бумага, стакан с карандашами и шариковыми ручками, ручная лупа, пепельница, зажигалка и стеклянный шарик с искусственным снегом, Линден взял его в руку и встряхнул, вокруг крошечных белых берез с миниатюрными малиновками на ветках закружился снежный вихрь. Линден потянул на себя латунную ручку верхнего ящика, и он со скрипом открылся. Там лежали почтовые конверты, покоробившиеся от влаги листы бумаги и старый, пахнущий табаком бумажник. В нем пятидесятифранковая купюра и школьная фотография Тильи с пухлыми щеками, там ей было лет девять-десять, и он улыбнулся, разглядывая ее. В глубине ящика вперемешку валялись старые монеты, ржавые ножницы и целый ворох ненужных ключей. Справа, рядом с телефоном, стопка бумаги и нераспечатанные конверты с марками всех стран. С ума сойти, сколько писем получал Поль от всех этих любителей деревьев. Линден знал, что он отвечал на каждое письмо. У Поля не было ни компьютера, ни даже пишущей машинки, он всегда писал от руки. Взяв один листок, Линден прочитал длинный абзац. Некоторые слова и целые фразы были зачеркнуты, поверх написано что-то другое. Наверное, это черновик выступления, над которым он работал перед отъездом в Париж, в прошлую пятницу. У Поля был очень разборчивый почерк с крупными, четкими буквами. Деревья. Одни деревья. И вот теперь та коробка в дупле дерева, самой старой липы. Почему отец послал его за ней? Линден вернулся на кухню, поставил на поднос тарелки с едой. С этой самой кухней у него было связано мало радостных воспоминаний. Семья ела здесь три раза в день, Лоран почему-то не любила обедать в большой столовой, ей казалось, там неуютно. Линден как будто вновь увидел себя тринадцати-четырнадцатилетнего, как он сидит на этом стуле возле окна, а мать ругает его за то, что он сутулится. Все свое отрочество он словно сгибался под гнетом постоянных насмешек и оскорблений, о которых не решался никому говорить. Он страдал от страшного одиночества и невыразимой тоски. Может, поэтому он так редко приезжал сюда? Потому что эти места пробуждали в нем былую боль? Но разве Венозан не заслуживает второго шанса? Неужели раны юности так никогда и не зарубцуются, а эти места всегда будут носить на себе эти шрамы?

Устроившись за отцовским столом, Линден быстро ел свой ужин. Телефонный звонок заставил его подскочить: мама интересовалась, как он добрался. Она уже успела позвонить Ванделеру, который пообещал прийти рано утром. Хотя в целом день прошел нормально, Поль по-прежнему очень слаб, а еще она волнуется: ей кажется, профессор Мажеран обеспокоен тоже, но из него и слова не вытянешь. Тилья насела на него, и Линден даже улыбнулся, представив себе эту сцену: профессор, по своему обыкновению, держался спокойно, он просто объяснил, что они меняют схему лечения. И только. Больше ничего добиться от него было нельзя. Линден попытался успокоить ее как мог, но его самого терзала тревога. Закончив разговаривать с матерью, он попытался было с этого стационарного телефона дозвониться на Сашин мобильный, но все время включался автоответчик. Это было странно: обычно Саша никогда не выключал телефон. Тогда он позвонил ему на работу, и трубку взяла секретарша: нет, сегодня утром она Сашу еще не видела, но передаст, что Линден ему звонил. Она даже проверила его ежедневник: на сегодня не было назначено никакой встречи. Линден повесил трубку, Сашино молчание начинало его слегка беспокоить. За пять лет, что они жили вместе, он ни разу ему не изменял, и желания такого не было. И Саше он тоже доверял, он всегда ему доверял. Однако за последнее время ему довелось пережить столько потрясений, расшатавших основы его мироздания, что вопросы возникали сами собой. Ему не раз доводилось замечать, какое впечатление Саша производит на других мужчин. Он обладал природным магнетизмом, и этому невозможно было сопротивляться. Саша, похоже, ничего не замечал, хотя… Линден снова позвонил ему на мобильный и попросил перезвонить в Венозан, продиктовал номер. Столько нужно ему рассказать! Отцу он описал его так подробно, что казалось, будто Саша находился тогда рядом с ними в той палате. А как сможет он отыскать слова, чтобы передать волнение, которое почувствовал, осознав, что отец его любит? Это было самое прекрасное, самое ценное, самое теплое чувство, у него появлялись слезы на глазах, когда он об этом думал, он вновь видел себя маленьким мальчиком, который всюду следует за отцом и слушает его рассказы о природе и растениях. Вот еще одно воспоминание: Поль показывает сыну огромных пчел-плотников и объясняет, что самцы никогда не кусаются, просто не могут, и, схватив одно насекомое, сдавливает пальцами на глазах у испуганного ребенка. Посмотри, какие красивые, черное блестящее тельце и крылышки с фиолетовым металлическим отливом, Линден не должен бояться, хотя вид у них угрожающий и жужжат они очень громко. Однажды отец осторожно положил пчелу-плотника ему на ладонь, она щекотала его своими мохнатыми лапками, и это было очень страшно, потому что насекомое казалось таким огромным в его маленькой руке, но Линден гордился отцом, и эта гордость переполняла его счастьем.

Линден убрал посуду и поднялся на второй этаж. В этом доме ему никогда не было страшно, а сегодня он казался особенно тихим. В этот раз совсем не дул мистраль. Линден вошел в свою бывшую спальню. Он уехал отсюда двадцать один год назад, за это время мама обставила ее по-другому, но он боялся, что стоит ему снова оказаться в этих стенах, все обиды и страдания отрочества нахлынут на него вновь, и нынешний опытный, взрослый человек, знаменитый фотограф, не сможет защитить того подростка. Он твердо решил, что поддаваться этому нельзя. Если он хочет оставить позади мучительные воспоминания, понадобится внутренняя борьба, и он ее выиграет. Он быстро принял душ и скользнул под одеяло. Он думал об отце. Им нужно столько наверстать, столько обсудить. Получится ли теперь? Он подозревал, что Поль не скоро еще сможет летать на самолете. Ну что ж, в таком случае Линден приедет в Венозан с Сашей. Им надо будет обоим договориться и найти время. Он уже видел эту сцену: все сидят за столом, легкий вечерний ветерок колышет пламя свечей, справа от дома заходит солнце, освещая последними золотистыми лучами долину и стройные ряды высоких кипарисов, которых Поль называл могиканами. Он видел, как смеются Лоран и Саша, а Поль смотрит на них, иногда переводя глаза на группу деревьев, окружающих дом, словно солдаты-защитники: старый дуб с расколовшимся стволом, два огромных платана, клен и вяз – все эти знакомые ориентиры детства. Что станет с этим домом, когда Поля и Лоран не будет? Кто станет заниматься землей, деревьями? Эта печальная мысль посетила его впервые. Тилья? Разумеется, нет, она не сможет отказаться от своей лондонской жизни, от дочери, от творчества, от своего несносного мужа. Он подумал, сколько тяжелых решений нужно будет принять, когда родителей не станет. Мысль о том, что придется продать или снести этот дом, привела его в ужас. Хотя он и был здесь несчастен в юности, этот дом, эта земля были частью его личности. Ребенок, которого они с Сашей однажды усыновят, будет носить имена их обоих. Этот ребенок, о котором они говорили так часто и без которого не представляли будущего, обязательно сюда приедет и узнает эту землю.

Линден оставил дверь открытой, чтобы услышать телефон в родительской комнате, если вдруг Саша позвонит, но разбудил его глухой звук дверного колокольчика. Он поразился, поняв, что уже девять утра и сквозь занавески пробивается солнце. Снова громко зазвонил колокольчик. Линден наспех оделся, босиком спустился по лестнице, не сразу справился с замком. Ванделер уже ждал его, с широкой улыбкой на веснушчатом лице. Ярко-рыжие волосы уже были подернуты сединой, плечи казались не такими широкими, но над крупным носом лучились все те же зеленые глаза. Он, как всегда, назвал Линдена маленьким хозяином и хлопнул по спине сильной квадратной ладонью. Что это еще за история с хозяином? Он в больнице? Да быть того не может. Надо его вытаскивать оттуда, и побыстрее. Ведь он поправится, да? Венозан без хозяина уже не Венозан. Его хрипловатый голос звучал уже не так уверенно. Линден предложил садовнику чашку кофе и побежал наверх за обувью. Он объяснил причину своего приезда сюда. Ванделер не мог поверить своим ушам: как? хозяин хочет что-то забрать из дупла старой липы? вот той липы? самой старой? Линден кивнул. Они должны сейчас же приняться за дело. Бог знает, сколько им понадобится времени. В дупле есть какая-то коробка, которая вдруг понадобилась отцу. Ванделер чуть не выронил чашку из рук: то есть там какое-то сокровище или что-то в этом роде? Линден не мог сдержать улыбки, семидесятилетний садовник походил на мальчишку, которого привели в цирк. Когда Линден вышел из дома, солнечный свет ослепил его. Он был таким ярким, что Линдену пришлось прикрыть глаза, но зато оно так приятно грело лицо. Эту неделю в Париже они прожили, как в темной сырой пещере, объяснил он старику, направляясь за ним в сарай за инструментами. Ванделер сказал, что видел по телевизору эти жуткие кадры наводнения. И спросил, как там, ну, все эти улицы под водой, опустошение… Ад, – коротко ответил Линден. Когда они с мотыгой и стремянкой дошли до дендрария, Линден обратил внимание, что вокруг нет никакой воды, только трава, деревья и синее небо. Чистый зимний воздух, живительный и благоухающий, наполнял легкие. Как далеко был сырой зловонный Париж! Забравшись на вершину холма, Линден обернулся посмотреть на долину: дом, уютно разместившийся в чашеобразной впадине, там, где кончалась извилистая тропинка, бескрайнее небо без единого облачка. Ветер сегодня был совсем слабым, только вершины деревьев на краю долины качались с тихим шелестом. Этой земли, видевшей, как рос Линден, ему не хватало гораздо больше, чем он думал.

Деревья будто приготовились к наступлению зимы: голые черные ветки без единого листочка. Весна будет еще не скоро. Деревья точно знают, когда им начинать цвести. Перед Линденом опять возник Поль, он подробно объяснял сыну, как происходит этот процесс, как начинается образование пышного бледно-зеленого шатра. Ванделер слегка запыхался, поднимаясь на холм. Хозяин в детстве очень любил здесь играть, приходил каждый день, у него тут был шалаш на дереве. Линден знает? Тот кивнул. Хозяин очень часто приходил сюда, иногда один, иногда вместе с ним. Болтать они не любили. Просто осматривали местность, проверяли состояние деревьев и любовались окрестностями. Самую старую липу узнать просто: она намного выше других, у нее узловатые ветви простираются словно гигантские руки, а толстые переплетенные корни глубоко вонзаются в каменистую долину. Как можно было не думать об отце, стоя здесь под его любимым деревом? Линден ясно слышал голос Поля: тот рассказывал, с какой жадностью деревья впитывают дождь, ветки и листья, словно раскрытые ладони, собирают каждую его каплю, а потом выпускают струиться вниз по стволу, чтобы напоить жаждущие корни. Ванделер приставил лестницу к липе. Посмотрев вверх, почесал голову: Линден уверен, что это именно здесь? Тот ответил, да, уверен. Но Ванделер, похоже, сомневался. Это безумие какое-то. Это же любимое дерево хозяина. Линден сказал, что знает об этом и даже своим именем он обязан этому дереву: «Линден» – это по-английски липа. Ванделер прыснул: он понятия об этом не имел! Он думал, что это просто какое-то американское имя! Зато он знает, что «Тилья» – это латинское название дерева. Да, хозяин и впрямь питал к липам слабость. Они спорили с ним о возрасте старой липы. Ванделер считал, что ей больше четырехсот лет, а хозяин говорил, что меньше, лет триста. И что, залезать на это дерево? Это же просто царь среди деревьев! Ванделер почтительно прикоснулся к древней коре. Хозяин действительно так велел? Линден прочел вслух записку, написанную рукой Доминик: «Самая большая липа. Зацементированное дупло рядом со старой мертвой веткой, слева, если встать лицом к долине. Попросить Ванделера помочь». Услышав свое имя, старик вздрогнул, потом покачал головой: ладно, он сделает все, что хочет хозяин. Линден сказал, что заберется на дерево посмотреть, где дупло, а Ванделер пусть держит лестницу. Он стал карабкаться, удивляясь, какая липа большая и широкая в обхвате, еще больше и шире, чем казалось снизу. Теперь он видел небольшое дупло, заделанное цементом, слева, где когда-то была старая сухая ветка. Но лестница туда не доставала, он стоял, размышляя, что ему делать. Лестница покачнулась.

– Только не упадите, маленький хозяин! – окликнул его снизу Ванделер. – Нам не хватало только двух Мальгардов в больнице!

Сверху садовник казался таким маленьким. По просьбе Линдена он подал ему мотыгу, но даже теперь дотянуться до дупла было невозможно, придется как-то подняться еще выше. Он присмотрел толстую крепкую ветку, на которую можно было бы поставить ногу. Помогая себя правой рукой и держа мотыгу в левой, он осторожно перебрался с лестницы на ветку. Это оказалось проще, чем он думал, хотя смотреть вниз он не решался, опасаясь головокружения. Сидеть высоко на по-зимнему оголенном дереве – в этом было что-то потрясающее. Он пожалел, что не захватил с собой фотоаппарат. Почему он не подумал, как здорово было бы сделать фотографии с этой точки? Над его головой корявые ветки тянулись к небу, и ветер шевелил волосы. Воздух здесь был особенно чистым и холодным, он мог бы бесконечно долго сидеть на этой ветке и вдыхать его. С верхушки на него косился изумленный дятел. Ванделер внизу потерял терпение: да что там делает маленький хозяин? Не лучше, чем его отец, тоже может бесконечно смотреть на деревья. Линден засмеялся, да, в самом деле, сколько можно так сидеть? Пора приниматься за дело. До дупла теперь можно было добраться; стараясь не потерять равновесие, он стал расковыривать старый цемент, который легко крошился под мотыгой. Мелкая пыль падала ему на голову и летела в глаза. Ванделер крикнул, что теперь, когда надо заделать дупло, цементом уже не пользуются, это устаревший метод. Надо будет сказать другому садовнику, чтобы потом дупло закрыли металлической пластиной или тонкой решеткой, как делают сейчас. А закрыть надо, иначе в полость проберутся насекомые или птицы, это опасно для дерева. Линден закашлялся, вытер со лба цементную пыль и рукой убрал остатки цемента. Дупло было размером со средний арбуз. Не выпуская из рук мотыгу, Линден переместился по ветке поближе к отверстию и осторожно засунул внутрь пальцы. Но тут Ванделер закричал внизу, чтобы он не вздумал лезть туда голыми руками, могут быть неприятные сюрпризы, пусть наденет перчатки, он специально положил их ему в карман куртки. А то там черт знает что может оказаться. Линден остановился и, придерживая мотыгу локтем, натянул садовые перчатки. В дупле он обнаружил какую-то пористую влажную массу, похожую на мох или водоросли, и, засунув руку почти по локоть, стал ощупывать дупло. Никакой коробки там не было. Может, отец ошибся? Коробка по-прежнему здесь? Или со временем провалилась внутрь ствола? Если так, он не сможет ее достать. Его охватило разочарование: что он скажет Полю? Выходит, он проделал этот путь напрасно? Он засунул руку дальше, поражаясь глубине этого дупла, – внутри старой липы словно был прорыт потайной ход – и внезапно пальцы его наткнулись на острый угол какого-то металлического предмета. Он крикнул Ванделеру: нашел! Здесь! Теперь надо вытащить, а то она, похоже, застряла. Прижавшись лицом к грубой коре и расцарапав щеку до крови, кончиками пальцев он скользил по острым краям коробки. Казалось, дерево не желало отпускать свое сокровище. Линден поймал себя на том, что обращается к своей тезке: ну давай, липа, ты что, со мной драться собралась? Будь умницей, отдай. Внезапно Линдена осенило: он просунул в дупло рукоятку мотыги и поддел край коробки. Раздался глухой звук, похожий на чмоканье, и когда он снова просунул руку в дупло, коробка чуть поддалась, как шатающийся зуб. Ему пришлось приложить изрядное усилие, чтобы извлечь ее из чрева дерева, словно он принимал роды. Коробка оказалась у него в руках, Ванделер внизу издал победный возглас, а Линден рассматривал свою добычу с почтением и каким-то необъяснимым страхом. Это была маленькая жестяная коробка из-под печенья, покрытая мхом и слоем муравьев, которых он сдул с поверхности. Голова кружилась, но надо было спускаться. Линден бросил Ванделеру мотыгу, но когда тот захотел взять и коробку тоже, он отказался выпускать ее из рук. Лестница была далеко. На ватных ногах Линден передвигался по ветке, а голос Ванделера вел его. Так, маленький хозяин, только не торопитесь, осторожно, вот сюда, спешить некуда, еще шаг, прекрасно. Почувствовав под дрожащими ногами перекладину лестницы, Линден обрел уверенность и спустился довольно ловко. Ванделер не сводил глаз с коробки: может быть, откроем? Но отец не велел открывать, он просто сказал принести и что это очень важно. Ванделер захотел подержать коробку, и Линден положил ее в узловатые руки садовника. Ванделер вскрикнул от удивления: да она легкая, как перышко! Он потряс коробку, поднес к уху, как ребенок, который хочет услышать океан в ракушке. Может, там деньги? Линден ответил, что не знает. Ему самому не терпелось посмотреть, что там, но присутствие Ванделера его смущало. Он посмотрит потом, в машине, на обратном пути, когда будет один. Он обещал, что не задержится с отъездом, пора возвращаться.

Когда Ванделер ушел, а Линден запер входную дверь, было уже почти одиннадцать. Своей «лейкой» он быстро сделал несколько снимков дома и долины. Перед выходом он попытался из отцовского кабинета дозвониться до Мистраль, Лоран и Тильи, чтобы сообщить, что коробка у него и он возвращается. Никто не отвечал. Видимо, из-за наводнения в Париже проблемы с сетью. Еще он попытался позвонить Саше: и на мобильный, и на домашний, но всякий раз включался автоответчик. Полный мрачных мыслей, Линден пустился в дорогу, решив остановиться заправиться в Монбризоне. Сквозь облака пробивалось солнце. Коробка стояла на соседнем сиденье, и Линден время от времени на нее поглядывал. Направляясь на север к Монтелимару, он миновал Гриньян, город, в котором встретились его родители; вот и замок на вершине скалы, отсюда, с автострады, он казался таким величественным и массивным. Дороги были свободны, можно передвигаться быстро и без пробок. Он включил радио и с изумлением узнал, что Париж пережил поистине страшную ночь: с наступлением темноты вандалы разгромили десятки магазинов на Елисейских Полях и проспекте Виктора Гюго, нанеся ущерб на десятки тысяч евро столице, и без того измученной наводнением. Затем толпы погромщиков в капюшонах хлынули на неосвещенные улицы Монпарнаса, били витрины и расхищали все, что могли унести, от бытовой техники до одежды. Они пришли из ближних и дальних пригородов, неся с собой хаос, вступали в схватки с полицией. Линден слушал, охваченный ужасом. Роскошные бутики на улице Ренн были разграблены за несколько минут, один за другим. Супермаркет на углу бульвара Сен-Жермен тоже разграблен и подожжен. Полиция, всю ночь сражавшаяся с мародерами, которые забрасывали ее бутылками и кирпичами, вынуждена была признать, что не справляется с ситуацией, к тому же людей не хватало: сотни полицейских несли дежурства в затопленных зонах. Пожарные все ночь сражались с многочисленными пожарами, сотни людей были арестованы, более пятидесяти ранены. Какая-то пожилая женщина, еле сдерживая слезы, говорила, что не видела ничего подобного со времен студенческих волнений мая 1968-го. Линден стал искать телефон, он хотел позвонить своим, убедиться, что с ними все в порядке. Но телефона не было. Он даже заехал на автозаправку, чтобы поискать получше, смотрел под сиденьями, в сумке и наконец с ужасом вспомнил, что оставил его в спальне на подзарядке. Без своего мобильного он был как без рук. Он не знал наизусть ни одного телефона, ни родителей, ни сестры, ни Саши. Он злился на себя, что не додумался завести записную книжку и продублировать самые важные номера, хотя бы клочок бумаги. Какая неосмотрительность! В айпаде у него имелась функция сохранения, но его он оставил в гостинице. Проклиная себя, он снова тронулся в путь, превышая разрешенную здесь скорость. Он не мог отделаться от тяжелых предчувствий.

Новости, которые он слышал по радио, нисколько не развеяли его опасений. Правда, уровень Сены медленно начал понижаться, но вода, если ее можно было так назвать, по-прежнему покрывала половину города, превращаясь в топкую илистую грязь, отвратительно воняющую выгребной ямой. Хаос – это слово чаще всего мелькало в репортажах и как нельзя лучше характеризовало ситуацию в Париже. Насосы не справлялись с этой жирной тягучей кашей. Скопления зловонных отбросов представляли собой еще одну опасность, и довольно серьезную. Отчаявшиеся парижане сжигали отходы, устраивая импровизированные костры на каждом углу. Линден не мог поверить собственным ушам. Неужели ситуация зашла так далеко? Париж когда-нибудь сможет оправиться? А голоса по радио все тянули свою ужасающую литанию. Выключить вообще или поискать какую-нибудь музыку? Надо все-таки понимать, что происходит и что ждет его по прибытии. Он узнал, что Красный Крест начал крупномасштабный сбор пожертвований: нужно было обеспечить едой, кровом и просто дать психологическую поддержку тысячам замерзших парижан, оставшимся без крыши над головой. Париж, столкнувшийся с беспрецедентным кризисом, трещал по всем швам, обнажились все его старые проблемы, социальные, расовые, политические; недавние беспорядки отнюдь не были актами солидарности. О несогласованности действий различных ветвей власти, гуманитарных организаций и армии кричали заголовки всех газет, в том числе и иностранных. Если верить прессе, главным виновником всего этого хаоса был президент, не сумевший объединить людей перед лицом катастрофы. Непримиримые оппозиционеры обвиняли его самого и его бездеятельную администрацию, неспособную оказать помощь многочисленным пострадавшим. Зато в социальных сетях молодого президента поддерживали, большинство парижан были убеждены, что он делает все возможное в этой трагической ситуации, подобной которой на их памяти не было.

Спустя два часа, подъезжая к Лиону, Линден остановился у автозаправки, чтобы заполнить бензобак и перекусить в кафетерии. В углу зала он заметил поломанную телефонную кабинку: аппаратом, похоже, не пользовались много лет, но когда он засунул в щель карточку, тот отозвался звучными гудками. Получить какую-либо информацию без интернета оказалось практически невозможно. Ему кое-как удалось соединиться с телефонной справочной, он спросил номер больницы Кошен и стал лихорадочно искать клочок бумаги и ручку, чтобы записать. Какая-то женщина, пьющая кофе за стойкой, протянула ему то и другое. На том конце провода не отвечали целую вечность, а когда на коммутаторе все-таки подняли трубку, Линден уже сходил с ума от нетерпения, но служащий был ленив и нерасторопен. Звонки на прямую линию профессора Мажерана падали в пустоту. Почему никто не отвечает? Где его секретарь? Женщина, одолжившая ему ручку и бумагу, видя его страдания, сжалилась над ним. У него нет мобильного? Линден смущенно признал, что забыл его на зарядке. Она с улыбкой протянула ему свой. Как это любезно с ее стороны. И совершенно неожиданно. Найдя по интернету номер гостиницы, он позвонил и выяснил, что его родные ушли. Наверняка в больницу. Он нашел еще один номер и позвонил напрямую в отделение, где лежал отец. Сестринская. Дозваниваться опять пришлось долго, наконец ответил торопливый женский голос. Вас не слышно, можете говорить громче? Линден объяснил, что он сын Поля Мальгарда, семнадцатая палата, он просто хочет предупредить семью, что уже в пути и скоро будет на месте, часа через четыре, если не попадет в пробку. Медсестра сказала, что ничего не слышит, можно повторить? Линдена охватила ярость. Ему хотелось заорать, нахамить этой идиотке, обозвать ее, как только можно. Вместо этого он просто дал отбой и вернул телефон владелице. Времени терять было нельзя. Женщина обеспокоенно спросила, все ли в порядке, у нее было такое приветливое, доброе лицо. Он коротко кивнул, поблагодарил и бегом вернулся в машину. Он знал, что едет слишком быстро, что следует быть осторожнее, но, уцепившись руками за руль, все прибавлял и прибавлял газ, не в силах справиться с тревогой. Ближе к столице начались пробки, а возле Немура, когда до Парижа оставался час, автомобили встали. Бессильная ярость разрывала его, минуты тянулись бесконечно долго, а автомобили, стоявшие буквально впритык один к другому, не двигались с места. Ему хотелось разбить голову о руль, он уже представлял себе, как по лбу течет кровь. Он попытался взять себя в руки, вдох-выдох, надо подумать о чем-то другом.

Коробка блеснула в лучах закатного солнца, словно подавая ему знак. Линден не мог отвести от нее глаз. В конце концов, отец ведь не сказал Доминик, что открывать ее нельзя. Взяв коробку в руки, Линден почувствовал ее металлический холод, щелчком прогнал единственного муравья, ползущего у него по ладони. Он мог бы открыть ее прямо сейчас. Может, эта пробка – знак судьбы? Зажатый между другими машинами, без телефона, чем он может заняться? Схватив коробку, Линден попытался ее открыть. Она даже не поддалась, как будто склеилась намертво. Тут он вспомнил про шариковую ручку, которую так и не отдал той женщине, достал ее из кармана, кончиком поддел уголок крышки. Коробка открылась с глухим щелчком. Линден осторожно заглянул в нее: как ни странно, содержимое сохранилось прекрасно, ни влаги, ни насекомых. Там лежал незапечатанный конверт, Линден открыл его. Несколько аккуратно сложенных листков бумаги и две пожелтевшие газетные статьи. На первой стояла дата: 5 августа 1952 года. «Опознана девушка, чье тело было найдено в частном владении Венозан 3 августа. Это Сюзанна Валет, 16 лет, из Солерье. Полиция подозревает, что в отношении нее было совершено преступление». Вторая статья была датирована 10 августа того же года. «Мужчина, подозреваемый в изнасиловании и убийстве Сюзанны Валет, помещен под стражу в Ньоне. Преступление совершил тридцатипятилетний пастух, уроженец Ореля, неоднократно судимый». Кто эта Сюзанна Валет? Какое отношение она имеет к Полю? Линден принялся было перебирать страницы, но сзади резко засигналили, и он вздрогнул от неожиданности. Он продвинулся вперед, бросив взгляд на разложенные на коленях листы бумаги. Движение было очень медленным, и все же не настолько, чтобы он мог читать на ходу. Кое-как, рывками, он доехал до Парижа, где дождь наконец прекратился. Над автострадой виднелись клочки синего неба. Проезжая мимо Порт-д’Орлеан, Линден, остановившись на светофоре, смог быстро пробежать глазами начало первого письма. Знакомый почерк отца. Даты не было.

Начну с дерева. Ведь с дерева все начинается и деревом все заканчивается. Дерево самое большое. Его посадили раньше других. Точный возраст я не знаю. Может быть, три, может, четыре сотни лет. Оно очень старое и очень сильное. Оно выдержало страшные бури, его рвали с корнем остервенелые ветра. Оно стойкое.

Линден недоумевал, что там, в этих письмах. Что он в них обнаружит? Почему они так важны для Поля? Он успеет их прочитать до приезда в больницу? Вряд ли. Машину он должен оставить у вокзала Монпарнас. Может, лучше прямо на ней доехать до больницы Кошен? Или сдать ее, прежде чем отправиться в больницу? Сзади опять сигналили. Он решил все же ехать в больницу, с машиной разберется потом. С каждой минутой в нем росла паника. Повернув направо, на бульвар Араго, он вынужден был прождать минут двадцать у неожиданной преграды. Когда наконец он продвинулся вперед, оказалось, что на углу улицы Сен-Жак полицейские останавливают все машины. Линден опустил стекло, и в салон ворвался ледяной воздух с примесью едкой копоти. Дождя не было, но от запаха тухлых яиц к горлу подступала тошнота. Куда он направляется? В больницу, тут неподалеку, к отцу. Его попросили показать удостоверение личности и документы на машину. Он турист? Он знает, что сейчас нежелательно передвигаться по городу в связи с наводнением и недавними грабежами? Он ответил, что не турист, он здесь с семьей. Можно уже проехать? Отец лежит в больнице Кошен, он очень болен. Полицейские выглядели измотанными, у них были темные круги под глазами, наверняка провели беспокойную ночь. Линдену даже стало их жалко. Они долго рассматривали его документы, его самого, сверялись с фотографией. Наконец пропустили, предупредив напоследок, что с парковкой могут быть проблемы. Как в воду глядели. Он долго кружил вокруг больницы в поисках свободного места. Отчаяние росло, он уже не владел собой, ругался во весь голос, как Тилья, раздраженно колотил кулаками по рулю. Потеряв терпение, бросил машину прямо на тротуаре на улице Мешен, прекрасно понимая, что это грозит штрафом, но выхода у него не было. Холодный зловонный город казался совершенно незнакомым и враждебным. Он со всех ног побежал к главному входу, карман оттопыривала коробка. Еще несколько минут, и он окажется в здании, где лежит отец.

Его ослепил неоновый свет внутри. С трудом переводя дух, Линден добежал до лифта, во рту было сухо, сердце оглушительно стучало. Откуда эта тревога? Поль у себя в семнадцатой палате, Мистраль, Тилья и Лоран рядом с ним, может быть, и Доминик тоже. Он торжественно вручит отцу коробку, и они станут вместе хохотать, когда он расскажет, как они с Ванделером тащили лестницу, а она оказалась слишком короткой, как трудно было подцепить коробку в глубоком дупле, а потом достать ее оттуда, и все это время за ним наблюдал ошарашенный дятел. Он расскажет Полю о том, как красива эта долина, залитая волшебным светом, как чист воздух и как не хотелось ему слезать с дерева, так бы и сидел, любуясь открывающимся видом. Он видел красоту глазами Поля. Он тоже принадлежал к этому миру. И обо всем этом он расскажет отцу.

Краем глаза Линден заметил, как к нему слева кто-то быстро приближается. С легким щелчком раздвинулись двери лифта, он собирался уже войти в кабину, но расплывчатый силуэт стал четче, и он повернул голову. Рядом с ним стоял высокий темноволосый мужчина, так близко, что Линден почувствовал знакомый запах. Он не сразу понял, кто протягивает к нему руки. Пьяный от счастья, Линден прижал к себе Сашу, гладя пряди его длинных черных волос. Сашины руки сомкнулись у него за спиной. Всю эту неделю его захлестывали эмоции, как обезумевшие волны захлестывали Париж, эти странные семь дней смягчили Линдена, растопив лед в его душе. Он пытался найти подходящие слова, но бормотал только: «Любимый, мой любимый». Саша дрожал, словно от холода, и удивленный Линден чувствовал, как эта дрожь передается и ему тоже. Почему Саша молчит? С момента их встречи он не произнес ни слова. За его спиной Линден видел обшарпанную стену больничного холла, приколотые кнопками листы бумаги на доске объявлений, выцветший линолеум. Какая-то женщина сидела на пластмассовом стуле, казалось, она крепко спала, мимо них прошла санитарка, толкая кресло-коляску с больным. Почему Саша плачет? Линден попытался отстраниться, чтобы посмотреть на него, но Саша не дал. Он с каким-то отчаянием прижимал его к себе, цеплялся за него изо всех сил, словно желая защитить Линдена от грядущих испытаний, дать ему короткую передышку, подарить еще хотя бы мгновение неведения, потому что знал: Линден будет помнить эту минуту, эту пятницу до конца своих дней.

Линден осторожно высвободился, готовясь принять то, что прочтет в любимых глазах. Ему не хотелось, чтобы Саша что-то говорил, произносил какие-то слова. Он положил ладонь на Сашину щеку и сам удивился, увидев, как дрожит его рука. Саша наконец заговорил. Они звонили ему без конца. Они поняли, что у него проблемы с телефоном и никак не могли с ним связаться. Это произошло днем. Очень тихо. Лоран держала Поля за руку. Все случилось мгновенно: в комнате была только Лоран, и никого больше. Она вышла, спотыкаясь, с бесцветным, застывшим лицом, и долго не могла говорить.

Линден думал о матери, которой довелось слышать последний вздох отца, видеть, как в последний раз поднимается его грудь. Какую нестерпимую боль она чувствовала. Ее сердце разбито. Теперь пришли слезы, сдерживаться Линден не мог. Отца больше нет. Он вспомнил, как видел его в последний раз, это было только вчера, как поцеловал его, прощаясь. Линден стоял в каком-то оцепенении, не мог ни двигаться, ни чувствовать. Ему захотелось сесть, остаться здесь, получить передышку, помолчать, собраться с силами, хотя бы ненадолго. Но он понимал, что это невозможно. Там, наверху, его ждут Лоран, Тилья, Мистраль и Колин. Как они? Как они все это приняли? Саша сказал, что Тилья просто удивительная женщина, она всех поддерживает. Тилья? Линден не мог поверить своим ушам. Ему-то казалось, что именно ей будет тяжелее всего. Нет, совершенно нет. Она утешает убитую горем Лоран и растерявшуюся Мистраль. Она взяла на себя все формальности, разговаривала с врачами и медсестрами. Она была спокойна и сосредоточенна.

Не выпуская Сашиной руки, Линден вошел в лифт и поднялся на второй этаж. Дверь палаты номер 17 была закрыта. Он знал, что за этой дверью тело отца. А еще он знал, что через мгновение ему придется на него посмотреть, а потом смотреть на гроб, который будут опускать в землю на зеленом кладбище Леон-де Винь. Это испытание ему придется выдержать. Вслед за Сашей он прошел дальше, в комнату ожидания, и увидел сестру, обнимающую за плечи дочь и мать. Колин сидел напротив, обхватив голову руками. Увидев его, они со слезами бросились навстречу, пытаясь что-то сказать, но рыдания не давали произнести ни слова.

Позже, когда им удалось как-то совладать с собой, Линден вытащил из кармана коробку. Вот ее, – сказал он, – Поль просил привезти из Венозана. Там внутри письма, но он не успел их прочитать, они это сделают все вместе. Он развернул первое письмо. Он читал медленно, делая паузы, чтобы перевести дыхание. Иногда на секунду поднимал глаза, смотрел на Лоран, на Тилью, словно ища у них поддержки.

Взяв в руки последнее письмо, Линден протянул его сестре. Голос Тильи наполнил комнату, сначала тихий и робкий, он становился все увереннее и сильнее, еще немного, и всем показалось, будто Поль стоит на пороге, засунув в карманы руки, и смотрит на них своими блестящими синими глазами.

* * *

Я слышал, как он приближается. При каждом его шаге трава и листья шелестели, словно предупреждая меня. Ему казалось, что он идет очень тихо, но я слышал. Слышал даже слишком хорошо. Каждая частичка моего тела превратилась в слух. Теперь я чувствовал, как от него воняет: потом и алкоголем, как от пьяных сезонных рабочих, которые иногда слонялись вокруг фермы, пока отец их не прогонял.

Закрыв глаза, я прижимался к дереву. Стоял так неподвижно, что со стороны меня можно было бы принять за ветку. Чудовище было уже совсем близко, но оно прошло мимо, спотыкаясь и что-то бормоча себе под нос.

Пошел дождь, частый и холодный. Не было ни молнии, ни грома, только ливень.

Я слышал, как чудовище убегает и ругается.

Я подумал о Сюзанне, которая, наверное, совсем промокла, и опять заплакал.

Дерево защищало меня, как огромный зонт.

Я поведал свой ужас дереву. Оно освободило меня от этого ужаса и закрыло собой, укрыло в себе. Оно не дало мне упасть. Я никогда не чувствовал себя таким защищенным. Никто никогда меня так не охранял. Я как будто стал его корой, проник в его щели и трещины, прошел сквозь мох и лишайник на его стволе, не потревожив полчища насекомых.

Я знал, что здесь, в сердцевине липы, никакое чудовище, никакой ужас никогда меня не настигнут.

* * *

Благодарю Никола Жоли, Лор дю Павийон и Катрин Рамбо, моих первых, очень важных для меня читателей.

Благодарю фотографов Шарлотту Жоли де Ронэ, Давида Атлана, Алекси Любомирски и Мелани Рей.

Благодарю Анук Нойхофф, ставшую моим французским голосом.

Благодарю Сару Херш, мою фею.

* * *

Вот пять книг, которые помогли мне написать роман:

Jeffrey H. Jackson. Paris Under Water: How the City of Light Survived the Great Flood of 1910. Palgrave Macmillan, 2010.

Magali Reghezza-Zitt. Paris coule-t-il? Paris: Fayard, 2012.

Сьюзен Зонтаг. О фотографии / Пер. с англ. В. Голышева. Москва: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Colin Tudge. The Secret Life of Trees: How They Live and Why They Matter, Allen Lane, 2005.

Петер Вольлебен. Тайная жизнь деревьев. Что они чувствуют, как они общаются – открытие сокровенного мира / Пер. с нем. Н. Штильмарк. Москва: Издательский Дом ВШЭ, 2020.

Затопленные кварталы в Париже:

• Наводнение 1910 года

• Новое наводнение (вероятность ок. 15 %)

Примечания

1

Имеется в виду знаменитая фотография «День Победы над Японией на Таймс-сквер», на которой запечатлен американский моряк, целующий медсестру, одетую в белое платье, 14 августа 1945 года на Таймс-сквер, Нью-Йорк. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Фотография «The Terror of War» («Ужас войны») также известна как «Напалм во Вьетнаме».

3

Альберто Корда – кубинский фотограф, автор знаменитой фотографии Че Гевары «Guerrillero Heroico» («Героический партизан»).

4

Игра слов: Moche Grenelle – «уродливый Гренель», Beaugrenelle – «красивый Гренель».

5

Мордовник обыкновенный (лат.).

6

Газания блестящая (лат.).

7

Саркококка спутанная (лат.).

8

«Прощайте, прошлого отрадные и дивные мечты…» (ит.)

Content

Татьяна де Ронэ
Часовой дождя

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Примечания